Троллоп Энтони
Виновата ли она?

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Can You Forgive Her?
    Перевод Е. И. Конради.
    В современной орфографии!

   

ВИНОВАТА ЛИ ОНА?

ГЛАВА I.
МИСТЕР ВАВАЗОР И ЕГО ДОЧЬ.

   Я не могу с полною уверенностью сказать, принадлежала или нет к так называемым "сливкам десяти тысяч" нашего английского мира та, над которой вам предстоит произнести приговор: виновата она или нет? По происхождению она была из крупной породы: в круг ее знакомых входили весьма важные лица, но она очень редко видалась с ними, да и они мало интересовались ею. Ее дед, сквайр Вавазор, владелец вавазорского замка в Вестморленде, был провинциальный дворянин, имевший несколько тысяч ф. годового дохода, поэтому он никогда не бывал в Лондоне и не находил нужным мешаться в какую-нибудь исключительную партию. Это был вспыльчивый, необразованный, но честный человек; он безвыездно жил в вавазорском замке, объявлял каждому, кто хотел его слушать, что в государстве все идет к худшему, и поздравлял себя с тем, что в его графстве парламентская реформа ни в каком случае не могла подкопаться под старый политический порядок. Алиса Вавазор, героиня моего рассказа, была дочь его младшего сына. Джон Вавазор приехал в Лондон в молодых летах; он сделался адвокатом, но потерпел неудачу на этом поприще. Женился он на женщине немного старше его, владевшей 400 ф. годового дохода и принадлежавшей к тем же сливкам аристократической Англии. Об этих знатных родственниках я расскажу после, а теперь достаточно будет сказать, что Алиса Мэклеод сильно оскорбила своим браком всех своих друзей. Но она не дала им и опомниться от их гнева, как, родив дочь, умерла через двенадцать месяцев после свадьбы, и таким образом оставила нерешенным вопрос -- могло ли ее семейство, или не могло простить ей этот брак.
   Принадлежавшие ей 400 ф. годового дохода были записаны на имя ее и ее будущих детей, и вследствие этого, когда она умерла, все ее состояние перешло к ее маленькой дочери. Но знатные родственники не отказались обратить свое внимание и на отца. Они объявили ему, что если он не будет требовать у них денег своей дочери и поручит им заботу о ее воспитании, то они сделают что-нибудь и для него. Джон Вавазор был адвокат; хотя его практика не удавалась ему, но практик -- адвокат должен хорошо понимать всякое положение, в которое его ставят обстоятельства. Через два года после смерти своей жены, Вавазор получил место комиссионера в одном учреждении по делам несостоятельных должников, просуществовавшем только три года после вступления его в эту должность. Сначала он думал, что будет получать свои 800 ф. в год и за них ничего не делать; но проклятое правительство Вигов, как называл его Джон Вавазор в письмах к отцу, не позволило этого, оно дало ему на выбор -- или получать 400 ф. и не делать ничего, или получать полное содержание и за это проводят три дня в неделю, по три часа в день, в грязном, жалком присутственном месте, где обязанность его должна была состоять в подписывании, не читая, разных бумаг. Он, скрепя сердце, принял последнее условие т. е. брать полное содержание, и с этих пор подписыванье бумаг было его единственным занятием в продолжении почти двадцати лет. Натурально он считал себя крайне занятым человеком. Каждый новый лорд-канцлер получал от него просьбк -- избавить его от такого униженого положения и позволять ему получать жалованье с тем, чтоб ничего не делать. В ответ на каждую просьбу ему предоставлялось на выбор тоже, что и прежде,-- и так дела шли из года в год.
   Не смотря на все это, нет ни малейшего сомнения, что если бы у мистера Вавазора не было этой, почти номинальной службы, то он был бы гораздо несчастливее и недовольнее. Он постоянно жаловался, что служба удерживала его в Лондоне; но, служи он или не служи, а из Лондона его ничто не могло бы вытащить. Он так свыкся с лондонской жизнью, что ни за какие блага в мире не отказался бы от нее. После смерти жены он обедал в своем клубе каждой день, исключая тех случаев, когда друзья приглашали его обедать у себя.
   Кто видел Джона Вавазора в половине пятого часа, когда он просматривал карту кушаньем и заказывал обед для себя и своих друзей,-- тот видел его в единственный час дня, когда он смотрел на свое дело серьезно. Ко всему остальному он относился легко и беспечно. Даже за обедом он не выказывал особенной энергии. Только по временам, когда он пробовал первый стакан своего кларету, брови его наморщивались; но потом все, что он приготовлял для себя с такою серьезною заботливостью, поглощалось им с эпикурейским спокойствием. Иногда случалось, что повар оказывался изменником даже в отношении к нему; тогда он обращался очень круто, но и тут действовал спокойно и бил виновного с улыбкой на улице...
   В таких занятиях и удовольствиях проводил мистер Вавазор жизнь в то время, когда начинается мой рассказ. Но пусть читатель не думает, что он был совершенно лишен хороших качеств. Обладай он в молодости прилежанием, он мог бы блистательно проходить свое поприще, и все уважали бы его, как истого джентльмена. Он быль щедр, на сколько позволяли ему средства, всегда держал данное слово и хорошо понимал те законы, исполнение которых считалось необходимостью для людей его круга. Он умел обращаться с людьми и знал, что можно говорить и чего нельзя, что можно делать в том обществе, где он жил, и от чего следовало сдерживаться. В характере его было довольно много доброты и благосклонности, и если он не любил страстно никого, то был расположен ко многим. Кроме того, даже в пятидесятилетнем возрасте, он был очень красив, имел высокий и правильный лоб, а в волосах головы и бороды едва начинала пробиваться седина. Глаза его были светлые и серые, рот и подбородок свидетельствовали о хорошем происхождении. Многие из близких знакомых Джона Вавазора говорили, что им становилось жалко, когда они видели, что одой человек проводит время в подписывании канцелярских бумаг.
   Я сказал выше, что знатные родственники Алисы Вавазор обращали на нее мало внимания в то время, когда она была ребенком; но я сказал также, что они взяли на себя заботу о ее воспитании, и поэтому должен разъяснить это противоречие. Знатнейшие из этих знатных редко слышали об Алисе; но о ней сильно заботилась некто леди Мэклеод, сама по себе не особенно знатная, но вращавшаяся в кругу аристократии. Она была вдова сэра Арчибальда Мэклеода, прежде служившего в военной службе, и сама тоже происходила от Мэклеодов. За несколько времени до рождения Алисы она поселилась в Чельтенгеме и каждую весну, когда скудные средства позволяли ей. приезжала на короткое время в Лондон. Об этой старухе можно сказать, что она была добрая женщина, хотя подверженная двум, весьма серьезным, недостаткам. В религиозном отношении она принадлежала к секте субботников -- кальвинистов, а в светском -- фанатически верила в высокое положение своих благородных родственников. Она готова была почти поклоняться какому-нибудь молодому маркизу даже тогда, когда он вел жизнь, способную возмутить даже язычника; но в то же время она готова была проклинать, и действительно проклинала и осуждала на вечные муки, какие только могло придумать ее воображение, всех мужчин и женщин среднего сословия только за то, что они но воскресеньям ходили в парк слушать светскую музыку. И не смотря на это, она все-таки была добрая женщина. Из своих крошечных средств она много уделяла бедным. Она старалась жить в ладу с своими соседями, переносила лишения с терпением Иова и жила в надежде на лучшую, загробную жизнь. Алису Вавазор, которая приходилась ей только кузиной, она любила нежнейшею любовью, хотя Алиса делала все, чтоб уничтожить эту привязанность. Когда Алиса была ребенком, за нею ухаживала леди Мэклеод; двенадцати лет девочка, по решению ее родственников и вопреки желанию леди Мэклеод, была отправлена в один ахенский пансион, девятнадцати лет она вернулась в Чельтенгем и, пробыв тут не более года, объявила, что не желает оставаться долее с своею кузиной. Девушка решительно не сочувствовала ни достоинствам, ни недостаткам своей старой родственницы; поэтому она условилась с отцем, что оба они поселятся в Лондоне. Здесь они прожили последние пять лет. В то время, когда мы представляем Алису читателю, ей уже минуло двадцать четыре года.
   Образ жизни ее был странный и не совсем достойный одобрения. Достигнув двадцать первого года, Алиса вступила в полное распоряжение своим состоянием; когда она предложила своему отцу, жившему в продолжение последних пятнадцати лет в готовых, меблированных квартирах,-- нанять особый, небольшой дом в улице королевы Анны, то натурально приняла на себя часть расходов. Отец предупредил ее, что его привычки совсем не семейные, но ограничился этим предостережением. Он не понял, что ему непременно следовало отклонить ее от этого намерения, так как он быль убежден в своей неспособности окружить ее тем вниманием, которого в праве требовать единственная дочь от своего вдовствующего отца. Дом был нанят, и Алиса поселилась в нем с отцом, но жили они почти как чужие. Первые два месяца старик старался еще обедать дома и даже не уходить по вечерам; но эта неволя скоро сделалась слишком тяжела для него, и он не выдержал. Он сказал дочери и самому себе, что его здоровье может совсем расстроиться от такой радикальной перемены образа жизни, и я думаю, что он говорил правду. Как бы то ни было, а заточение кончилось, и мистер Вавазор навсегда перестал обедать дома. Не обедал он также с дочерью никогда каком-нибудь другом месте. Их материальные средства, даже соединенные вместе, не позволяли им давать обеды у себя, и поэтому они не могли ходить вместе в одни и те же дома. Таким образом они начали жить отдельно друг от друга. Каждый день они конечно виделись, но дело почти тем и ограничивалось. Они даже не застракали вместе, и после трех часов мистера Вавазора никогда не было дома.
   Мисс Вавазор приобрела себе довольно хорошее положение в обществе, хотя я имею повод сомневаться, что она имела право считать себя принадлежащею к "сливкам десяти тысяч". Два класса людей она старалась избегать, и причина этого заключалась в предпочтении, которое ее тетка отдавала этим двум классам, она избегала маркизов всех без различия, а также и церковников.
   Избегать маркизов вообще не очень трудно. Молодые девушки, живущие с своими отцами на скромную ногу в улице королевы Анны, не терпят особенного беспокойства в этом отношении. Алису тоже не очень тревожили. Но тут явилась следующее обстоятельство. Леди Мэклеод никогда не избегала своих знатных родственников и в то же время не забывала Алису Вавазор. Когда она посещала Лондон, то не переставала делать визиты в улицу королевы Анны, хотя неизвестно почему, считала себя не в ладах с мистером Вавазором. Она-то всячески старалась устроить тесную дружбу между Алисою и ее знатными родственниками,-- такую дружбу, какою она сама пользовалась,-- дружбу, отворявшую ей двери в их дома, но отнюдь не в их сердца. Но Алиса упорно отклоняла все предложения старухи.
   Мне следует сказать еще несколько слов об Алисе Вавазор, после чего, я полагаю, можно будет приступить к самому делу. Что касается ее характера, то я желаю предоставить читателю узнать его из самого повествования. Читатель знает уже, что она появляется на сцену не в самой ранней молодости, а образ жизни ее делал ее, может быть, старее на вид, чем она была на самом деле. Лице ее не было старо, но в манерах ее не проглядывало ничего девического. Глядя на ее серьезный вид и слушая твердый и самоуверенный голос, можно было подумать, что она уже лет десять замужем. Фигура ее была высокая и хорошо сложена, широкая в затылке и плечах, чем отличались все Вавазоры, но без малейшей угловатости. Волосы были темно-каштанового цвета и она зачесывала их больше на лоб. Глаза тоже темные, хотя не черные: нос -- несколько широкий и вздернутый, но, на мои глаза, прелестный, с особенным характером и придававший иногда всему лицу веселое и остроумное выражение: рот -- широкий и тоже с особым характером, подбородок -- овальный, с ямочкой и тонко-очерченный, как у старика Вавазора. Вообще, прошу вас смотреть на нее, как на прекрасную и умную молодую женщину.
   За тем приступаю в рассказу. В то время, как он начинается, Алису уже начали сватать.
   

ГЛАВА II.
ЛЭДИ МЭКЛЕОД.

   Нельзя сказать, что дом в улице королевы Анны был, особенно веселый дом. Я говорю о материальной стороне его, т. е. о стенах и внутренности. Это был небольшой дом на южной стороне улицы, сжатый между двумя огромными домами, которые, казалось, были готовы раздавить его. Крыльцо было узенькое, столовая -- темная и совершенно лишенная тех признаков гостеприимства и изобилия, которыми должна отличаться эта комната. Но это бы еще ничего, если бы гостиная была красива, как непременно следует быть гостином. Но гостиная Алисы Вавазор была совсем не красива. Уборкой дома должен был заняться отец девушку, а он возложил эту обязанность на одного купца, который выбрал зеленые обои, зеленые ковры, зеленые занавесы и зеленую материю на стулья. В гостиной стоял диван, покрытый зеленым шелком, и два кресла, тоже зеленые, по обеим сторонам камина. Комната была совсем вся зеленая и очень непривлекательная. Формой она была почти квадратная.
   Алиса хорошо понимала все безобразие этой комнаты; ей очень хотелось выбросить зеленый диван, оклеить стены другими обоями и повесить занавесы с красными полосками. С зеленым ковром она бы еще помирилась; но отец ее был самый эксцентрический чудак, а с той минуты, как она достигла совершеннолетия, ей казалось, что ничего не следует так избегать, как всяких эксцентричностей.
   -- Эта комната -- такое безобразие, какого я никогда не видел, сказал однажды мистер Вавазор своей дочери.
   -- Да, она не особенно красива, отвечала Алиса.
   -- Мы переделаем ее на общий счет, заметил мистер Вавазор.
   -- Не будет ли это странно, папа? Ведь нет еще четырех лет, как она отделана.
   Мистер Вавазор пожал плечами и за тем никогда не касался уже этого предмета. Ему было уже решительно все равно, красива или безобразна комната в улице королевы Анны. Он был одним из старшин своего клуба и заботился, чтобы там все отличалось настоящим комфортом.
   Настал июнь, а этот месяц леди Мэклеод обыкновенно проводила в Лондоне в кругу своих знатных родственников, когда ей удавалось скопить в своем кошельке пять-десять фунтов, необходимых для осуществления этой поездки. Потому что хотя она и проводила этот месяц в Лондоне, между своими благородными друзьями, по пусть читатель не думает, что благородные друзья давали ей квартиру или стол. Иногда только они ее поили чаем и один или два раза в месяц угощали старуху второстепенным обедом. Приезжая в Лондон, она нанимала две маленькие комнаты в Кин-Стрите, посещала по вечерам фэшенебельных господ, которых в душе осуждала, старалась удостоиться их улыбки, которые впрочем редко выпадали на ее долю, и оправдывала себя тем, что она заискивала их потому, что это были улыбки ее родственников, постоянно говорила себе, что она приезжает в этот новый Вавилон только из желания добра Алисе, и каждый раз давала себе слово не показываться больше. В последний приезд она вспомнила, что ей стукнуло семьдесят пять лет и поклялась, что Лондон не увидеть ее больше. Но, не смотря на это, мы опять видим ее в Лондоне. Теперь она оправдывала сама перед собою этот приезд тем, что дела Алисы требовали ее присутствия. По ее мнению, Алиса не умела вести своих дел, как следует.
   -- Здравствуйте тетушка, сказала Алиса, когда старуха вошла в ее гостиную в одиннадцать часов утра. Алиса всегда называла леди Мэклеод своею тетушкой, хотя, как сказано выше, они не были в таком тесном родстве.
   -- Не закроешь ли ты окна, моя милая? спросила леди Мэклеод, усевшись на одно из безобразных зеленых кресел и не облокачиваясь о спинку. Она получила воспитание в то время, когда широкие кресла считались неприличными, и провела молодость между людьми, смотревшими на все свободные позы, тоже как на неприличные; эти привычки она сохранила до старости и в семьдесят шесть лет никогда не прислонялась к спинке стула.
   -- Не закроешь ли ты окна, моя милая? Я так вспотела, что боюсь простудиться.
   -- Но вы вероятно не пришли пешком из Кин-Стрита? сказала Алиса, исполнив желание старухи.
   -- Напротив, я всю дорогу шла пешком. Эти кэбы -- сущее разорение. Извозчики всегда уверяют, что от меня до вашей улицы больше двух верст. Я никак не поверю этому, потому что я шла сюда немного больше полчаса.
   -- Я в самом деле думаю, что для вас далеко идти сюда пешком, особенно в такой жар.
   -- Но что ж мне делать? Я должна идти, потому что я приехала в Лондон с целью вас видеть. На возвратном пути я возьму кэб, потому что тогда будет еще жарче, а в три часа милая леди Мидлотиан обещала прислать за мной карету, чтоб взять меня с собою в концерт. Я очень желаю чтоб и ты, Алиса, поехала.
   -- Об этом нечего и говорить, тетушка. С какой стати мне ехать без приглашения?
   -- Совсем не без приглашения, Алиса. Маркиза мне несколько раз повторяла, что она была бы очень рада видеть тебя, и просила меня приехать к ней с тобою.
   -- Отчего ж она сама не приедет к нам и не пригласить меня, если так желает познакомиться со мной?
   -- Милая моя, ты не имеешь права требовать этого; не имеешь никакого права. Она даже меня никогда не приглашает.
   -- Я знаю, что не имею на то никакого права, да я и не ожидаю этих приглашений у не нуждаюсь в них. Но и она не имеет никакого права предполагать, что я поеду к ней без приглашения.
   -- Я думаю, что за совершенно неправа,-- особенно в твоем настоящем положении. Молодая женщина, которая как ты, готовится выйти замуж...
   -- Как я?.. может быть.
   -- Наверное Алиса. Конечно тебе предстоит выйти замуж, и потому ты должна позаботиться и о других качествах, кроме данных тебе природой. Что касается до того, что леди Мидлотиан или маркиза не приезжает сюда, в дом твоего отца, для того, чтобы приглашать тебя к себе, то я повторяю, что ты не имеешь никакого права претендовать на это дело.
   -- Да я и не претендую.
   -- Леди Мидлотиан говорила мне еще вчера, что она с особенным удовольствием услышала о прекрасной партии, которую ты составляешь, и поэтому...
   -- Благодарю почтенную леди. Мне хотелось бы знать, думала ли она, что делает прекрасную партию, когда выходила за лорда Мидлотиана.
   Леди Мидлотиан была несчастлива в замужестве: муж ее был человек с скверным характером, дурно обращавшийся с нею, вследствие чего она давно разошлась с ним. Алиса не сделала бы, может быть, этого злого намека, если б ее не рассердило применение слов "прекрасная партия" к ней самой, и может быть рассердило тем более, что она отчасти чувствовала, что прекрасная партия прямо относится к ее собственному положению. Она иногда думала, что выбор ее был очень благоразумный и тут же сознавалась в душе, что в этом выборе не доставало тех прелестей, которых не мешало бы пожелать. Она не совсем была довольна собою за то, что приняла предложение Джона Грея, или, вернее сказать, сердилась на себя за то, что полюбила его. Часто думая об этом человеке, она убеждалась, что приняла его предложение просто потому, что полюбила его. Но иногда она сердилась на себя за то, что позволила своему сердцу так легко покориться чужому влиянию и упрекала себя в слабости. Во всяком случае она делала весьма приличную партию. Мистер Грей был человек с прекрасным характером, с хорошим, хотя и умеренным, состоянием; кроме того, он был хорошо образован, принадлежал в хорошей фамилии и обладал равными дарованиями. Все находили выбор Алисы прекрасным, а отец ее был вполне доволен им. Почему же сама Алиса сердилась на себя,-- это, я надеюсь, объяснится в последствия само собою.
   -- Алиса, не будь злою, сказала строго леди Мэклеод. Какова бы ни была несчастная судьба леди Мидлотиан, никто не может сказать, что она сама виною своих несчастий.
   -- Нет, это можно сказать, тетушка, потому что она знала, что жених ее негодяй и вышла за него только потому, что он был богат и граф.
   -- Она сама была дочь знатного человека и вышла за равного себе. Но нам не за чем спорить об этом. Она говорила совершенно искренно, когда рассуждала о твоем браке и ты должна принимать ее слова за чистую монету. Притом же она кузина твоей матери...
   -- Милая тетушка, я решительно не претендую на это родство.
   -- Но она претендует на него, и очень желает познакомиться с тобою. Она везде разузнавала о мистере Грее и сказала мне, что все сведения, собранные ею, как нельзя более удовлетворительны.
   -- Еще раз повторяю, что я весьма благодарна ей за участие.
   Леди Мэклеод была старуха сдержанная и настойчивая.
   Более получаса она исчисляла выгоды, предстоявшие Алисе, как замужней женщине, от знакомства с знатными родственниками, и старалась уверить свою кузину, что теперь представлялся самый лучший случаи положить начало этому знакомству. Она говорила, что в карете леди Мидлотиан будет свободное место, потому что из дочерей ее не поедет ни одна, кроме леди Дженни; леди Мидлотиан будет очень довольна этим; притом же концерт не то, что бал: девушка может ехать в концерт и без особого приглашения. Но все эти убеждения были напрасны; Алиса оставалась непоколебимою, так как вообще леди Мэклеод редко могла убедить в чем-нибудь свою кузину.
   Наконец разговор зашел о другом предмете, и тут леди Мэклеод объявила, что она пришла именно по этому случаю, забыв, что сказала то же самое, когда речь зашла о концерте. Но на этот раз она действительно говорила правду. Целое утро ее занимал предмет, к которому она перешла теперь и имела по поводу его совещание с леди Мидлотиан. От концерта и влияния, которое протекция леди Мидлотиан могла иметь на будущее состояние мистера Грея, она мало по малу перешла к поездке, которую Алиса собиралась предпринять в Швейцарию. Об этой поездке она слышала, уже прежде, но только леди Мидлотиан сообщила ей, с кем мисс Вавазор собиралась ехать. Каким образом случилось, что леди Мидлотиан так интересовалась незнакомою ей личностью, этого я не знаю: но откуда-то она узнала, кто были будущие компаньоны Алисы Вавазор в задуманной поездке, и сказала леди Мэклеод, что они вовсе не нравятся ей.
   -- Когда же ты думаешь ехать, Алиса? спросила леди Мэклеод.
   -- Я думаю в июле. В это время будет очень жарко, но Кэт должна вернуться в половине Августа.
   Кэт была кузина Алисы.
   -- А! Кэт едет с тобой?
   -- Конечно, едет. Я ведь не могу ехать одна, или только с Джоржем.
   -- Натурально, ты не можешь ехать одна с Джоржем, сказала леди Мэклеод весьма сурово.
   Джорж Вавазор был брат Кэт, и следовательно двоюродный брат Алисы. Он был наследник старого Вестморленского сквайра, и Кэт жила с ним, потому что их отец умер. По видимому, никто не мешало Алисе ехать в Швейцарию с этими родственниками; но леди Мэклеод была очевидно недовольна; она приняла очень суровый вид, когда произнесла имя Джоржа и, казалось, приготовилась к битве.
   -- Ну, а... тут леди Мэклеод с минуту помолчала, и потом, точно в конвульсивном припадке храбрости, закончила свой вопрос словами; а мистер Грей знает, что Джорж едет с вами?
   Алиса не отвечала несколько минут; в это время леди Мэклеод сохраняла свой суровый вид и не спускала глаз с лица племянницы. Если она предполагала, что это молчание происходило, хотя немного, от того, что Алиса стыдилась отвечать на последний вопрос, то она очень ошибалась. Наконец Алиса сказала:
   -- Я могла бы просто отвечать вам, что он знает об этом, потому что вчера я писала ему и уведомила о нашем плане; но я чувствую, что не должна так отвечать на ваш вопрос. Вы желаете знать, одобряет ли мистер Грей этот план. Так как я писала ему только вчера, то натурально еще не знаю его мнения на этот счет. Но я знаю и могу сказать вам, тетушка, что если он и не одобрит моего намерения, то мне будет очень жаль, но я не переменю его.
   -- Не переменишь? Ну, так я должна сказать тебе, что это очень нехорошо с твоей стороны. Как? неодобрение человека, за которого ты выходишь замуж, не изменит твоего плана?
   -- Да, в этом случае не изменит. Видите ли, тетушка, если бы мистер Грей, по чему-нибудь, попросил меня совсем не ехать, я бы конечно отказалась от моего намерения, как отказалась бы от всякого неважного для меня дела, по просьбе дорогого друга, который находится в таких близких отношениях со мною. Но если бы он попросил меня не ехать именно с моим кузеном Джоржем, я бы положительно отказала ему, именно вследствие близости наших отношений. Надеюсь, тетушка, вы понимаете, что я хочу сказать?
   -- Кажется понимаю. Ты хочешь сказать, что не желаешь повиноваться человеку, который один имеет право требовать от тебя послушания?
   -- Он не имеет права требовать от меня никакого послушания, отвечала она с такою силою и таким резким тоном, что старуха Мэклеод подпрыгнула на месте от изумления. Она уже прежде не раз слышала этот тон и должна была привыкнуть к нему,-- но тут не могла удержаться от прыжка.
   -- Он не имеет никакого права требовать от меня послушания,-- повторила Алиса. Он может давать мне советы, но я уверена, что никогда не потребует от меня повиновения.
   -- А если он станет советовать тебе, ты не будешь обращать внимания на его советы.
   -- Если он скажет мне, что я лучше сделаю, если не поеду с моим кузеном Джоржем, то конечно я не послушаю. Кроме того, я постараюсь дать ему заметить, что такой совет оскорбляет меня. Он доказал бы мелочность своего характера и подозрительность, к которой я не считаю моего жениха способным.
   Сказав это, Алиса встала и прошлась несколько раз по комнате; потом остановилась у окна, повернувшись спиною к своей гостье. Несколько минут длилось молчание, в это время леди Мэклеод тщательно соображала, как бы ей лучше поразить Алису решительным возражением. Наконец она собралась с духом и начала:
   -- Любезная Алиса, мне нет надобности говорить тебе, что если бы у тебя была мать или кто-нибудь заступающий место матери, то я не вмешалась бр в это дело.
   -- Конечно, тетушка, если вы находите, что я поступаю нехорошо, то имеете полное право высказать это.
   -- Да, я уверена, что ты поступаешь нехорошо; если ты продолжаешь упорствовать в твоем намерении, то я с ужасом должна буду сознаться, что у тебя злой характер. Нет никакого сомнения, что мистеру Грею не понравится твое желание ехать с Джоржем Вавазором.
   -- Отчего же не понравится, тетушка? спросила Алиса, повернувшись к старухе и смело посмотрев в лице ей. Она произнесла эти слова твердым голосом и смотрела на старуху так, как будто старалась показать, что не боится никакого ответа.
   -- Отчего не понравится, Алиса? повторила тетка. Конечно, ты не желаешь, чтоб я сказала отчего.
   -- Напротив, очень желаю. Разве я могу защищаться, прежде чем услышу обвинение?
   -- Ты теперь невеста мистера Грея,-- невеста с согласия и одобрения всех твоих друзей. Два года тому назад ты была... была...
   -- Что была, тетушка? Если вы хотите сказать, что два года тому назад я была невеста моего кузена, Джоржа, то очень ошибаетесь. Три года назад я сказала ему, что только при известных условиях я согласна выйти за него замуж. Но ни мои условия не нравились ему, ни его мне. Поэтому мы никогда не давали друг другу слова. Мистер Грей знает всю эту историю. Я рассказала ему все.
   -- Дело в том, Алиса, что образ жизни Джоржа Вавазора был таков, что брак с ним был бы сущим безумием.
   -- Милая тетушка, простите, если я скажу вам, что не могу рассуждать об образе жизни Джоржа Вавазора. Если бы я надеялась сделаться его женою, вы имели бы полное право говорить об этом из вашего постоянного расположения ко мне. Но теперь он мой двоюродный брат; а так как я люблю его, а вы -- нет, то нам лучше и не говорит о нем.
   -- Нет, я должна говорить; после того, что было, и в виду перелома в твоей жизни...
   -- Милая тетушка, мне не предстоит никакого перелома.
   -- Напротив, Алиса, перед тобою важнейший перелом в жизни девушки. Пока ты еще не замужем; но ты невеста достойнейшего человека, который надеется найти в тебе все свое домашнее счастье. Джорж Вавазор слывет за самого беспутного человека.
   -- Но вы знаете, что я отправляюсь с ним не одна. Кэт и я условились вести расходы пополам и едем для собственного удовольствия. Но так как нам было бы трудно путешествовать одним, то Джорж обещал сопровождать свою сестру. Папа знает все это, и никогда ни одного слова не сказал против этого плана.
   Леди Мэклеод покачала головой. Она никогда не любила говорить против Мистера Вавазора в присутствии его дочери; но покачивание головы означало, что, по ее мнению, согласие мистера Вавазора в таком деле ничего не значило.
   -- Я могу повторить одно, сказала она, что, по моему мнению, мистер Грей будет недоволен; а я полагаю, что его одобрение должно для тебя что-нибудь значить. Теперь, моя милая, я попрошу тебя послать за кэбом для меня. У меня не хватит времени одеться в концерт.
   Алиса позвонила в колокольчик и не сказала больше ни слова. Когда леди Мэклеод начала прощаться, Алиса по обыкновению поцеловала ее, а старуха произнесла свою обычную прощальную фразу: "Да благословит тебя Бог, милая; прощай; я приду завтра, если будет можно". Так они расстались миролюбиво, но каждая из них чувствовала, что после этого спора дружба их еще больше охладела. Когда ушла леди Мэклеод, Алиса целый час сидела одна и думала... думала о двух людях, о человеке достойнейшем и человеке беспутном, имена которых были упомянуты старухой. Джон Грей был достойный человек, достойный во всех отношениях, на сколько Алиса знала его. Она сознавалась в этом. В то же время она говорила себе, что ее кузен Джорж был беспутен, крайне беспутен. Но, не смотря на это, она мысленно обнаруживала больше расположения к Джоржу, чем к жениху. Она объявила своей тетке, что считает Джона Грея неспособным к подозрению. Она сказала это и верила в справедливость своих слов; но все-таки, оставшись одна, продолжала обдумывать положение, в которое она была бы поставлена, если бы ее жених сделал возражение, о котором говорила леди Мэклеод. Алиса постоянно повторяла себе, что тогда она бы не уступила ему ни на шаг. "Он может идти, куда хочет -- говорила она;-- если он не верит мне, то пусть идет, куда хочет". Она додумалась наконец до того, что стала ожидать от жениха именно такого ответа на свое письмо, на какой она же сама считала его неспособным.
   

ГЛАВА III.
ДОСТОЙНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ДЖОН ГРЕЙ.

   Ответ мистера Грея на письмо Алисы Вавазор, полученный на следующий день после посещения леди Мэклеод, может дать некоторое понятие о его достойном характере. Грей писал из своего маленького загородного дома в Кембриджском графстве, в котором проводил большую часть своего времени и где намеревался жить после свадьбы. Вот, это письмо:

Нетеркотс, июнь 186--.

Милая Алиса!

   Я очень рад, что у вас устроились дела к лучшему.-- Я говорю не о домашних ваших делах. Что касается до домашних дел, то, по моему мнению, вы устроили их не совсем удачно. Принимая участие в этих последних делах, я, может быть, думаю о них несколько пристрастно. Что касается путешествия, то я вполне согласен с вами, что вам и Кэт было бы неудобно ехать одним. Мне очень нравится та теория, по которой женщины могут так же хорошо путешествовать без мужчин, как и с ними; но, как все прекрасные теории, так и эта может стеснить того, кто первый применит ее на практике. Руки в перчатках, юбки, женская слабость и общее поклонение красоте,-- все это мешает успеху осуществления этой теории. Может быть, когда-нибудь все эти неудобства будут устранены; но так как покамест молодые женщины не освобождены от них, то мужчина будет не лишний проводник. Не знаю, хорошо ли вы сделали, что избрали своим кавалером вашего кузена Джоржа. Мне кажется, что я был бы гораздо более полезен для вас, если б только мне можно было сопутствовать вам. Нет сомнения, что на случай опасности встретить каких-нибудь горных кикимор, он убил бы их скорее, чем я, и оказал бы более существенные услуги, если бы дело шло об освобождении вас из тюрьмы притеснителей и даже от кровожадных тигров в швейцарских лесах. Но не думаю, чтоб он был особенно ловок в обращении с вашим багажем. Он будет нуждаться в вас или в Кэт для того, чтоб сводить счеты. Он никогда не достанет вам вовремя стакана воды на станции железной дороги и будет вечно заставлять вас ждать завтрака. По моему мнению, человек, путешествующий с двумя женщинами, должен быть полным рабом их; иначе, удовольствие их будет неполное. Он должен быть просто слугою их, с привилегиею сидеть за одним столом с своими госпожами. Сомневаюсь, чтобы ваш кузен был способен исполнить такую обязанность; что касается меня, то я создан именно для нее. К счастию, ни вы, ни Кет не имеете собственной воли, и, может быть, вам удастся сделать мистера Вавазора вашим покорным слугою.
   "Что касается домашних дел, то мне почти нечего сказать о них в этом письме. Конечно, я приеду еще прежде, нежели вы тронетесь в путь, и по всей вероятности пробуду с неделю в городе. Я знаю, мне бы не следовало поступать так, так как эта неделя будет временем скуки, а не счастия. Мне бы скорее хотелось пробыть с вами час в деревне, чем целый день в Лондоне. В городе я постоянно чувствую, что у меня слишком много дела, так что это не дает мне возможности заняться чем-нибудь. Если бы это было простое безделье, я, может быть, наслаждался бы им, но это -- лихорадочное безделье, которое бросает человека во все стороны и ничем не удовлетворяет. Я однако покоряюсь этой маленькой пытке, и буду бездельничать последние семь дней этого месяца; надеюсь, что вы вознаградите меня вашим присутствием на столько, на сколько ваши городския занятия позволят".
   "Возвращаюсь опять к нашим домашним делам. Если я ничего не говорю теперь, то я думаю, вы поймете, почему я воздерживаюсь. Вы заставили меня весьма остроумно заключить из всего сказанного вами, что все мои доводы не имели никакого значения, но вы не отвечаете мне, и даже не говорите, на что вы решились; поэтому я и не касаюсь этого предмета, а рассчитываю на мое личное красноречие для успеха. Или нет -- не рассчитываю, а надеюсь".
   "В саду все идет очень хорошо. Правда, нам не достает несколько воды, и потому наша обстановка не так хороша, как я надеялся, но мы работаем с таким усердием, что все строится, как нельзя лучше. Ваши приказания исполнены вполне, и Морисон постоянно говорит "Мистрис вовсе не думала этого", или "Мистрис желала то-то". Да сохранит ее Господь, говорю я, и приведет ее домой, к ее собственному очагу, к ее цветам и плодам, к ее мужу так скоро, как только возможно, без всяких отлагательств, которые тяжелы для меня, и которые, кажется, совершенно напрасны. Вот моя молитва". Ваш навсегда Д. Г.
   Я ничего не приказывала, говорила Алиса сама себе, сидя с письмом за завтраком. Он спросил меня, что мне нравится и я, конечно, должна была сказать что добудь. Я должна была сделать вид, что забочусь об этом, даже если б вовсе и не заботилась. Вот каковы были ее первые мысли, когда она вкладывала обратно письмо в конверт, прочитав его вторично. Когда она раскрывала его, она сделала это очень быстро, не останавливаясь ни на минуту, чтобы даже не заподозрить себя в боязни узнать, что в нем заключается, а она побаивалась таки упрека, которого ожидала ее тетка, и который она стала ожидать сама. Раскрыв письмо, она мгновенно увидела, в чем состоял ответ относительно Джоржа Вавазора, и за тем окончила чтение довольно медленно. Нет, я не давала приказаний, повторила она сама себе, как будто оправдываясь от какого-то будущего возможного обвинения, мелькнувшего в ее голове. За тем она стала перечитывать письмо медленно, начиная с конца, по временам прихлебывая свой чай и раздумывая. Нет, там у нее не было дома, не было очага. У нее не было мужа -- по крайней мере до сих пор не было. Он говорил об их отношениях, как будто это была настоящая помолвка, как будто они уже были обвенчаны. Подобных помолвок уже не делается теперь. Обоим, как ему так и ей, оставалась еще известная свобода выпутаться из этих отношений. Если бы он пришел к ней и сказал, что предполагаемая женитьба не сделает его счастливым, разве она в праве обвинять его? Разве он во мнении ее, будет менее благородным, чем, затаив в себе это чувство, нехотя вступит в брак, к которому не чувствует никакой склонности? Если бы она судила его таким образом,-- судила и конечно оправдала бы его, то разве он не также должен поступить в отношении ее? Затем она объясняла себе, что все эти размышления с собою только одни размышления, наведенные на нее утвердительным его тоном, что он уже муж ее, что дом его был уже ее домом. Она еще не имела никакого желания взять назад данное слово, но думала, что от такого решения она еще далека. Она любила его сильно, и удивлялась ему еще более, чем любила. Он был благороден, щедр, умен, добр,-- так добр, что был почти идеалом доброты. И действительно, он был для нее идеалом... Она даже желала, чтобы в нем были некоторые недостатки. Каким образом могла она надеяться, зная за собою столько недостатков, составить счастие человека столь совершенного, как он! Но теперь не оставалось никакого сомнения в том, что ей следовало делать. Она любила его и в этом заключалось все. Уверив его, что она любила его и приняв его любовь, одна только перемена ее сердечной привязанности к нему могла оправдать разрыв заключенной связи. Она любила его, любила его только одного.
   Но однажды она любила своего двоюродного брата. В самом деле, это было так, и она не могла отрицать этого. Она любила его и мучилась чувством, что испытывала более полное счастие в той любви, чем в другой, которая началась в последствии. Она объясняла себе, что это происходило от ее молодости;-- что любовь в двадцать лет была полнее, чем потом. Было какое-то наслаждение в этом раннем сне, который уже никогда не мог повториться,-- никогда не мог перейти в действительность. Теперь, когда она была старше и, может быть, умнее, любовь была просто товариществом, в котором каждый стремился бы к счастию другого, чтобы взаимными усилиями обеспечить общее благосостояние. Кроме того, в эти ранние детские дни любовь была небесным лучем, полным самоотрицанием. А это -- была земная любовь, и потому возможная...
   И она ошиблась в своей первой любви. Она откровенно сознавалась в этом. Человек, которого она обожала, был богом из глины, и она считала себя счастливой, что перестала боготворить своего прежнего идола. Он не только был неверен ей, но, хуже этого, он лгал, оправдывая свою неверность. Он не только обещал ложно, но он делал эти обещания с умышленною ложью. Он был холодно себялюбив, противополагая свое личное наслаждение ее святой любви. Она знала это, и рассталась с ним, дав себе клятву, что никакое обещанное исправление с его стороны никогда не соединит их вместе. Но она простила ему не как любовнику, а как человеку, и вновь приветствовала его, как двоюродного брата, и как брата ее друга. Она вновь стала заботиться относительно его будущности, нисколько не скрывая этой заботы, напротив громко высказывая ее. Она знала, что он умен, смел, честолюбив,-- и полагала, даже теперь, не смотря на собственный опыт, что он может быть не такой дурной человек в душе. И теперь, уверяя себя, что она любит человека, которому была обещана; я опасаюсь, что она почти больше думала о другом человеке, с которым, по видимому, навсегда рассталась.
   Почему же он находит себя несчастным в Лондоне? сказала она, вновь обращаясь к письму. С чего он вздумал осуждать Лондон, где способным людям так привольно действовать и составлять карьеры? Будь я мужчина, никакие земные соображения не заставили бы меня жить в другом месте. Странно, до чего мы расходимся во всем. Как ни блестит он своим собственным светом, но он как будто желает спрятать его!
   Наконец она обратилась к тому, что так занимало ее, когда она вскрыла письмо. Вспомним, как она была уверена, что мистер Грей не станет возражать против ее поездки с ее двоюродным братом. Он и не возражал. Он упомянул об этом с легким оттенком шутки, совершенно по джентльменски, не желая касаться прошлых событий в жизни той, которую он любил, воздержавшись даже от намека на то, что могло бы быть принято за позволение с его стороны. В словах Алисы, когда она сообщала ему предполагаемый план, проглядывала какая-то озабоченность мысли. Она тщательна стараясь высказать это так, как будто сообщала об этом мимоходом, не чувствуя никакого внутреннего волнения. Она очень хорошо понимала, что это ей не удалось. Ей это не удалось, и он понял все ее усилья и всю ее неудачу. Она сознавала это, она чувствовала это вполне, и была уверена, что он был добр и благороден до последней капли крови. А между тем -- между тем она была почти недовольна, что он не написал такого письма, как предсказывала леди Мэклеод. В продолжение всей следующей недели, леди Мэклеод являлась почти ежедневно в улицу королевы Анны, однако не было никаких дальнейших разговоров между нею и мисс Вавазор относительно швейцарской поездки; не было никаких вопросов касательно мнения мистера Грея об этом путешествии. Старая леди конечно тотчас же заметила, что от ссоры было далеко, чем вполне и удовольствовалась. Она уже более не приглашала Алису к леди Мидлотиан.
   -- Я приехала проститься, сказала Леди Мэклеод, это мой последний день в городе; я домой тороплюсь: у меня столько дела, что решительно не знаю, как и быть.
   -- Очень любезно с вашей стороны, сказала Алиса, пожимая тетке руку.
   -- Но ведь это в последний раз; клянусь тебе, моя милая, что Лондон более никогда не увидит меня.
   -- О, тетушка, не говорите этого!
   -- Однако это так, моя милая. С какой стати мне, старой женщине, таскаться каждый год в город только потому, что наступает время, которое угодно называть сезоном.
   -- Конечно за тем, чтобы взглянуть на ваших друзой. Лета ничего не значат при таком здоровьи, как ваше?
   -- Если б вы знали, как я страдаю поясницей,-- хотя надо признаться, что приезд в Лондон вылечивает меня на время. Что же касается друзей, то дожив до таких седых волос, как мои, кажется, никто не будет скучать, если проведет время и без меня.
   -- Вы намекаете на вашу Алису, тетушка?
   -- Нет, моя милая, я вовсе не говорю о тебе. Конечно, моя жизнь была бы далеко не та, если б ты согласилась остаться со мною до твоей свадьбы. Но я не говорю о тебе. Я не думаю, чтоб я говорила о ком-нибудь именно. Ты не должна обращать внимания на болтовню старухи.
   -- Вы несколько печальны, конечно потому, что уезжаете?
   -- Нет, но я не знаю, за чем я осталась последнюю неделю. Я сказала леди Мидлотиан, что я уезжаю двадцатого; и хотя я знаю, что ей было хорошо известно, что я не уехала, но она ни разу не прислала за мною с тех пор. Конечно, они, по всей вероятности, выезжали каждый вечер, но, мне кажется, она могла бы позвать меня завтракать. Такая тоска обедать одной в Лондоне?
   -- А вы никогда не хотите приехать обедать со мною?
   -- Нет, моя милая, нет; однако перестанем говорить об этом. Мне нужно сказать тебе несколько слов. Я могу пробыть с тобою еще шесть минут, потому что кеб ожидает меня ровно двадцать пять минут. Я совершенно решилась, что никогда больше не приеду в город, кроме одного случая.
   -- Какого, тетушка?
   Алиса, предлагая этот вопрос, очень хорошо знала, какой это случай;
   -- Я приеду на твою свадьбу, моя милая. Надеюсь, что ты не заставишь меня долго дожидаться.
   -- Нет, я не могу давать решительных обещаний и совершенно не знаю, когда это мажет случиться.
   -- А почему же не знаешь? Я думаю, как только девушка помолвлена, чем она скорее выходит замуж, тем лучше. Может есть особые причины отложить дело со стороны жениха?
   -- Они встречаются часто, вы сами это знаете.
   -- Но; Алиса, ты ведь не думаешь, что мистер Грей откладывает дело?
   Алиса замолчала на минуту, и в это время лицо леди Мэклеод выразило почти трагический ужас.-- Не было ли чего-нибудь со стороны мистера Грея, чего она не подозревала совсем? Хотя Алиса сама подала повод к маленькой мистификации, но она была слишком откровенна, чтобы дать этому впечатлению укрепиться. Нет, тетушка, сказала она, мистер Грей не откладывает... От меня зависит назначить время.
   -- Почему же ты не назначаешь? Дело-то ведь очень серьезное!
   -- Впрочем прошло не более четырех месяцев, как я приняла его предложение. Я не думаю, чтобы тут было какое-нибудь откладывание?
   -- Но ты можешь назначить время теперь, если он только желает этого?
   -- Что ж, может быть, и назначу. Я подумаю об этом, только вы не торопите меня.
   -- Но ведь тебе нужно посоветоваться, Алиса?
   -- А, в том-то и дело! У нас принято думать, что девушка не должна располагать собою свободно... Во-первых, она не должна любить по собственному впечатлению, а если полюбит кого-нибудь, то должна выходить за него тотчас, как только помолвлена. У меня и теперь немного своей воли, но когда я выйду замуж, у меня совсем ее не будет. Вам нечего удивляться, что я не тороплюсь?
   -- Я вовсе не уговариваю тебя спешить. Но, Господи Боже мой! Я пробыла у тебя двадцать восемь минут. Изверг наверно обсчитает меня. Прощай! да благословит тебя Бог! Смотри же, пиши! И леди Мэклеод выбежала из комнаты, озабоченная более тем, чтоб не переплатить лишние шесть пенсов, чем будущей судьбой Алисы.
   Но вот и Джон Грей приехал в город, спустя день или два после назначенного ему срока. Нет ничего невероятного, что Алиса употребила какую-нибудь дипломатическую уловку, чтобы предупредить встречу между леди Мэклеод и своим женихом. Она боялась этой встречи, потому что ее намерения до некоторой степени расходились с их желаниями. Если бы леди Мэклеод и Джон Грей соединили свои силы, она, может быть, не съумела бы противостоять им. Она решилась ни в каком случае не назначать дня свадьбы до своего возвращения из Швейцарии, и потому считала более удобным задержать мистера Грея в деревне до отъезда леди Мэклеод, хотя этим самым она сокращала его пребывание в Лондоне до четырех дней. По случаю этого посещения, мистер Вавазор совершив весьма замечательный подвиг. Он обедал дома и пригласил, или скорее согласился, чтобы Алиса пригласила Джоржа и Кэт Вавазор составить им компанию.
   -- Что за счастливые предзнаменования для будущего брака, сказала Кэт с ее милой саркастической улыбкой? Дядя Джон обедает дома, а мистер Грей участвует в развлечениях общего обеда. Кажется однако, что все это скоро переменится, и Джорж, и я станем содержать маленький коттедж в деревне?
   -- Кэт, сказала с досадой Алиса, я думаю, что вы самое злое существо, какое мне только удалось встречать. Я простила бы однако вам вашу насмешку, как бы тяжела она ни была, если бы она была сколько-нибудь справедлива.
   -- Относительно кого же она несправедлива, разве относительно вашего отца? Она вовсе не относилась к нему; или относительно вас?
   -- Я вовсе не забочусь о себе, вы знаете это очень хорошо.
   -- Тогда она несправедлива относительно мистера Грея?
   -- Да, вы хотели задеть мистера Грея. Если я могу простить ему за то, что он не заботится об обществе, то конечно вы можете сделать то же самое?
   -- Да, именно этого то вы и не можете сделать, моя милая. Вы не прощаете ему, если б и хотели простить,-- в противном случае я не проронила бы ни одного слова... Но если я угадываю ваши мысли и не хочу притворяться в своих, то вы согласитесь, что я поступаю добросовестно. Надо только понимать друг друга.
   -- Вы знаете, Кэт, что я не люблю лжи.
   -- Но я знаю и то, что очень трудно понять, чего вы желаете. Я знаю, что в последние один или два года я старалась узнать, в чем состоят ваши желания, и даю вам слово, что не разгадала этого сфинкса... Я думаю, что вы желаете выйти за мистера Грея, но я нисколько не уверена в этом. Я думаю, что последняя ваша мечта -- это выйти за Джоржа?
   -- В этом отношении вы совершенно правы.
   -- Алиса, иногда вы выводите меня из себя. Вы заставляете меня сомневаться, люблю или ненавижу я вас... Зная, каковы мои чувства к Джоржу, я не понимаю, каким образом вы решаетесь говорить мне о нем с таким презрением?
   Кэт Вавазор, окончив этот монолог, бистро вышла из залы, и поспешила в свою собственную комнату. Здесь Алиса нашла ее в слезах, и истинное горе ее подруги заставило ее извиниться в том, что она наговорила ей много лишнего. Кэт очень хорошо знала все подробности этих старых отношений между ее братом и Алисою. Она вполне одобряла тот образ действия, которому следовала ее подруга. Она вполне допускала, что поведение ее брата Джоржа было таково, что делало вовсе невозможным всякую связь между ними. Ошибка была на ее стороне, потому что она затронула этот щекотливый вопрос. И это ни в каком случае не была первая ошибка в этом роде. До тех пор, пока Алиса не была помолвлена за мистера Грея, она говорила о Джорже только, как о своем брате, или как о двоюродном брате своей подруги, теперь же она постоянно намекала на прошлое, которое все они должны бы стараться позабыть. Так не была ли права леди Мэклеод, настаивая, чтобы Джорж Вавазор не участвовал в швейцарской поездке?
   Обед кончился весьма спокойно. Оба молодые человека никогда не встречали друг друга, и Вавазор отправился в дом своего дяди совершенно готовый не только не любит, но даже презирать своего соперника по обладанию сердцем Алисы. В этом отношении он был доволен и недоволен -- с какой стороны досмотреть на дело.-- Да, он может поговорить за себя, сказал он Кэт по дороге домой.
   -- О да, он умеет говорить.
   -- И притом он говорит довольно умно, чего я никак не предполагал. Он необыкновенно красив.
   -- Я думала, что мужчины никогда не замечают этого друг в друге.
   -- Я вижу это во всяком животном,-- в мужчинах, женщинах, лошадях, собаках, и даже свиньях. Я люблю смотреть на красивую вещь, я думаю, что это любят все, которые сами дурны собою.
   -- И так, вы в восторге от Джона Грея?
   -- Нет. Я очень редко восторгаюсь чем бы то ни было. Но он говорит так, как должен всегда говорить мужчина. Как он разбил моего дядю с его актерами; а между тем, если мой дядя знает что-нибудь, так это о положении сцены двадцать лет тому назад.
   За тем они ничего не говорили между собою о Джоне Грее, но Кэт слишком хорошо знала своего брата, и потому похвалам его не придавала никакого значения. Джорж Вавазор говорил иногда с увлеченьем и делал это чаще всего с своею сестрою, чем с кем либо другим, но большею частью он говорил сухо и обдуманно.
   На другой день, после обыкновенного обеда, в улице королевы Анны, Джон Грей пришел попрощаться с своей невестой. Хотя он был постоянно вместе с Алисой в продолжение трех последних дней, но он не сказал нй одного слова относительно дня их свадьбы. Он постоянно, в продолжение целых часов, сидел с нею один, в этой безобразной зеленой гостиной, но никогда не касался этого предмета. Он говорил ей много о Швейцарии, которую она еще никогда не видела, но которую она знала хорошо; говорил о своем саде и доме, где она была только один раз с своим отцом; говорил вообще о разных предметах, не имеющих прямого отношения к их делам, потому что мистер Грей умел поговорить; но до самой последней минуты он ничего не сказал о том, что так сильно интересовало его.
   -- Итак, Алиса, сказал он, когда наступил час расставания,-- в каком же положении наши домашния дела?
   -- Окончим сперва иностранные.
   -- Мы ведь окончили,-- не правда ли?
   -- Окончили их... да мы еще не начинали.
   -- А мне кажется, что мы уже сказали все, что было можно сказать. Может быть, вы затрудняетесь дать мне положительный ответ.
   -- Нисколько...
   -- Тогда почему же не определить? Разве боитесь приехать ко мне моей невестой?
   -- Нет. Я не думаю, чтобы вы раскаявались в вашей доброте ко мне?
   -- К чему же раскаяваться мне в том, что вы называете моею добротою. Я слишком люблю вас, мое сокровище! И он обнял ее талию, стоя у камина.-- А если вы любите меня..
   -- Да, я люблю вас.
   -- Тогда почему же вы не желаете приехать ко мне?
   -- Я думаю, что я желаю этого, но не теперь...
   -- Хорошо. Я не хочу торопить вас. Теперь июнь. Назначьте, например, половину сентября. У нас останется еще несколько славных теплых дней для поездки по озерам? Разве я прошу многого?
   -- Вы не просите ничего.
   -- Нет, я прошу, моя милая. Обещайте мне это, и я поклянусь, что вы мне дали все.
   Она молчала, имея много сказать, но не зная, как выразиться. Теперь, когда он был с нею, она не могла произнести ни одного слова, хотя несколько раз обещала высказаться сполна. Она не могла решиться намекнуть ему, что его взгляды на жизнь были до того противоположны ее взглядам, что не было никакой вероятности на взаимное счастие, если кто-нибудь из них не решится уступить что либо в пользу другого. Никто не был так любезен в обращении, как Джон Грей; никто не относился так. рыцарски, как он к женщине; но он говорил и поступал всегда так решительно, что не могло быть никакого сомнения, что его образ жизни будет обязателен и для его жены. Вот это-то она решилась сказать ему сегодня, но теперь, когда он находился с нею наедине, у нее не доставало мужества.
   -- Джон, сказала она наконец,-- не торопите меня до моего возвращения.
   -- Но тогда вы скажете, что остаюсь мало времени. Его действительно будет немного...
   -- Я не могу ответь вам теперь; в самом деле, не могу, т. е. я не могу вам ответить положительно. Это такая важная вещь.
   -- Разве она будет тогда менее важною, моя милая?
   -- Надеюсь, что никогда.
   Он не настаивал больше, но поцеловал ее и простится.
   

ГЛАВА IV.
ДЖОРЖ ВАВАЗОР, ДИКАРЬ.

   Нет никакого сомнения, никто не подумает, что Джорж Вавазор бегал небритый в лесах, или носил вместо сюртука и панталон кожанное покрывало и сандалии, подобно Робинзону Крузе. Его дикость была совершенно другого рода. Впрочем, что касается меня, я не знаю, был ли он на самом деле дикарем, хотя леди Мэклеод называла его таким и Алиса согласилась с нею.
   Джорж Вавазор жил в Лондоне с двадцати лет, а теперь ему было уже тридцать один или тридцать два года. Он был прямым наследником имения своего деда, но имение это было невелико, и, когда Джорж Вавазор, в первый раз приехал в Лондон, отец его был сильный человек лет сорока, обещавший жить так долго, как и его сын. Поэтому ему необходимо было найти какое-нибудь занятие, и он, с помощию своего дяди, был помещен в канцелярию парламентского агентства по делам землевладения. В скором времени он был уже на ножах с этим агентом, но уже успел высказать столько способностей и сделался до того необходим делу, что пред ним открывалась впереди весьма выгодная карьера. Джорж Вавазор имел много пороков, но лень, отчаянная лень, не входила в число их. Правда он отлагал иногда дела для удовольствий. Он часто просиживал в ресторане, когда ему следовало быть в канцелярии; но обыкновенно, он не валялся в кровати, когда перед ним лежала спешная работа и, сидя за рабочим столом, не терял времени за ковырянием зубов или чисткою ногтей. Вообще друзья были очень довольны его первыми пятью годами лондонской жизни, не смотря на то, что он не раз запутывался в значительных долгах. Однако долги его были выплачены, и все шло хорошо, как вдруг, однажды, он сшиб с ног парламентского агента ловким ударом в над-переносицу, и их хорошие отношения должны были прекратиться. Он хорошо знал, чем дело кончится, но утверждал что ему непременно надо было сшибить с ног этого господина, который бы должен быть его товарищем по делу, и что он вовсе не жалеет об этом. Во всяком случае, на этот поступок многие взглянули одобрительно, и друзья Джоржа постарались найдти ему другое место. Действительно, чрез шесть недель после скандалезного случая с агентом, он стал пайщиком довольно известной торговой фирмы. Какая-то тетушка, именно в это время, оставила ему тыщонки две фунтов, которые без всякого сомнения помогали ему стать в хорошее отношение с виноторговой компанией. На этом месте он пробыл также около пяти лет, и, по мнению его друзей, дела его шли очень недурно, однако не удовлетворяли его самого. Самолюбие подстрекало его основать новую фирму, которая была бы первой торговой фирмой в Лондоне, и он постоянно пугал своих компаньонов смелостью и шириною своих взглядов. Он сам говорят, что если бы они решились следовать его советам, то он сделал бы их первым домом на винном рынке. Однако товарищи его имели менее смелости, чем он сам, и отказывались исполнять его проекты. По окончании этих пяти лет, Джорж Вавазор оставил фирму, не повалив с ног никого при этом удобном случае и вынесши с собой довольно значительную сумму денег.
   Последние два года из этих пяти лет были, конечно, лучшим временем его жизни; он работал сильно, отложив в сторону все удовольствия, отнимавшие у него время, или разорительные в денежном отношени. Он не ездил на скачки, не играл в биллиард, о вечерних пирушках отзывался, как о ребячестве, которое давно он бросил, перестав быть ребенком. В эти-то два последние года и случилась его любовная история с Алисою, и, можно предположит, что он решился вести респектабельную жизнь и совершенно устроиться оседлым человеком. Он однако вел себя очень дурно с Алисою, и отношения их были прерваны.
   В эти последние два года он также поссорился с своим дедом; ему хотелось достать известную сумму денег под залог имения, но так как оно было нераздельное, то он не мог сделать этого без согласия своего деда. Старик не хотел и слушать. Напрасно Джорж старался убедить старого сквайра, что винное дело шло превосходно, и что он сам не был должен решительно никому, что все, за что он брался, процветало под его руками; но что дела его можно расширить до бесконечности, получив несколько тысяч фунтов под умеренные проценты. Старый Вавазор был неумолим. До мозга костей он был проникнут тем убеждением, что торговая фирма и самое дело его внука были разорены. Никто, кроме разоренного человека, не решится занимать деньги под родовое поместье! Таким образом с тех пор они поссорились, никогда не виделись и не говорили друг с другом.
   -- Он получил это имение пожизненно, говорил старый сквайр своему сыну Джону. Я не думаю, чтобы я имел право лишить его этой доли. Она никогда не передавалась никому другому, кроме наследника. Но я свяжу его так, что он не срубит на нем ни одного дерева. Может быть, при этом Джон Вавазор полагал, что старое правило первородства могло бы быть обойдено при подобных обстоятельствах в его пользу. Однако, он не сказал этого. Он не сказал бы этого даже и в том случае, если бы можно было рассчитывать на несомненный успех. После этого Джорж Вавазор сделался биржевым агентом, и остался им до настоящее время. В первый год, по прекращении его дел с винно-торговой компанией (в этот же год прекратились его отношения и с Алисой), он значительно упал в общем мнении. Многие даже думали, что он, растратив деньги, быстро шел к погибели. Тетушка Мэклеод составила о нем мнение именно в этом периоде его жизни, считая его человеком пропащим. Но вдруг он снова взялся за дело, ежедневно стал являться в Сити и, в продолжение двух последних лет, приобрел себе репутацию ловкого и делового малого.
   В то же время он предложил себя в члены парламента от Чельси, став на стороне радикальное партии. Правда, ему не удалось это, он оборвался, истратив значительную сумму денег на выборы.
   -- Откуда это ваш племянник добывает деньги, спрашивали знакомые Джона Вавазора в его клубе?
   -- Честное слово, не знаю, говорил Вавазор. От меня он не получает ничего, от моего отца тоже.
   Но хотя Джоржу Вавазору не удалось попасть в члены за Чельси, однако он не совершенно бесполезно потратил деньги. Он приобрел известную репутацию в этой борьбе, и о нем говорили, как о человеке очень способном. Он был биржевым агентом, крайними радикалом, будучи в то же время наследником хорошего поместья, переходившего в продолжение четырех сот лет от отца к сыну. Было что-то увлекательное в его жизни и приключениях, тем более, что именно во время выборов он был помолвлен за какую-то наследницу, которая умерла за месяц до свадьбы. Она умерла без завещанья, и все ее состоянье перешло к каким-то троюродным братьям.
   Джорж Вавазор твердо перенес этот последний ударь, и совершенно примирился с Алисой. Они встречались еще и до этого, и Алиса, но настоянию своей двоюродной сестры Кэт, уговорила своего отца пригласить его. Сначала они были довольно холодны, но Алисе очень понравилось его поведение на выборах в Чельси. Ведь это было благородно с его стороны, не правда ли? говорила Кэт с слезами на глазах.-- Это было очень остроумно, сказала Алиса.-- Если бы вы знали все, вы согласились бы со мною. Они не могли найти никого противопоставить ему, кроме этого мистера Треверса, а он не решался выступить до тех пор, пока ему не гарантировали всех издержек.-- Надеюсь, что это не стоило слишком много Джоржу, сказала Алиса.-- Нет, он потерял почти все, что у него было. Но что за дело? Деньги для него ничто, ему важно только употребление их. Мое собственное маленькое состояние теперь в моих руках, и я отдала бы ему последний фарсинг на следующие выборы, даже если бы мне пришлось идти в служанки на другой день. Было же что-нибудь чарующее в Джорже Вавазоре, иначе не отдалась бы ему с таким самоотвержением такая девушка, как сестра Кэт.
   Рано, нынешнею весною, еще до приготовлений швейцарской поездки, Джорж Вавазор говорил с Алисою о своем браке, который был расстроен смертью невесты. Она сидела однажды вечером с своим двоюродным братом в их гостиной, в улице королевы Анны, ожидая Кэт, которая должна была заехать к ним. Может быть, брат намекнул Кэт, чтобы она приехала поповже, во всяком случае они уже с час сидели вместе, и разговор постоянно шел о самом Джорже. Он поздравил Алису с помолвкой с мистером Греем, о которой он только-что узнал, и начал за тем говорить о неудавшемся собственном браке.
   -- Я очень жалел ее, сказал он.
   -- Я уверена, что вы жалели ее, Джорж.
   -- Да, я жалел ее,-- жалел, как невесту, хотя люди по обыкновению истолковали мое чувство так, что будто я жалел о потере ее состояния. Впрочем, говоря откровенно, гораздо лучше, что мы не обвенчались.
   -- Вы полагаете, даже если бы она осталась жива?
   -- Да, если бы она даже осталась жива.
   -- Почему же? Если б вы любили ее, тогда состояние ее не могло бы быть препятствием.
   -- Конечно, нет, если бы я любил ее.
   -- А разве вы не любили ее?
   -- Нет.
   -- Джорж!
   -- Я не был привязан к ней, как человек должен быть привязан к своей жене, если вы подразумеваете это. Что же касается до любви к ней, то я любил ее очень сильно.
   -- Но вы бы привязались к ней?
   -- Не знаю. Ведь это не так легко. Может быть, я съумел бы быть спокойно-равнодушным мужем.
   -- Если так, то, конечно, лучше для вас, и лучше для ней, что она умерла.
   -- Лучше, я уверен в этом. А между тем я жалею ее и, думая о ней, я почти чувствую, что как будто я виноват в ее смерти.
   -- А она никогда не подозревала, что вы не любите ее.
   -- Нет. Она обыкновенно не думала об этом. Она считала все это делом решенным. Бедная девушка! Она успокоилась теперь, и деньги ее пошли туда, куда должны были идти, к ее родственникам.
   -- Да, с подобными чувствами к ней, как ваши, состояние ее было бы обузой для вас?
   -- Я не взял бы его. Уверяю, по крайней мере, что я не взял от нее ни одного пенни. Деньги, сильное искушение, особенно для бедного человека, как я. К счастию это искушение миновало меня.
   -- Но вы вовсе не такой бедный человек, не правда ли, Джорж? Я думала, что ваше предприятие идет хорошо?
   -- Да, оно идет хорошо, и я не имею права называть себя бедным. Но человек, предпринимающий такия сумасбродные вещи, как я, всегда будет беден. У меня было чистых три или четыре тысячи фунтов, и я издержал их до последнего шиллинга на выборах в Чельси. Бог знает, будет ли у меня хотя шиллинг, когда представится другой случай; но если будет, то я конечно не задумаюсь истратить его; если же не будет, то я войду в долги, заняв, где будет возможно, хотя сто фунтов.
   -- Надеюсь, что выборы удадутся вам наконец.
   -- Я уверен, что когда-нибудь удадутся. Но, в то же время, я очень хорошо знаю, что вся карьера моя совершенно испорчена. Никакая женщина не должна соединять свою судьбу с моею, не чувствуя в себе столько храбрости, чтобы быть такою же отчаянною, как я. Вы знаете, чего только не делают люди, которые бьются из-за каждого шиллинга?
   -- Да, я думаю, что знаю.
   -- Я бьюсь ежедневно за каждый шиллинг, который попадает в мои руки.
   -- Вы хотите сказать этим, что вы играете?
   -- Нет, я совершенно оставил игру. Играл когда-то, но никогда не играю теперь и никогда не стану играть. Я подозреваю вот что,-- что я готов каждую минуту решиться на что угодно, чтобы достигнуть своих целей. Я всегда готов идти, очертя голову. Вот что я называю биться каждый день из за каждого шиллинга.
   Алиса не совсем понала его, да, может быть, он и хотел того, чтобы она не поняла его. Может быть, целью его было занять ее воображение. Она не понимала его, но я уверен, что она удивлялась его нравственной отваге и мужеству. И он ясно доказал твердость своего характера на последних выборах. Говоря с своей сестрою о краже Грея, он сказал о самом себе, что он очень дурен. Впрочем, вообще женщины не могли бы назвать его дурным, если бы одна половина его лица не была бы страшно изуродована огромным рубцом, оставившим темную, зубчатую черту, от его левого глаза до нижней челюсти. Этот черный рубец, врезанный в это щеку, был конечно уродлив. В припадках злости или раздражения он так морщил свое лице, что рубец как будто вытягивался, и вся физиономия его становилась отвратительною.-- "Он смотрел, точно дьявол, обратив свой черный рубец на меня", сказал сквайр Джону Вавазору, описывая ему свидание, когда внук старался убедить своего деда относительно заклада именья. Во всех других отношениях лица Джоржа не было уродливо, и могло показаться даже красивым многим женщинам. Что же касается рубца, история его была следующая. Будучи еще просто мальчиком, еще до приезда в Лондон, он жил в деревне, в доме, занимаемом его отцом. Отца его не было дома, и он оставался один с своею сестрою и горничными. В комнате его сестры было несколько золотых вещиц, преувеличенные слухи о которых дошли до каких-то весьма предприимчивых воров; тотчас составился план, чтобы украсть их. Маленький мальчик был спрятан в доме, отворил окошко, и в поздний час, ночью, здоровый малый влез на верх, и был уже у дверей Кэт Вавазор,-- как вдруг в темноте, одетый только в ночную рубашку, и совершенно безоружный, Джорж ухватил вора за горло. Прошло два часа, прежде чем испуганные женщины могли собрать людей. Лице Джоржа было рассечено от глаза до низу каким-то долотом или отмычкою. Но вор был мертв. Джорж вырвал у него его собственное орудие, и, нанесши несколько незначительных ударов, наконец ранил его в дыхательное горло. Маленький мальчик спасся, унесши с собою два шиллинга и три пенса, которые Кэт оставила на камине в гостиной. Джорж Вавазор был невысокого роста, но хорошо сложен, с маленькими руками и ногами, но с широкою грудью и крепкими бедрами. Он был отличный и неутомимый ездок, и люди, знавшие его хорошо, говорили, что он фехтует и стреляет из пистолета, как немногие в наши мирные дни. С тех пор, как вошло в моду волонтерство, он сделался капитаном-волонтером, и выигрывал призы своею винтовкою в Винбледоне.
   Вот какова была жизнь Джоржа Вавазора, и вот каков был его характер и его наружность. Как теперь, так и всегда, он жил в Лондоне один; но именно в это время у него часто бывала его сестра, гостившая в то время в городе с теткою, тоже урожденною Вавазор, и с которою читатель, если он будет достаточно терпелив, познакомится далее. Надеюсь, что он будет несколько терпелив, потому что из всех Вавазоров, по всей вероятности, более других стоит знакомства мистрис Гриноу. Обыкновенное же местопребывание Кэт Вавазор было в доме ее дяди в Вестморлинде.
   В один вечер, перед их отъездом в Швейцарию, Джорж и Кэт шли из улицы королевы Анны, где они обедали с Алисою, к дому мистрис Гриноу. Все уже было решено относительно багажа, времени отъезда и маршрута их первых дней, и общая казна передана Джоржу. Прочитали ту часть письма мистера Грея, где говорилось о лесных кикиморах и стаканах воды, и все шло как нельзя лучше.-- Я постараюсь добывать холодную воду для вас, сказал Джорж; что же касается завтраков, то надеюсь, что вы не станете слишком мучить меня, вставая из за стола слишком рано. Когда ездят для удовольствия, пусть же это и остается удовольствием?
   Брат и сестра молча прошли две или три улицы, когда Кат вдруг, спросила.
   -- Джорж, я удивляюсь, в чем состоят собственно ваши желания относительно Алисы?
   -- Чтобы во время нашей поездки она не требовала слишком ранних завтраков.
   -- Это значит конечно, чтоб я держала язык за зубами?
   -- Нет, не значит.
   -- Тогда это значит, что вы желаете держать свой?
   -- Нет, и не то.
   -- Тогда что же это значит?
   -- Что у меня нет положительных желаний в этом отношении. Без всякого сомнения она выйдет за этого Джона Грея, и тогда мы уже не услышим ни слова о ней?
   -- Выйдет без всякого сомнений, если вы не вмешаетесь. По всей вероятности выйдет, вмешаетесь ли вы, или нет. Но если бы вы желали вмешаться...
   -- У ней теперь четыреста фунтов и она теперь совсем не так хороша, как прежде?
   -- Да, у ней теперь четыреста фунтов и она красивее, чем когда-либо. Я знаю, что и вы так думаете и любите ее, и не любите никого больше, как ее.
   -- Предоставляю вам судить об этом, как знаете. Что касается меня, я люблю только двух людей в мире: ее и вас. Если вы хотите попробовать когда либо, то пробуйте теперь.
   

ГЛАВА V.
БАЛКОН В БАЗИЛЕ.

   Я не стану описывать путешествие семейства Вавазор по Швейцарии. Не возьму я этого греха на душу перед моими читателями. Шесть недель в Бернских альпах... едва ли подобное описание имею бы в настоящую минуту успех в литературном мире; и я поступил бы недобросовество, если б стал навязывать публике подобного рода чтение на страницах романа. Правда я, только-что вернулся из Швейцарии и мне было бы как нельзя сподручнее писать в этом роде. Но, как ни сильно искушение, а я все-таки не поддамся ему. Нет такого человека на свете, будь он мужчина или женщина, которому еще было бы любопытно узнать что-нибудь о Гримвеле или Генки. Лодгет-Гиль имеет в наши дни гораздо более интереса, чем Юнгфрау.
   Семейство Вавазор путешествовало со всеми удобствами, не торопясь. Целью его поездки, как выразился Джорж, было удовольствие, а не труд. Они прямо отправились в Интерлакен, а потом продолжали странствовать между этим озером, Гриндельвальдом и Лаутербрунненом. Приятно было Джоржу сидеть где-нибудь на скамье, под открытым небом, и глядеть с сигарою в зубах на горы; а Алисе и Кэти, казалось, было любо оставаться с ним. Сбылось не одно пророчество мистера Грея. Обе девушки, вместо того чтобы иметь его своим рабом, были его покорнейшими слугами.
   -- Как много думают о себе эти господа, приезжающие в Альпы с своими клубами, заметил он в одну из подобных минут,-- и как глубоко они презирают то наслаждение, которое я испытываю в горах. Но они ошибаются.
   -- Я не вижу, почему бы каждый из вас не был, по своему прав, сказала Алиса.
   -- Но они ошибаются, продолжал он. Они отнимают у гор поэзию, в которой заключается, или должна была бы заключаться их величайшая прелесть. Мон-Блан теряет всю свою таинственность для человека, который взбирался на него несколько раз. Это все равно, что заглядывать за кулисы во время балета, или требовать у фокусника объяснений его чудес.
   -- Но разве ты ни во что ставишь движение? спросила Кэт.
   -- Да, движение сильное дело: но вопрос не в этом.
   -- К тому же все они гербаризируют, проговорила Алиса.
   -- Этого я не думаю. Я думаю, что большая часть из них просто на просто взбирается на гору и потом спускается. Но положим, что они действительно гербаризируют; все же это вопрос, к делу неидущий. Горы утрачивают всю свою поэзию и таинственность для того, кто близко знакомится с их подробностями, хотя бы это знакомство и приносило полезные результаты. В нашем мире прекрасное только потому и прекрасно, что его не совсем ясно видят, или не вполне постигают. Величайшее достоинство поэзии заключается в том, что она больше намекает, чем прямо высказывает. Посмотрите туда, за эту долину, где еще виднеется в отдалении эта небольшая вершина, замыкающая перспективу. Не мечтается ли вам о том прекрасном, неведомом мире, который лежит на тех высотах, прекрасном, как самое небо, думаете вы, потому что вы ничего не знаете о действительности? Положим, что вы завтра же побываете там и вернетесь назад: думаете ли вы, что по возвращении этот вид будет вам казаться равно прекрасным?
   -- Думаю, что да, отвечала Алиса.
   -- В таком случае в вас нет поэзии. Я же -- я весь поэзия. Тут они начали смеяться над ним, и им было очень весело.
   Мне кажется, что мистер Грей был прав, ответив на письмо Алисы именно так, а не иначе, но думаю, что и леди Мэклеод была права, заметив, что Алисе не следовало бы ехать в Швейцарию в обществе Джоржа Вавазора. Между ними возникла известного рода короткость, которая, будь она известна во всех своих проявлениях мастеру Грею, пришлась бы ему не по сердцу, хотя и не было сказано ни одного слова, которое, само по себе, могло бы возбудить его неудовольствие. В первые недели путешествия, не было сказано ни одного слова, которое могло бы возбудить его неудовольствие, и позднее, когда стало приближаться время их возвращения, когда счастью их почти уже настал конец и ими начало овладевать то грустное чувство, с которым, обыкновенно доживаешь последние часы весело проведенного времени, тогда в их речи стала вкрадываться небывалая нежность, прорывались воспоминания о прежних днях, делались намеки, которые не след бы было делать.
   В это время Алиса была очень счастлива: быть может, она была счистливее, оставаясь вместе с Кэт, покорнейшею слугою кузена Джоржа, и исполняя все его причуды, чем если бы в качестве раба таскала его всюду за собою. Они молча согласились с Кэт баловать его всевозможными удобствами, а девушкам всегда приятнее баловать одного какого-нибудь мужчину, чем быть предметом всевозможных угождений мужчин. Он же принимал все это очень мило: он требовал многое, но не требовал ничего неприятного. Он постоянно умел быть приятным собеседником, не делая над собою, как казалось Алисе, ни малейшего усилия. Но как мужчины, так и женщины, редко успевают выказать себя с лучшей стороны, не делая при этом ни малейшего усилия. Правда, самое усилие бывает приятно, если делающему дорог виновник его и, сделанное искусно, оно остается незамеченным; но тем не менее усилие существует. Джорж Вавазор выбивался в настоящем случае из сил, чтобы понравиться своей кузине.
   Однажды вечером они сидели в Базеле на балконе огромной гостинницы, которая выходит на Рейн. Эта огромная гостинница постоянно битком набита туристами, начинающими или оканчивающими процедуру странствования по Швейцарии. Балкон идет во всю длину дома, и доступ к нему равно открыт для всех; но он очень велик и на нем, как нельзя лучше, можно расположиться своим замкнутым кружком. Внизу течет быстрый, широкий Рейн, вырываясь из-под моста, который в этом месте перекинут через реку; от времени до времени в летние вечера доносятся громкия восклицания могучих пловцов, которые пользуются быстротою потока, чтобы выказывать свое искусство. Наше маленькое общество сидело в стороне от другах, на конце балкона; перед ними на столике стоял кофе; у Джоржа по обыкновению была сигара в зубах.
   -- Ну вот почти и конец нашему празднику, проговорил он, нарушая молчание, длившееся несколько минут.
   -- А праздник, я нахожу, положительно удался, заметила Кэт,-- Только вот в денежном отношении... я разорилась на веки.
   -- Об этом не беспокойтесь; я пополню твой кошелек, сказал Джцржь.
   -- Где тебе пополнить! возразила Кэт.-- Я разорена, а ты и того пуще. Но что за беда! Право, не безделица счастливо прожить на своем веку хоть шесть недель, и наше разорение оказывается в сущности отличной спекуляцией. Что ты скажешь на это Алиса? Не находишь ли ты, что мы славно распорядились?
   -- Я нахожу, что мы распорядились, как нельзя лучше. Мне было чудо как весело.
   -- А теперь тебе предстоит возвратиться домой в Кембридж-шайр к Джону Грею. Как тут не смотреть печальной.
   Такова была мысль, мелькнувшая у Кэт в голове, но она не высказала ее в настоящую минуту.
   -- Вот это мило с твоей стороны, сказала Кэт. Не правда ли, Джорж? Люблю я людей, которые от души расточают вам похвалы.
   -- Но ведь это щедрое одобрение относится ко мне самой.
   -- Пусть так; я люблю, чтобы человек и самого-то себя хвалил от души, продолжала Кэт.-- Это, впрочем, еще не значит, чтобы мы с Джоржем были благодарны за комплимент. Мы готовы с своей стороны допустить, что почти всем обязаны тебе. Не так ли, Джорж?
   -- Что до меня касается, то положительно нет, отвечал Джорж.
   -- Ну так я, по крайней мере, с своей стороны признаю это я ожидаю, чтобы и мне в отплату сказали какую-нибудь любезность. Ну, скажи, Алиса, была ли я хоть раз капризна?
   -- Нет, я этого не нахожу. Да ты никогда и не бываешь капризна; за то ты часто бываешь свирепа.
   -- Но я даже ни разу не была свирепа, и Джорж тоже ни разу.
   -- Он был бы неблагодарнейшим из смертных, если бы вздумал быть свирепым. Во все время нашего путешествия мы только тем и занимались, что представляли перед ним в действии каррикатуру "Понча", изображающую молодого человека в Иеддо, окруженного целою дюжиною прислуживающих дам.
   -- А вот теперь ему предстоит возвратиться на свою квартиру и прислуживать себе самому. Бедняжка! Мне, право, жаль тебя, Джорж.
   -- Не правда! Ни тебе, ни Алисе меня не жаль. Я убежден, что все девушки воображают, что жизнь холостого человека в Лондоне просто рай. И потому именно, что они ток думают, они и стараются извлечь человека из этого блаженного состояния.
   -- Итак, если мы желаем вы идти замуж, то нами руководит не любовь, а зависть, проговорила Кэт.
   -- Всего чаще вами руководит черт, не в том, так в другом виде, отвечал он.-- Мужчина же, вступая в брак, всегда смотрит на женитьбу, как на несчастие.
   -- Не всегда, заметила Кэт.
   -- В большей части случаев. Он женится так же, как принимает лекарство, в избежание еще большего зла. Никому неприятно дергать себе зуб, а между тем все дергают себе зубы; те же, которые слишком медлят этой операцией, подвергаются большим неприятностям.
   -- Люблю я философию Джоржа, проговорила Кэт, вставая с своего стула.-- Все в ней так резко, она имеет такой приятный, острый вкус, а в сущности, все мы знаем, что она не имеет ровно никакого значения. Алиса, я иду на верх укладывать остальные наши вещи.
   -- Я пойду с тобою, моя милая.
   -- Нет, не ходи. Ведь сказать правду, я отправляюсь только в комнату вот этого человека, который не съумеет уложить своих вещей по людски. Мы с тобой, конечно, уложимся позднее, когда уйдем к себе на ночь. Все, что вы разбросаете сегодня вечером, мистер Джорж, вы должны будете сами уложить завтра утром, потому что я, ручаюсь, не приду к вам в комнату в пять часов утра.
   -- Уж как я не люблю эти хлопоты, начинающияся до зари! проговорил Джорж.
   -- Через минуту я вернусь, сказала Кэт.-- Тогда мы пройдемся по мосту и отправимся спать.
   Алиса и Джорж остались на балконе вдвоем. Случалось им и прежде во время этой поездки много рас оставаться вдвоем; но оба они чувствовали, что эта минута была совсем не похожа на другие моменты их путешествия. Было в ней для обоих что-то такое сладостное, невыразимое и страшное. Алиса поняла, что лучше бы для нее было уйти вместе с Кэт на верх. Но ответ Кэт был такого рода, что если бы она ушла после него, то дала бы повод думать, что имела на то особые причины. С какой стати было ей показывать, что они у нее действительно есть? Да и с какой стати было ей иметь их?
   Алиса сидела на самом конце балкона; стул Кэт помещался в углу у ее ног. Когда Алиса и Кэт расположились на балконе, слуга вынес им небольшой столик для чашек с кофе, и Джорж уселся по другую сторону этого столика. Таким образом Алиса очутилась, так сказать, пленницей. Она не могла уйдти незамеченной и должна была, вставая, причинить некоторое расстройство; ей надо было попросить Джоржа пропустить ее. Но чем ей было нехорошо? за чем было ей уходить? Ничто не могло сравниться с очаровательным зрелищем, которое было у нее перед глазами. Ночь успела уже спуститься на землю быстрым, но незаметным полетом, как это обыкновенно бывает в тех странах. Сумерки в этих краях бывают далеко не так продолжительны, как у нас, северян. Ночь настала, но месяц уже взошел, и его света было ровно на столько достаточно, чтобы посеребрить воды, над которыми он вставал. Воздух был восхитительно мягок, тою мягкостью, которая не вызывает ощущения ни тепла, ни холода, но как будто скользит по вас нежным прикосновением, как будто незримые воздушные духи, прилетая, ласкают вас по лицу своими крыльями. Рейн протекал у ее ног так близко, что в этом мягком полусвете, казалось, довольно ей одного шага, чтобы спуститься в его рябь. Рейн бежал с тем восхитительным звуком быстро текущих вод, тем свежих и освежающим речным журчаньем, которому ухо всегда внимает с наслаждением. Говорите ли вы, оно отнимает резкость у вашего голоса, делает его слышным только для двоих, облегчает положение говорящего и слушающего. Дремлется ли вам, оно поет вам тихую колыбельную песню. Если вы одни и желаете собраться с мыслями, оно помогает вам думать. Если же вы одни и, увы! не хотите думать, если думах для вас слишком тяжело, оно рассеет вашу печаль и даст вам во утешение, которое одна музыка в состоянии дать. Алиса чувствовала на лице своем ласковое веяние ветерка; чувствовала, что река поет для нее свои лучшие мелодии, что месяц светит для нее самым мягким своим светом, тем светом, который придает поэзию и какую-то полутуманную красоту каждому предмету, на который он падает. За чем было ей уходить?
   Несколько минут, по уходе Кэт, длилось молчание, и Алиса начала освобождаться от полупредчувствия опасности, которое было ею овладело. Вавазор сидел, откинувшись на своем стуле, прислонясь спиною к стене дома и поставил ноги на скамейку; руки были у него скрещены на груди и он казался занят на половину своими мыслями, на половину своей сигарой. Алиса глядела на реку и мысли уносились в тот уголок земли, где разростались клумбы и кустарники Джона Грея, и который должен был сделаться ее домом; но река, напевавшая ей такия сладостные песни, напевала ей, казалось, совсем о другом; то была загадочная песня, как и все речные песни, когда начинаем разбирать их слова.
   -- Когда ваша свадьба, Алиса? спросил наконец Джордж.
   -- О Джорж! воскликнула она. Что за вопрос? точно вы мне над самым ухом выстрелили из пистолета.
   -- Душевно сожалею, что предложил вам неприятный вопрос.
   -- Но я не говорила, что он неприятный, только вышел он так неожиданно. Именно в эту минуту я не предполагала, что вы заговорите; я, кажется, была в раздумьи.
   -- И так, если вопрос не неприятен, позвольте узнать, когда же свадьба?
   -- Не знаю. Это еще не решено.
   -- Но я хочу узнать ее приблизительный срок. Нынешним летом, что ли?
   -- Ужь никак не нынешним летом, потому что оно кончится к тому времени, когда мы вернемся домой.
   -- Так нынешней зимою? Или будущей весною? Быть может на будущий год? Или через десять лет?
   -- Полагаю, что не через десять лет, а скорее. Более точного ответа я не могу вам дать.
   -- Вам, конечно, все это нравится? продолжал он допрашивать.
   -- Замуж-то выходить нравится? Не знаю, ведь я еще ни разу не пробовала.
   -- Да, но мысль о замужестве, ожидание его... Вам конечно улыбается перспектива того образа жизни, который ожидает вас в Недеркотс? Пожалуйста, не подумайте, чтобы я хотел что-нибудь сказать против него; я понятия не имею, что это за место, этот Недеркотс. Говоря вообще, я не могу представить себе ничего приятнее того образа жизни, который английский джентльмен-помещик ведет у себя дома, если только он имеет средства поддержать свой дом, а не прозябает, подобно сквайру старинного покроя, в состоянии хронической бедности.
   -- Дача мистера Грея не дает ему права называться джентльменом-помещиком.
   -- Но вы все-таки с удовольствием идете на встречу той жизни, которая вас там ожидает?
   -- О Джорж! Что вам за охота приставать с разпросами! Само собой разумеется с удовольствием; иначе я бы не пошла.
   -- Ну, одно еще вовсе не следует из другого. Но я вполне сознаюсь, что не имею права вас допрашивать. Если бы даже я в былые времена и имел это право, как кузен, то я утратил его, как... Ну, да что об этом говорить; ведь, не правда ли, лучше не трогать этого, Алиса?
   Она было промолчала на этот вопрос, но он снова спросил: ведь, не правда ли, лучше этого не трогать, Алиса?
   -- Не трогать чего?
   -- Воспоминаний прошлого.
   -- К чему о нем воспоминать? Оно миновалось, мы снова стали друзьями и любящими родственниками; и горечь этих воспоминаний забыта.
   -- О, да! их горечь забыта. И потому именно, что оно так, мы можем наконец смело к ним возвращаться. Ведь мы ни о чем не жалеем, ведь нам обоим не о чем жалеть; почему же и не оглянуться ее прошлое? Почему же и не говорить о нем совершенно свободно?
   -- Нет, Джорж, этого не следует делать.
   -- Нет, черт возьми, не следует! Это свело бы меня с ума; да и вы, на сколько я вас знаю, вряд ли могли бы остаться при этом так же спокойно, как теперь.
   -- А так как я желаю оставаться спокойной...
   -- Желаете? В таком случае мне, конечно, лучше замолчать. Но, Алиса, мне уже никогда более нельзя будет говорить с вами так, как я говорю теперь. Во всю эту поездку мы были с вами близкими друзьями, не так ли?
   -- Но разве мы и не останемся ими на всю жизнь.
   -- Конечно нет. Как же это будет возможно? Подумайте сами. Могу ли я оставаться вашим другом, когда вы сделаетесь хозяйкою в Кембридж-шайрском доме этого человека?
   -- Джорж!
   -- У меня не было в мыслях отозваться о нем непочтительно. Прошу у вас извинения, если мои слова дали повод думать противное. Спешу поправиться: в доме этого джентльмена; потому что, ведь он действительно джентльмен.
   -- О да, бесспорно.
   -- Не будь он им, вы не могли бы принять его предложение. Но как могу я быть вашим другом, когда вы сделаетесь его женою? Я, быть может, по прежнему буду называть вас "кузиною Алисою", буду гладить по голомсе ваших детей, если мне доведется их увидеть; встретившись на улице с вашим мужем, я буду останавливаться и пожимать ему руку, и то, если моя злополучная судьба не заставит его прекратить со мною знакомство; но что касается до дружбы, то ей конец между нами, после того, как мы распростимся с вами у лондонского моста, в будущий четверг, вечером.
   -- О Джорж! Не говори этого!
   -- Не могу не говорить.
   -- И почему же именно в четверг? Неужели вы хотите сказать, что более не приедете в улицу Королевы-Анна?
   -- Таков и есть смысл моих слов. Кэт находит, что наша прогулка до Швейцарии удалась, как нельзя лучше. Мне кажется, что Кэт и сама не знает, о чем говорит.
   -- Прогулка вышла и в самом деле превеселая, по крайней мере для меня.
   -- И ваше удовольствие ничем не омрачалось?
   -- Ничем.
   -- Мне тоже было очень весело, но мое удовольствие было не чуждо горькой примеси. Алиса! я не прошу у вас ничего, ровно ничего.
   -- О чем бы вы меня не попросили, я все готова для вас сделать.
   -- Мне ничего не осталось у вас просить, ничего; то мне еще осталось сказать вам одно слово.
   -- Не говорите его, Джорж. Пустите меня на верх, пустите меня к Кэт.
   -- Если вы желаете идти, я, конечно, не стану вас удерживать. Он все еще упирался ногою в стул, заграждавший ей дорогу; чтобы выпустить ее, он должен был отнять ногу, но он и не думал этого сделать.
   -- Что ж! идите себе к Кэт, если не хотите меня выслужить. Но, после всего, что произошло между нами, после этих шести недель, прожитых в самом тесном сближении, мне кажется, вы обязаны меня выслушать. Говорю же я вам, что ни о чем не хочу просить вас. Я не хочу говорить вам о любви.
   Алиса поднялась было с места, но тут она снова опустилась на стул. Когда в его речи настала минутная пауза, она уже более ни словом, ни знаком не выказывала желаний уйдти или не желания его слушать.
   -- Я не стану говорить вам о любви. О любви не должно быть и речи между вами и мною. Было ей время, было да миновалось, и его не воротишь. Быть может, еще любовь живет, быть может она уже вырвана с корнем; но там где она умерла, ничто ее не оживит.
   -- Между вами и мною и то" не следовало бы и упоминать о ней.
   -- Тоже самое, без сомнения, сказала бы любая чопорная дуэнна; такия правила, конечно, полезно внушать маленьким детям; но между вами и мною не место притворству. Мы вышли из возраста молочных зубов и стали взрослыми людьми. Я понял, как нельзя лучше, почему вы со мною порвали. Я понял вас и, как ни тяжело мне было, я сознал, что вы были правы.
   -- Если так, то не будем более говорить об этом.
   -- Так! об этом не должно быть более и речи. Но я перестал понимать вас, когда вы приняли предложение мистера Грея. Против него собственно я ничего не имею сказать, он, может, и в самом деле великолепный человек. Но, зная вас, как я вас знал, я понять не мог, как вы ухитрились полюбить этого человека. Это все равно, как если бы человек, привыкший пить одну водку, вдруг посадил бы себя на молочную пищу, да еще остался бы доволен этим переходом. Молочная пища, конечно, полезнее водки; но люди, привыкшие к спиртным напиткам не выносят этих крутых перемен: они погибают от подобных опытов.
   -- Не всегда, Джорж.
   -- Быть может, они и выживают, после долгих, долгих страданий; но у вас дело обошлось даже без страданий.
   -- Кто это вам сказал это?
   -- Но, скажете вы мне, настало исцеление. Я и сам так думал, и потому готовилась найдти вас совершенно изменившимся. Я полагал, что весь огонь вашей природы превратился в мед и млеко; и вы, следовательно, сделались способны ужиться с предстоящей вам долей. С такою женщиною я смело мог проколесить всю Европу от Москвы и до Мальты. Женщина из которой могла выйти добрая жена для Джона Грея, была для меня не опасна, не ей было нарушить покой моего сердца. Я мог любить ее в былые времена, мог и до сих пор любить воспоминание о том, чем она когда-то была; но сама она в своем прообразовавшемся виде, после своего перерождения... нет, Алиса! такая женщина ничем же могла быть для меня. Но только не понимайте меня ложно. Я еще на столько благоразумен, чтобы понять, что такая перемена сделала бы вас лучшею, мало того, более счастливою женщиною. Мои предположения не роняли вас в моем мнении; напротив того, я приписывал вам добродетели, которых вы не приобрели. Алиса! та полезная диэта, о которой я говорил, не годится для вас; вы при ней умрете с голоду.
   Он говорил с увлечением, но не возвышая голоса, обратившись всем телом к столу, на который облокотился руками, и вытянул вперед голову, чтобы лучше ее видеть. Она глядела ему прямо в лице, но, как и прежде, ничего не видела в этом лице, кроме знакомого рубца и сумрачного взгляда. Но, рубец этот никогда не безобразил его в ее глазах. Она знала его повесть и, будучи его невестой, гордилась следом этой раны. Она не спускала с него глаз; он замолчал, но она все еще медлила отвечать ему. В ушах ее все еще звучала речная музыка, и она напряженно старалась понять эту песню. Уже не говорили ли ей и волны о том, что она ошиблась, избрав мистера Грея своим мужем? Разве то, что она слышала теперь от своего двоюродного брата, не было повторением того, что она сотни и сотни раз говорила самой себе в течение последних двух месяцев? Разве она не твердила про себя денно и нощно, ежечастно и ежеминутно, что приняв предложение мистера Грея она обязалась обладать такими добродетелями, которых в ней же было и следа? Сознание этого поглощало все ее помыслы. Ведь и в самом деле, она до того упивалась водкой, что не могла уже существовать на такой невинной пище, как молоко. И вдруг этот человек приступает к ней и грубо высказывает ей тоже самое! Так что ж? Разве он не правду высказал. Она сидела, безмолвная и уличенная, и только глядела ему в лице, когда он кончил говорить.
   -- Я убедился в этом, Алиса, после того как мы снова побыли с вами вместе. Я не нашел в вас того ангела, которого готовился встретить; я встретил в вас ту же женщину, которую когда-то любил, и... что сталось с моей уверенностью в собственной буйности? Я все высказал. А вот и Кэт; мы теперь отправимся гулять.
   

ГЛАВА VI.
МОСТ НА РЕЙНЕ.

   -- Скажи, пожалуйста, Джорж, начала Кэт еще на ходу:-- ужь не расставлял ли ты ней свои вещи для публичной продажи с аукционного торга?-- Тут она украдкой взглянула на Алису и, заметив, что есть что-то неловкое, и Алиса не расположена подхватит ее шутку, продолжала скороговоркой, в том же шутливом тоне, чтобы покрыть смущение Алисы и дать ей время оправиться до прогулки:-- поверишь ли, у него на столе лежали три бритвы?
   -- Ведь не ходить же небритым, хотя бы и в Базеле.
   -- Но кто же бреется тремя бритвами зараз? Далее, на том же столе лежали три щетки для волос, с полдюжины зубных щеток, целая коллекция маленьких гребешков, штуки четыре или пять маленьких сткляночек, с серебряными горлышками, очень похожих на стклянки с ядом. Я только и могу объяснить себе все это твоим желанием озадачить слабоумную горничную. Я весь этот хлам убрала; но помни, что если ты опять произведешь безпорядок, ты же и будешь в ответе. Ну, а что касается твоих сапогов, то я не намерена их убирать, Джорж. И на что тебе понадобились в Базеле три пары сапог?
   -- Когда ты кончишь перечень всего моего гардероба, мы отправимся гулять по мосту; то есть, если Алиса этого желает.
   -- О, да! Я охотно пойду.
   -- В таком случае, пойдемте, сказала Кэт. И маленькое общество тронулось с места.
   Когда они достигли моста, Алиса и Кэт шли рядом, Джорж шел позади их на близком расстоянии, но не принимал участия в их разговоре, как будто он за тем только шел, чтобы служить им телохранителем. Кэт казалась совершенно довольною этим положением дел и болтала с Алисою, делая вид, будто все обстоит совершенно благополучно. Нечего и говорить, что Алиса на этот раз не старалась сделать Джоржа участником их разговора. Итак, он следовал за ними по пятам, с заложенными за спину руками и опущенными в землю глазами, оставаясь безучастным спутником их прогулки.
   -- Знаешь ли, воскликнула Кэт,-- меня разбирает страшная охота убежать.
   -- Куда же ты хочешь убежать?
   -- Куда бы то ни было, мне все равно. Ну хоть в маленькую гостинницу в Гандеке. Место там уединенное; жила бы я там вдали от всего света, а водопад был бы у меня под рукою. Одна беда, с меня, пожалуй, стали бы требовать уплату по счету гостинницы. Уж это совсем было бы не хорошо.
   -- Но к чему же именно теперь убегать?.
   -- Не беспокойся, не убегу; я знаю, что тебе неприятно было бы ехать домой с Джоржем вдвоем; да и он счел бы своим долгом присмотреть за мною, точь в точь, как он это делает теперь. Воображаю, как ему приятно это обязательное хождение за нами по мосту. Не будь нас у него на руках, он верно сидел бы вон в той кофейной и пил бы пиво.
   -- Я так думаю, что он не стеснился бы нас оставить, если бы ему хотелось уйдти.
   -- Ну это грешно тебе говорить; ведь мы еще ни разу не сидели дома из-за его отказа идти с нами. Но, что, бишь, я начала говорить? Да! меня пугает возвращение домой. Ты едешь к своему Джону Грей; это еще куда ни шло. А я, ведь, еду к тетушке Гринау!
   -- Это твой собственный выбор.
   -- Ни чуть не бывало. У меня в этом деле и выбора никакого нет. Я, конечно, властна и не знаться с тетушкой Гринау, и никто не может принудить меня к противному; но, говоря практически, у меня нет выбора в этом деле. Представь же себе, как приятно провести целый месяц в Ярмуте, в обществе такой женщины.
   -- Мне бы это было не неприятно. Тетушка Гринау всегда казалась мне хорошею женщиною.
   -- Женщина она, может быть, и не злая; но я, признаюсь, считаю ее за нехорошую женщину. Она никогда не говорила при тебе о своем муже?
   -- Нет, никогда. Помнится, она немного поплакала, когда в первый раз приехала в улицу королевы Анны; по это было так естественно.
   -- Он был тридцатью годами старее ее.
   -- Но все же он был ее муж. Допустим даже, что слезы ее были притворные; что ж из этого? Как поступить женщине в подобном случае? Конечно, она была не права, выходя за него замуж. Ей было двадцать пять лет, и у нее ничего не было; ему было шестьдесят пять, и он был очень богат. Но, по общему отзыву, она была ему хорошей женою; не захочешь же ты, чтобы теперь, когда он отказал ей все свои деньги, она хохотала, три месяца спустя после его смерти.
   -- Нет, я не хочу, чтобы она хохотала; но в то же время не хочу, чтобы она и плакала. Она хорошо делает, что носит траур, но ужь совершенно напрасно хлопочет о ширине плерезов и о том, чтобы чепцы были ей к лицу. Право, я боюсь, что она попортит себе глаза двойною работой; она постоянно смачивает их слезами и в то же время всегда готова направить баттарею своих взглядов на каждого встречного мужчину.
   -- В таком случае, за чем же ты согласилась ехать с нею в Ярмут?
   -- А потому, что у нее состояние в сорок тысяч фунтов. Если бы мистер Гринау оставил ей только небольшую пенсию, я бы, кажется, и руки ей никогда не протянула.
   -- В таком случае ты и сама не лучше ее.
   -- Нисколько не лучше; оттого-то я и хотела бы убежать. Впрочем, не на мне одной лежит вини; виноваты и все окружающие. Кто же пренебрегает богатыми родственниками? Когда она предложила взять меня с собою в Ярмут, мой сквайр, как и следовало ожидать, начал уговаривать меня, чтобы я ехала. Обращалась к Джоржу, тот мне тоже в ответ: "Что тут думать! конечно, ступай; ведь у нее состояние в сорок тысяч фунтов!" Нельзя же считать себя умнее и лучше своих родных. И что мне, как подумаю, в ее деньгах?
   -- Думаю, что тебе немного из них перепадет.
   -- Да ни одного пенни. Мне уж под тридцать, а ей всего сорок лет, и она, конечно, выйдет замуж во второй раз. К тому же нет человека в мире, который бы меньше меня дорожил деньгам
   -- Это так.
   -- А вон поди же, все-таки заискиваешь в богатых родственниках. На том ужь свет стоит.
   Тут она с минуту помолчала.
   -- А сказать ли тебе, Алиса, чего я в ней заискиваю! Быть может, моя цель покажется тебе такою же низкою, как если бы я домогалась ее денег для себя.
   -- Посмотрим, какая у тебя цель?
   -- Я не упускаю из виду, что через нее Джорж может сделать свою карьеру. Мне ненужны деньги, но ему они пригодятся. А когда дело идет о его будущности, мне кажется, что все члены его семейства обязаны оказывать ему содействие. Я убеждена, что он мог бы составить себе имя да парламенте. Будь у меня только своя воля, я бы отдала все наше состояние до последнего шиллинга, чтобы доставить ему представительство. Когда я сказала об этом старику, он меня чуть не съел. Я, право, того и ждала, что он выгонит меня из дому.
   -- И по делом бы тебе было.
   -- Но мне это все равно. Пускай бы он меня выгнал; я положила себе, во что бы то ни стало, высказать ему свою мысль. Он обругал меня в самых грубых выражениях; потом его взяло такое раскаяние, что он в тот же вечер прибежал ко мне в спальню; поцеловал меня и подарил мне банковый билет в десять фунтов. И что же бы ты думала, я сделала с этим билетом? Я послала его, как свою лепту, на покрытие издержек по предстоящим выборам, и теперь он лежит под замком у Джоржа в шкатулке. Только смотри, не говори ему, что я тебе рассказала.
   Тут они приостановили свою прогулку и облокотились о перила моста:
   -- Поди-ка сюда, Джорж, проговорила Кэт, отодвигаясь, чтобы дать ему место между собою и Алисою.-- Не приходит ли тебе охота, глядя на эти манящие волны, плыть вниз по течению, точь в точь, как плавали эти мальчики, пока мы сидели на балконе?
   -- Не скажу, чтобы мне особенно хотелось испробовать это удовольствие; разве для того только, чтоб отправиться водою на тот свет.
   -- Мне бы так приятно было чувствовать, что меня уносит поток, продолжала Кэт,-- особенно при этом свете. Я просто представить себе не умею, чтобы я могла утонуть.
   -- А я так ничего другого не могу себе представить, заметила Алиса.
   -- Какое наслаждение чувствовать, как вода скользит по твоим членам, и ты несешься стремглав, зная, что путь твой прямо лежит в Роттердам.
   -- И в заключение прибыть туда без платья, добавил Джоржь.
   -- Но платье могло бы следовать в лодке. Разве ты не видел, что у этих мальчиков была лодка. Но если бы я жила здесь, я иначе бы не плавала, как при лунном свете. Вода представляется теперь такою прозрачною и блестящею, звук от ее течения так нежен. Воображаю, как мне после этого не понравится море в Ярмуте!
   Давно уже ни один из ее собеседников не отвечал ей ни слова, но она продолжала болтать о реке, о своей тетушке и о том, что ее ожидает в Ярмуте. Ни один из собеседников не отвечал ей, а между тем, казалось, им нечего было сказать друг другу. Долго стояли они таким образом и глядели на Рейн; от времени до времени возвышался голос Кэт, без которого еще ощутительнее было бы для всех, что сердца их слишком переполнены для слов.
   Наконец Алисе, по видимому, стало холодно; по рукам ее пробежала легкая дрожь, которую Джорж скорее почувствовал, чем увидел.
   -- Вам, кажется, холодно, проговорил он.
   -- Нет, нисколько.
   -- Но если вы озябли, лучше пойдемте домой. Мне показалось, что вас пробирает дрожь от ночной свежести.
   -- Это не от холода. Мне одна мысль пришла в голову. Вам никогда не случается думать о таких вещах, которые заставляют вас содрогаться?
   -- Случается, и даже очень часто; так часто, что я ограничиваюсь только внутренним содроганием; иначе добрые люди могли бы подумать, что у меня падучая болезнь.
   -- Но я не говорю о каких-нибудь серьезных мыслях, продолжала Алиса.-- С меня и сущих пустяков бывает достаточно, чтобы бросать меня в дрожь. Слова, сказанные мною не у места лет десять тому назад, самый легкий промах с моей стороны, даже мои собственные прежния мысли о самых ничтожных предметах, все это заставляет меня содрогаться.
   -- А не то, чтобы на вашей совести лежало убийство?
   -- Нет; но все же, полагаю, в этом выражается угрызение совести.
   -- Ну, я далеко не так добродетелен, как вы! Я даже подозреваю, что тут моя совесть остается не при чем. Я содрогаюсь при воспоминании о каком-нибудь случае, выпущенном мною из рук, а я упускал их тысячами. Но, как я уже сказал вам, я содрогаюсь внутренно. Во все продолжение нашего путешествия, меня бил безпрерывный озноб, потому что я не переставал думать об одном упущенном мною случае. Однако, нам пора домой. Завтра нам надо подняться в пять часов, а теперь двенадцать. Я отправляюсь кончать свое содрогание в постели.
   -- Разве вам надоело гулять? спросила Кэт, видя, что спутники ее направляются в дому.
   -- Нет, не надоело, но Джорж сейчас напомнил мне, что завтра мы должны будем встать в пять часов.
   -- Очень нужно было Джоржу напоминать! Кажется, не слишком-то много нам предстоит на нашем веку вечерних прогулок по Базельскому мосту. Право, мне кажется, если бы мы перенеслись валим-нибудь случаем на вершину Синая, первою нашею мыслью было бы: а ну, как мы не успеем одеться к обеду?! Да понимаешь ли ты, Джорж, что царь всех рек течет под твоими ногами, и месяц светит с таким блеском, какого ты не увидишь дома.
   -- Я готов простоять здесь всю ночь, если вы завтра отложите свой отъезд, отвечал Джорж.
   -- Это нам не по кошельку, сказала Кат.
   -- А коли так, то нечего и толковать о Синае, проговорил он,-- а надо идти спать.
   Они прошли по мосту и направились к гостиннице в том же порядке, как и прежде; обе молодые девушки шли рядом, молодой человек следовал за ними но пятам. Такою процессией достигли они подъезда гостинницы, вошли в сени, поднялись на лестницу. Тут Джорж подал Алисе свечу и при этом шепнул ей: "мой припадок озноба еще впереди и будет продолжаться всю ночь." Дорого бы дала она, чтоб иметь силу ответить ему в шутливом тоне, как бы не предполагая особого значения в его словах; но это было ей не по силам; шутливый тон ей не давался, а потому она пошла в свою комнату, не ответив ему вовсе... Очутившись у себя, она присела на окно и, поджидая Кэт, стала глядеть на Рейн. Комнаты молодых девушек были рядом, так что из одной прямо был вход в другую, Алиса и не хотела начинать свои дорожные сборы до возвращения своей кузины.
   Кэт, последовавшая за братом, обещалась вернуться через полминуты; но эти полминуты продолжались более получаса. "Если ты послушаешься моего совета, проговорила наконец Кэт, вставая со свечею в руке,-- ты в откровенных выражениях попросишь ее дать тебе случай снова завоевать свое счастье. Переговори с нею завтра в Страсбурге; лучшего случая тебе не дождаться".
   -- И я должен сказать ей, чтобы она Джона Грея выкинула за борт?
   -- О Джоне Грее не говори на слова; предоставь ей решать это дело с самой собою; верь мне, что у нее достанет мужества отделаться от Джона Грея, лишь бы его стало на то, чтобы принять твое предложение
   -- Вот то-то,-- Кэт, вы, женщины, никогда не понимаете друг друга. Да поступи я так, как ты говоришь, против меня восстало бы все, что в ней есть горячих убеждений. Нет, надо еще прежде довести ее до сознания, что она тяготятся данным ею словом.
   -- Это она давным давно сознала. Или, ты думаешь, я не знаю, чего ей хочется? Но, если у тебя не достанет решимости с ней объясниться, она выйдет за него против своего желания.
   -- Не достанет решимости! Кажется, я еще ни разу не колебался приступать к объяснению, с кем бы то ни было, там, где это было нужно. Порой это не совсем бывает приятно, но все же я принуждаю себя и объясняюсь при первом удобном случае.
   -- Но объяснение с нею не может быть тягостью. Ведь тебе приятно видеть, что она все еще тебя любит? Ведь ты и сам, конечно, все еще любишь ее?
   -- По чести, и сам хорошенько не знаю.
   -- Не серди меня, Джорж. Я из кожи лезу, чтобы сблизить вас друг с другом, но, не думай я, что ты ее любишь, я бы прямо пошла к ней и велела бы ей проститься с тобою на веки.
   -- По чести, Кэт, мне порою кажется, что было бы гораздо лучше, если бы ты оставалась в своей коже.
   -- Хорошо, я так и сделаю. Но я должна сказать тебе, что ты неблагодарнейший из смертных.
   -- И почему бы ей не выйти замуж за Джона Грея, если он ей нравится?
   -- Но в том-то и дело, что он ей не нравится. А я так просто ненавижу его. Мне все в нем противно; звук его голоса, взгляд его глаз, эти медленные, обдуманные движения, точно он боится слишком скоро износить свои желанья.
   -- Но я не думаю, чтобы твоя ненависть могла что-нибудь значить в этом деле.
   -- Ты, кажется, собираешься читать нравоучения; в самом случае я лучше уйду. Видеть ее твоею женою было заветною мечтою моего сердца. Если ты кого любил в своей жизни, а я порою и в этом сомневаюсь, то любил ты ее.
   -- "Любил" и "люблю" не одно и тоже.
   -- Прекрасно, Джорж. В таком случае мне ничего более не остается делать. Такова была судьба всей моей жизни. Во всем, что я старалась для тебя делать, ты сам бросался на землю с тем, чтобы и меня увлечь в своем падении. Но мне кажется, что ты говоришь так из одного желания мне досадить.
   -- По чести, Кэт, пора тебе спать.
   -- Я и пойду спать, но прежде расскажу ей все. Я не потерплю, чтобы ее снова обманывали и поступали с ней жестоко.
   -- Но кто же в настоящую минуту поступает с ней жестоко? И не величайшая ли жестокость стараться разлучить ее с этим человеком?
   -- Нет; если бы я так думала, я ни за что не стала бы хлопотать об этом. Но она будет с ним очень несчастна и сделает его, в свою очередь, несчастным. Она его в сущности не любит. Он-то ее любит, но это до меня не касается, какое мне дело, что его сердце будет разбито?..
   -- Но за что ты разбиваешь мое сердце, мешая мне спать?
   При этих словах она вышла и поспешно направилась корридором к комнате своей кузины. Она застала Алису все еще сидящею, или вернее колено-преклоненною на стуле у окна; голову же свою молодая девушка просунула за решетку. "Ах ты лентяйка!" воскликнула Кэт. "Каково? она еще и не начинала укладываться!"
   -- Но ведь ты сказала, что мы будем укладываться вместе.
   -- Брат задержал меня. Ах, Алиса, что он за человек! Если он только женится, каково-то будет ладить с ним его жене?
   -- Мне кажется, он никогда не женится, отвечала Алиса.
   -- Ты так думаешь? Ну, ты, кажется, лучше меня его понимаешь. Порою мне кажется, что ему только и не достает жены, чтобы сделать его вполне порядочным человеком. Но не всякая женщина будет женою по нем. Та, которая пойдет за него замуж, должна быть неробкого десятка. Минутами он бывает большой сорви-голова, за то он никогда не бывает ни груб, ни жесток. А мистер Грей бывает груб?
   -- Никогда; и в то же время он не сорви-голова.
   -- Верю, верю. Еще бы он был сорви-голова.
   -- Когда ты говоришь в этом тоне, Кэт, я знаю, что ты собираешься бранить его.
   -- Даю тебе честное слово, что нет. Что толку бранить его тебе? Но я люблю, чтобы мужчина был сорви-голова,-- сорви-голова, как я понимаю это слово. Ты это и прежде знала.
   -- Любопытно знать, чтобы ты сказала, если бы тебе достался муж сорви-голова?
   -- Этого вопроса я еще никогда себе не задавала. Я часто спрашивала себя, какого бы тебе надо мужа? но о своем замужестве мне редко приходилось размышлять. Дело в том, что я вышла замуж за Джоржа. С самой той поры, как...
   -- Ну, что же ты остановилась?
   -- С самой той поры, как вы с ним разошлись, вся моя жизнь была посвящена ему; и так оно будет до конца моих дней, если только не случится одно обстоятельство.
   -- Какое обстоятельство?
   -- Если ты, в конце концов, не сделаешься таки его женою. Кроме тебя он ни на ком не женится.
   -- Кэт, тебе бы не следовало заводить теперь об этом речь; ты знаешь, что это дело невозможное.
   -- Гм! пожалуй, что и так. Что до меня лично касается, то для меня же лучше, что оно так. Если бы Джорж женился, моя жизнь потеряла бы для меня всякий смысл и я осталась бы совершенно без дела.
   -- Полно, Кэт, не говори в этом тоне, сказала Алиса, подходя к ней и целуя ее.
   -- Ступай прочь! проговорила она. Ступай, Алиса; мы с тобой должны разойдтись. Я не могу этого долее выносить. Ты должна все узнать. Когда ты выйдешь замуж за Джона Грея, конец нашей дружбе. Если же ты сделаешься женою Джоржа, я сделаюсь ничем. У меня нет в жизни другого интереса. А вы с ним были бы так всецело поглощены друг другом, что стряхнули бы себя мое присутствие, как ветхую одежду. А между тем я отдала бы все на свете, все свои надежды, чтобы только видеть тебя женою Джоржа. Я знаю, что я нехорошая женщина, что во мне много, много дурного, но я мало забочусь о себе. Полно, Алиса, полно. Мне твои ласки не нужны. Лучше его ласкай, и тогда я буду на коленях стоять перед тобою и целовать твои ноги.
   Говоря это, она кинулась на диван и сидела, отвернувшись к стене.
   -- Кэтъ тебе бы не следовало так говорит.
   -- Конечно, не следовало бы, но все же я буду говорить.
   -- Ведь, ты все знаешь, и должна же понять, что я не могу выйти за твоего брата, хотя бы он и желал этого.
   -- А он, действительно этого желает.
   -- Если бы даже я была свободна от другого обязательства, и тогда я не пошла бы за него.
   -- Но почему же? воскликнула Кэт, вскакивая с дивана. Что может тепер стоять между Джоржем и тобою, кроме этого рокового обязательства, которое всех вас доведет до погибели? Что, ты думаешь, у меня глаз нет? Разве я не знаю, кто из них тебе милее?
   -- Кэт! Ты заставляешь меня раскаяваться в том, что я решилась поехать в обществе твоего брата. Такия речи с твоей стороны не только жестоки, они, хуже того, неделикатны.
   -- A! неделикатны! Как ненавистно мне это слово! Ничто так живо не напоминает мне выкрашенный гроб, гладкий и блестящий снаружи, внутри же полный тления и всякой нечистоты, как это слово. Ну, а мысли твои деликатны? Вот ответь-ка мне на этот вопрос. Ты готовишься выйти замуж за Джона Грея. Это можно назвать деликатным только в том случае, если ты его искренно любишь, и чувствуешь, что можешь быть ему хорошею женою; но что может быт неделикатнее этого поступка, если ты предпочитаешь ему другого? Деликатность иных женщин похожа на их чистоплотность. Ничто не может быть опрятнее их внешности; но чистота их белья дело сомнительное.
   -- Если ты так дурно обо мне думаешь...
   -- Нет, я не думаю о тебе дурно. Да и как могу я о тебе дурно думать, когда я знаю, что ты попала в это затруднительное положение через него. То была не твоя вина; он был кругом виноват. По его милости, ты приносишь себя в жертву на этом алтаре. Если обе мы съумеем отложить в сторону всякую деликатность и жеманство, то мы должны будем сознаться, что его так. Посватайся за тебя мистер Грей в то время, когда еще вы не ссорились с Джоржем, кто бы тебя заверил, что он может стать соперником Джоржа в твоем сердце?-- Сатир соперником Гипериона?
   -- Кто же из них сатир?
   -- Это я предоставляю решит твоему сердцу. Ты знаешь, в чем состоит мое самое задушевное желание. Но, Алиса, если бы я могла поверить, что мистер Грей для тебя Гиперион, если бы я верила, что, выходя за него замуж, ты боготворишь его тою безумною любовью, которая делает женщину счастливою и гордою в замужестве, то я ни словом, ни делом не решилась бы помешать этой свадьбе.
   Алиса ничего не ответила, и разговор так на этом и остановился. Алиса очень хорошо понимала, что, не делая возражений, признает себя побежденной, и все же молчала. Она было приготовилась к отчаянному бою, приготовилась отстоять своего жениха, мистера Грея, от всевозможных нападок; но она чувствовала, что это ей не удалось. Она чувствовала, что некоторым образом признала справедливость всех возражений против этого брака, что слова, сказанные в свою защиту, не удовлетворили бы мистера Грея, если бы он присутствовал при этом разговоре и не только не осчастливили бы его, как любовника, но скорее побудили бы его возвратить ей данное слово. Но ей больше ничего не оставалось сказать. Ей оставалось только действовать. Она отправится немедля домой и попросит его назначить день свадьбы; чем скорее, тем лучше. После этого ей уже нестрашен будет Джорж.
   Было уже около часа, когда наши девушки начали свои дорожные сборы; по окончании их, Алиса казалась совершенно разбитою от усталости.
   -- Послушай, милая, сказала Кэт; если ты слишком утомлена, можно будет и отложить отъезд.
   -- Ни за что на свете, воскликнула Алиса.
   -- А это так легко устроить. Стоит только хоть полслова шепнуть Джоржу, и он будет, Бог знает как, рад остаться.-- Но Алиса и слышать об этом не хотела.
   Часа в два они легли спать, и ровно в шесть были уже на станции железной дороги. "Не говорите со мною, сказал Джорж, когда он встретился с ними при выходе из дверей.-- Я буду только зевать вам прямо в лицо." -- Между тем они прибыли во-время на-железную дорогу и отправились в Страсбург.
   Нечего рассказывать об этом маленьком путешествии. Только два дня они провели на дороге от Базеля в Лондон; и в продолжение этих двух дней ни Джорж, ни Кэт не сказали Алисе ни одного слова о ее свадьбе, не сделали ни одного намека о балконе базельской гостинницы или о мосте на Рейне.
   

ГЛАВА VII.
ТЕТУШКА ГРИНАУ.

   Перед отъездом в Ярмут, Кэт пробыла в Лондоне всего только три дня, и в эти три дня очень мало виделась с своею кузиною. "На все эти шесть недель я принадлежу тетушке душою и телом," объявила она Алисе, приехав таки в улицу королевы Анны на другой день после их возвращения в Лондою". "И требовательна же она так, что я и сказать тебе не могу. Это я теперь потихоньку от нее урвалась. Она отправилась на верх примерять новые траурные наряды, которые шьет себе для поездки в Ярмут, я и удрала." -- О Джорже не было между ними и помину, да и сам Джорж куда-то скрылся. Как оказалось в последствии, он ездил в Шотландию охотиться на тетеревов. Так, по крайней мере, объяснял он сам свое отсутствие; но люди, коротко знавшие Джоржа, знали тоже, что он не любил откровенно говорить о своих поступках, как это водится у добрых людей,
   Я обещал познакомить, читателя с мистрис Гринау, и считаю это знакомство совершенно нелишним. Мы последуем за нею в Ярмут. Мистрис Гринау была младшею дочерью старого владельца Вавазорского Замка. Она была ровно десятью годами моложе своего брата Джона, но я готов отпустить ей грех, который она брала на душу, постоянно утверждая, что разница лет между ними гораздо значительнее; необыкновенная свежесть лица и моложавость всей наружности служили ей оправданием. Никто конечно не дал бы ей сорока лет, а какая же женщина сознается, что она старее чем кажется? В ранней молодости она была взята от отца и увезена в один из больших городов северной Англии, где и жила с родственниками. В девичестве ей, как видно, не очень-то везло. Слывя за красавицу, она однакож далеко не пользовалась успехами, которые обыкновенно соединяются с красотой. Тридцати четырех лет от роду, она все еще не была замужем. В добавок она успела составить себе репутацию кокетки, и мне сдается, увы! что во всех сплетнях, которые ходили о ней, на значительную долю лжи приходилась таки порядочная доля правды. Во всем этом было мало утешительного, так как Арабелла Вавазор ничего не имела, и в добавок успела восстановить против себя отца и братьев решительным отказом слушаться их советов. Вся мужская половина семейства только покачивала головой, когда речь заходила об Арабелле, как вдруг в замке Вавазор получила известие, что она выходит замуж за за старика.
   Итак, старик сделался ее мужем; брак оказался вполне удовлетворительным, по крайней мере, для старика и для ее родственников. Теперь у Вавазоров гора свалилась с плеч, и они с радостным изумлением внимали доходившим до них слухам о том, что она безукоризненно исполняет супружеския обязанности. Муж Арабеллы был удалившийся от дел негоциант, очень богатый, хилый и влюбленный в свою молодую жену. До Замка Вавазор и до улицы королевы Анны вскоре дошли слухи, что супруг ее считает себя счастливейшим старичком в целом Ланкашире. В своей настоящей счастливой доле, она предала полному забвению обиды, некогда нанесенные ей ее родственниками. Она писала письма своей любезной племяннице, Алисе, и дражайшей племяннице, Кэт, и присылала разные безделушки в подарок своему отцу. Раз даже она свозила в замок Вавазор своего мужа, и родственные отношения были восстановлены в совершенной исправности. Муж Арабеллы был очень стар и казался еще старее своих лет; но обстановка его дома была как нельзя более респектабельна, и что бы ни говорили, а денежки водились у него чистоганом. Умер мистер Гринау, и вдовушка, исполнив известные формальности по завещанию, переехала в Лондон, где и обратилась к племянницам, приглашая их утешить ее одиночество.
   -- Отчего же и не съездить с нею на месяц в Ярмут? сказал Джорж сестре. Скучновато конечно будет; но на то она и тетушка с сорока тысячами фунтов, чтобы угождать ей.-- Кэт сознала справедливость этого довода и приняла приглашение ехать на месяц в Ярмут. "Твоя тетка Арабелла оказалась очень дельною женщиною, писал ей старый сквайр; такой дельности никто и не предполагал в ней до замужества. Само собою разумеется, если она тебя приглашает, тебе следует ехать."
   Ярмут не представляет ничего особенно пленительного для глаза. Песчано-желтая морская вода, вот и вся красота его. Берег низкий и однообразный и ничем ме защищен от постоянно дующего восточного ветра.
   -- Ну нет, я в омнибусе не поеду. Жанета! Найми мне карету.-- Таковы были первые слова, сказанные мистрис Гринау, по выходе из вагона. Имя ее горничной было Дженни; но Кэт, к великому своему прискорбию, узнала, что девушке этой перед отъездом из Лондона было отдано приказание называться Жанетою. Другое открытие, сделанное Кэт, состояло в том, что тетушка ее любила принимать строгий, повелительный тон. Властолюбивые наклонности ее не проявлялось в Лондоне, где новизна положения несколько смиряла заносчивость провинциалки. Но, раз очутившись за чертою столицы, она снова вошла в свою натуральную роль. В Ипсвиче она с таким видом скомандовала Жанете принести стакан хереса, что произвела не малое впечатление между сторожами и кондукторами.
   Подъехала карета, и поднялась возня из за размещения пожитков самой мистрис Гринау, а также и скромных чемоданов ее племянницы и горничной; частию взгромоздили их на верх кареты, частию на козлы, остальными завалили горничную, порожнее место в экипаже, да и с Кэт не поцеремонились.
   -- Вези нас к большому дому на площади Монпелье, проговорила мистрис Гринау
   -- Да они и все там не махонькие, сударыня, отвечал возница.
   -- К тому, что всех больше, пояснила, мистрис Гринау.
   -- Да мало ли там большущих домов, возразил извозчик.
   -- Так вези же к дому мистрис Джонс, воскликнула мистрис Гринау. Мне именно сказали, что он больше всех прочих домов.
   -- Дом мистрис Джонс! А! знаю, знаю, отвечал возница, и они поехали.
   Дом мистрис Джонс оказался вполне удовлетворительным во всех отношениях, но не выдавался особенно величиною перед другими домами, стоявшими по обеим сторонам его: последнее обстоятельство испортило все дело для мистрис Гринау. Мистрис Гринау была добродушна, щедра и вовсе не эгоистка по природе; но она положила себе не оставлять втуне тех благ, которыми наградила ее судьба и желала, чтобы целый свет знал о ее сорока тысячах фунтов. Не поддаваясь чувству ложной стыдливости, она громко требовала для своих удобств всего, что только мог представить ей Ярмут самого ценного и лучшего; она любила похвастаться своими требованиями так, чтобы все о них знали. Все это перемешивалось у нее бесконечными сетованиями о смерти мужа.
   -- Мой незабвенный Гринау! Мой кроткий агнец! Ах, Кэт, если бы ты только знала, что это был за человек!-- Она говорила это, сидя в гостиной мистрис Джонс и дожидаясь обеда. Квартиру она позаботилась нанять с гостиной и столовой -- потому, что, говорила она, не видит никакой надобности скряжничать во время пребывания на водах, когда средства позволяют жить со всевозможным комфортом.
   -- Ах, Кэт, как я жалею, что ты не знала его.
   -- И я тоже жалею, отвечала Кэт не совсем искренно. К сожалению, меня не было в замке Вавазор, когда он приезжал туда.
   -- Ах да! Но надо было видеть его в семейном кругу, у домашнего очага, чтобы вполне оценить его. Да, Кэт! Завидная была моя доля при его жизни!-- И к изумлению Кэт неподдельные слезы потекли по щекам ее тетки. Впрочем их тотчас же впитал в себя платок из тончайшего батиста, украшенный широчайшим рубцом.
   -- Обедать готово, сударыня, проговорила Жанета, отворяя дверь.
   -- Сколько раз я тебя учила, Жанета, чтобы ты докладывала: "кушать пожалуйте".
   -- Ну так пожалуйте кушать, повторила Жанета, довольно резко.
   -- Пойдем, Кэт, сказала тетушка. У меня, собственно, плохой аппетит, но не сидеть же тебе из за этого без обеда. Я еще из Лондона заказала мистрис Джонс сладкое мясо; надеюсь, что повар у нее приличный. Сама-то я мало ем, но люблю, чтобы стол у меня был хороший.
   Следующий день было воскресенье, и мистрис Гринау готовилась явиться в церковь во всей пышности вдовьей одежды. После обеда с сладким мясом, перед глазами изумленной Кэт произведен был генеральный смотр всем принадлежностям траурного туалета. Перебирая свои наряды, она выставляла на показ великолепие каждой вещи отдельно, восхищаясь плотностью крепа, тонкостью батиста, шириною оборок, и припоминая цены всего этого до последнего шиллинга. Все это она делала с гордостью молодой невесты, щеголяющей богатством своего приданого перед любимою подругой. От времени до времени мистрис Гринау отрывалась от своего занятия, и начинала причитать, обращаясь к тени усопшего в выражениях самой глубокой нежности. Во время этой процедуры вошла мистрис Джонс, но присутствие постороннего лица нисколько не смутило нашу вдову.-- Мир праху его, проговорила она наконец, бережно складывая пышную мантилью из черного крепа.
   -- А он, знать, ей много оставил? заметила мистрис Джонс Жаннте.
   -- Да, таки не мало, сударыня, сто тысяч фунтов с чем-то.
   -- Быт не может!
   -- Говорят вам, сударыня, сто тысяч фунтов стерлингов; уж это я доподлинно знаю.
   -- Отчего же она не держит кареты?
   -- Да она и держит ее, только не взяла с собою на воды. Не идет как-то. Стали бы говорить добрые люди: мужа едва успела схоронить, а уж разъезжает в собственном экипаже. А не то, чтоб у нас за средствами стало дело; кстати, мистрис Джонс, наймите-ка нам на завтра карету, в церковь ехать; это, знаете ли, выйдет будто за просто. Только она сказывала мне, чтобы кучер безпременно был в ливрее и в перчатках.
   Появление мистрис Гринау в церкви произвело сильное ощущение. Другая на ее месте прожила бы полжизни в Ярмуте и все бы не освоилась с ярмутской церковью. Но мистрис Гринау шествовала между скамьями с таким самообладанием, как будто этот храм был в течение многих лет домовой церковью ее семейства. Церковная привратница оставила без внимания двух почтенных старушек и поспешила указать мистрис Гринау свободное место. Усевшись, она сделалась предметом общего внимания; на нее были направлены все взгляды, ее осматривали с головы до ног; всем присутствующим казалось, что утро это ознаменовалось каким-то необычайным событием, и даже сам проповедник не мог отвести глаз от ее необыкновенной юпки, покрытой вуалью.
   На следующее утре имя мистрис Гринау была выставлено в списке приехавших, висевшем в воксале.-- Собственно мне, в настоящем моем душевном настроении, право не до этих пустяков; но, милая Кэт, я помню свои обязанности в отношении к тебе.
   Кэт не выказывала на этот раз той сообразительности, которой можно было бы ожидать от ее ума, и принялась уверять свою тетку, что она-то вовсе не нуждается в обществе; что, готовясь сопутствовать мистрис Гринау в этой поездке, предпринимаемой в первые дни ее вдовства, она наперед знала, то они будут жить уединенно. Но тетушка сразу осадила ее, не высказав при этом ни малейшего чувства смущения или досады.
   -- Ужь предоставь мне, душа моя, поступим в этом деле так, как мне велить моя совесть. С моей стороны было бы непростительным эгоизмом обращать мою печаль в помеху твоим удовольствиям.
   -- Но, тетушка, я право не дорожу подобного рода удовольствиями.
   -- Ну, это вздор, душа моя. Ты должна ими дорожить. Как же ты пристроишься, если не станешь дорожить ими?
   -- Но, милая тетя, ведь я уже пристроилась.
   -- Как? воскликнула мистрис Гринау с изумлением, чуть ли не предполагая, что речь идет о тайном браке, которого она до сих пор и не подозревала.-- Ну нет, это пустяки; где ж ты пристроена? И хотела бы я знать, когда ты успеешь пристроиться, если я позволю тебе жить отшельницей в таком месте, как Ярмут? Тут-то и глядеть девушке в оба, чтобы не прозевать свою судьбу.
   Тщетно старалась Кэт охладить ее порыв.
   -- Полно, душа моя, и слышать ничего не хочу. Я знаю свою обязанность в отношении к тебе и намереваюсь свято исполнить ее. Как я уже сказала тебе, для себя лично, я ничего не ищу в обществе, все свои утехи я схоронила вместе с моим бесценным другом. Сердце мое растерзано, и ничто уже его не залечит. Но я не хочу приносить тебя в жертву своей скорби. Для тебя, Кэт, я заставлю себя выезжать.
   -- Но, милая тетя, что скажут в свете, что вы так рано начали выезжать?
   -- Я ни в грош не ставлю мнение света. Какое мне до него дело? Я ни от кого не завишу, благодаря своему кроткому агнцу, оставившему мне сорок тысяч фунтов. А при таком наследстве не очень-то заботятся о мнении света... Нет, Кэт; я буду поступать так, так мне велит моя совесть. Я сделала все, зависящее от меня, чтобы ты весело провела здесь время, а там, свет может толковать, сколько ему угодно.
   Посетители, один за другим, являлись в дом на площади Монпелье, и Кэт только дивилась многочисленному знакомству своей тетушки. Голова у нее шла кругом, и она с трудом могла отличать людей, действительно знавших мистрис Гринау в прежнее время, от таких, которые являлись к ней в первый раз. Такой-то был знаком с таким-то, который, в свою очередь, знал того-то, и это считалось достаточною рекомендациею, с тою только оговоркою, чтобы наличный "некто" заведомо имел на своей стороне преимущества богатства или общественного положения. Мистрис Гринау умела дарить чарующими улыбками из под своего вдовьяго чепца. По чести, она тогда бывает прехорошенькая, писала Кэт Алисе. Но она в то же время умела и хмурить брови, и не задумываясь, отклоняла всякую попытку сближения со стороны лиц, денежные обстоятельства которых считались незавидными.
   -- Милая тетя, сказала Кэт однажды утром после прогулки, как вы отделали этого капитана Бельфильда!
   -- Какой он капитан? Он был только лейтенантом в то время, когда 97-й полк стоял в Манчестере, а я уверена, что с тех пор ему негде было взять ни одного шиллинга, чтобы купить себе повышение.
   -- Но здесь его, по видимому, все знают.
   -- То-то и есть, что знают его не так хорошо, как я. Каково нахальство,: позволить себе сказать мне в лице, что я очень авантажна! Ничего так не возмущает меня, как подобные выходки со стороны какого-нибудь общипанного гуся, которому нечем расплатиться даже с своей прачкой!
   -- Но, тетушка, откуда же вы знаете, что капитан Бельфильд не платит своей прачке?
   -- Я знаю больше, чем ты думаешь, моя милая. Уж это мое дело. Если бы я не разузнавала про людей, как же бы могла я руководит тобою в выборе поклонников?
   Тщетно Кэт протестовала против такой, более чем материнской, заботливости. Тщетно выставляла она на вид сваей тетке, что ей уже под тридцать лет, и что она вот уже лет десять, как живет своим умом; ничто не помогало. Кэт начинала сердиться; но рассердить мистрис Гринау не было никакой возможности. Кэт говорила, отложив всякия шутки в сторону; но мистрис Гринау перебивала ее речи, как нестоющие внимания. Ведь, Кэт была бедна и засиделась в девушках; из этого само собою следовало, что она желает, как можно скорее, выйти замуж.
   Но зная слишком мало свою тетку, она не решалась говорить с ней откровенно; придет время, она ее короче узнает и тогда они поладят друг с другом.
   А пока мистрис Гринау решилась не жалеть ни себя, ни своего кошелька, чтобы пристроить Кэт, и намеревалась быть настоящим драконом там, где ее племяннице грозила опасность со стороны таких невыгодных обожателей, как капитан Бельфильд.
   -- Признаюсь, Кэт, я просто не понимаю тебя, сказала она ей однажды утром за завтраком.
   -- Чего вы не понимаете, тетушка?
   -- Вчера ты танцовала всего два раза в целый вечер, и из этих двух разов -- один с капитаном Бельфильдом.
   -- Это потому, что мне хотелось расспросить его об этой бедной женщине, которая стирает на него и не может допроситься своей платы.
   -- Что за вздор, Кэт: ведь я знаю, что ты и не подумала об этом спрашивать. Досадно, мне, право, на тебя!
   -- Но чем же может быть для меня опасен капитан Бельфильд?
   -- А чем он может быть для тебя полезен? вот в чем вопрос. Подумай, душа моя, года уходят. Что говорить, ты до сих пор великолепно сохранилась; нельзя ничего представят себе свежее и милее твоего личика, особенно с тех пор, как ты стала купаться в море...
   -- Полноте, тетушка, престанемте об этом говорить.
   -- Отчего же, душа моя, и не сказать правды? Но, признаюсь, я еще не встречала девушки беспечнее тебя. Когда же ты станешь думать о замужестве, если ты на хочешь об этом позаботиться теперь?
   -- Успею еще подумал о замужестве, когда придется покупать венчальное платье.
   -- Вот уж это вздор, сущий вздор. Хотела бы я знать, как ты обзаведешься, венчальным платьем, когда ты до сих пор не позаботилась обзавестись мужем. Если я не ошибаюсь, мистер Чизсакер приглашал тебя вчера танцовать?
   -- Да, он приглашал меня, когда вы разговаривали с капитаном Бельфильдом.
   -- Мне-то, моя милая, капитан Бельфильд не может повредить. Отчего же ты не пошла танцовать с мистером Чизсакером.
   -- Стану я танцовать с этим неуклюжим норфолькским фермером, который ни в чем, кроме скотоводства, понятия не имеет,
   -- Душа моя, да ты вспомни, что вся эта земля, до последнего акра, его собственная; слышишь ли, до последнего акра! И еще не далее, как прошлою весною, он купил новую ферму за тринадцать тысяч фунтов. Да эти джентльмены-фермеры за пояс заткнут любого сквайра. А главное, нет на свете людей, которых бы так легко можно было обработать.
   -- Вот это, так подлинно говорит в их пользу.
   -- Еще бы! и очень.
   Мистрис Гринау не понимала шуток там, где у нее были вовсе не шуточные заботы на уме.-- Завтра он должен сопровождать нас на пикник, и я надеюсь, что ты съумеешь удержать его своих кавалером. Ты займешь таким образом почетное место, так как он взял на себя все вина для пикника. Он подцепил где-то этого Бельфильда, который будет в числе гостей; но если твое имя хоть раз будет названо рядом с именем этого человека, ты можешь считать свое дело в конец испорченным, по крайней мере в Ярмуте.
   -- Я вовсе и не желаю, чтобы меня называли рядом с капитаном Бельфильдом, отвечала Кэт, и вслед за тем погрузилась в чтение своего романа.
   

ГЛАВА VIII
МИСТЕР ЧИЗСАКЕР.

   Ярмут не представляет никаких удобств для пикника. Необходимая обстановка пикника: зеленая травка, деревья, неровная местность. Ни одному из этих условий не удовлетворяло место, избранное для предстоявшего увеселения, неподалеку от Ярмута. То была однообразная, ровная местность, на берегу моря. Кругом ничего не виднелось, кроме песку и воды; нигде ни клочка зелени; старая, полуопрокинутая лодка должна была заменить столовую, и мистер Чизсакер взял все расходы по установке скамей, столов и по сооружению навеса.
   Мистер Чизсакер мог по праву называться хозяином пикника. Мистер Чизсакер ставил от себя вина, лодки, музыкантов и сигары. Но мистрис Гринау обещалась позаботиться о съестных припасах, и разделяла с самим хозяином праздника подобавшую ему честь. Она уже целых десять дней была знакома с мистером Чизсакером, и успела сойдтись с ним на короткую ногу. Мистер Чизсакер был толстый, румяный господин, лет сорока пяти, холостяк и, по всем приметам, дамский угодник. Лета не оставили на его наружности других следов, кроме небольшой плеши и седины, кое-где пробившейся в его бакенбардах. Он был душою и телом предан сельскому хозяйству, и в то же время слегка стыдился своей профессии в тех кружках, которые принимал за великосветские. В довершение его характеристики мы должны сказать, что он был вовсе не прочь от тех почестей, которые обыкновенно воздаются туго набитому и щедро раскошеливающемуся карману. Он таки охотник был угостить вас обедом и потом похвастать, что вот-де, какой он обед задал. "Ездил я намедни, говаривал он, с молодым Гримсби. (Вы, конечно, слыхали про гадервикского Гримсби? Так это его сын). Он чуть не загнал у меня гнедую кобылу. Ну, да это пустяки. Я на другой же день дал ему опять свою лошадь." Нескольких дней было достаточно для мистрис Гринау, чтобы свести с мистером Чизсакером короткое знакомство, и пронюхать то обстоятельство, что вся земля его фермы, до последнего акра, составляет его бесспорную собственность.
   -- Мне нейдет оффициально выступать учредительницей праздника, сказала она ему. Ведь это, не правда ли, было бы неловко в настоящем моем положении.
   -- Да, пожалуй, что не совсем ловко. Но ничто не мешает вам приехать на праздник.
   -- Я так и намерена сделать, мистер Чизсакер. Не лишить же мне мою милую девочку, из-за моей горести, всех удовольствий, свойственных ее возрасту. Я бы этого себе никогда не простила. Что до меня касается, то, само собою разумеется, ничто уже меня не веселит.
   -- Верю, верю вам, проговорил мистер Чизсакер, придавая своему лицу задумчивое выражение.
   -- Какое ужь теперь веселье? И мистрис Гринау утерла слезу. Конечно, если принять только в соображение мои года, то я еще могла бы отплясывать не хуже всякой другой...
   -- Что и говорит, могли бы, мистрис Гринау!
   -- Но женщине ужь не до веселья, когда сердце ее лежит в могиле.
   -- Не век же это будет, мистрис Гринау.
   Мистрис Гринау покачала головою, как бы не зная, что на это ответить. Следовало бы сказать, что на век, но она не хотела омрачить столь печальным заявлением общую веселость.-- Итак, продолжала она, я считаю, что лучшим способом уладить это дело, будет нам с вами взяться за него вдвоем. Вы как думаете?
   Мистер Чизсакер думал, это будет бесспорно лучшим способом.
   -- Ну и прекрасно; я возьму на себя обед и пирожное, а вы платите за вино и за лодки.
   -- И за музыку, добавил мистер Чизсакер. Все расходы, какие там могут представиться на месте, я также беру на себя. Мистер Чизсакер пуще всего хлопотал, чтобы которая-нибудь из его щедрот не прошла незамеченной.
   -- За все это, если вы согласны, я плачу с вами пополам. Но мистер Чизсакер на это никак не согласился. Он не жалел расходов; ему только хотелось довести их до всеобщего сведения.
   -- Только послушайте, мастер Чизсакер: ведь музыкантов я хотела от себя нанять, продолжала мистрис Гринау.
   -- И слышать об этом не хочу, мистрис Гринау.
   -- Но это я, собственно, к тому говорю, что я предпочла оркестр Блаугарда. Другой, как бишь его, Флыэта, никуда не годится на открытом воздухе.
   -- Быть по вашему! Мы возьмем Блаугарда, воскликнул мистер Чизсакер, и взял Блаугарда. Мистрис Гринау была охотница в подобных мелочах поставить на своем. Хотя и не подлежит никакому сомнению, что сердце ее лежало в могиле.
   В утро, назначенное для пикника, мистер Чизсауер явился на площадь Монпелье в сопровождении капитана Бельфильда, белье которого, на этот раз по крайней мере, не имело никаких внешних признаков раздора между капитаном и его прачкой. Он был одет в матросскую куртку, изукрашенную множеством медных пуговиц; остальной же наряд тоже был подделан под фасон матросского. В рубашке у него блистали дорогия запонки, на руках были желтые перчатки. Одет он был вообще безукоризненно, и сердце мистера Чизсакера сжалось при встрече с этим джентльменом. Он был статный мужчина, ростом без малого в шесть футов; волосы, бакенбарды и усы были у него темные, почти черные, того подозрительного черного цвета, при виде которого у внимательного наблюдателя тотчас же возымеют представление о парикмахерской лавке. Черты лица у него были красивые и правильные, один нос только начинал принимать оттенок, изобличавший не совсем умеренную склонность к буйным увеселениям. Впрочем в общей сложности он был видный мужчина, на вкус тех, кому нравится подобного рода красота.
   Мистер Чизсакер тоже был одет матросом. Его куртка, сделанная из более грубой материи, сидевшая гораздо мешковатее, быть может, ближе подходила к настоящей матросской куртке. Но сравнение с Бельфильдом было до того невыгодно для мистера Чизсакера, что он стал самому себе просто противен.-- Ну, исполать тебе, Гус, воскликнул он, ишь как расфрантился!-- Здесь будет у места заметить, что капитану Бельфильду было дано при крещении имя Густава.
   -- Будто! а я и не заметил, отвечал капитан.-- Мой портной прислал мне все это добро, говорит, что так носят. Если хотите, я поменяюсь с вами. Но где же было Чизсакеру натянуть на себя куртку капитана? Бедняк пошел своею дорогой, проклиная самого себя. Читатель конечно не забыл, что мистрис Гринау очень неблагосклонно отзывалась о капитане Бельфильде в разговоре с племянницей, это впрочем, не помешало ей в настоящем случае принять его с самою привлекательною улыбкою. От того ли, что она успела переменит свое мнение о нем, от того ли, что она подавляла свое личное чувство из уважения к мистеру Чизсакеру, который заведомо находился в дружеских отношениях с капитаном, только улыбка ее рано сияла для обоих джентльменов. Они застали ее окруженною корзинами с провизией; мистрис Джонс и Жанета суетились около нее, подавая то то, то другое. Из предосторожности она повязала простой кухонный передник; во всем остальном она ни на шаг не отступила от своего обычного глубокого траура. И вот она, печальная вдовица, всего только четыре месяца тому назад схоронившая своего мужа, хлопочет, разторопная и щедрая, запасаясь всевозможными сластями для предстоявшего пиршества. Минуту спустя, она готова присесть на одну из корзин, только что наполненных ею, и повести речь, задаваясь слезами, о своем усопшем праведнике. Может, это кому и придется не по нраву, да ей-то какое дело? Впрочем, что касается мистера Чизсакера и капитана Бельфильда, все это нравилось им, как нельзя более.
   -- Ах, мистер Чизсакер! Вы меня застаете в расплох! Капитан Бельфильд! Как вам нравится мои передник? Не правда ли, он мне к лицу?
   -- Что бы вы ни надели, мистрис Гринау, вам все к лицу.
   -- Ах, полноте, не говорите так; Ведь вы знаете... Ну да не будем об этом упоминать; для нынешнего дня мы отгоним от себя все печальные мысли. Не так ли, мистер Чизсакер?
   -- О, да, конечно. Только вот дождя бы не было.
   -- Дождя не будет; к чему заранее об этом беспокоиться. А вот что, мистер Чизсакер: не отправить ли нам Жанету вперед? Она может ехать в тележке с провизией. Ведь вы, я знаю, большие приятели с Жанетой.
   -- Мы очень рады, будем Жанете, отвечал мистер Чизсакер.
   -- Премного благодарна, сер, отвечала Жанета, приседая.
   -- Жанета, берегись, чтобы мистер Чизсакер не вскружил тебе голову. Да смотри, веди себя хорошенько и не оставайся, сложа руки. Ну-с! Чего бы нам еще не запамятовать? Капитан Бельфильд, передайте-ка мне этот окорок. Нет, нет, сами его не кладите в корзину, перевернули его не той стороною. Ай, ай, ай! вы чуть не опрокинули мне пирог из абрикосов! При передаче блюд, между капитаном и вдовою завязалась лета пантомимная игра, которая, видимо, не совсем пришлась по сердцу мистеру Чизсакеру. Мистрис Гринау тотчас же это заметила и мигом поправила дело.
   -- Поверите ли, мистер Чизсакер, начала она; Кэт на отрез отказалась сойдти вниз из-за того именно, что ей не хотелось показаться вам в переднике.
   -- Что ж тут такого, хоть бы я и увидал мисс Вавазор в переднике?
   -- И я ей то же самое сказала. Не хотите ли пройдти в гостиную? Вы найдете ее там, и сами можете допросить об этом.
   -- С какой стати ей меня совеститься? проговорил мистер Чизсакер, но в гостиную не пошел. Уж не боялся ли он оставить свого приятеля на-едине с вдовою?.
   Но вот последние кушанья уложены и мистрис Гринау отправилась на верх, в сопровождении обеих джентльменов. В гостиной они застали Кэт и еще двух, трех дам, которых мистрис Гринау обещалась вывести под своим крылышком.
   В числе прочих были обе сестрицы Ферстерс, пользовавшияся особым покровительством мистрис Гринау; в отплату за него девицы превозносили ее в таких выражениях, что, Кэт только дивилась про себя их бесстыдству.
   -- Что за ангел, ваша тетушка! воскликнула Фанни Ферстерс, входя в комнату. В жизнь свою я не встречала женщины, в которой было бы столько сердечной доброты.
   -- И столько у неподражаемого остроумия, добавила ее сестра, Шарлотта, которая за последние двенадцать лет была известна в Ярмуте под именем: Язычка.
   Как только сестрицы завидели вдову, они бросились к ней, осыпай ее поцелуями и призывая небо в свидетели, что никогда еще она не была так хороша. Надо вам сказать, что новенькия перчатки, красовавшияся на руках обеих девушек, были подарком мистрис Гринау: как же им было не любить ее после этого?
   Была еще в гостиной некто мистрис Грин, жена морского офицера, находившегося в то время в экспедиции у берегов Вест-Индии. Мистрис Грин была женщина скромная, молчаливая; недурная собой и носившая во всей своей наружности отпечаток порядочности. Казалось бы, что мистрис Гринау в подобном знакомстве?
   Но мистрис Гринау проведала, что она одинока, имеет ограниченные средства и нуждается в развлечении; и поэтому она из чистого сострадания навязалась к ней в знакомство и уговорила ее принять участие в пикнике.-- Я знаю, что ваш муж непременно послал бы вас с нами, сказала она ей, и еще надеюсь на своем веку рассказать ему лично, что я вас уговорила ехать.
   Вслед за девицами Ферстерс, явился и брат их, Джо Ферстерс; юноша долговязый, пустой и бесцветный.
   -- Мы взяли с собою Джо, поспешила Фанни извиниться перед вдовою; на тот случай, что, может, понадобится отдать кому-нибудь бурнусы на сбереженье. Мистрис Гринау приветливо улыбнулась мистеру Джо и объявила, что очень рада видеть его у себя, помимо всяких корыстных соображений.
   Все общество тронулось в путь. У выхода: мистер Чизсакер и капитан, каждый с своей стороны, рванулись было подставить руку вдове, но мистрис Гринау распорядилась по своему. Капитан Бельфильд очутился кавалером, мистрис Грин, а мистер Чизсакер принужден был вести Кэт Вавазор.-- А вы, будете моим кавалером, мистер Джо, проговорила вдова.
   В лодках снова расселись так, что мистер Чизсакер не попал в соседство вдовье. Он очутился в другой лодке, возле Кэт Вавазор, и, отчаливая от берега, мог видеть, как капитан Бельфильд усаживал мистрис Гриму. У него было наперед решено с самим собою, что этому не бывать. "Я за все плательщик, рассуждал он про себя; так пускай же и будет по моему". Но мистрис Гринау было достаточно двух, трех слов, чтобы расстроить, все его соображения.
   -- Каким шутом смотрит Бельфильд в этой куртке! Не правда ли? обратился он к Кэт Вавазор, усаживаясь возле нее в лодке.
   -- Вы находите? А мне так напротив казалось, что этот наряд очень мил и надет, как нельзя более, кстати.
   -- Красив-то он, может и красив, возразил мистер Чизсакер, но подумали ли вы об том, что он стоит сумасшедших денег?
   -- Об этою я неберусь судить. Ведь я, знаете ли, совсем понятия не имею о том, что может стоить куртка, покрытая сверху до низу медными пуговками.
   -- Ну, а жилет, мисс Вавазор, как вы думаете, дешево стоил? воскликнул мистер Чизсакер почти торжественно.
   -- Думаю, что не дешево.
   -- То-то! А у него нет ни гроша за душой, мисс Вавазор, как есть ни гроша. Поверите ли, (тут он понизил голос до шопота) не далее, как третьяго дня, я дал ему взаймы двадцать фунтов; ей богу! Это я вам, конечно, говорю по секрету. Он часто у вас бывает, так я считаю своим долгом предостеречь вас относительно его. Но я желал бы, мисс Вавазор, чтобы о том, что я вам сейчас сказал, не было больше и помину.
   -- О таких вещах, мне кажется, вовсе не следовало бы упоминать, возразила Кэт. Ее раздосадовал намек о том, будто она нуждается в предостережении относительно Бельфильда.
   -- Именно, что не следовало бы; а потому я и не сомневаюсь, мисс Вавазор, что разговор этот останется между нами. Он, знаете ли, в обществе милейший малый; ну, видал тоже свет. Но это такой человек, что с ним хлеб-соль водить можно, а каши не сваришь, как у нас говорится в Норфольке. Как вам нравится Норфольк, мисс Вавазор?
   -- Да я в нем прежде никогда не бывала, а теперь видела один только Ярмут.
   -- Славный город Ярмут; город, можно сказать, первого сорта. Но посмотрели бы вы, что за поля в нашем графстве! Вам конечно не известно, что мы кормим в зимние месяцы одну треть целой Англии?
   -- Неужели?
   -- Как же, как же; только никто Норфольку настоящей цены не знает. Да, знаете ли, если принять все в соображение, обилие дичи, морские купанья, ну там, и лорда Нельсона, и все прочее, так ему не найдется равного между другими графствами Вы только то подумайте: прокормить одну треть целой Англии и княжества Валлийского в придачу!
   -- То есть, как же это? Прокормить хлебом и сыром?
   -- Говядиной, мисс! И в патриотическом своем увлечении он громко повторил это слово: Да с, говядиной! А подите, скажите-ка им это в Лондоне, они вам не поверят. Нет, право, вам бы следовало посмотреть наше сельское хозяйство. Он успел развеселиться и рассудил, что в отсутствие вдовы вовсе же худо приволокнуться за племянницей.
   Между тем в другой, лодке, у мистрис Грина у с капитаном, дела шли, как по маслу.
   -- Что за славный человек ваш приятель, мистер Чизсакер! заметила вдова. И хлебосол какой!
   -- Да, он отличный малый в своем роде. Между этими норфолькскими фермерами встречаются добрейшие животные.
   -- Но ведь он не то, что обыкновенный фермер. Он ведь знаком на равной ноге с соседними сквайрами, не так ли?
   -- Н--да! если хотите. Но эти провинциалы, знаете ли, не слишком-то охотники знакомиться вне своего круга.
   -- Это понятно. Ну, а как он живет? Я слышала, у него славный дом.
   -- О, да, дом хоть куда. Только, на мой вкус, не мешало бы его отнести подальше от пруда, где купают лошадей. Ну, да человеку не приходится стыдиться того, чем он добывает свой хлеб. Не так ли, мистрис Гринау?
   -- Но если бы он отдал свою землю в аренду, он мог бы жить настоящим джентльменом.
   -- Это смотря по тому, что вы понимаете под словом: жить настоящим джентльменом.
   Тут они должны были прервать свой разговор, потому что лодка причалила к тому месту, где был приготовлен обед.
   

ГЛАВА IX.
СОПЕРНИКИ.

   Когда все общество расположилось в старой барке, мистрис Гринау съумела выступить полной хозяйкой пира и отодвинуть мистера Чизсакера на второй план. У них было завязалось, незаметно для посторонних, легкое состязание о первенстве, но где же было мистеру Чизсакеру совладеть с таким противником, как мистрис Гринау? Он вскоре нашелся вынужденным уступить; правда, он продолжал суетиться и выдаваться между остальными гостями, но действовал он не более, как в качестве главного оффицианта, исполняя чужия приказания. Капитан Бельфильд с своей стороны тоже не сидел, сложа руки; но мистер Чизсакер приходил в неописанное бешенство, глядя, как он распоряжается и все слушаются его распоряжений. Чего стоит эта дерзость со стороны человека, который не далее, как третьяго дни, занял у него двадцать фунтов и с своей стороны не поставил в складчину даже бутылки шампанского!
   -- Мы обедаем в четыре часа, объявила мистрис Гринау во всеуслышанье; теперь же половина четвертого.
   -- А танцы начнутся в шесть, не стерпела и подсказала одна молоденькая девушка.
   -- Марло, советую тебе молчать, заметила девушке ее маменька.
   -- Да, мы обедаем в четыре часа, сказал мистер Чизсакер. Что же касается до музыкантов, то я велел им быть здесь никак не позже половины шестого.
   -- А теперь, я думаю, можно приступить к распаковке корзин, заметил капитан Бельфильд. Без этой возни полцены со всего удовольствия долой.
   -- О да, больше, чем, полцены! воскликнула Фанни Ферстерс.
   -- Бельфильд, ужь вы, пожалуйста, не трогайте корзины, проговорил Чизсакер. С вином надо обращаться умеючи; предоставьте это моему слуге.
   -- Диковинное дело, если бы я не умел обращаться с вином получше полового, которого вы взяли из гостинницы, отвечал Бельфильд.
   Намек на полового так пугнул мистера Чизсакера, что он отошел в сторону и оставил Бельфильда в обществе вдовы.
   Когда дошло дело до размещения гостей за столом, мистер Чизсакер поднялся на новую, отчаянную хитрость. Знаете ли что, господа, заговорил они громко: мы с Бельфильдом займем оба конца стола, а мистрис Гринау сядет от меня по правую руку, предложение это было сделано очень искуссно и, казалось бы, должно было польстить капитану. Но не тот человек был капитан Бельфильд, чтобы покорно принять поражение в подобном деле.-- Ну нет, это не совсем будет ловко, отвечал он. Мистрис Гринау угощает нас обедом, а мистер Чизсакер вином. Так пускай же они сядут по обоим концам стола. Если мистрис Гринау позволит, я провожу ее на почетное место, а сам сяду по правую ее руку в качестве министра. Мистрис Гринау позволила, и дело было слажено.
   Мистер Чизсакер, проклиная свою жизнь, уселся на своем конце стола. Не в радость ему было и соседство Кэт Вавазор, поместившейся по левую его руку.-- Право, можно подумать, что он все это от себя поставил, обратился он к маменьке Мери, случившейся его соседкою справа.
   Но дама эта никак не могла взать в толк, о чем он говорит, т. е. что поставил? спросила она.
   -- Ну, музыку, вино и все остальное. Бывают же какие нахалы! Всюду умеют втереться, и сами никогда и на шиллинг не разорятся. И как это им удается, хоть убейте меня, не понимаю! Я только то знаю, что сам всегда плачу, сколько там приходится на мой пай, а, подчас и с залишком.
   -- Да, это правда, цроговорила маменька Мери. У нее были, кроме Мери, еще другие дочери, и взгляд ее в эту самую минуту отыскивал их по всему протяжению стола, чтобы удостовериться, что они, разместились надлежащим образом. Младшая ее дочь Омелия, считавшаяся красавицей в семье, сидела возле этой отпетой ничтожности, Джо Форстерса, и обстоятельство это приводило маменьку в отчаянье.--Офелия, душа моя, ты сидишь на самом сквозном ветру. Напротив меня есть свободное место, где тебе будет гораздо лучше.
   -- Но мне и здесь не дует, маменька, отвечала Офелия, не трогаяс с места.-- Должно полагать, что Офелии хотелось остаться в обществе этого долговязого, пустого, бесцветного юноши.
   Всего оживленнее было веселье на том конце стола где помещалась мистрис Гринау. Посидев с полминуты на своем месте, вдовица вскочила и поменялась местами с капитаном Бельфильдом. Оказалось, что капитану ловчее с ее места резать пирогь из дичи. Мистер Чизсакер, увидев это, с шумом выронил ножик и вилку из рук.
   -- Что такое случилось? спросила маменька Мери.
   -- Случилось! пробормотал он, и, покачав головою, в сокрушении сердечном снова взялся за ножик и вилку. Кэт наблюдала за всем этим, и внутренно помирала со смеху.
   -- Одиннадцать, тринадцать, восемнадцать, двадцать один, считал про себя с горя мистер Чизсакер число фунтов которые ему придется заплатить за удовольствие быть отодвинутым на последний план.
   -- Леди и джентльмены, заговорил капитан Бельфильд по окончании обеда, я прошу у вас позволения предложить тост.-- Настоящий хозяин праздника не успел еще, между тем, проглотить последний кусок сыру.
   -- С вашего позволения, капитан Бельфильд, заметил злополучный хозяин, давясь своим сыром, я сам намерен предложить тост.
   -- Друг любезный! Вам и книги в руки, отвечал капитан. Я и не подумал бы отбивать эту честь у человека, который съумеет гораздо лучше меня показать себя достойных ее. Но, так как мы собираемся пить за ваше здоровье, то я право не знаю, как вы предложите свой собтвенный тост.
   Чизсакер промычал что-то про себя и опустился на свое место. Он ничего не имел против оказываемой ему чести и находил, как нельзя более уместным, тост за его здоровье; оставалось ему подумать о том, какую благодарственную речь он будет держать в ответ. Но вообразите себе его ужас, когда Бельфильд, встав с своего места, заговорил о мистрис Гринау! Целых пять минут длился красноречивейший панегирик вдове, а о мистере Чизсакере не было и помину. "Ярмут, краснобайствовал Бельфильд, с самого своего основания еще не был так осчастливлен, как прибытием благородной дамы, которая теперь присутствует между нами. Приехала она, забывая свои собственные великие печали и воодушевляемая одним желанием доставить возможно большее счастье другим". Мистрис Гринау успела между тем вынуть носовой платок и грациозным движением откинула назад широкие ленты своего чепца. Сцена вышла очень трогательная, и Чизсакер начинал приходить в изступление. У него перебили ту самую речь, которую он задумал сказать.
   -- Терпеть я не могу этих пошлостей, обратился он к Кэт.
   -- Послеобеденные речи всегда бывают пустоваты, отвечала Кэт.
   Наконец Бельфильд закончил свой панегирик мистрис Гринау и объявил гостях, что желает присовокупить к тосту имя своего друга Чизсакера, это будет тем более прилично, что мистрис Гринау конечно не может лично держать благодарственную речь. Он заявил собранию, что такого славного малого, как его приятель, которого он знает с незапамятных времен не найдти в целом свете, и выразил надежду, что все присутствующие от души согласятся выпить та общее здоровье мистрис Гринау и мистера Чизсакера. За этой речью воспоследовал звон стаканов и шум обычных пожеланий. Но вот и мистер Чизсакер медленно приподнялся на ноги и заговорил:-- От души благодарю все почтенное собрание и друга моего, Бельфильда. Правда, он немножко, того... ну да об этом не стоит говорить. Мне было весьма приятно доставить обществу это маленькое развлечение; я и там намеревался предложить вам выпить за здоровье мистрис Гринау, но... гм... Бельфильд сделал это без сомнения гораздо лучше меня. Конечно, если взять в соображение приличия, он мог бы и повременить...
   -- Задумав такой тост, я не мог ждать ни минуты.
   -- Я не перебивал вам речь, капитан Бельфильд; так уж сделайте одолженье, не перебивайте и вы меня. Все мы пили за здоровье мистрис Гринау, и я беру на себя поблагодарить вас и за нее, и за себя. С своей стороны, я ничего не жалел на устройство этого маленького праздника и надеюсь, что угодил вам. Если не ошибаюсь, кто-то упомянул слово щедрость. Я прошу позволения заявить, что мне никогда и в голову не приходило смотреть на дело в этом свете. Кто-нибудь да должен же платить в подобном случае и я никогда не прочь от платежа, когда до него доходит мой черед. Я убежден, что друг мой Бельфильд в свою очередь не замедлить дать нам пикник. Пускай его только назначит день, я заранее напрашиваюсь к нему в гости.-- И мистер Чизсакер сед на свое место в нелепой уверенности, что нанес врагу смертельный удар.
   -- Милости просим, за мною дело не станет, отвечал Бельфильд, и как ни в чем ни бывало продолжал с мистрис Гринау начатый разговор.
   Но время шло и некогда было затягивать послеобеденные речи в долгий ящик. Вскоре раздались звуки инструментов, которые настроивались музыкантами, и дамы удалились на противоположный конец барки, чтобы приготовиться к танцами. Тут-то, выказываясь во всем своем блеске заботливость мистрис Гринау, отправившей Жанету вперед с ценным запасом щеток, гребней, носовых платков и пр. Между дамами пронесся слух,-- будто мистрис Гринау переменила чепец, и это сочли с ее стороны предательским поступком, так как было наперед условлено, что никто не будет переодеваться; но мистрис Гринау так обязательно уступала молодым девушкам услуги Жанеты, так щедро наделяла из своего запаса разными туалетными принадлежностями, что большая часть, присутствовавших простила ей новый чепец.
   Когда женщины задумали танцовать, никакая неблагоприятная обстановка их не удержит: они, как ни в чем ни бывало, будут отплясывать раннею весною по свежему вспаханному полю. Прибрежный песок не слишком-то гладко лежал под ногами наших друзей, но это не мешало им танцовать на песке.
   -- Нет, друг мой, нет, ни за что, отвечала мистрис Гринау мистеру Чизсакеру, уговаривавшему ее принять участие в танцах. Кэт, я уверена, с большим удовольствием примет ваше приглашение, но меня уже вы, сделайте милость, увольте.
   Но мистер Чизсакер не имел в эту минуту ни малейшего желания танцовать с мисс. Он находился под смутным впечатлением, будто Кэт обошлась с ним не совсем любезно, и так как приданого за Кэт было ноль, то он не испытывал ни малейшего желания волочиться за нею, подвергаясь таким неприятностям.
   -- Я еще не решил, буду ли танцевать, отвечал он, усаживаясь в уголке палатки возле мистрис Гринау. В эту самую минуту промелькнул капитан Бельфильд под руку с Кэт Вавазор, отправлявшийся на место, назначенное для танцев. Мистер Чизсакер почувствовал, что наконец-то приспела ему пора восприят награду, для которой он подвизался. Он быль с:глазу на глазь, с прекрасною вдовою, вино придавало ему бодрости; раз упустив такой прекрасный случай, когда дождался бы он другого? Мистер Чизсакер, будучи сам человеком далеко не бедным, презирал бедность в других; что мистрис была богата, это был факт, неподлежавший ни малейшему сомнению, но, глядя на ее зрелую красу, порою казалось, что она пленила бы его и без сорока тысяч фунтов.
   -- Ах, мистер Чизсакер! вам, право, не следовало, бы так уединяться, проговорила мистрис Гринау. Без вас для всего общества половина удовольствия потеряна. Кэт подумает, что вы совсем ее забыли.
   -- Я с одним только условием стану танцовать, мистрис Гринау: чтобы вы согласились быть моей, дамой.
   -- Нет, нет, друг мой, ни до что в мире. Я, право, боюсь, ято вы забываете, как свежа еще рана моего сердца. Ваша просьба становится для меня самым тяжелым упреком за то, что я согласилась принять участие к вашем празднике.
   -- Клянусь вам,-- этого у меня и в мыслях не было, мистрис Гринау.
   -- Я вам верю. Подобный упрек был бы недостоин мужчины.
   -- А про меня никто в целом графстве не посмеет, сказать, чтоб я когда либо запятнал себя поступком, недостойным мужчины.
   -- Я в этом не сомневаюсь.
   -- Конечно, и у меня есть свои недостатки.
   -- Какие же именно, мистер Чизсакер?
   -- Ну, хоть бы то, например, что я расточителен. Впрочем, я, знаете ли, там только сорю деньгами, где я могу доставить удовольствие моим добрым знакомым. У себя же на ферме, ручаюсь вам, я умею беречь копейку.
   -- Расточительность большой порок.
   -- О, да вы не подумайте, чтобы я и в самом деле был кутила; ни, ни. Но, когда человек, знаете ли, влюблен и задумал жениться, очень естественно, что ему хочется поразгуляться.
   -- А вы задумали жениться, мистер Чизсакер?
   -- Скажи я вам это, вы бы, конечно, только посмеялись надо мною.
   -- Нисколько: не в моих правилах смеяться, когда люди, достойные моего уважения, говорят со мною о таких важных делах.
   -- В самом деле! Это мне приятно слышать. А то знаете ли, куда как невесело, когда говоришь о важном деле, а тебя поднимают на смех.
   -- И к тому же мне ли смеяться над браком, когда я сама была так счастлива в замужестве.-- И мистрис Гринау поднесла платок к глазам.
   -- Вы были так счастливы, что рано или поздно захотите еще раз вкусить того же счастья.
   -- Нет, мистер Чизсакер, никогда. Так-то вы откладываете всякия шутки в сторону, говоря о важных делю? Пора любви для меня миновалась. Моя любовь лежит под землею, в могиле моего дорогого усопшего праведника.
   -- Но, мистрис Гринау -- тут Чизсакер, готовясь вступить с ней в диспут, придвинулся к ней поближе -- но мистрис Гринау, ведь вы знаете, что слезами горю не поможешь.
   -- Порою мне кажется, что одна смерть поможет моему горю.
   -- Ну нет, черт возьми! А я-то на что?
   -- Благодарю вас за ваше участие, мистер Чяизсакер; такому горю, как мое, никто не в силах пособить.
   -- В самом деле? А вот вы выслушайте-ка меня, мистрис Гринау; я буду говорить, отложив всякия шутки в сторону, ручаюсь вам. Порасспросите обо мне соседей, все скажут вам, что в целом Норфольке не найдется человека, который бы вел свои дела исправнее меня. Я не плачу ни пенни ренты и живу сам себе господином на своих семи стах акрах лучшей земли в целом графстве. Нет ни одной десятины, на которой и не вскормил бы полутора бычка. Помножьте-ка полтора на семьсот, выйдет круглая сумма. Заметьте: между нашим братом белопашцем есть такие, которым хуже живется, чем если бы они платили ренту. Чтобы возделывать свою землю, они наделали столько долгу, что от процентов им жутче приходится, чем от какой угодно ренты. Я же никому шести пенсов не должен. Я могу смело войдти в любой банк в Норвиче, не опасаясь наткнуться на заимодавца. Ни одного векселя, подписанного мною, не гуляет по свету, мистрис Гринау. Вот каков Самуил Чизсакер из Ойлимсди! Живу я себе в своем поместье и знаю, что оно мое! И в увлечении он так ударил кулаком по столу, что вся утлая постройка задрожала.-- Да-с, оно мое, мистрис Гринау, и половина его будет вашею, если вы только удостоите принять ее.-- И с этими словами он протянул ей руку, не с ласкою любовника, но как бы приглашая ее ударить по рукам и этим скрепить сделку.
   -- Если бы вы знали, что за человек был Гринау, мистер Чизсакер...
   -- Я вполне уверен, что он был достойнейший человек.
   -- Если бы вы знали его, вы не обратились бы ко мне с подобного рода предложением.
   -- А почему же бы и нет? Я того мнения, что, как я уже вам сказал, слезами горю не поможешь. И я не вижу никакой пользы убиваться, из за чего бы то ни было. Если у меня на каком поле хорошо всходят ранние посевы, то же поле засеваю поздней репой, и никогда не горюю о пролитом молоке. Гринау был для вас ранний посев, а я буду поздней репой. И так, не томите, скажите мне, что вы согласны. Подумайте, во всем доме вы не найдете у меня ни одной комнаты, в которой мебель не была бы красного дерева.
   -- Что мне в мебели? проговорила мистрис Гринау, приводя в действие носовой платок. Но в эту самую минуту под навес вошла маменька Мери. Угораздило же ее придти в такую минуту! Дело мистера Чизсакера только было пошло в ход. В присутствии третьяго лица он почувствовал себя чем-то в роде уличенного преступника и поспешил пересесть подальше от вдовы.
   Но мистрис Гринау не знала за собой никакой вины, потому и не смутилась в присутствии третьяго лица.
   -- Мы с мистером Чизсакером рассуждали об агрономии, заговорила онаю
   -- А! об агрономии, протянула маменька.
   -- Мистер Чизсакер того, мнения, что, поздняя репа лучше ранних посевов.
   -- Да, это мое мнение, подтвердил мистер Чизсакер.
   -- Я с своей стороны предпочитаю ранние посевы, продолжала мистрис Гринау. Мне даже кажется что эти поздния жатвы идут на перекор законам природы. Вы что скажете на это мистрис Иокер?
   -- Я думаю, что мистер Чизсакер лучший судья этом деле, отвечала мистрис Иокер.
   -- Да, в целом Норфольке не найдется человека, который съумел бы в такой точности сказать, что можно выручить с клочка земли...
   -- Может быть в Норфольке оно и хорошо, сказала мистрис Гринау, вставая с своего места, но сколько мне известно, в других графствах не слишком-то одобряют плодопеременную систему.
   -- А пришла за тем, чтобы сказать вам, что нам пора бы и домой собираться, заметила мистрис Ионер.--Офелия у меня такая слабенькая.
   В эту самую минуту можно было, видеть слабенькую Офелию, уносившуюся под звуки галопа в объятиях Джо Ферстера. Понятно было беспокойство мистрис Иокер.
   На без труда собрали заплясавшуюся молодежь для обратного путешествия. Не малых тоже стоило хлопот заставить гребцов расстаться с их кружками и табаком.
   -- Только бы они не были мертво пьяны, проговорила мистрис Иокер, с испугом на лице.
   -- Судьи, не бывают трезвей, отвечал капитан Бельфильд, успевший понаведаться к корзинам мистера Чизсакера, пока, джентльмен этот проводил время несравненно более приятным образом.
   -- А то я знаю, под хмельком, они способны всяких бед наделать, продолжала мистрис Иокер.-- Право, мистрис Гринау, им ничего не стоит завезти нас в открытое море.
   -- Ах, как бы это было хорошо, воскликнула Офелия.
   -- Офелия, прошу садиться в одну лодку со мною, строго проговорила маменька.
   Мистрис Иокер намеревалась преградить доступ в эту лодку Джо Ферстерсу. Но Джо с дочкой перехитрили ее. Когда отчалили от берега, мистрис Иокер очутилась под покровительством мистера Чизсакера в одной лодке, а греховодница Офелия с своим негодным обожателем в другой, в которой весело председательствовал капитан Бельфильд.
   -- Ужь достанется же мне от маменьки, проговорила Офелия.-- А все вы виноваты, мистер Джо.-- Я, право, не сюда хотела попасть. И за тем. оба расселись по своим местам не слишком-то, по видимому, горюя об этом промахе.
   Тщетно старался мистер Чизсакер устроить так, чтобы мистрис Гринау хоть на возвратном пути была его спутницей. Этому воспротивился не только капитан, но и сама мистрис Гринау.
   -- Нет, уж мы лучше вернемся в том порядке, каком приехали, сказала она и протянула руку капитану Бельфильду.
   -- О, да, разумеется, сказал капитан.-- Чем не хорош этот порядок? Ну, Чизсакер, дружище, береги мистрис Иокер. Мистрис Гринау заняла самое удобное место на корме; Бельфильд поместился возле нее и взял руль.
   -- Капитан Бельфильд, если вы хотите править рулем, то прошу быть осторожнее.
   -- Вы напоминаете мне об осторожности, когда вы с нами! отвечал капитан.-- Разве вы не знаете, что я скорее согласился бы погибнуть в волнах, чем допустить, чтоб одна капля воды замочила подол вашего платья?
   -- Но вы забываете, что мы можем вместе погибнуть в волнах.
   -- Вместе! Как сладостно звучит это слово: погибнуть вместе! Если бы жизнь не обещала еще более завидной доли, я пожелал бы такой смерти.
   -- За то я ничего подобного не желаю, капитан Бельфильд, а потому, пожалуйста, будьте осторожны.
   На этот раз дело обошлось благополучно, и никто не погиб в волнах. Лодка мистера Чизсакера первая приплыла в Ярмут и высадила на берег своих пассажиров здравыми и невредимыми. Вскоре за нею подоспела и лодка капитана Бельфильда.
   -- Ну вот, как видите, сказал он, помогая мистрис Гринау из нее выйти,-- я пока не ввел вас ни в какую беду.
   -- И не введете, надеюсь, и на будущее время.
   -- Да сохранит меня бог от этого, мистрис Гринау. Что бы нас с вами ни ожидало в будущем, я надеюсь, что ваша судьба будет изъята от всяких превратностей. О, если бы я смел надеяться, что настанет день, когда на мою долю выпадет блаженное право охранять вас от всякой опасности!
   -- Я и сама съумею охранять себя, как нельзя лучше. Покойной вам ночи, капитан Бельфильд. Мы не хотим, чтобы вы и мистер Чизсакер из-за нас давали крюку; не так ли, Кэт? А превесело мы нынче провели день.
   -- Ну, Кэт, что ты скажешь о нынешней прогулке? спросила тетушка, как скоро они остались наедине.
   -- Я вообще, тетушка, довольно равнодушно отношусь в подобного рода увеселениям; должно полагать, что у меня уж темперамент такой. Все шло, как нельзя лучше, и я завидывала Офелии Иокер, которая так от души веселилась.
   -- Я люблю, чтобы молодежь от души веселилась, заметила мистрис Гринау:-- это в порядке вещей. Отчего же молодым людям и не заводить между собою любовных шашней?
   -- Ужь если на то пошло, отчего бы и старым людям не делать того же?
   -- Конечно, ведь они этим никому не мешают. Знаешь ли, Кэт, теперешние люди стали до того ужь степенны, что до неволе от скуки в такия развлечения кидаются, которые во сто раз хуже прежних. Если бы у меня были сыновья и дочери, я бы из предосторожности заставляла их заводить любовные шашни. Вот когда седина начнет пробиваться, тогда беда. Старики норовят подделаться к молодым, а молодых их и даром не нужно. Если бы старшие довольствовались тем, что любезничали между собою, то я не вижу, почему бы им переставать любезничать, пока еще земля их носит и они не отправились на покой.
   Таково было воззрение мистрис Гринау на любовные шашни.
   

ГЛАВА X.
НЕДЕРКОТС.

   Мы оставим пока мистрис Гринау в Ярмуте и, по дороге в Лондон, заедем к мистеру Грею в его кембриджшейрское поместье. Всем известно, что Кембриджшейр не может похвалиться особенною красотою местности перед другими графствами Англии; а поместье мистера Грея, Недеркотс, находилось в самой плоской, безлесной и безводной части этого графства, в нескольких милях от главного города. Мистер Грей проживал круглый год у себя дома и намеревался так жить до конца дней своих.
   Отец мистера Грея имел пребенду еще в те времена, когда пребенды были доходнее, чем теперь; кроме того у него был приход по соседству, и он успел отложить порядочный куш денег; на эти-то деньги он и купил Недеркотс. Джен Грей воспитывался дома, но в последствии слушал университетский курс в Кембридже. Смерть отца, случившаяся около этого времени, побудила его отказаться от ученой степени и поселиться в отчем доме, вблизи от своих университеских друзей и от любимого своего собора. Отец оставил ему около полуторы тысячи фунтов годового дохода.
   Недеркотс не мог похвалиться особенною красотою местности, но за то самый дом представлял все удобства, каких только мог желать сельский джентльмен, обладающий довольно ограниченными средствами. Ничто не могло быть уютнее гостиной и столовой этого дома; а библиотека, помещавшаяся в одной из самых больших его комнат, пользовалась почетною известностью даже в университете, как одна из лучших частных библиотек в этой части Англии. Густо разросшийся сад славился своими фруктовыми деревьями и обширными, даже слишком обширными на вкус мистера Грея, оранжереями.
   Семь целых лет прожил мистер Грей в этом убежище, по выходе своем из университета. Без сомнения, близость Кембриджа и удобство сообщения с несколькими, находившимися у него там, хорошими знакомыми помогали ему мириться с этим добровольным отшельничеством; но все же он мало по малу пришел к тому заключению, что ему нужен другой человек, который бы разделил с ним его кров.
   В одну из редких своих поездок в Лондон, он познакомился с Алисой Вавазор и уже не возвращался домой, пока не пришел к решению, что предложит ей разделить с ним его кров. Мы уже знаем, что предложение его было принято, и с этой минуты вся жизнь его изменилась. До сих пор весь мир заключался для него в его маленькой гостиной, в его книгах и растениях. Теперь же он принялся окружать себя всеми принадлежностями женского хозяйства; мечтал о том времени, когда дом его озарится присутствием женщины; он не мог надивиться, как это он столько лет прожил отшельником. Темперамент у него от природы не был горячий, но тут обычная ровность характера стала изменять ему. Вполне сознавая, что Алисе нужно время, чтобы освоиться с предстоявшею ей переменою своего образа жизни, он не торопил ее свадьбой. Но, во время прогулки ее по Швейцарии, нетерпение его возросло до такой сильной степени, что у него не стало сил дожидаться до следующего года, и он решился просить ее, чтобы она назначила свадьбу в конце осени или зимою.
   Алиса несколько раз писала ему из Швейцарии, и первые ее письма были премилые. Она описывала свою поездку, рассказывала забавные анекдоты про сибаритство Джоржа и про ухаживанье за ним сестры. Письма Алисы к жениху не отличались особенною нежностью, но это не мешало Грею оставаться довольным их общим тоном. Не в его природе было сомневаться в ее любви, когда она уже сказала ему, что любит его; для этого он слишком глубоко уважал и себя, и ее. Но мало по малу в ее письмах стало, помимо ее воли, высказываться какое-то недовольство, которое не могло не обратить на себя внимания мистера Грея, и заставило его призадуматься. За последние четыре дня путешествия, во время ее пребывания в Базеле и обратной поездки домой, писем вовсе не приходило. По возвращении ее в Лондон, пришло от нее послание, писанное в ответ на только-что полученное ею письмо мистера Грея, в котором он высказывал ей свое задушевное желание не откладывать свадьбу далее последних чисел октября и испрашивал на это ее согласие. Ответ ее был такого рода, что мистер Грей тотчас же решился отправиться к ней в Лондон. Мы приведем этот ответ целиком:

Улица королевы Анны
Август 186--г.

Милый Джон!

   "Мы вчера только приехали, страшно устали, потому что от самого Парижа нигде не останавливались, да и в Париже ночевали всего только одну ночь. Тотчас же по приезде я получила твое письмо; думаю, что всего лучше будет с разу приступить к его содержанию. Охотнее бы я повременила и стала болтать о всяком милом вздоре, но это кажется мне малодушием; и, будь, что будет, я не хочу быть малодушной. И так, я прямо скажу тебе, что не могу согласиться на твое желание отпраздновать свадьбу нынешней зимою. Само собою разумеется, ты спросишь меня: отчего? Ты на это имеешь полнейшее право, и я обязана тебе ответить. Не знаю, право, в состоянии ли я буду дать тебе такой ответь, которым бы ты мог удовлетвориться. Если нет, то мне только остается просить у тебя прощения за причиняемое тебе огорчение.
   Брак -- великая перемена в жизни, и в моей гораздо более, чем в твоей. Ты остаешься в своем доме, сам себе господином; для тебя все останется по прежнему, с тою только разницей, что у тебя будет подруга, которая, по всем вероятиям, не съумеет оправдать вполне твоих ожиданий. Но для меня все переменится. Переход этот будет равняться переходу от земной к загробной жизни. Я должна буду расстаться со всеми своими прежними привычками, изменить весь свой образ жизни. Конечно, мне следовало обо всем этом подумать ранее, и я действительно не мало об этом думала. Я пришла к тому заключению, что если я действительно люблю тебя, то я могу отважиться на этот шаг, отважиться в видах твоего и моего счастия. Не думай, дорогой Джон, чтобы я теперь отчаявалась в возможности этого счастья; но прошу тебя об одном, не торопи меня, дай мне собраться с силами для предстоящей перемены. Хуже будет, если я в одно прекрасное утро, прожив с тобою каких-нибудь полгода, объявлю тебе, что тишина твоего дома сводит меня с ума.
   Не напоминай мне о свадьбе до окончания зимы. Если в течение этого времени я сознаю свою ошибку, я смиренно покаюсь перед тобою, и сделаю это по собственному своему побуждению. Если предлагаемая мною отсрочка в такой степени расстраивает все твои предположения,-- что самый брак при этих условиях не даст тебе того, чего ты от него ожидаешь, ничто не мешает тебе высказывать мне это прямо и потребовать от меня свое слово обратно. Я вполне сознаю, что не имею ни малейшего права обязывал тебя к браку в отдаленном будущем, тогда как для тебя было бы важно, чтобы этот брак состоялся в настоящем. Обещаюсь тебе исполнить всякое твое желание, кроме того, которое выражено в последнем твоем письме.
   Кэт едет в Ярмут с тетушкой Гринау, и я вряд ли с нею увижусь до будущего года. Джораж проводил меня до двери нашего дома и объявил, что намерен улетучиться из Лондона. Папа предлагает свозить меня недели на две в Рамсгэт, но при этом делает такую плачевную физиономию, что у меня не станет духу принять его предложение. Леди Мэклеод приглашает меня в Чельтенгам; мне очень не хочется ехать, потому что нам с ней Бог миру что-то не дает, но кончится вероятно тем, что я поеду. Существует еще предположение о том, что все мы, конечно за исключением Джоржа, соберемся на рождество в замок Вавазор, но проект этот еще писан в облаках и, что до меня касается, в облаках и останется.
   Милый Джон, успокой меня и напиши скорее, что это письмо тебя не огорчило."

Преданная тебе
Алиса Вавазор.

   Мистер Грей два раза прочитал это письмо и крепло задумался. Он догадывайся, что тут дело не в одной нерешимости; он понимал, что она страдает, страдает от мысли, что брак их не будет счастлив. Но ему и в голову не пришло из этого вывести, что им следует разойдтись. Он слишком горячо любил ее, чтобы так легко придти к подобному заключению. Человек он был сдержанный и неподатливый на новые привязанности, а потому, раз привязавшись, крепко держался за свое чувство. Без сомнения, если бы он мог сказать себе, что счастье Алисы требует от него этой жертвы, он принес бы ее без жалоб и без упреков. Он не пал бы под бременем своего горя, но оно оставило бы неизгладимый след в его сердце. Но в голове его не умещалась мысль о необходимости подобного рода жертвы. Он смотрел на Алису, как на больную, нуждающуюся в излеченьи; она ослабела, а потому надо, чтобы кто-нибудь другой ее поддержал. Он решился съездить в Лондон и повидаться с нею; в душе он еще не терял надежду встретить рождественский праздник с молодою женою. В тот же день он послал ей коротенькую записку:
   "Дорогая Алиса, писал он, я решился безотлагательно ехать в Лондон. После завтра, вечером, в восемь часов, я буду с тобою.

Твой Д. Г.

   -- Ну, подумала Алиса, получив эту записку, теперь мне надо собраться с духом, сказать ему всю правду.
   

ГЛАВА XI.
ДЖОН ГРЕЙ В ЛОНДОНЕ.

   Но в чем же заключалась эта правда? Когда Алиса Вавазор порешала с собою, что она должна сказать всю правду своему жениху, она разумела под этим намерение разойдтись с мистером Греем. Она понимала, что подобного рода намерение несовместно с тою любовью и верностью, которые были ее долгом в отношении к нареченному ее мужу. А между тем, в чем же было дело? На совести ее не лежало измены; она могла чувствовать, что должна расстаться с мистером Греем, но из этого нисколько не следовало, чтобы Джорж мог когда либо сделаться ее мужем. В этом они сто раз на дню заверяла себя в тот короткий промежуток времени, который оставался ей до наступления решительной минуты.
   В разговоре часто случается слышать, что замужство -- важный шаг в жизни, и что следует хорошенько подумать, прежде чем на него решиться. Приводят примеры людей, которые поторопились браком, а там всю жизнь каялись. Я с своей стороны полагаю, что Алиса Вавазор ударилась в противуположную крайность. Она слишком много думала о предстоявшем браке, и додумалась до того, что небосклон ее заволокло черными тучами, которых даже солнце любви не в силах было разогнать. Алиса часто задавала себе вопрос, что ей делать в жизни? Мало по малу она смутно начала сознавать, что что-нибудь да надо сделать; не в том же состоит вся ее задача в жизни, чтобы выйти замуж и родить парочку детей. Но что именно делать? Этого она не знала. В ней бродили неопределенные честолюбивые мечты, которые наполняли ее тревогою, а между тем не давали существенной пищи ее уму. Когда она говорила себе, что в той жизни, которую мистер Грей готовит ей в Кембриджшейре, не будет простора ее деятельности, она и сама хорошенько не знала, что подразумевает под этим. Если бы кто сказал ей, что она жалеет о лондонском обществе, с которым придется расстаться, она отвечала бы, что мало бывает в обществе, да и то неохотно. Если бы кто намекнул ей, что она дорожит близостью магазинов или городским шумом, она бы только усмехнулась. А между тем она не переставала повторять себе, что страшится мертвенной тишины Кембриджшейра.
   Мечты ее о деятельности, на сколько она умела их себе выяснить, склонялась всего более в пользу политической деятельности. Она желала бы быть женою какого-нибудь вождя радикальной оппозиции, в те времена, когда еще подобных людей сажали в тюрьму. Пока он сидел бы в тюрьме, она продолжала бы за него дело агитации, носила бы к нему письма, спрятанные за корсетом, совершала бы без гроша денег дальные путешествия в северные графства, если бы того требовали интересы общего дела. Она бы желала видеть себя окруженной энтузиастами, мужчинами и женщинами, которые толковали бы при нее об общем деле, и поддерживали бы в ней пламя политических партий. А судьба между тем не посылала ей дела, за которое она могла бы стоять. Политическия убеждения отца ее были самого неопределенного свойства, убеждения леди Маклеод были отчаянно консервативны; Кэт ударилась за последнее время в ярый радикализм, но это потому, что брат ее придерживался того же направления. Что же касается самого Джоржа, то в год его ухаживания за Алисою, нельзя было найдти более ревностного консерватора, и только ссора его с дедом сделала его радикалом. Правда, теперь его воззрения были из передовых передовые, и Алиса могла им вполне сочувствовать, но что пользы было сочувствовать из Кембриджшейра? У Джона Грея так сказать не было вовсе политических убеждений. Он имел свои определенные воззрения на поступки Августа с римским сенатом, и рассуждал даже с Алисою об образе действий жирондистов во время владычества Робеспьера, но до Манчестера и его рабочих ему, по видимому, мало было дела, и он положительно объявил Алисе, что и даром бы не взял места в палате депутатов. Какое мне дело до римского сената? рассуждала Алиса сама с собою. Да что мне и в жирондистах? Нам не о чем будет говорить с ним, когда мы останемся на целую жизнь вдвоем.
   Без сомнения поездка в Швейцарию, в обществе ее двоюродного брата, не мало способствовала к развитию в ней этих мыслей. Да не подумает читатель, что она снова полюбила Джоржа; она тверже, чем когда либо, была убеждена, что никогда уже более его не полюбит. Он глубоко оскорбил ее в прошедшем, и хотя она с тех пор и успела простить ему, тем не менее она вполне была убеждена, что страсть ее к нему миновалась на веки. Но, как бы то ни было, пребывание в Швейцарии не прошло для нее бесследно, и она боялась, что, сделавшись женою мистера Грея, не раз с сожалением вспомнит об этой поре.
   В течение этих двух дней она успела окончательно утвердиться в своем намерении--прямо сказать мистеру Грею, что не может быть его женою, упросить его простить ее и возвратить ей данное слою. Что же касается возможного отказа со стороны мистера Грея, то эта возможность ей и в голову не приходила.
   Так прошли эти два дня. Когда минутная стрелка на циферблате гостинных часов придвинулась к роковым восьми часам, сердце ее тревожно забилось в груди. Предстоящее объяснение получило в ее глазах небывалую важность. Совесть упрекала ее за задуманное дело, а между тем изменить намерение было уже поздно. Когда раздался звонок у двери, она задрожала всем телом. Быть может, еще это не он, быт может, страшное объяснение отодвигается еще на несколько минут? Но нет, это его шаги слышатся по лестнице, через минуту он и сам вошел в комнату.
   -- Дорогая моя, проговорил он, идя к ней на встречу. Он был все тот же, как и прежде: та же добрая улыбка, тот же мужественный, приветливый голос. Взглянув на него, Алиса почувствовала, что таким мужем любая женщина могла бы гордиться. Он был высокого роста, темноволос, с ясными голубыми глазами и очень хорош собою. Особенно хорош был у него рот, и этот-то красивый рот, очертания которого изобличали такую твердую волю, заставлял Алису бояться его.-- Дорогая моя, повторил он, подходя к ней и. прежде чем она успела опомниться, обнял ее и поцеловал.
   Он не торопился заговорить с ней о содержании ее письма. Он усадил ее на диван, сам уселся возле нее и устремил на нее взор, исполненный нежности; то не был испытующий взгляд, то был взгляд любовника, наслаждающегося лицезрением своей возлюбленной. Так просидели они молча несколько минут, в продолжении которых Алиса успела несколько оправиться.
   -- Хотя я и очень рада тебя видеть, заговорила она наконец, но все же мне жаль, что мое письмо наделало тебе столько хлопот.
   -- Хлопоть! повторил он. Грешно тебе так говорить. Я не так завален Недеркотскими делами, чтобы поездка к тебе не было для меня желанна во всякое время. Ну, скажи-ка мне, весело ты провела время в Швейцарии?
   -- Да, очень весело.-- Она сказала это таким тоном, который ясно показывал, что она думает совсем о другом.
   -- Ты распростилась с Кэт?
   -- Да, она теперь в Ярмуте с теткой.
   -- Ты мне писала об этом. Ну, а что поделывает твой двоюродный брат, Джорж?
   -- Кто его знает! Может статься, что он и в городе, но только я не видала его с нашего приезда.
   -- Вот они, друзья-то в Лондоне! Если их не сведет какой-нибудь особенный случай, они сто лет проживут друг возле друга и не будут видеться. Как-то он управлялся дорогой с вашими пожитками? Чего, я думаю, ему стоило не растерять их по всем станциям.
   -- Уж лучше ты спросил бы, хорошо ли мы уберегли его пожитки. Но, Джон, ведь ты так поспешно приехал в Лондон для того, чтобы переговорить со мною по поводу моего письма, не так ли?
   -- Ты угадала.
   -- Я в эти дни успела много передумать о том, что я писала, и пришла к тому заключению, что нам всего лучше...
   -- Позволь, Алиса, не говори в торопях, моя милая. Не хочешь ли прежде выслушать от меня, что я узнал из твоего письма?
   -- Охотно, если ты думаешь, что так будет лучше.
   -- Да, мне кажется, что так будет лучше. И так, милая, я узнал из твоего письма, что во время этой поездки случилось что-то такое, что навело тебя на грустная мысли, расшевелило в тебе те неопределенные, смутные сожаления о прошлом, которым все мы бываем подвержены в известные минуты нашей жизни. Кто из нас не переведался с этим духом безпрестанного уныния, который, если дат ему волю, может довести свою жертву до безумия, до самоубийства. Меня самого, прежде чем я узнал тебя, часто посещал этот дух; но с тех пор, как мне улыбнулась надежда видеть тебя хозяйкою моего дома, я окончательно изгнал его. в этом отношении, мне кажется, я могу служить тебе примером. И так, не говори под влиянием этого духа, но попытайся сперва изгнать его.
   -- Я уже пыталась, но это мне не удается.
   -- Сделай еще усилие, Алиса. Дух этот -- проклятый дух, он не принадлежит ни небу, ни земле. Будь мужественна и сразись с ним еще раз: а до тех пор погоди произносить те слова, которые готовы у тебя сорваться. Если-не ошибаюсь, я угадал, что ты хотела мне сказать. Если ты меня любишь, таким словам не место между нами; если же нет...
   -- Если я тебя не люблю,-- нет человека, которого бы я любила.
   -- Верю, верю. Я так же безусловно верю, Алиса, в твою любовь ко мне, как и в то, что я тебя люблю. Мне кажется, я умею угадывать то, что у тебя на уме. Скажи мне, что я могу с миром возвратиться в свей Кембриджшейр и оттуда снова попытать счастья, не склоню ли я тебя назначить свадьбу в скорейшем времени. Не бойся, я не выведу из этих слов того, чего в них нет.
   Она сидела неподвижно и глядела ему прямо в лице. Решение ее оставалось неизменным, но, после таких слов, она не знала, как его высказать. В обращении его было что-то такое, наводившее на нее невольную робость и, в то же время, что-то такое, затрогивавшее ее за сердце.
   -- Скажи мне, продолжал он, что завтра утром мы свидимся, по обыкновению, мирно и любовно, а вечером я уеду к себе. Скажи на это одно только да, и я ни о чем более не стану просить тебя.
   -- Нет, я не могу этого сказать, отвечала Алиса, и отвечала таким голосом, какого он еще ни разу от нее не слыхал.
   -- Неужели этот демон уныния так силен, что ты не можешь с ним совладеть?-- он проговорил это улыбаясь, и улыбаясь взял ее за руку. Она не отняла руки, но оставалась в какой-то странной неподвижности, бесцельно глядя перед собою.
   -- Ты не пробовала с ним бороться, а между тем ты знаешь, что это злой демон, побуждающий тебя к величайшей жестокости, какую ты только можешь сделать. Алиса, Алиса! вообрази только другое лице на твоем месте, положим твою подругу! какой бы был твой совет ей?
   -- Мой совет ей, был бы сказать полюбившему ее человеку, в том случае, если бы человек этот был великодушен, добр и благороден, что она находит себя неспособной составить его счастье; а потом, пускай бы она на коленях испросила у него прощения.-- И с этими словами они опустилась перед ним на колени и обратила к нему лице, исполненное выражения такой скорби и сожаления, что вся его твердость едва на изнежила ему.
   У него было принято твердое решение не уступать ей на в чем и, чтобы она ни сказала ему, смотреть на это, как на галлюцинацию больного воображения, против которой лучшим средством была бы перемена обстановки. Он так же мало был расположен принять отказ с ее стороны за наличную монету, как переставить свои растения с южной стороны стены на северную, из-за того только, что солнце иногда светит с севера. Он не мог так легкомысленно поступать в деле, от которого зависело его и ее счастье.
   -- Но представь себе, Алиса, что он отказал бы ей в прощении? По крайней мере, я так намерен поступить. Ты моя жена, моя желанная, мое сокровище, избранница моего сердца. Ты для меня все, чем я дорожу в жизни, ты для меня земное счастье и проблеск того лучшего счастья, которого я ожидаю за гробом. И ты думаешь, что я так легко поступлю с тобою? Нет, моя дорогая. Если ты больна, я подожду твоего выздоровления и, если позволишь, сам буду ходить за тобою.
   -- Я не больна.
   -- Быть может, ты не страдаешь никаким определенным недугом, но это тебе не мешает быть больной. Подумай о том, что произошло между нами. Чему же, как не болезни приписать твое желание разойдтись со мною без всякой видимой причины.
   -- Ты не хочешь выслушать мои причины... Она все еще не вставала с земли и глядела ему в лице.
   -- Я охотно выслушаю их, если то, что ты имеешь сказать мне, относится к каким-нибудь недостаткам, которые ты во мне предполагаешь.
   -- О, нет, нет, нет.
   -- В таком случае я не хочу их слушать. Что касается твоих недостатков, то это уже мое дело отыскивать их в тебе, и если я найду их, то я сам приду к тебе и выскажусь откровенно. Милая Алиса! Если бы ты знала, как все существо мое стремится к тебе.
   И он с ласкою провел рукою по ее волосам.
   Но этому она не захотела покориться и, медленно приподнявшись на ноги, стала посреди комнаты, опираясь рукою на столь. Мистер Грей... начала она.
   -- Если ты будешь называть меня этим именем, я припишу это ничему иному, как болезни.
   -- Мистер Грей, продолжала она, я желала бы, чтобы вы приняли мои слова так, как они были сказаны.
   -- О, нет, этого я, наверное, не сделаю; я не могу этого сделать, потому что это шло бы в разрез с моими интересами.
   -- Я не упускаю из виду ваших интересов; я дорожу ими, по крайней мере, наравне с своими собственными. Я твердо убеждена, что не могла бы быть вам хорошею женою, а на основании этого, считаю себя в праве, не смотря на все, что произошло между нами, сказать вам: простите меня н разойдемтесь.
   -- О нет, этому никогда не бывать с моего согласия. Я не умею высказать тебе, с какою радостью я обвенчался бы с тобою хоть завтра. Если этого не может быть, то я готов ждать. Но ничто, кроме твоего брака с другим, не разуверит меня в том, что мы с тобой жених и невеста.
   -- Ну, это доказательство я не могу вам дать, отвечала она, улыбаясь.
   -- А другим способом тебе меня не переубедить. Ты еще не говорила об этом с твоим отцом?
   -- Пока еще нет.
   -- И не говори, по крайней мере подожди еще несколько времени. Ведь ты не станешь отрицать, что еще может случиться, что ты возьмешь назад свое слово?
   -- Нет, это невозможно.
   -- Но оставь себе и мне этот выход; ведь в этом нет никакой беды. О причинах твоего отказа, Алиса, и не стану тебя спрашивал. Я и слышать их не желаю, потому что не верю, чтобы ты сама долго оставалась под их влиянием. Скажи, пожалуйста, ты все еще думаешь ехать в Чельтенгам?
   -- Я еще ни на что не решилась.
   -- На твоем месте, я бы непременно поехал. Мне кажется, перемена воздуха была бы тебе очень полезна.
   -- Да; вы смотрите за меня, отчасти как на дурочку, отчасти как на помешанную; но я ни то, ни другое. Перемена, о которой вы говорите, должна бы была совершиться в вашей природе и в моей.
   Он покачал головою, но губы его не переставали улыбаться. В этой невозмутимой ясности было что-то такое, выводящее ее из себя. Казалось, что он ставит себя так неизмеримо выше ее, что на каждое ее решение посмотрит как на каприз ребенка. Она не сомневалась в его любви, но ей казалось, что он в такой степени господин своей любви, что разлука с нею не причинит ему чрезмерной печали.-- Он воплощенное совершенство, часто повторяла Алиса про себя. О, если бы в нем был хоть один недостаток.
   -- Быть может, проговорил он, протягивая ей руку на прощанье, лучше будет мне не приходить завтра?
   -- Да, это будет лучше.
   -- Мой совет тебе, ни слова не говорить отцу. Если же ты сочтешь за нужное поступить иначе, то, я надеюсь, ты уведомишь меня об этом.
   -- Это за чем?
   -- Потому что, в таком случае, я тоже должен буду переговорить с твоим отцем. Христос с тобою, Алиса, Христос с тобою, моя дорогая!-- Он удалился, а она продолжала сидеть неподвижно, пока ее не вывели из оцепенения шаги отца, приближавшиеся по лестнице.
   -- Как, Алиса, ты еще не спишь?
   -- Нет еще пока.
   -- Джон Грей был у тебя? Я узнал это по его палке, которую он забыл в передней.
   -- Да, он был здесь.
   -- Ужь не случилось ли какой беды, Алиса?
   -- Нет, папа, ровно ничего не случилось.
   -- Признайся, он тебя чем-нибудь рассердил?
   -- Ни чуть не бывало. Он никогда не бывал виноват. Он смело может сказать, что не знает за собою ни одной вины.
   -- Это-то я и сам так думаю. Он через-чур ужь добродетелен. Ну, да с таким пороком можно помириться.
   -- Это не порок, папа. Если кто из нас имеет пороки, то никак ужь не он. Однако, у меня глаза слипаются, пора спать.
   -- Он приедет к тебе завтра?
   -- Нет, он уедет в Недеркотс с ранним поездом. Покойной ночи, папа.
   Мистер Вавазор отправился в свою комнату в твердой уверенности, что между его дочерью и ее женихом пробежала черная вошка.
   "Ужь, право, не знаю, как она с ним будет ладить, рассуждал он с самим собою.-- Он так страшно много о себе думает. Никогда не забуду я этой истории из-за Чарльза Кэмбля; чего-чего он не наговорил тогда!"
   Алиса, прежде чем лечь в постель, написала длинное послание своей кузине, Кэт.
   

ГЛАВА XII.
МИСТЕР ДЖОРЖ ВАВАЗОР У СЕБЯ ДОМА.

   Мы погрешили бы против истины, если бы сказали, что Джорж Вавазор был человек нехлебосольный; ему нередко случалось угощать своих знакомых в Гриниче, в Ричмонде и других подобных местах; изредка он зазывал тоже приятеля отобедать с собою в клубе. Но на своей собственной квартире он не давал ни обедов, ни завтраков, ни вечеров. Он нанимал chambres garnies в самой глухой части улицы Сесиль, по соседству с рекою. У него были всего на всего две комнаты, в которые очень редко заглядывали его знакомые, и то только по делам. Если бы зависело от него, он всего охотнее скрыл бы от всех место своего жительства. В образе его жизни, на сколько мне известно, не было ничего такого, что оправдывало бы подобную скромность, но такова уже была особенность его характера, что он постоянно жил так, как будто бы скрытность в известных делах могла ему рано или поздно пригодиться. Его соседи по квартире не знали, есть, ли у него родственники, а ближайшие его родственники не знали, есть ли у него квартира. Даже Кэт адресовала к нему письма в его клуб. Он терпеть не мог, чтобы его спрашивали, о чем бы то ни было, касающемся его личности, и на расспросы подобного рода всегда отвечал или ложью или молчанием.
   Кроме квартиры в улице Сесиль он держал небольшую квартиру в Оксфордшейре, но оба эти хозяйства оставались в полном неведении о существовании друг друге. Был у него еще и третий притон, который останется безъимянным. Последний этот притон он тщательно скрывал от целого света, но об оксфордшейрской квартире ему случалось порой проговариваться между приятелями. Когда ему случалось бывать в обществе охотников, он в самых скромных выражениях отзывался о паре лошадей, которую держит в Робери, говоря, что настоящей конюшней он пока не имел возможности обзавестись, да и вряд ли когда обзаведется; но, добавлял он, есть у меня в Робери пара лошаденок, так себе, плохеньких, которых я, пожалуй, не прочь и продать. И Вавазор всегда находил для своих лошадей покупщиков. Под ним всякий конь выступал хорошо и выгодно сходил с рук. В Робери он держал доверенного слугу, старого грума с маленькими серыми глазами, проницательно выглядывавшими из-под нависших бровей. Помногу и подолгу шушукались о чем-то господин и слуга у двери крнюпши, помещавшейся на заднем дворе роберийской гостинницы для охотников. Ват считал своего господина записным охотником до лошадей, и только. Он мог дать адрес его клуба в Лондоне, но адреса его квартиры не знал.
   Но, не смотря на строгую недоступность квартиры Джоржа для незваных посетителей, он не прочь был окружить себя в ней всевозможными удобствами. Его приемная была убрана с такою щеголеватостью, что для холостой квартиры ничего лучшего и желать не оставалось. В этой-то изящно убранной комнате сидел он за чашкою кофе в одно сентябрское воскресное утро, когда все городское население было в разброде. В руках у него было письмо от Кэт, только что полученное им из клуба. Быстро пробежав его содержание, он с пренебрежением отбросил его в сторону и удержал в руках только вложенную в него приписку. А между тем содержание письма было очень и очень важно для него и заставило его крепко призадуматься.
   -- Уж если я пойду на это, проговорил он про себя,-- то разве для того, чтобы перейдти ему дорогу, а не с какой иною целью.
   Едва ли нужно пояснять читателю, что под местоимением он подразумевался Джон Грей, и что в письме своем Кэт уговаривала брата возобновить ухаживанье за Алисою. В душе Вавазор и сам, был от этого вовсе не прочь и давно бы принялся за дело, если бы не сомневался в успехе. Мы видели, что в Базеле им была сделана попытка в этом отношении.
   Сестре он постоянно выставлял на вид, что приданого за Алисою не бог знает сколько, а красота ее успела утратить блеск первой молодости.
   Но у него не в обычае было играть с открытыми картами. На самом же деле, ему очень хотелось вторично добиться от Алисы обещания ее руки. Скоро ли он после этого обещания женился бы на ней, это был другой вопрос.
   По всем вероятиям, не красота Алисы и даже не ее состояние было для него главною приманкою. Это не мешало ему находить ее в полном смысле слова красавицей и понимать, что ее состояние было для него вовсе нелишним подспорьем. Но я думаю, что он верно угадал свое чувство, тогда решил про себя, что ему в этом деле всего дороже удовольствие отбить жену у Джона Грея. Алиса была когда-то его любовью, и он не был ею столько изъят от общечеловеческих слабостей, чтобы без горечи видеть ее привязанность к другому. Во время последовавшего между ними разрыва он сознался, что вина была на его стороне; когда она стала невестою мистера Грея, он поспешил ее поздравит и в последствии, в разговорах с Кэт, постоянно отзывался о нем с высокою похвалою. Но все это не мешало ему возненавидеть этого человека с первого взгляда, а Джорж Вавазор был не такой человек, чтобы ненавидеть пассивно.
   Кэт предательски поступила с Алисою и препроводила к брату то самое письмо, которое Алиса написала ей после своего объяснения с Джоном Грей. Впрочем, как истая женщина, Кэт Джоржу только часть этого письма, а другую оставила у себя. Алиса, заранее уверенная в сочувствии своей кузины, писала ей с полнейшею откровенностью. "Но надо тебе сказать, писала она, что все мои слова были для него, как об стену горох. Я твердо решилась дать ему понять, что все между нами кончено; но я путалась в словах, а он говорил со мною, как с ребенком, уверял, что я больна и советовал перемену воздуха. Слушая его, я вполне сознавала, что он прав, относясь ко мне таким образом, но в то же время чувствовала, что не могу быть счастлива с мужем, который стоит так неизмеримо выше меня."
   Это-то письмо Алисы к Кэт Джорж перечитывал в сотый раз. Из письма самой Кэт ему нечего было узнавать, он и сам, не хуже сестры, мог сообразить, как ему повести дело с кузиной, но для этого ему нужно было ознакомиться с душевным настроением самой девушки,-- "за него она ни в каком случае не выйдет замуж, рассуждал он с самим собою, и она права. Он из нее сделал бы нечто в роде экономки; конечно, она будет у него жить в большой чести, но все же не более, как на правах экономки. Тогда как со мною... ну да я и сам еще не знаю, что из нее сделаю. Я никак не могу вообразить себя женатым человеком." -- И с этими словами он бросил письмо Алисы на стол и снова принялся за свою газету и сигару.
   Часа через два к нему вошла служанка, состоявшая при chambres garnies, и доложила, что его спрашивает какой-то господин. Джорж Вавазор не держал при себе лакея; он был того правила, что гораздо дешевле и лучше служат чужие слуги, чем собственные, к тому же лакей всегда знает много лишнего про своего господина.
   -- Какой-то господин! повторил он. Не похож ли этот господин с виду на содержателя питейного дома?
   -- Пожалуй, что так, отвечала горничная.
   -- В таком случае попроси его сюда, проговорил Джорж.
   Посетитель действительно оказался содержателем питейного дома. Это был некто мистер Гримс, хозяин таверны под вывескою "Красивого мужчины", находившейся в Брожтан-Роде. Мистер Гримс был человек деловой и в этом качестве имел большой вес в околодке. Для него политика была таким же серьезным делом, как и пиво, омнибусы и иностранные вина, в фабрикации которых, если верить молве, мистер Гримс успел, как нельзя лучше, набить руку. Господам подобного рода был открыт доступ, столь трудный для других, в квартиру Джоржя.
   Настоящее посещение мистера Гримса имело целью совещанье по политическим делам с недавно отвергнутым кандидатом на представительство чельсийского округа.
   Вавазору, как я уже сказал, не посчастливилось на последних выборах; кандидат, перебивший ему дорогу, заседал теперь уже целую осень в парламенте. В силу настоящего его избрания, ему предстояла честь представительства еще на одну сессию, а за тем он должен был распроститься с этою дорого купленною честью; (ходили слухи, что она обошлась ему в шесть тысяч фунтов). Но, могло случиться, что он будет снова избран да еще на полный срок шести сессий, и, по всем вероятиям, следовало ожидать, что вторичное избрание обойдется ему дешевле. Но в этом последнем отношении мистер Гримс выступал ярым оппонентом всякой экономии. Само собою разумеется, мистер Гримс лично был сторонником мистера Вавазора и готов был сделать все, лежащее в его власти, чтобы воспрепятствовать вторичному избранию молодого лорда Кальфенара; но для этого, по его мнению, не следовало жалеть денег.
   -- Доброго утра, мистер Гримс, проговорил Джорж, как поживаете? Садитесь-ка, мистер Гримс. Если бы все были так аккуратны, как вы, то, право, не нужно было бы часов.
   -- Дела делать,-- не шутки шутить, мистер Вавазор, отвечал содержатель питейного дома, раскланиваясь и с лицемерною скромностью усаживаясь на предложенном стуле. Я строго держусь этого правила, да если бы я его не держался, так у меня бы ничего не клеилось; еле-еле концы с концами свожу. Плохия времена настали, мистер Вавазор.
   -- Конечно плохия; когда же они и не бывают плохи? А то бы черт без дела гулял. Только ужь вашему-то брату, трактирщику, казалось бы мне, грешно жаловаться.
   -- Эх, мистер Вавазор, да есть ли на свете другой люд, которого бы так надували, как нашего брата?
   -- Подите, рассказывайте! Точно я не знаю, во сколько вам обходится каждая пинта пива и за сколько вы ее продаете.
   -- Господь с вами, мистер Вавазор! Да если бы я на. одно пиво рассчитывал, чтобы жить, мне бы скоро есть нечего было. Вы то подумайте: если я продаю пиво в том же виде, в каком его покупаю, какая же мне от него прибыль?
   -- Но в том-то и дело, что вы его не в том виде продаете: ведь вы его разбавляете.
   -- Это само собой разумеется. Перед вами я, мистер Вавазор, не потаюсь. Вы и сами не хуже меня, а пожалуй и лучше понимаете вещи. Ну какая мне выгода продавать стакан хорошего пива за ту же самую цену, которую в соседнем трактире берут за самую, что ни на есть дрянную бурду? Нет ужь, публика у нас такая, чем больше вы ей подмешиваете всякой дряни в питье, тем она охотнее будет пить.
   Мистер Гримс был толстенький человечек, с угреватым красным лицем и большими глазами на выкате. Наружность его представляла тип английского трактирщика, каким его описывали в старину. Но костюм его не подходил под это описание. На нем был черный фрак, сидевший впрочем довольно мешковато, черный жилет и черные штаны, сапоги с отворотами, пестрый жилет и прочия стеоретипные принадлежности давно исчезли из костюмов трактирщиков. Теперь их можно бы было принять за диссентерских проповедников или же похоронных подрядчиков, если бы какая-то неуловимая черта на их румяных лицах не наводила вас на представление о бутылках и боченках.
   Мистер Гримс едва успел окончить рассказ о своем тяжелом житье-бытье, как раздался вторичный звонок. -- А вот и Скреби, воскликнул Джорж Вавазор. Теперь можно будет приступить и к делу.
   

ГЛАВА XIII.
МИСТЕР ГРИМС ТАКИ ВЫЖИМАЕТ СВОИ ШАЛЬНЫЕ ДЕНЕЖКИ.

   Мистер Скреби был стряпчий из улицы Грет-Марльбори, слывший за великого ходока в делах, касавшихся столичных выборов. Целью его настоящего привода было, как он сам выразился, перекинуться двумя, тремя словама с Гримсом, по поводу выборов как предстоящих, так и прошедших. Эти два, три слова должны были быт сказаны в присутствии самого мистера Вавазора. Впрочем, нет ничего невероятного, что по поводу того же самого дела между мистером Скреби и мистером Гримсом было уже сказано несколько предварительных слов за спиною мистера Вавазора.
   При встрече оба дельца, поспешили обменяться приветствиями, с тою только разницей, что стряпчий относился к содержателю питейного дома несколько свысока, называя его за просто Гримсом, между тем как мистер Гримс величал стряпчего мистером Скреби. За тем они приступили к обсуждению самого дела.
   -- Ну, теперь нам надо лучше сослужить службу нашему, патрону, чем в прошлый раз, заметил стряпчий.
   -- Это само собою разумеется, мистер Скреби. Но, коли так говорить, мистер Вавазорь, кто ж был, виноват, что и в прошлый раз не удалось? Кабы вы мне загодя сказали, совсем иное бы было дело. А то, Траверс давным давно был записан либеральным кандидатом, а мы все еще только почесывались.
   -- Никто вас и не винит, мистер Гримс, отвечал Джорж...
   -- Да не за что и винить, мистер Вавазор. Я свое дело делал так, как другой бы и в половину не сделал. Спросите хоть у мистера Скреби; уж ему-то как не знать толк в этих вещах. Этот народ в Чельси, скажу я вам, мистер Вавазор, совсем не то, что народ в ха"он-нибудь Мэрилсбане или Фэнсбири. С ними хитрая штука поладить. Не так ли, мистер Скреби?
   -- Хитрая штука и вообще со всяким народом поладить, отвечал мистер Скреби.
   -- Так-то так, уж кому и знать про это, как не вам, мистер Скреби. Словом, чтоб не толковать по пустому: дело делать -- не шутки шутить, а деньги всегда останутся деньгами.
   -- Эта великая истина, Гримс, в которой никто не сомневается, отвечал мистер Скреби. Ну, да и перепала же вам их малая толика за последние выборы.
   -- Напрасно вы думаете, мистер Скреби, чтобы ужь я и в самом деле Бог знает как нажился. Мне мои хлопоты не окупились. А это вы ни во что ставите, что таверну после выборов хоть за-ново отделывай? Что сказал бы наш патрон, если бы я ему поставил в счет, чего мне стоило выкрасить дом снаружи и внутри?
   -- Мне, собственно, все равно, что бы вы не выставили в своем счете, отвечал Джорж. Я смотрю только на итог.
   -- Так, так, мистер Вавазор; это сущая правда. Я сам смотрю только на итог. И долго же мне приходится на него смотреть, прежде чем он очутится у меня в руках. Ведь мы и по сю пору еще не в рассчете с вами, мистер Вавазор.
   -- Если вы желаете знать мое мнение, то я нахожу, что мы в рассчете, отвечал Джорж.-- Я помню, что вручил мистеру Скреби триста фунтов для передачи вам.
   -- Я получил их сполна, до последнего шиллинга, мистер Вавазор. Я не стану отпираться в этом, мистер Вавазор. Не тот я человек, чтобы отпираться; я люблю вести дела на чистоту. Вот и мистер Скреби меня знает, и он вам скажет то же самое.
   -- Я вас, пожалуй, слишком хорошо знаю, Гримс.
   -- Нет, нет, мистер Скреби; этого ни вы про меня не можете сказать, ни я про вас не могу. Я уважаю вас, мистер Скреби, потому что вы человек знающий свое дело. Но я, собственно, к тому веду речь, что триста фунтов не идут в рассчет, когда у человека выставлено в итоге триста девяносто два фунта, тринадцать шиллингов четыре пенса.
   -- Я был вполне уверен, мистер Скреби, что дело это улажено, проговорил Джорж.
   -- В том-то и беда, мистер Вавазор, что хитрая штука улаживать подобные дела. Если вы спросите меня, может ли Гримс принудить вас законным порядком к уплате полной суммы, я прямо отвечу вам, что нет. Когда сводили счеты, у нас, как обыкновенно бывает в подобных случаях, денег было в обрез. Вот мы и взяли с мистера Гримса росписку в трех стах фунтах.
   -- Это вы совершенную правду изволите говорить, мистер Скреби.
   -- Но только в росписке значится не в счет, а в полную уплату всей суммы.
   -- И не грешно вам, мистер Скреби? И содержатель питейного дома с красноречивым упреком взглянул на стряпчего, как бы говоря:-- нашли отговорку! Будто вы не знаете, что, не подпиши я этой росписки, мне бы из этих денег не видать ни одного шиллинга.
   -- В полную уплату всей суммы, повторил мистер Скреби с торжествующею интонациею в голосе.-- Если бы вы захотели затеять дело законным порядком, Гримс, вам не на что было бы сослаться.
   -- Затеять дело? Желал бы я знать, кто об этом думал? Затеять дело с патроном! Да ни за что, хоть бы он еще пять лет заставил меня прождать моих денег.
   -- Пять лет или пятнадцать в этом отношении все единственно, отвечал Скреби.-- Все равно, вы бы ничего не поделали.
   -- Да я и пытаться не хочу ничего делать. Не с тем я, мистер Вавазор, пришел к вам святым воскресным днем, чтобы грозиться тяжбою. Но, мистер Скреби, у меня жена, дети. Из-за чего же человек и бьется, как не для своей пользы.
   -- К делу, к делу, Гримс. Что у вас на уме? Говорите скорее, не сидеть же нам с вами здесь до вечера.
   -- Что у меня на уме? Будто вы и не знаете? Первым делом, возьмем мое заведение: в целом округе не найдете другого трактира, который бы был так приспособлен для всяких совещаний по выборах. Он только для них и существует.
   -- Дальше что? спросил Скреби.
   -- Дальше, возьмите мою собственную персону. Смело могу сказать, никто так не умеет управлять чельсийским людом, как я. Ведь, я ворочаю этими делами ни весть сколько лет; слава Богу, успел набить руку. Когда религиозная партия выставила кандидатом лорда Роберта, не помоги я ему, не видать бы ему депутатства, как своих ушей.
   -- Допустим все это, мистер Гримс, вмешался Вавазор. Дальше что?
   -- Ну-с; теперь возьмемте сторонников Бенратти. У них тоже губа не дура, так-то-с. Вон они ужь начинают заглядывать в мой трактир.
   -- И вы отдаете свои дом в распоряжение торийской партии, Гримс! воскликнул мистер Скреби с выражением негодования, смешанного с презрением.
   -- Разве я сказал, мистер Скреби, что отдаю свой дом в распоряжение торийской партии? Я, мистер Скреби, люблю вести дела на частоту, так-то-с. Но возьмем, мистер Скреби, тот случай, что все мои либеральные клиенты пойдут против меня, и не захотят заплатить мне по моим счетцам? Как же мне не держать про запас других клиентов, сами скажите, мистер Скреби?
   -- Этим путем вы не далеко уедете, Гримс.
   -- И то может быть. Во всех этих делах без риску не обходится, не так ли, мистер Вавазор. А желательно бы мне было видеть вас членом парламента, очень желательно... Вами бы мог гордиться наш округ, ужь это я доподлинно знаю.
   -- Премного благодарен вам за лестное мнение обо мне, мистер Гримс, отвечал Джорж.
   -- Мне стоит взглянуть на кандидата, и я сейчас вам скажу, годится он для парламента или не годится. Вы, я прямо говорю вам, годитесь. Но, мистер Вавазор, не прогневайтесь, эта потеха любит денежки, и еще как. Самое дело того не стоит, сколько на него уходить.
   -- Стоить-то стоить; всякое дело окупается. Вот и я вам окуплюсь, блого мы до этого договорилась. Штука, в том что я требую уплаты недостающей суммы. Этими-то шальными денежками наш брат и кормятся. Лишите его шальных денежек, вы его без ножа зарежете. Ужь я охотнее поступился бы крупою суммою. Ну, потерял я триста фунтов, я смотрю на них, как на оборотный капитал, значит в торговле такая неудача вышла. А шальные денежки, те идут на мою семью, это уж наш насущный кусочек хлеба. Нет, мистер Вавазор, пуще всего не зажиливайте у бедняка этих шальных денежек.
   -- Ну, да говорите скорей, сколько вам нужно? сказал мистер Скреби.
   -- Мне нужно девяносто два фунта, тринадцать шиллингов и четыре пенса, мистер Скреби. Вы мне их отсчитаете, мы и примемся благословясь за работу. Ужь коли вы хотите начинать, мистер Вавазор, так теперь самое время.
   -- Другими словами, вы хотите сказать, что без этих денег вы нам не слуга?
   -- Да почитай что так, мистер Скреби.
   -- Возьмите пятьдесят фунтов, Гримс, проговорил стряпчий.
   -- Пятьдесят фунтов не так-то легко достать наличными, заметил Джорж.
   -- О, да он охотно помирится и на росписке, мистер Вавазор.
   -- Только не в пятьдесят фунтов, мистер Снреби. Мне эти-то шальные денежки и важны. Ну, тринадцать шиллингов и четыре пенса я вам, пожалуй, и сделаю уважение, скину; но если я не получу девяносто двух фунтов, я буду несчастнейший человек; тогда я, пожалуй, и рад был бы порадеть о вашем избраньи, да нет, ужь прыти той не будет
   -- Делать нечего, мистер Вавазор, выдайте ему вексель на девяносто фунтов, с уплатою в три месяца. У него наверное принесена в кармане гербовая бумага.
   -- Гербовая-то бумага найдется, только уж вы, мистер Вавазор, потрудитесь вексель подписать на девяносто два ф. и сроком на два месяца. А то в этих банках так бессовестно дерут за девяносто дней.
   Джорж Вавазор и мистер Скреби, после долгих переговоров, согласились наконец выставить в векселе девяносто два фунта, но, относительно срока, они стояли на своем.-- Ин быть так, проговорил содержатель питейного дома и с глубоким вздохом припрятал подписанный вексель в карман.-- А теперь, господа, слушайте, что я вам скажу: если в предстоящие выборы не на нашей улице будет праздник, не будь мое имя Яков Гримс и не будь я хозяин таверны под вывескою "Красивого мужчины." А теперь, господа, вам, может статься, есть о чем переговорить между собою, и я осмелюсь пожелать вам доброго утра.-- И мистер Гримс раскланялся и вышел.
   -- Ну, вы дешево отделались, право дешево, заметил стряпчий, как скоро шум захлопнувшейся наружной двери возвестил им об уходе Гримса.
   -- А может и нет. Но что за плут этот господин! Я помню, вы говорили мне, что в жизнь свою не видали такого мошеннического счета.
   -- Так-то так, но если бы он не был нам нужен, мы бы ему и не заплатили. Но вы сами видите, нам без него не обойдтись. Не заплати мы ему, он бы на этой же неделе перешол на сторону наших противников. И, что всего хуже, он знает все наши секреты. Да, убыточное дело -- это представительство столичных округов, особенно для нового человека. Вот когда вам посчастливится разов шесть попасть в парламент, как старику Деикоубу, тогда вам, конечно, плевать будет на таких людей, как Гримс.
   -- Я, право, начинаю думать, что вся эта игра свечь не стоит.
   -- Это смотря по тому, как вы к этому относитесь. Для человека, желающего сделать карьеру, особенно для молодого человека, как вы, место в парламенте великое дело.
   -- Молодого! повторил Джорж. А мне так порой кажется, что я лет сто живу на свете. Ну, да об этом мы с вами не станем говорить. Я не желаю вас долее задерживать, мистер Скреби. Тут он встал и выпроводил стряпчего поклоном, вежливость которого немногим чем отличалась от вежливости, оказанной им содержателю питейного дома.
   -- Хорош молодой человек! сказал Вавазор про себя, оставшись один. Да дядя мой и даже сам старый сквайр более походят на молодых людей, чем я. Одного интересует его обед, другого его скотный двор и сад. А меня что интересует, кроме векселей, из-за которых я могу попасть в долговую тюрьму? Тут он вынул из бокового кармана памятную книжку, в которой отметил срок и сумму только что написанного векселя, и принялся просматривать остальные листки той же книжки.-- Гм, счетец наростает изрядный, проговорил он, окончив этот осмотр. Ну, да пускай же никто не смеет сказать, что у меня не достало мужества идти до конца. А там, авось же умрет когда-нибудь старый сквайр. Если бы я был поумнее, я бы с ним теперь помирился. Но я дурак и всю жизнь останусь дураком.-- За тем он начал не торопясь одеваться; окончив свой туалет и достаточно ознакомившись с содержанием своей воскресной газеты, он взял шляпу, зонтик, и вышел.
   

ГЛАВА XIV.
АЛИСУ ВАВАЗОР ПОСТИГАЮТ РАЗНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ.

   Кэт препроводила к брату только одну половину письма своей кузины. Поступок Кэт был предательский поступок; она нарушила доверие подруги, а подобного рода измена всегда является непростительным проступком в глазах других женщин. Но измена ее была бы еще чернее, если бы она послала Джоржу другую половину письма, ту, в которой Алиса говорила о нем самом. Думаю, что Кэт не отступила бы и перед, этой изменой, если бы прочтение этой части письма Джоржем могло способствовать достижению ее собственных целей; но то, что Алиса писала о нем, не могло быть ей полезно, в этом отношении. Она писала, что всякия более близкия отношения с Джоржем, кроме, существующих, дело невозможное и настоятельно просила Кэт перестать хлопотать о подобном сближении.-- Я считаю нужным предупредить тебя об этом, чтобы ты из моего разрыва с мистером Греем не вывела такого рода заключение, что прежнее становится теперь возможным. Тому никогда не бывать.-- То непременно будет, порешила Кэт, перечитав эти слова во второй раз. Ужь об этом я позабочусь, чтобы оно было.
   Она отвечала Алисе в легком, игривом тоне, и наболтала в своем письме кучу разных пустяков. Мы приводим здесь это письмо, так как из него читатель может узнать кое-что о похождениях мистрис Гринау в Ярмуте.

Ярмут. Октябрь 186.-- г.

Милая Алиса!

   Я конечно в восторге и не стану лицемерить. Я знаю, как трудно на тебя угодить и потому со страхом и трепетом сажусь тебе отвечать; я знаю, что, скажи я слишком много, это заставит тебя поворотить назад: скажи я слишком мало, я недостаточно выражу тебе свое одобрение. И так, я в восторге. Я давним давно была того мнения, что ты не могла бы быть счастлива с мистером Греем. Конечно спору нет, он добр, благороден, и прочая, и прочая, этого а никогда не отрицала. На все же он муж не для тебя, он бы тебя сделал несчастною, ergo я радуюсь. А так как у меня нет друга дороже тебя, то я и радуюсь невообразимо.
   Могу себе представить, как происходило ваше свиданье. Он конечно занял самое выгодное положение. Я будто своими глазами вижу, как он стоит перед тобою, исполненный невозмутимого самообладания, делает вид, будто не слышит твоих возражений толкует о том, что у тебя лихорадка или жолчь разилась, и помахивает рукой над твоей головою, как бы желая тебя успокоить. Полагаю, что с его стороны было очень великодушно не принять твоих слов за окончательное решение и дать тебе время одуматься. Но известного рода великодушие слишком уж возвышенно для нас, обыкновенных смертных.
   Повторяю еще раз, я очень, очень рада, что это так случилось. Сделавшись мистрис Грей и хозяйкою Недеркотса, ты для меня перестала бы существовать, все равно, как если бы ты переселилась на небо. Я не спорю, Недеркотс может быть в своем роде маленьким раем, но кто же пожелает своему другу этого рода блаженства? Я представляю себе Недеркотс довольно скучноватым Эдемом, окруженным широкими рвами и изобилующими сливками и лицами; обитающие в нем Адам и Ева круглый год распивают лучший чай в чашках из самого дорогого фарфора, заедая его художественно поджаренным хлебом: ни денежные заботы, ни развращающие романы не проникают в этот блаженный уголок. Но такой Эдем не для меня, да, на сколько я тебя знаю, и не для тебя. Бедная заточенная птичка, ты обила бы себе все крылья о заточные перегородки твоей клетки.
   Ты пишешь, что так и не успела ему втолковать, что дело это решено раз навсегда. Нужно ли тебе говорить, что ты в полном праве считать это дело решенным, и что он рано или поздно должен придти к тому же заключению? По моему, твоя прямая обязанность разъяснить ему твое и его положение. Хоть он и бог, но поймет же он наконец речи простой смертной. Но в этом отношении я за тебя не боюсь, в твердости характера ты можешь поспорить с ним; вся разница в том, что он имел больше случаев ее выказать.
   Что касается другого дела, о котором ты пишешь, то я могу только заверить тебя, что твое желание будет исполнено, на сколько это лежит в моей власти. За то, что у меня не сорвется намека при личном свидании с тобой, я не ручаюсь. Но перо более покорствует мне, чем мой язык, и я обещаюсь тебе, что опальное имя будет изгнано из нашей переписки.
   А теперь я должна кое-что рассказать тебе про себя. Представь себе, у меня появился жених, да еще какой! Впрочем я тебе уже описывала его. Само собою разумеется, что это никто иной, как мистер Чизсакер. Правда, дело еще не дошло до объяснения и, что еще хуже, ему до смерти хочется жениться на другой. Но за меня то обстоятельство, что соперница моя сильно хлопочет женить его на мне и рано или поздно он будет вынужден сделать мне, в угоду ей, предложение. Соперница моя никто иная, как тетушка, и я голову даю на отсеченье, что он уже раз шесть предлагал ей руку и сердце. Но дело в том, что у тетушки есть другой поклонник, капитан Бельфильд, которого она предпочитает ему. Господин этот не имеет ни пенни за душою, смотрит пьянчужкой и красит усы. В заключение ему сорок лет, а он держит себя так, как будто бы ему было двадцать пять. А впрочем человек он нескучный, и я вполне оправдываю тетушку в предпочтении, которое она ему оказывает.
   За то мой жених обладает все больше солидными достоинствами и старается вскружить мне голову описанием тучного скота, поставляемого им на рынок. Намедни ни побывали у него на ферме в гостях. Имя моего будущего дома Ойлимад: (не правда ли, Недеркотс звучит приятнее?) И ужь чего, чего мы там не насмотрелись! Приехали мы в десять часов, а уехали в четыре: и в этот-то промежуток времени он ухитрился покормить нас три раза! Я уверена, что он выставил нам на показ под различными предлогами все, что у него ни было в хозяйстве чайной и столовой посуды, хрусталя и фаянсу, до последней штуки. Он повел нас в погреб и рассказал нам, сколько у него запасено вина и сколько пива.-- И за все это, до последней бутылки, заплачено, мистрис Гринау, чистыми денежками, обратился он в тетушке с таким глубоким чувством, какого я от него бы и не ожидала.-- Все, что вы видите в моем доме, я могу по праву считать своим, а я только то считаю своим, за что я заплатил. Вон та куртка, в которой Бельфильд щеголяет по ярмутскому прибрежью, не его, да вряд ли когда и будет его.-- И он подмигнул глазом, как бы советуя тетушке быть на-стороже с подобными обожателями. Потом он повел нас на верх и показал нам все спальни до последней. Посмотрела бы ты, как он приподнимал каждое одеяло и просил тетушку пощупать доброту простынь! И посмотрела бы ты, с каким видом тетушка проговорила, обращаясь ко мне: -- В жизнь свою я не видала, Кэт, так хорошо монтированного хозяйства.
   -- Я тоже нахожу, что дом устроен с большим конфортом, отвечала я.-- Еще бы! воскликнул он; желал бы я знать, у кого станет духу сказать, что в Ойлимаде мало комфорта.-- Все это приводило мне на мысль тебя и Недеркотс. Оба места могут похвалиться одинаковыми достоинствами, с тою только разницею, что там твоим тюремщиком было бы божество, здесь же животное. Что до меня касается, я бы предпочла тому и другому человека. Но, когда очередь дошла до скотного двора, красноречие его достигло своего зенита.-- Мистрис Гринау, воскликнул он, посмотрите-ка на это.-- И он указывал на кучи удобрения, возвышавшияся точно стены небольшего городка.-- Как у вас много этого добра! проговорила тетушка.
   -- Да, не мало, отвечал он. Найдите мне другого сельского хозяина в Норфольке, все равно, будь он джентльмен или простой фермер, у которого было бы столько навозу, как у меня.-- Только подумай, Алиса: все это, и простыни, и вино, и навоз, может сделаться моим! На эту-то тему тетушка пустилась со мной в рассуждения, когда мы воротилсь домой. Когда я заметила ей, что все это богатство выставлялось на показ не для меня, а для нее, она отвечала:-- Так что ж из этого? Ему, мой друг, просто на просто нужна жена. Тебе стоит захотеть, и ты завтра же будешь ею. Когда я выставила на вид отсутствие всякой возвышенности. в это стремлениях, и для примера напомнила выходку по поводу навоза, она только засмеялась надо мною.
   -- К деньгам, душа моя, никакая грязь не пристанет, заметила она.-- Теперь она поговаривает о том, что наймет на зиму меблированную квартиру в Норвиче, и уговаривает меня прогостить у нее до Рождества. Хотя она и уверяет, что остается в Норфольке исключительно для меня, (тут конечно подразумевается мистер Чизсакер), но я подозреваю, что ей просто не хочется расставаться с капитаном Бельфильдом. Как бы то ни было, я обещалась пробыть с ней до половины ноября. Несмотря на все ее сумасбродства, она мне нравится. Грешки ее, очень крупные грешки, но она, но крайней мере, не грешит лицемерием. Она никогда не бывает глупа и сердце у нее предоброе. Если бы я захотела, и могла бы с ног до головы одеться на ее деньги; она положительно вызывается сделать мне приданое на свой счет, если я выйду замуж за мистера Чизсакера.
   -- Я живу надеждою встретить тебя на Рождестве в нашем родовом гнезде. Я постараюсь не слишком раздражать тебя. Во всяком случае его там не будет. А если я тебя не увижу там, где-то нам придется свидеться?
   На твоем месте я ни за что не поехала бы в Чельтенгам. Ведь тебе там никогда хорошо не живется.
   Снится тебе норою река в Базеле?
   Мне так она часто снится.

Всей душою любящая тебя
Кэт Вавазор.

   Алиса оставалась непоколебимою в своем намерении ехать в Чельтенгам. Это был его совет, рассуждала она сама с собою. Женою его я никогда не буду, но, пока мы окончательно не расстались, я буду выказывать уважение к его советам. Главною причиною, влиявшею без ее ведома на эти решения, было нежелание, именно в эту минуту, давать кузине руководит собою. Она пуще всего боялась необходимости сознаться перед собою, что она отказала мистеру Грею под влиянием советов Кэт.
   Перед отъездом она получила письмо от мистера Грея и тотчас же отвечала ему; в этом ответе говорилось о ее намерении ехать в Чельтенгам и о том, что она считает своею обязанностью разъяснит отцу настоящее свое положение.
   На другое утро, за завтраком, она действительно рассказала обо всем отцу.-- Как? воскликнул он, опуская на стол свою чашку,-- как? Ты не хочешь выходить за мистера Грея?
   -- Ее хочу папа. Я понимаю, что это должно казаться, вам очень странным.
   -- И ты говоришь, что между вами не было ссоры?
   -- И тени не было. Но я, мало по малу пришла к сознанию, что не могу быть ему хорошею женою.
   -- Все это чепуха!-- Крепкое словцо, которым мистер Вавазор не стеснился в разговоре с дочерью приправить эти восклицания, могло служить мерилом его волнения.
   -- О, папа, не говорите так со мною.
   -- Как не говорить! В жизнь свою не слыхал я такой околесины. Она, вишь, не может быть ему хорошею женою! Да с чего ж ты взяла?
   -- Мы не созданы друг для друга.
   -- Да скажи же, какой в нем изъян? Или он не джентльмен?
   -- Нет, он в полном смысле слова джентльмен.
   -- Или беден он, или у него мало образования и начитанности, которую ты, кажется, ставишь так высоко? Слушай, Алиса, я не стану вмешиваться в это дело и принуждать тебя выйти замуж. В этом отношении ты сама себе госпожа. Но я надеюсь, что ты ничего такого не затеваешь опять с твоим двоюродным братом.
   -- Ничего ровно, папа.
   -- Мне, признаться, не совсем по сердцу было, что ты отправилась с ним за границу, хотя я тогда ни слова и но сказал тебе об этом. Но если между вами опять что-нибудь затевается, моя обязанность сказать тебе, что настоящее положение твоего двоюродного брата незавидное, О нем идет не совсем хорошая молва.
   -- Между нами ничего нет, папа, Но положим, что было бы иначе; разве вы думаете, что я разошлась бы с ним из за того, что другие говорят о нем дурно.
   -- О мистере Грее все говорят хорошо, но это не помешало тебе разойдтись с ним. Ну, да я давно знал, что женщины народ упрямый.
   -- Я много думала, прежде чем пришла к этому решению, папа.
   -- Верю, верю. Мне больше ничего не остается сказать. Ты сама себе госпожа; у тебя есть деньги, которыми ты можешь распоряжаться, как угодно. Я не могу насильно выдать тебя за мистера Грея. Но мое личное мнение то, что ты поступаешь ужасно глупо и если я увижу его, я так и скажу ему. Ты отправляешься в Чельтенгам, не так ли?
   -- Да, папа, я обещалась лэди Мэклеод.
   -- Делай, как знаешь. Скажу тебе одно только, что я тебе не завидую в этой поездке.-- На том разговор и кончился.
   Вечером мистер Вавазор сидел в своем клубе, куда он отправился размыкать свое горе. А между тем у его дочери сидел гость, тот самый опасный, двоюродный брат, о котором, по свидетельству его дядюшки, не хорошо поговаривали в настоящую минуту.
   Никогда, быть может, Алиса не была менее расположена видеть Джоржа, как в настоящую минуту; она знала, что и без того посторонние не преминут приписать ее отказ мистеру Грею влиянию Вавазора и его сестры, и дала себе зарок не сходиться с ним до окончания всей этой неприятной истории. Но она не сочла за нужное предупредить слуг о том, чтобы его не принимали. И вот, одним октябрским вечером, когда Алиса сидела в гостиной поодаль от намина, к ней вошол Джорж Вавазор. Читатель догадался,-- что это было по прочтении Джоржем письма от сестры. У него было время обдумать все дело после достопамятного воскресного утра, проведенного им у себя на квартире.
   -- Вы в праве были подумать, что я исчез с лица земли, проговорил он, подходя к ней с протянутою рукою.
   Алиса смутилась и не знала, как отвечать.-- Я от кого-то слышала, что вы уезжали охотиться, проговорила она, помолчав.
   -- И я точно уезжал, только ведь моя охота не то, что охота какого-нибудь новейшего Немврода, которому вся земля служит отъезжим полем. Два дня я хожу на тетерева, да два дня на куропатку, с меня и довольно.
   -- Вот как, проговорила Алиса.
   -- Не получали ли вы письма от Кэт? спросил Джорж.
   -- Ках же, она мне раза два писала. Она все еще в Ярмуте с тетушкой Гринау.
   -- И, кажется, едет с нею в Норвич. Кэт, как видно, не на шутку подружилась с тетушкой Грянау. Я вообще не выезжаю на бескорыстии там, где дело идет о деньгах, а потому нахожу, что она поступает, как нельзя умно, конечно можно наверное сказать, что тетушка Гринау опять выйдет замуж, но все же никогда не мешает иметь друзей, у которых водится до сорока тысячь фунтов.
   -- Не думаю, чтобы Кэт имела это в виду, отвечала Алиса.
   -- А не мешало бы ей об этом подумать. Она, бедняжка, не богата и не имеет, увы! и надежды когда-нибудь разбогатеть. Замуж она, кажется, и не думает идти, а собственного дохода у нее всего на всего сто фунтов в год.
   -- Но те-то девушки и выходят всего удачнее замуж, которые не думают о замужестве, зиметила Алиса.
   -- Может быть, ваша правда, но все же мне хотелось бы видеть Кэт более обеспеченною. Такой сестры нигде не отыщешь.
   -- Это так.
   -- До сих пор я еще ничего не успел для нее сделать. Думал я, было, что винная торговля даст мне возможность стать ей опорой. Но упрямство моего деда отняло у меня эту возможность. Теперь я должен съизнова пробивать себе дорогу. Не знаю, оправдываете ли вы мое желание попасть в парламент.
   -- Не только оправдываю, но горячо сочувствую ему. На вашем месте я и сама точно также поступила бы. Вы не женаты и имеете полнейшее право подвергаться этому риску.
   -- Мне приятно слышать это от вас, отвечал он. Ему теперь удалось попасть в тот дружественный, задушевный, почти нежный тон, в который так часто переходили его разговоры с нею за границей, но который не сразу дался ему при настоящем свиданьи.
   -- Я всегда была того же мнения.
   -- Но вы не всегда высказывали его.
   -- Неужто, а мне казалось напротив.
   -- По крайней мере, вы не высказывали его с такою полнотою одобрения. Я знаю, что многие говорят про меня дурно. Самые близкие люди, мой родной дед, да, по всем вероятиям, и ваш отец ругают меня, считают меня беспутным малым. Я все ставлю на карту для достижения своей цели; это так. Но желал бы я знать, кто, кроме Кэт, имеет право порицать меня? Перед кем, кроме нее, я ответствен в своих поступках?
   -- Кэт вас не порицает.
   -- Нет, она сочувствует мне; она одна только и сочувствует, разве еще вы. Тут он приостановился, выжидая ответа, но ответа не воспоследовало. Но потому-то, быть может, мне и надлежало бы действовать с величайшею осторожностью, помня, что у нее нет и не будет другой опоры, кроме меня. Много ли девяносто фунтов в год для одинокой женщины.
   -- Но я надеюсь, что Кэт будет жить со мною, как скоро ей нельзя будет более оставаться в замке Вавазор.
   Он ловко подвел дело; он расставил ей западню, и она подалась. У нее было принято твердое намерение не говорить о себе; но Джорж так обошел ее, что слово уже сорвалось у нее с языка прежде, чем она спохватилась, что его не следовало бы говорить.
   -- Как, в Недеркотсе? спросил он. В вашей любви ни она, ни я не сомневаемся; но какому же мужу понравится присутствие постороннего лица в его семейном кругу? А мне кажется, что из всех людей, мистеру Грею, как человеку несообщительному, это всего менее понравится..
   -- Но у меня и в мыслях не было Недеркотса, отвечала Алиса.
   -- А! то-то. А Кэт часто мне говорила, что когда вы выйдете замуж, она останется одна одинешенька.
   -- Не думаю, чтобы настало то время, когда бы я отшатнулась от Кэт.
   -- Конечно, если это только от вас будет зависеть. Бедная Кэт! Не мудрено, что она с таким страхом ожидает вашей свадьбы. Она столько лет прожила с вами душа в душу; вы должны просить ей горесть ее при мысли о вашем отъезде в Кэмбриджшейр.
   Тщетно старалась Алиса поддержать косвенную ложь своей роли; у нее не доставало духу лгать, а таких слов, которые не были бы ложью в ее глазах и в то же время поддерживали бы в нем заблуждение, она не находила.-- Ничто не мешает Кэт жить со мною, медленно проговорила она. Между мною и мистером Греем все кончено.
   -- Что я слышу, Алиса? Правда ли это?
   -- Да, Джорж, это правда. Но, прошу вас, не будемте говорить об этом, по крайней мере в настоящее время.
   -- И Кэт знает про это?
   -- Да, она знает.
   -- И дядюшка знает?
   -- И мама тоже знает.
   -- Алиса! как же мне не говорить об этом? Как мне не высказать вам, что я радуюсь вашему избавлению от рабства, которое, я был уверен в том, сломило бы вас?
   -- Прошу вас, ни слова более.
   -- Вы мне велите, я должен замолчать. Но, признаюсь, мне это не легко. Как же мне не поздравить вас?-- На это она не отвечала ни слова и только с нетерпением стучала по полу ногою.
   -- Да, Алиса, продолжал он, я вижу, вы на меня сердитесь. А между тем, не естественно ли, что ваши слова приводят мне на память все, что было между нами говорено в Швейцарии? Ведь я все тот же двоюродный брат, каким вы меня знали там, и неужели вы откажете мне в праве рассказать то, что я думаю о подобной перемене в вашей жизни, особенно если, как в настоящем случае, я вполне одобряю эту перемену?
   -- Ваше одобрение радует меня, Джорж, но прошу вас оставить этот разговор.
   Минуты две после этого длилось молчание. Она ждала, чтобы он ушел, но не могла же она, в качестве хозяйки, просить его об этом. Она сердилась на себя, сердилась на него, и молча смотрела в окно на зажигавшиеся газовые фонари.
   -- Помните ли вы, заговорил он наконец, как за однажды спросили меня: случалось ли мне, при известных воспоминаниях, испытывать припадки внутренней дрожи? Помните, это было на мосту в Базеле?
   -- Как же, помню.
   -- Теперь, Алиса, одна из причин этого содроганья миновалась. Пока я ничего более не скажу. Долго ли вы пробудете в Чельтенгаме?
   -- С месяц, я думаю.
   -- И потом возвратитесь сюда?
   -- По всем вероятиям. Мы с папа думаем перед рождеством отправиться в замок Вавазор.
   -- Как бы то ни было, я увижусь с вами по возвращении вашем из Чельтенгама. Кэт, конечно, будет иметь о вас самые подробные сведения, и уведомит меня о времени вашего приезда.
   -- Думаю, что Кэт сама приедет сюда, когда отгостит, свое время в Норфольке. А теперь, прощайте.
   -- Прощайте, Алиса. То, что я услышал от вас сегодня, избавит меня не от одного припадка внутренней дрожи. Прощайте, Алиса, Господь с вами.
   -- Прощайте, Джорж.
   На прощанье он взял ее руку и крепко пожал ее в своей. В те дни, когда они были женихом и невестою, долгое и крепкое пожатие руки было самою красноречивою его ласкою. Он не любил выражать свою любовь ни поцелуями, ни словами; но ей осталось памятно прикосновение его ладони. Рука, у него была холодная, мягкая и маленькая, как у женщины, но в пожатии ее чувствовалась сила. При этом знакомом прикосновении нахлынули воспоминания прошлых дней, и она поспешно отняла свою руку. Не для этого оттолкнула она от себя благороднейшего в целом мире человека. Джорж ни разу так не держал ее руку со дня их размолвки. Что же значила эта старая ласка в первое же их свиданье после того, как она стала свободна? Или он думал, что она может переносить свою любовь подобно цветку, который вынимают из одной петлицы и втыкают в другую? Джорж угадал ее мысль и понял, что идет слишком скоро. Я понимаю ваши чувства в настоящую минуту, проговорил он шопотом; но я надеюсь, что вы простите мне порыв невольной радости при вести о вашем освобождении.-- И за тем он ушел.
   -- Мое освобождение! проговорила она, садясь на только что оставленный им стул. Ужь лучше бы он назвал это моим падением с неба. Какого человека я оттолкнула от себя! Мысли ее перенеслись в Недеркотс, и она стала проклинать свое безумие. Чего хотела она от жизни, если не съумела ужиться с лучшею долею, какой только женщина могла себе желать? Не помрачился ли в ней рассудок, когда она решилась оттолкнуть от себя единственного человека, которого любила и могла уважать?
   Полная этих сожалений, она решила, что дождется возвращения отца и уговорит его съездить к мистеру Грею и попросить у него прощения от ее имени.-- Я должна буду просить униженно, сказала она про себя, но он так добр, что я не боюсь перед ним унизиться.-- И так, она осталась дожидаться отца. Пробило двенадцать, час, два; его все еще не было. Далее этого часа она не решилась его дожидаться. Она боялась, что возвратясь так поздно, после стольких сигар и, быть может, после нескольких лишних стаканов клубного нектара, он не в состоянии будет ее выслушать. В третьем часу она легла спать, а на следующее утро отправилась на станцию железной дороги, не успев повидаться с отцом.
   

ГЛАВА XV
Пэрамоунть Кремент.

   Лэди Мэклеод занижала в Пэрамоунт Кременте, в Челетенгаме небольшую квартиру, состоявшую из хорошенькой гостиной, из спальни, выходившей окнами на конюшенный двор, а из третьей комнаты, которая, будь сэр Арчибальд жив, называлась бы уборной, а теперь служила столовой. Близость конюшенного двора не придавала особенной прелести помещению; но за то она была причиною дешевизны квартиры, а лэди Мэклеод была не та женщина, чтобы пренебрегать подобными соображениями. Как ни ограниченны были ее средства, они все же давали ей возможность жить с большим комфортом; но она была из тех женщин, которые считают своею обязанностью оставить что-нибудь по своей смерти, а лэди Мэклеод не пренебрегала сознательно ни одной обязанностью. И так, она урезывала себя во всем, вдыхала благоухания конюшен и ругалась с извозчиками для того только, чтобы завещать тысячу другую фунтов какой-нибудь леди Мидлотиан, которая, быть может, и спасибом не помянула бы ее за эти деньги.
   Если бы Алиса согласилась жить с нею, то обязанность, что-нибудь оставить по своей смерти перешла бы в другую обязанность,-- пристроить племянницу. Но Алиса ушла от нее а потому и деньги справедливее было копить не для нее, а для лэди Мидлотиан. Впрочем экономическия соображение откладывались в сторону каждый раз, как Алиса приезжала в Чельтенгам. Лэди Мэклеод была старушка добрая и хлебосольная, жаль только что она была такая несносная, жаль что она была так сурова с извозчиками, так расположена подозревать поголовно торговцев, слуг и вообще людей низкого звания, жаль что она так строго осуждала многих и из своего сословия за то, что они в будни играют в карты, а по воскресеньям не ходят в церковь; но пуще всего жаль, что, относясь так недоверчиво к бедным, она была так снисходительна в порокам графов и графских сынков.
   По зрелом обсуждении вопроса, Алиса сочла за лучшее письменно известить лэди Мэклеод о том, что у нее вышло с мистером Греем. Строгое порицание неизбежно должно было изобразиться на лице лэди Мэклеод при получении этого известия, как бы она ни получила его; изустно или письменно. Но, в последнем случае, первая горечь упрека должна была смягчиться прежде, чем Алиса успеет приехать. Тем не менее Алиса дрожала, подъезжая к No 3 Пэрамоунт Кремента. Тетка встретила ее, по обыкновению, на самом пороге гостиной, и Алиса, с первого же взгляда увидела, что если лице это могло выражать еще более горечи; чем в настоящую минуту, то первобытная горечь была, должно быть, очень горька.
   -- Алиса! проговорила она, обнимая и целуя племянницу, что я узнаю про тебя, Алиса!
   -- Да, тетушка я знаю, что это очень дурно, отвечала Алиса, пытаясь обратить все дело в шутку. Молодые девушки делают тяжкий грех, когда поступают очертя голову. Но если раз такой грех случился; им более ничего не остается, как раскаяться,
   -- Раскаяться! повторила лэди Мэклеод. Да, я надеюсь что ты раскаешься. Бедный мистер Грей! Что он должен был обо всем этом подумать?
   -- Я могу только надеяться, тетя, что он в скором времени и вовсе бросит об этом думать.
   -- Ну это, милая, пустяки. Он, конечно, не бросит об этом думать, и ты, конечно, выдешь за него за муж.
   -- В самом деле, тетя?
   -- Конечно. Помилуй, Алиса, ведь дело это уж было решено оффициальным порядком лэди;-- Мидлотиан были известны все подробности дела, и мне тоже. Разве ты не дала ему слова? Я, право, не понимаю, что ты делаешь. Я просто в толк не могу взять, как это ты отступишься от того, что уже было порешено. Когда мужчина так поступает, его исключают из общества. Но, право, такой поступок со стороны женщины кажется мне еще позорнее.
   -- В таком случае пускай меня исключают из общества; затруднение только в том, что я к обществу-то и не принадлежала никогда.
   -- И подумай, Алиса, какой грех ты берешь на душу!
   -- Тетушка! Когда вы говорите об обществе и о лэди Мидлотиан, я молчу, отчасти, быть может, потому, что мне ни до той, ни до другого дела нет. Но когда вы начинаете толковать мне о грехе и о моей совести, то я думаю, что лучшею судьею в этом деле, я сама. Именно моя совесть и боязнь греха и побудили меня сделать то, что я сделала.
   -- Ты, должна Алиса, руководствоваться советами старших.
   -- Нет, в таком деле, старшие мне не указчики. Я не поверю, чтобы было честным поступком сделаться женою человека, не имея уверенности, что он будет со мною счастлив.
   -- Но в таком случае, зачем было принимать его предложение?
   -- Я ошибалась. Я не стану себя оправдывать и вы можете бранить меня, тетушка, сколько угодно. Но, что касается того, выходить ли мне или не выходить за него замуж теперь, уж предоставьте мне самой решить этот вопрос.
   -- Жаль, что ты обо всем этом раньше не подумала.
   -- Жаль, очень жаль. Я сама себе сделала непоправимое зло; я это знаю и готова нести последствия своей вины. В тоже время я знаю, что нанесла ему обиду и глубоко сожалею об этом. Единственное мое оправдание в том, что я могла нанести ему еще большую обиду.
   Все это было сказано при первой же встрече между тетушкой и племянницей, и блого им, что оно так случилось. Всегда лучше, стоя под душью, сразу дернуть снурок.
   -- Ну, милая, сказала ее сиятельство, ты, конечно, не прочь будешь пойдти в себе в комнату и раздеться. Когда ты сойдешь в гостиную, Мери подаст тебе чаю.
   Буря миновалась. До обеда время прошло в разговорам о посторонних предметах и, хотя в течение вечера лэди Мэклеод и упомянула разик о "бедном мистере Грее", но далее этого разговор не дошел. Алиса выказала большое участие к недугам своей тетушки, и с большим, против обыкновенного, вниманием выслушивала длинный перечень всех греховных дел, творившихся в Чельтенгаме, избегая перечить религиозным воззрениям лэди Мэклеод. За тем разговор перешел к тетушке Гринау, в которой лэди Мэклеод питала сильнейшее нерасположение, как и вообще ко всем родственникам Алисы с отцовской стороны. Наконец Алиса вызвалась почитать вслух, и прочитала тетушке длинный ряд страниц, из ужасающей книги проклятий, одной из тех, книг, которые появляются от времени до времени в печати, для того только, чтобы возвестить нам, что все мы обречены геенне огненной. Лэди Мэклеод любила, чтобы ей об этом возвещали и, так как бедная старушка сама не могла читать при свечках, то она осталась очень довольна настоящим вечером. На следующий день не было помину о мистере Грее, и, Алиса начинала надеяться, что постоянным чтением книги проклятий, ей удастся смягчить тетушкино сердце. Но, на пятый день, лэди Мэклеод возобновила аттаку.--Желает ли Джон Грей, чтобы обязательство оставалось в прежней своей силе?-- таков был категорический вопрос, предложенный ею. Тщетно старалась Алиса обойдти его; лэди Мэклеод настаивала на своем праве ее допрашивать, и Алиса вынуждена была сознаться, что, на сколько ей известно, он этого желает.
   По истечении десяти дней, десяти ужасных дней, посвященных назидательным разговорам о браке и чтению книги проклятий, на имя самой лэди Мэклеод пришло письмо от мистера Грея. Мистер Грей свидетельствовал свое почтение лэди Мэклеод. Полагая, что почтенной лэди не безъизвестна его помолвка с мисс Вавазор, он испрашивал ее разрешение посетить последнюю в Чельтенгаме, и в то же время выражал надежду, что лэди Мэклеод не откажет ему в удовольствии лично с ней познакомиться. Лэди Мэклеод ни слова не сказала Алисе о полученном ею письме, и когда после завтрака почтенная старушка поплелась к себе, Алисе и в голову не пришло, что в тишине этой спальни, выходящей окнами на конюшню, она строчит ответ мистеру Грею, заключающий в себе уверение, что ему очень рады будут в Пэрамоунт Кременте.
   В день ожидаемого приезда мистера Грея, лэди Мэклеод в видимом волнении сидела за чайным столом. Алиса сделала ей несколько незначущих вопросов, но ее смущение было так очевидно, что Алиса не могла не заметить его. Лэди Мэклеод откладывала объяснение до окончания завтрака. Когда горничная приняла чашки, и, поправив уголья в камине, удалилась, лэди Мэклеод приступила к этому объяснению. Вынув письмо мистера Грея из кармана, и половив его на маленький столик перед собою, она заговорила:
   -- А я жду сегодня гостя, Алиса.
   Алиса тотчас же угадала, кто был этот гость, но она мастерски сумела скрыть свою проницательность.
   -- Гостя, тетушка! проговорила она.
   -- Да, гостя. Мне бы давно следовало предупредить тебя, но мне казалось... Я думала, что лучше не говорить об этом заранее. Гость этот -- мистер Грей:
   -- Вот как, тетушка. Это он к вам приедет повидаться?
   -- Конечно, главная цели его -- видеться с тобою, но, в тоже время, он изъявил желание познакомиться со мной, и желание это, при существующих обстоятельствам, весьма естественно. Понятно, Алиса, что он хочет переговорить об этом деле с твоими родственниками.
   -- Ох, кабы мои родственники не мешались в это дело! отвечала Алиса;-- право было бы лучше.
   -- Я принесла с собою его письмо, и ты можешь прочитать его, если хочешь. Оно очень мило написано, и что до меня касается, мне и в голову не приходит отказать ему. Но, вот в чем теперь затруднение: как мы его примем? Следует ли мне пригласить его к обеду? Что касается до ночлега, то, полагаю, он и сам поймет, что я не могу предложить его, так как я не живу своим хозяйством.
   -- О, да, тетушка, будьте уверены, что он поймет это.
   -- Но пригласить ли мне его к обеду? Мне было бы весьма приятно угостить его хорошенько, хотя, как тебе известно, средства мои очень не велики. Но я, право, не знаю, как это уладить; как-то вы встретитесь с ним?
   -- Будьте спокойны, тетушка; мы не подеремся.
   -- Это-то я знаю, но если ты не можешь быть дружественна в обращении с ним...
   -- За обращение свое не ручаюсь, тетушка; но могу вас заверить в одном: что в душе я всегда буду дружественно к нему относиться. Я всегда буду считать его лучшим своим другом, хотя, быть может, пройдет много лет, прежде чем мне позволено будет выказать ему это чувство.
   -- Все это, может быть, и очень хорошо, Алиса, но ему, вероятно, не того хочется. Теперь, как я пораздумала, мне начинает казаться, что лучше ужь не приглашать его к обеду.
   -- Пожалуй, и в самом деле, так будет лучше, тетушка.
   -- За обедом всего неприятнее натянутые отношения между присутствующими; к тому же и слуги могут заметить. Нет, не идет его приглашать к обеду.
   -- Мне и самой так кажется, заметила Алиса, спешившая окончить этот разговор.
   -- Только бы он не приписал это недостатку радушие с моей стороны. Я бы всей душою рада была принять его как можно лучше, потому что, Алиса, я все-таки смотрю на него, как на твоего нареченного мужа. А когда в Чельтенгам приезжает кто-нибудь из моих родственников, я всегда приглашаю его к обеду и нарочно нанимаю по этому случаю соседского лакея.
   -- Никто, так мало не обращает внимания на эти пустые приличия, как мистер Грей.
   -- Тем более причин для меня обращать на них внимание. Но, мне кажется, будет удобнее пригласить его вечером.
   -- Гораздо удобнее, тетушка.
   -- Он должен приехать перед обедом. Полагаю, что он захочет видеться с тобою наедине, а потому я уйду к себе в комнату. Но, если ты желаешь, я приму его первая и пришлю сказать тебе с горничной, чтобы ты сошла вниз.
   Как ни тягостен был этот разговор для Алисы, все же по окончании его она в душе поблагодарила тетку. Во всех распоряжениях леди Мэклеод виделось желание сделать свидание с мистером Греем, по возможности, менее тягостным для Алисы, и действительно, окончательное решение, ее сиятельством, вопроса об обеде и о приеме гостя было самое удовлетворительное.
   В три часа доложили о приезде мистера Грея, и лэди Мэклеод приняла его одна в своей гостиной. Она приготовилась надавать ему кучу добрых советов, вдохнуть в него, так сказать, мужество. Но в мистере Грее она нашла человека, которому ей нечего было советовать. Во все время этого совещания говорил он, а она только слушала. С первого же взгляда он внушил ей какое-то благоговение. И странное дело! после этого первого свидания лэди Мэклеод возымела о нем более высокое мнение, чем когда либо, но в то же время она меньше прежнего удивлялась, что Алиса могла отказать ему. Совещание было непродолжительное; через четверть часа после его приезда горничная вошла в комнату Алисы и позвала ее в гостиную.
   Мистер Грей встретил Алису посреди комнаты; той величественности, которая так смирила лэди Мэклеод, не было теперь на лице его и следа. Он улыбнулся ей такою ласковою улыбкою, как будто она пришла сказать ему, что готова назначить день их свадьбы.
   "Однако, он, как видно, не очень-то огорчен", подумала она про себя.
   -- Вы не сердитесь на меня, что а осмелился последовать за вами даже сюда? заговорил он.
   -- Конечно, не сержусь, мистер Гргей.-- Если кто из нас вправе сердиться, то ужь конечно, вы, а не я.
   -- В таком случае о гневе между нами не будет и помину. Как бы вы ни поступили, я не стану сердиться. Я приехал сюда по совету вашего отца.
   -- Так вы с ним виделись?
   -- Да, я виделся с ним. Я приехал в Лондон в день вашего отъезда.
   -- Как мне тяжело думать, что я была для вас причиною стольких беспокойств.
   -- Вы причините мне несравненно большее беспокойство, если... Но не за тем я приехал сюда, чтобы говорить вам об этом. Кажется, по общепринятому правилу, мне бы к вовсе не следовало приезжать к вам; но я не слишком придерживаюсь этих общепринятых правил.
   -- Нарушила-то все правила я.
   -- Когда девушка объявляет мужчине, что не желает более его видеть...
   -- О, мистер Грей! Я этого вам ее говорила.
   -- Не говорили? Мне утешительно слышать от вас это уверение. Но вы поймете, что я хотел сказать. Когда женщина отказывает мужчине, обязанность мужчины не навязываться более. Но я не могу так легко перестать любить, а любя, я не могу не стараться взят с бою свое счастье. Мне кажется, что я, по крайней мере, имею право знать, как как живется пока... пока вы, Алиса, не переменили свое имя на другое, не мое.
   -- Я намерена сохранить свое собственное, проговорила она тихо, почти шепотом.
   -- И вы мне не откажете в этом праве?
   -- Я не могу помешать вам. Как бы вы не поступали, сама я так много виновата перед вами, что не могу обвинять вас.
   -- Между нами не может быть и речи о виновности. Пускай в наших разговорах и в нашей переписке...
   -- О, мистер Грей! Не требуйте, чтоб я вам писала!
   -- Выслушайте меня. Если только наша переписка не прекратится, пускай в ней не будет и помину о мнимых или настоящих обидах.
   -- Но я нанесла вам обиду, великую обиду.
   -- Полноте, Алиса; я не хочу и слышать об этом. Когда я просил нашей руки, я знал, что прошу драгоценнейшего дара, какой только мог достаться смертному, и умел высоко ценить ваше обещание отдать мне ее. Теперь, когда вы берете свое обещание назад, я знаю, что вы все та же, как и прежде, и по доброте своей более заботитесь о моем счастьи, чем о своем собственном.
   -- О, да, мистер Грей, это правда, сущая правда!
   -- А зная это, как могу я считать себя обиженным. Я могу думать, что вы судите ошибочно, под влиянием обманчивых впечатлений; это так. Но это не мешает мне любить вас по прежнему. Я думаю, что съумел бы вас осчастливить, если бы вы были моей женой; но я положительно уверен, что все мое счастье зависит от того, чтобы вы стали ею.
   Она взглянула ему в лицо; выражение его было спокойно в своей мужественной красе. Когда ее двоюродный брат находился под влиянием сильного чувства, волнение его тотчас же выражалось в его глазах. Но мистер Грей говорил о счастьи целой своей жизни, говорил, сознавая, что ему в эту самую минуту грозит роковой ударь, а между тем голос его ни разу не дрогнул; лицо его оставалось так же бесстрастно, как, если бы он приказывал своему садовнику переставить горшок с розаном.
   -- Я надеюсь, мистер Грей, и верю, что вы найдете свое счастье в другом.
   -- Ну, в этом нам с вами никогда не согласиться, Алиса. Тепер мне остается объяснить вам цель настоящего моего приезда. Если бы я продолжал писат вам против вашего желания, это походило бы на преследование. Но если бы я остался пассивным после того, что вы мне сказали, можно бы было подумать, что я принял ваше решение за последнее слово. А этому не бывать. Я приехал просто за чем, чтобы сказать вам, что я по прежнему ваш жених. Если вы позволите, я повидаюсь с вами в январе, по приезде вашем в Лондон. Думаю, что вы не откажете мне.
   -- Нет, отвечала она,-- я не могу отказать вам в свидании.
   -- В таком случае я так и сделаю, и не буду докучать вам ни письмами, ни присутствием своим в настоящую минуту. Передайте вашей тетушке, что я исполнил то, что было целью моей поездки, и крепко поблагодарите ее от меня.
   И, уходя, он пожал ей руку, но не тем пожатием, как Джорж Вавазор. Когда лэди Мэклеод возвратилась в гостиную, она узнала, что вопрос о приглашении к чаю уладился сам собою.
   

ГЛАВА XII.
ЗНАТНАЯ РОДНЯ АЛИСЫ ВАВАЗОР.

   Борго Фицджеральд был юноша, родившийся в пурпуре английской аристократии. Половина всех герцогов королевства и целых три графини доводились ему сродни. Достигнув совершеннолетия, он увидел себя обладателем такого состояния, которое совершенно избавляло его от необходимости жить своим трудом; и, хотя он с тех пор давным давно успел промотать все что у него было, до никто еще не отваживался подступить к нему с таким забавным предложением. В настоящую минуту ему было тридцать лет от роду и все знали, что в последние годы он жил, перебиваясь с копейки на копейку, и даже хуже того. Но это не мешало ему вращаться в тех же кругах, пить и есть сладко, разъезжать на собственных лошадях, держать лакея и грума. Одни приписывали это щедротам герцогов, другие говорили, что платят за него графини; между тем как третьи были того мнения, что самые щедрые милостивцы у него жиды. Как бы то ни было, он и не думал изменять свой прежний образ жизни, отважно должал торговцам и пренебрегал всеми правилами, регулирующими жизнь других людей.
   Года за полтора до того времени, к которому относится ваш рассказ, на долю этого молодого человека чуть было не выпала выгодная операция и он едва не сделался одним из богатейших людей в целой Англии. Существовала в то время богатая невеста, в руках которой сосредоточились наследства нескольких древних родов. Эти-то богатства едва не достались Борго вместе с рукою лэди Гленкоры Мэвильюски, сердцем которой, если верить молве, он успел завладеть. Но нашлись вельможные головы, которые ужаснулись готовившегося события и, раскинув собща умом-разумом, так обработали дело, что лэди Гленкора образумилась. Гордо покачивалась ее величавая головка и тревожно билось молодое, страстное сердце, пока они держали свои речи; но в конце концов она все же выслушала их и образумилась. В последний раз увиделась она с Борго и объявила ему, что помолвлена за Плантагенета Паллизера, племянника и наследника герцога Омниума.
   Фицджеральд перенес свою неудачу, как и подобает мужчине; никто не слыхал от него жалоб, никто не видал, чтобы он изменился в лице при имени лэди Гленкоры. Она вышла за муж за мистера Паллизера и в день ее свадьбы он беспечно стоял у двери своего клуба, слушая свадебный трезвон и с неподражаемым хладнокровием сделал несколько праздных замечаний по поводу совершавшегося события. У него из под рук выскользнула блестящая партия. К тому же, полно об одних ли деньгах жалел он в эту минуту? Была у него замужняя сестра, в доме которой он познакомился с лэди Гленкорою; ей-то он высказался однажды:-- Теперь уже кончено, я никогда больше не женюсь,-- и пошел жить своею прежнею, беспутною жизнью. То был один из тех безбородых юношей, с темными кудрями и голубыми глазами, краше которых земля не родит людей. Прекрасен был Борго Фицджеральд и, каковы бы ни были его недостатки, он имел по крайней мере то достоинство, что не чванился своей красотою. Но человек он был привыкший к разнузданной, бесцельной жизни, не подозревавший существования других интересов, кроме удовольствия сладко поесть и сладко попить.
   Личность эта преимущественно важна для нас потому, что та самая лэди Гленкора, которая любила его и, вышла бы за него за муж, если бы в дело не вмешались многоумные головы, приходилась Алисе Вавазор двоюродною сестрою. Она принадлежала к той знати, с которой Алиса по матери состояла в родстве, но от которой она постоянно держалась поодаль, предпочитая оставаться в том круге, к которому принадлежал ее отец. Впрочем с леди Гленкорой она одно время стояла на короткой, почти дружественной ноге. Случилось это в то время, когда ветреная наследница с белокурыми, раздевающимися кудрями сильно помышляла о том, чтобы отдать себя и свои богатства в распоряжение Борго Фицджеральда. В прежния времена Борго имел денежные дела с Джоржем Вавазором, знал его коротко, очень коротко и узнал таким образом о родстве, существовавшем между кузиною его приятеля и лэди Гленкорою. В эти-то тяжелые дни гонений, воздвигнутых многоумными головами на любящую чету, леди Гленкора навестила свою кузину и рассказала ей свою повесть. Вслед за тем Алисе был предложен вопрос: боится ли они хоть сколько-нибудь графинь и маркиз со всей их знатностью и богатством и -- Алиса отвечала, что нисколько их не боится.-- В таком случае, позволит ли Алиса лэди Гленноре назначит Борго свиданье в ее гостиной, одно только свиданье, во время которого они могли бы сговориться о побеге?-- Но этого одолженья Алиса не могла оказать своей новооткрытой кузине. Она объявила ей, что удерживает ее не опасение прогневать многоумных вельмож, но собственное сознание, женственное чувство приличия в подобных делах.
   -- Почему бы мне не выйти за него за муж? проговорила лэди Гленкора со сверкающими глазами. Ведь он мне равный.
   Алиса объявила, что ничего не имеет против этого брака. Она увещевала кузину не изменять своей любви, если только любовь ее сама по себе была искренна. Но она не выставила ей на вид, что она, Алиса, будучи сама еще девушкой не может оказать едва знакомой кузине ту услугу, которой та от ней требовала.
   -- Если вы мне не поможете, то я пропала! воскликнула Лэди Гленкора, и, опустившись на пол, у ног Алисы, приникла кудрявой головкой к коленям кузины. Скажите, чем мне вас подкупить? Продолжала она. Слушайте: после него я буду любить нас больше всех на свете. Алиса поцеловала эту красивую головку и созналась, что это действительно было бы для нее высокою наградою; но в тоже время объявила, что ничем не даст подкупить себя в подобном деле. Тогда Лэди Гленкора обиделась, назвала ее безжалостной и напомнила ей, что и сама она может изведать горе и нуждаться в утешеньи. Алиса умолчала про свою собственную повесть, про то, как она любила своего двоюродного брата и принуждена была расстаться с ним; но с помощью ласковых увещаний ей удалось успокоить голубоокую, кудрявую красавицу. Она продолжала ездить к ней ежедневно во все время, пока многоумные головы строили свои козни, и в эту горестную пору ее жизни Алиса была ее утешительницей.
   Но многоумные головы, как мы уже знаем, одержали победу, и лэди Гленкора Мэкк-Льюски превратилась, с соблюдением всевозможным формальностей, в Лэди Глейкору Паллизер, вместо того, чтобы помимо всяких формальностей сделаться женою бедного Борго. При этом она написала Алисе коротенькую записку, в которой проглядывал оттенок грусти. В этом письме говорилось, что она уступила советам людей, находивших, что ей не следует любить, так как она думала любить, и распростилась с своею мечтою. Выражалась уверенность, что кузина Алиса сохранит ее тайну. Далее говорилось, что она готовится сделаться женою прекраснейшего в целом мире человека, счастье которого будет для нее единственною задачею всей ее жизни. О любви к этому новому властелину не говорилось ни слова. Свадьба должна была состояться немедленно. Письмо заключалось приглашением Алисе примкнуть к рою подруг, которые будут провожать невесту под венец.
   Алиса от души пожелала ей всякого благополучия, по крайней мере, так выразилась она в своем ответе, но от чести провожать ее под венец отказалась. Она не желала подвергаться осматриванию с головы до ног со стороны всех лэди Джулий и лэди Джен, знакомых и перезнакомых между собою, но совершенно чужих для нее. И так, она послала кузине небольшое колечко, прося ее сохранить его в числе богатых свадебных подарков, обильная дань которых со всех сторон должна была сноситься к ее ногам.
   С тех пор и до настоящего времени Алиса совершенно потеряла из виду лэди Гленкору. Тотчас же после свадьбы новобрачные уехали справлять медовый месяц на берега одного из очаровательных озер Италии. В Англию они возвратились не ранее рождества, которое отпировали на славу в великолепном замке герцога, дяди мистера Паллизера. Пиршества продолжались вплоть до того времени, когда мистеру Паллизеру настал срок явиться к своему посту в парламент. Прошел и лондонский сезон, а Алиса по прежнему не получала никаких известий о своей кузине. Впрочем, обстоятельство это мало ее заботило. Случай свел ее на время с этим милым ребенком, но она чувствовала, что короткость эта между ними не может быть продолжительна. Думая о новобрачной, она не могла не припоминать того бурного любовного эпизода, которым ознаменовалось ее девичество. Ей казалось странным, что подруга ее на одной и той же неделе могла изливаться перед нею в выражениях самой страстной любви к одному человеку и, вслед за тем, объявить ей, что она невеста другого. Многое, впрочем, напоминало ей в этом ее собственную повесть, с тою только разницею, что у нее промежуток времени был больше.
   В одно прекрасное утро, дня три спустя после посещения мистера Грея, Алиса получила два письма, почерк которых был ей совершенно незнаком. Лэди Мэклеод успела предупредить ее, не без некоторого замешательства, потому что лэди Мэклеод таки побаивалась племянницы, что знатные родственники ее, известившись о поступке ее с мистером Грэем, высказали по этому поводу свое крайнее прискорбие и даже почти гнев. Предупредив ее об этом, лэди Мэклеод была ровно на столько откровенна, да сколько у нее хватало духу; но она могла бы сказать еще более, не погретая против истины. Дело в тон, что лэди Мидлотиан прямо выразилась, что подобный поступок позорит всю семью, а маркиза Ольд-Рика попросила, чтобы ее на милость сказали, чего хочет эта девчонка?
   Оба письма пришли в то время, когда лэди Мэклеод не было в комнате, и я сильно подозреваю, что одно из них было написано по ее наущению. Но, если это действительно было так, то она поспешила скрыться, чтобы не быть свидетельницею немедленного действия выстрела, направленного ее же рукою. Другое письмо, в котором ужь конечно лэди Мэклеод была неповинна, было от лэди Гленкоры. Мы доставим читателю возможность заглянуть в оба эти послания; но начнем с письма графини:

"Кэстль-Рики. Окт. 186..

Любезная мисс Вавазор!

   Я не имею удовольствия знать вас лично, хотя и много наслышалась о вас от нашей общей доброй знакомой и родственницы, лэди Мэклеод, у которой вы, как я слышала, гостите в настоящую минуту. Ваша бабушка, со стороны вашей матери, лэди Флора Мэклеод и мать моя, графиня Лейт, были сводными сестрами; и хотя некоторые обстоятельства, случившияся с тех пор, не позволяли нам с вами видеться так часто, как было бы желательно, но я не забывала связывающие нас кровные узы и не переставала питать к вам родственное участие".
   (С тех пор! С каких же это пор? подумала Алиса.-- Она ни разу меня в глаза не видала; что же она толкует о том, что мы не видались так часто, как было бы желательно?)
   "Мне было весьма приятно узнать, что вы помолвлены за достойнейшего джентльмена, мистера Грея из Недеркотса в Кэмбриджшейре. Когда я впервые услышала об этом, я сочла своим долгом навести кое-какие справки,, и душевно порадовалась, когда оказалось, что выбор ваш делает вам честь. (Если читатель понял характер Алисы так, как я старался изобразить его, он легко догадается, как ее взорвало при этих словах.) Я узнала, что мистер Грей, джентльмен в полном смысле слова, ведет безукоризненный образ жизни, обладает весьма достаточными средствами, словом, соединяет в себе все условия, обеспечивающие семейное счастье той женщины, которая будет его женою. Все это было источником живейшего удовольствия как для меня, так и для маркизы Ольд-Рики, состоящей с вами почти в таком же близком родстве, как и я, и принимающей, могу вас уверить, самое теплое участие в вашем благополучии. В настоящую минуту я гощу в ее замке, и во всем, что я говорю, она вполне разделяет мое. мнение.
   "Вы поймете после этого, каким ужасным ударом было для нас узнать через лэди Мэклеод, что вы объявили мистеру Грею о перемене вашего намерения. Милая мисс Вавазор! неужели это правда? Есть вещи, в которых молодая девушка, раз уже решившись, не имеет права изменять свое намерение; и без сомнения, к числу таких вещей принадлежит слово, данное ею мужчине. По закону, он не может принудить вас сделаться его женою, но он имеет на вас бесспорное право перед Богом и перед людьми. Подумали ли вы, что он, но всем вероятиям, меблировал свой дом по случаю предстоявшей ему женитьбы и в угождение, быть может, вашим же собственным желаниям? (Подозреваю, что леди Мэклеод проговорилась графине о работах, производившихся в саду.) Приняли ли вы в соображение то обстоятельство, что он, как водится, известил о своей женитьбе всех своих знакомых? Можете ли вы, по крайней мере, привести какие-нибудь причины в оправдание своего отказа? Я думаю, что нет. А между тем ни на что не следует решаться без основательных причин, а тем более на такой шаг, от которого зависит ваше счастье и даже, можно сказать, репутация. Надеюсь, что вы пораздумаете обо всем этом прежде, чем пойдете далее по этому пути, на котором губите свое счастье и счастье другого, быть может весьма достойного человека.
   До меня дошли слухи, что несколько лет тому назад, когда вы были еще много моложе, вы имели неосторожность привязаться к человеку, не обладающему ни одним из тех прекрасных свойств, которые говорят в пользу мистера Грея. Как и мне, так и маркизе, вполне разделяющей мой взгляд на это дело, было бы весьма прискорбно узнать, что причина вашего отказа мистеру Грею лежит в возобновлении той связи. Могу вас уверить, милая мисс Вавазор, что это было бы большое несчастье, чтоб не выразиться еще сильнее.
   Мне намекнули, что несколько слов с моей стороны, как представительницы родственников вашей покойной матушки, были бы не лишни, тем более, что, высказывая мои собственные чувства, в настоящем случае, я в то же время высказываю и чувства леди Ольд-Рики. Итак, я умоляю вас, дорогая мисс Вавазор, не забывать ваши обязанности перед Богом я перед людьми, и сдержать слово, данное вами же самими. Партия эта, во всех отношениях приличная, и ее желают все ваши. родственники и друзья. Согласившись на нее, вы всегда найдете искреннего друга

в Маргарите Мидлотиан".

   Я того мнения, что лэди Мэклеод жестоко ошибалась, рассчитывая на действие этого письма. Пора бы ей было лучше знать Алису; но собственное ее благоговение перед знатными родственниками было до того велико, что она все еще никак не могла понять отсутствие того же чувства в племяннице. Алиса прочитала письмо не торопясь, снова вложила его в конверт и спокойно откинулась в кресле, уставившись глазами на чайник, стоявший перед нею на столе. Но у нее еще было в запасе другое письмо, которое несколько развлекло ее и помешало предаваться слишком сильному негодованию на графиню.
   Письмо леди Гленкоры было следующего содержания:

"Милая кузина!

   Я только что возвратилась из Шотландии, где до меня дошли слухи о ваших маленьких неприятностях. Были и у меня когда-то маленькие неприятности, и вы были так добры до меня в то время! Не приедете ли вы к нам на недельку, другую? Мы пробудем здесь до рождества. Я предупредила мужа, что мы с вами не только кузины, но и большие друзья, и что он должен встретить вас как можно радушнее. Человек он очень смирный, весь ушел в свою политику, но думаю, что он вам понравится. Так приезжайте же, пожалуйста! Сюда ожидают много гостей, так что вам скучно не будет. Назначьте только день и мы вышлем вам экипаж на станцию железной дороги, а может быть, мне и самой удастся выехать к вам на встречу.

Преданная вамъ
Гленкора Паллизер.

   PS. Знаю наперед, какое у вас найдется возражение: вы спросите, отчего же не была она у меня в Лондоне? Кажется, дорога в улицу Королевы Анны была ей хорошо известна. Милая Алиса! не судите так. Уверяю вас, в Лондоне у меня было столько дела, что голова у меня совсем закружилась. Но, хотя бы я и была виновата, простите меня великодушно. Мистер Паллизер поручает мне передать вам его привет, как кузине, и повторить еще раз, чтобы вы непременно приезжали".
   Письмо это, бесспорно, было лучше первого, но, прочитав его, Алиса пришла к твердому решению не принимать приглашения. Во-первых, один уже намек на ее маленькие неприятности показался ей оскорбительным; во вторых, она находила, что отказ ее мистеру Грею вовсе еще не может служить ей поводом ехать к великолепной кузине. Ужь не приглашали ли ее с тем, чтобы лично свести ее с лэди Мидлотиан и поставить ее в упор перед целой батареей нападок графини?
   Часов около одиннадцати в комнату вошла лэди Мэклеод. С полчаса Алиса хранила молчание, и лэди Мэклеод, с своей стороны только поглядывала вопросительно то на Алису, то на письмо, лежавшее возле рабочего ящика племянницы. Наконец Алиса первая заговорила.
   -- Тетушка, начала она, я получила сегодня письмо от вашей приятельницы, лэди Мидлотиан.
   -- Она моя родственница, Алиса, и твоя тоже.
   -- Ну, от вашей родственницы что ли. Но значительнее то обстоятельство, что она ваша приятельница, ваша, а ужь конечно, не моя. Что же касается до ее родства со мною, то оно не дает ей ни малейшего права мешаться в мои дела.
   -- Помилуй, Алиса, такая знатная особа...
   -- До знатности ее, тетушка, мне нет ни малейшего дела. Я не намерена преклоняться перед нею. Вот ее письмо, можете прочитать его, если желаете, а потом я его сожгу. Отвечать ей, само собою разумеется, я не стану.
   -- Но что же мне сказать ей, Алиса?
   -- От меня, тетушка, ничего; от себя -- все, что вам угодно.
   Снова прошло несколько минут в молчании.
   -- Еще получила я другое письмо от леди Гленкоры, что вышла замуж за мистера Паллизера. Я познакомилась с ней в Лондоне прошлою весною.
   -- Что ж? И это письмо показалось тебе оскорбительным?
   -- Нет, в нем не было ничего оскорбительного. Она зовет меня в замок своего мужа, Мэтчин-Прейори, только я не поеду.
   Но Алиса передумала и поехала; вот как это случилось. Она написала лэди Гленкоре и откровенно объяснила, что не может принять ее приглашение потому, что может встретиться у нее в доме с лэди Мидлотиан, а лэди Мидлотиан позволила себе непрошенное вмешательство в ее дела, и она не желает с нею знакомиться. На это с первой же ночтой пришел ответ лэди Гленкоры, в котором она говорила, что у жея и в мыслях не было такого предательского поступка в отношении Алисы; что в Мэтчин-Прейори не будет ни лэди Мидлотиан, ни кого другого из ее клики, и что в такой-то день сама лэди Гленкора выедет на встречу к Алисе на станцию железной дороги. Продумав два дня по получении этого письма, Алиса решилась и приняла приглашение.
   

ГЛАВА XVII.
Дань из Ойлимида.

   Когда Кэт Вавазор писала Алисе о своем намерении пробыть с тетушкой Гринау долее условленного срока, ей не совсем ловко было оправдать свои поступок после тех насмешек, которыми она еще так недавно осыпала вдовицу. Но видно мистрис Гринау, при всей своей суетности и пустоте, обладала еще другими качествами, которые Кэт проглядела в ней при первом знакомстве. Она была умна, щедра и обходительна. Упрашивая Кэт остаться с нею она умела так поставить вопрос, как будто Кэт сделает ей одолжение.-- Какие мне радости, что у меня есть деньги, проговорила она с небывалым дотоле оттенком искреннего чувства.-- Другого-то у меня ничего нет. Я бездомная скиталица. Почему бы мне и не остаться в Норфольке, где у меня несколько человек добрых знакомых? Впрочем, если ты предпочитаешь другое место, я готова и туда ехать. Кэт не совсем верила в искренность этого последнего уверение и сильно подозревала свою тетушку в желанье присоседиться к своим приморским обожателям. Но, как бы там ни было, она согласилась, и они поселились в уютной квартирке в Норвиче.
   По смерти мистера Гринау прошло теперь уже полгода, но вдова его делала вид, что перепутала числа и отодвигала это печальное событие несколько далее.-- Как подумаю, проговорила она в день их переезда в Норвич, вынимая из чемодана миньятюр супруга, как подумаю, что всего еще девять месяцев тому назад он был со мною!
   -- Вы хотите сказать только шесть месяцев, тетушка, необдуманно вмешалась Кэт.
   -- Только девять месяцев, повторила мистрис Гринау, делая вид, что не слышала замечание племянницы.
   С этих пор Кэт зареклась поправлять тетушкины ошибки в этом роде.
   Она обещалась прогостить у тетки еще месяц, а мистрис Гринау с своей стороны поклялась, что до истечения этого месяца мистер Чизсакер сделает формальное предложение Кэт. Тщетно протестовала Кэт против навязываемого ей поклонника и грозила подать ему карету.
   -- Толкуй себе, милая, отвечала ей обыкновенно тетушка Гринау. Рано или поздно, надо же девушке пристроиться; ты и сама это знаешь. А в Ойлимиде ты будешь поживать себе барыней.
   Мистер Чизсакер бесспорно выказывал большую внимательность. Он хлопотал о найме квартиры, прислал из Ойлимида сливок и кур, и на другой же день по приезде дам поспешил явиться к ним с визитом. Но все это внимание преимущественно относилось не к племяннице, а к тетушке.-- По мне, мистер Чизсакере куда лучше капитана, мисс, высказалась однажды Жанета. Тот, пожалуй, из себя и покрасивее будет, да что толку в красоте, коли в кармане ничего нет? Терпеть не могу эту голь, да и барыня тоже. Из этого явствует, что Жанета не относила мистера Чизсакера к свите поклонников мисс Вавазор.
   Капитан Бельфильд тоже обретался в Норвиче, куда он был назначен обучать волонтеров. Должно полагать, что он обладал таки кое-какими сведениями по этой части и, по выражению его друга, мистера Чизсакера, ему предстояло хоть раз в жизни заработать кусок хлеба честным трудом. Капитан и мистер Чизсакер успели покончить все распри, какие у них были в Ярмуте, и снова сделались теснейшими союзниками. По всем вероятиям между ними состоялась известного рода сделка, потому что капитан, благодаря щедрости своего друга, был снова при деньгах, и о старых счетах не было и помину. Сверх того, мистер Чизсакер обещался, что, в случае если дела пойдут хорошо, в Ойлимиде за всю зиму не будет недостатка в гостеприимстве. На это капитан Бельфйльд кивнул головою и объявил, чтобы мистер Чизсакер не беспокоился; все пойдет хорошо.
   -- Думаю, что вам не часто придется видеться с капитаном Бельфильдом, обратился мистер Чизсакер к мистрис Гринау, явившись к ней с визитом на другое утро, после ее водворения в Норвиче. Он предпринял эту дальнюю поездку в город с нарочною целью осведомиться о ее здоровья, да кстати понаведаться и на рынок.
   -- Должно полагать, что не часто, отвечала вдова. Он говорил мне, что должен быть на службе от десяти до двенадцати часов в сутки. Бедняжка!
   -- Для него это чертовски выгодная должность, и он еще должен сказать мне спасибо, потому что без меня ему бы ее не видеть. Но он просил меня передать вам, чтобы вы не сердились, если он не тотчас же явится к вам с визитом.
   -- О, нет, конечно я не буду сердиться, зная в чем дело.
   -- Дело в том, видите ли, что не поработай он теперь, плохо ему будет. У него нет ни одного шиллинга за душой?
   -- Неужто?
   -- Таки ни одного шиллинга, мистрис Гринау; и в добавок он в долгу, как в шелку. Малый-то он, если хотите, и хороший, только одна беда, что ему ни в чем доверять нельзя.-- И после нескольких распросов, в которых выражалась почти нежная заботливость, мистер Чизсакер распростился, чуть было совсем не позабыв осведомиться о мисс Вавазор.
   Но перед уходом из дому он перекинулся двумя тремя словами с Жанетою.
   -- Скажи-ка, Жанни, был он у вас?
   -- И глаз не показывал, сэр, с той поры, как мы здесь. Мне даже это немножко странно показалось.
   Мистер Чизсакер сунул горничной полкроны и удалился. Жанета, должно полагать, забыла, что, не далее как накануне вечером, кипитан Бельфильд урвался от своих служебных обязанностей, чтобы заехать в мистрис Гринау.
   Десяти-двенадцати часовые труды капитана, по видиному, не постоянно отнимали у него одни и те же часы, потому что во всякое время дня его можно было встретить слоняющимся по городу; особенно же часто видали его в окрестностях вдовушкиной квартиры. В Норвиче бывает два базарных дня в неделю, и должно полагать, что самый разгар его служебных занятий как раз совпадал с этими днями, потому что тогда его и видом не видать было возле квартиры мистрис Гринау. А так как мистер Чизсакер приезжал в город только к базарным дням, то им и не приходилось встречаться. В каждый приезд свой мистер Чизсакер подъезжал к дому мистрис Гринау и оставлял у входа корзину, наполненную роскошными гостинцами с его скотного двора. Тщетно протестовала мистрис Гринау против этих даров, тщетно грозилась, что будет отсылать их обратно. Дары продолжали являться, и мистрис Гринау становилась в тупик, как ей с ними поступать. Сам мистер Чизсакер не заходил в дом; он обыкновенно завозил корзину и отправлялся далее по своим делам; и только покончив их, возвращался проведать наших дам. Уезжая домой, он никогда не забывал спросить свою корзину у Жанеты и, пользуясь этим случаем, вступал с всю в тайные переговоры, и наводил справки о капитане.
   -- Ну, что мне делать с этим? воскликнула мистрис Гринау, когда Кэт, войдя одним прекрасным утром в гостиную, снова нашла на столе небольшую корзину, прикрытую чистою салфеткою.-- Шутка ли? Жанета едва дотащила ее!
   -- Подлинно, что едва дотащила, сударыня; а ужь у меня ли, кажется, нет силы в руках.
   -- Как же мне быть, Кэт? Он такой добряк!
   -- И так так с ума сходит по вас обеих, вмешалась Жанета.
   -- Конечно, мне не хотелось бы обижать его по многим причинам, продолжала тетушка, бросая на племянницу многозначительный взгляд.
   -- Не знаю, какие у вас могут быть причины, тетушка, но я на вашем месте оставила бы корзину не тронутою до его возвращения.
   -- Да отчего бы тебе самой не переговорить с ним, Кэт, и не объяснить ему, что так не годится делать? Ну, на это раз, так и быть, прими подарок, только возьми с него слово, что это будет последний.
   -- Этого, тетушка, я не могу сделать; подарки эти не мне возятся.
   -- И тебе не стыдно, Кэт?
   -- Полноте, тетушка, что пустяки говорить? Хоть бы Жанеты посовестились.
   -- А мне так кажется, сударыня, что он вам обеим возит; право, так. А ужь правду сказать, таких сливок и яиц в целом Норвиче не купите за деньги.
   -- Что бы такое могло быть в этой корзинке? проговорила мистрис Гринау, приподнимая край салфетки. Как бы вы думали? Индейка!
   -- Вот тебе на! воскликнула Жанета, индейка! Да на рынке вы ее дешевле десяти шиллингов и шести пенсов и в жизнь не купите.
   -- Нет ужь, сделайте одолжение, увольте меня от объяснения с ним по этому поводу, проговорила Кэт.
   -- Право не понимаю, почему бы не все равно было кому объясниться, тебе или мне, заметила мистрис Гринау.
   -- А вот что, сударыня, сказала Жанета; я поспрошаю у него, кому он привез индейку; мне-то он скажет.
   -- Пожалуйста, не делай таких глупостей, Жанета, отвечала Кэт. Что тут спрашивать, тетушка. Конечно подарок предназначается вам. Кто же станет возить сливки и индеек какой-нибудь... Да это смысла не имеет.
   -- Не вижу почему бы и сливки, и индейка не предназначались для тебя. Да ужь коли хочешь знать, он сам мне раз в этом сознался.
   -- В таком случае, я выставлю эту корзину на подъезде нашего дома, пускай его там ее и найдет. И Кэт, взяла-было корзину, чтобы унести ее.
   -- Не трогай ее Кэт, проговорила мистрис Гринау, с некоторою торжественностью и с оттенком грусти в голосе. Я сама переговорю с мистером Чизсакером.
   -- И надеюсь, что вы при этом не упомянете моего имени. Удивляюсь, как можно было забрать себе в голову такую нелепость? Человек десяти слов не сказал со мною во все время нашего знакомства.
   -- За то он много говорил со мною, отвечала мистрис Гринау.
   -- Это-то я знаю, заметила Кэт.
   -- И говорил, душа моя, о тебе.
   -- Спроста, что ли, он ездит сюда с такими большими цветами в петлице? сказала Жанета.
   -- Ужь конечно не спроста, подтвердила мистрис Гринау.
   -- Знаете ли, тетушка, начала Кэт, я думаю написать дедушке, чтобы он ждал меня на днях домой.
   -- Что-о? воскликнула мистрис Гринау. Поднимать такую тревогу из-за мистера Чизсакера? Полно, Кэт, я не ожидала от тебя такой глупости.
   На этот раз решено было, что мистрис Гринау сама переговорит с мистером Чизсакером и постарается остановить порывы его щедрости. В четыре часа, обычный час его посещений, мистрис Гринау одна заседала в гостиной перед столом, на котором были расставлены все деревенские гостинцы, составлявшие вместе с индейкой довольно порядочный груз.
   -- А я заехал к вам узнать, как вы поживаете, произнес мистер Чизсакер, входя в комнату.
   -- Как видите, мы не подвергаемся опасности умереть с голоду, ответила мистрис Гринау, указывая на расставленные перед ней лакомые кусочки.
   -- Не взыщите на малом гостинце, отвечал мистер Чизсакер. Моя старуха пристала, чтобы я непременно свез это вам.
   -- Но ваша старуха через-чур уже роскошничает, возразила мистрис Гринау. Она совсем переконфузила нас с Кэт.
   В рассчеты мистера Чизсакера вовсе не входило, чтобы имя Кэт упоминалось при настоящем разговоре.-- Дорогая мистрис Гринау, поспешил он перебить ее, право тут не из чего конфузиться. Помилуйте, все это такия безделицы, такие, так сказать, воздушные гостинцы, и говорить-то о них не стоит.
   -- За то они нас с Кэт заставляют очень и очень задумываться. Знаете ли, что у нас с ней сегодня был длинный спор о том, следует ли отослать их обратно в Ойлимид?
   -- Отослать обратно, мистрис Гринау?
   -- Да. Как же иначе поступать женщинам в подобном случае? Когда джентльмены становятся через-чур уже щедры, их надо немножко осадить.
   -- А вы находите, мистристь Гринау, что я через-чур уже щедр? Но, помилуйте, что за важность какая-нибудь индюшка, когда человек готов отдать все, что он имеет?
   -- Ну, мистер Чизсакер, у вас слишком много всякого добра, чтобы им так легко поступиться. Но об этом мы не станем говорить теперь.
   -- А когда же?
   -- Если вы действительно имеете что сказать, то советую вам обратиться к самой Кэт.
   -- Мистрис Гринау, вы не так меня поняли, уверяю вас, что я не об этом думал.
   Но в эту самую минуту мистрис Гринау услышала, или сделала вид, что услышала шаги Жанеты в соседней комнате, и подойдя к двери, кликнула горничную. Жанета не откликнулась на ее зов, но тут она позвонила в колокольчик и объявила вошедшей Жанете: -- убери эту провизию, Жанета; мистер Чизсакер обещался, что больше возить подарков не будет.
   -- Но я и не думал обещаться, возразил мистер Чизсакер.
   -- Я знаю, вы не захотите огорчить нас с Кэт. А теперь, Жанета, скажи мисс Вавазор, что я готова идти с ней гулять.
   Мистер Чизсакер понял, что на этот раз ему не удастся довести свое объяснение до конца. До отхода поезда, с которым он должен был ехать домой, оставалось уже немного времени, и он поспешил раскланяться. Из дома мистрис Гринау он вышел в сопровождении прислуживавшего ему мальчика, который нес за ним корзину, салфетку и жестяной молочник.
   

ГЛАВА XVIII.
ЧТО-ТО БУДЕТ?

   Следующий день был воскресенье, и все живущие в одною доме с мистрис Гринау знали, что в этот день нечего ожидать мистера Чизсакера. Мистрис Гринау позаботилась довести до его сведения, что терпеть не может воскресных посетителей; она боялась, чтобы он не вздумал слишком ревностно посвящать ей этот досужий день. Утром тетушка с племянницей были в соборе, в три часа они пообедали. К обеду была приглашена Чорли Ферстерс, все семейство которой переехало из Ярмут на место своего постоянного жительства в Норвич. Чтобы молодой девушке не было скучно, добрейшая мистрис Гринау пригласила и капитала Бельфильда. Обед оказался превкусным. Капитан резал индейку, и при этом от души похваливал мистера Чизсакера. Когда дело дошло до сельдерея, присланного тоже с фермы, капитан отпустил несколько ловких шуток на счет этого благословенного Ойлимида, в котором все находилось в таком изобилии.
   -- В жизнь свою я не встречала более щедрого человека, заметила мистрис Гринау.
   -- Это сущая правда, и я предлагаю выпить за его здоровье, отвечал капитан Бельфильд. Бедняжка Чизи! Экая жалость, что он до сих пор не обзавелся женою.
   -- Я не знаю человека более способного составить счастье женщины, сказала мистрис Гринау.
   -- Еще бы, вмешалась мисс Ферстерс. Мне говорили, что у него там, на ферме, все чудо как устроено.
   -- Особенно хорош у него серной сарай и пруд, где купают лошадей, проговорил капитан Бельфильд, и вслед за тем они выпили за здоровье отсутствующего приятеля.
   В начале было решено, что дамы отправятся после обеда в церковь, при чем принималось в рассчет, что, быть может, и капитан Бельфильд вызовется ехать с ними. Но когда пришло время на это, Кэт и Чорли были уже готовы, а мистрис Гринау и не думала еще одеваться: она осталась дома,-- с тою единственною целью, как она объяснила впоследствии племяннице, чтобы не сделать виду, что она выживает капитана из дома.-- А то представь себе, милая, продолжала она пояснять, если бы я не задержала его здесь, то ему, бедняжке, ничего боле ене оставалось,-- как плестись в эти отвратительные казармы.
   И так, капитану Бельфильду было дозволено приютиться в гостиной мистрис Гринау. Впрочем, когда молодые девушки возвратились из церкви, его уже не было, вдовушка сидела одна и мечтала, как она объявила им, о невозвратном прошлом,-- да! невозвратном. Но будет, я не хочу наводить вас, мои милочки, на грустные мысли.
   За тем им подали чай, и сливки мистера Чизсакера были выпиты с большим аппетитом.
   Между тем капитан Бельфильд съумел воспользоваться случаем, так счастливо выпавшем на его долю. В первые четыре часа по уходе девиц он сидел почти молча, потягивая вино из стоявшего перед ним стакана, который он уже успел опорожнить два раза.-- Боюсь, что вино вам не понравится, заметила мистрис Гринау; но если бы вы знали, как трудно достать хорошее вино в этих меблированных квартирах.
   -- Сказать вам правду, мистрис Гринау, я совсем об вине и не думал в настоящую минуту, отвечал капитан Бельфильд. А впрочем, вино, кажется, не дурное. За этим настала новая пауза.
   -- Скажите, начал капитан, вам не скучно жить меблированной квартире?
   -- Не знаю, что вы, капитан Бельфильд, подразумеваете под словом скучно, но, само собою разумеется, что женщине в моем положении не слишком-то весело живется. Еще и году нет, как я потеряла все, чем жизнь была для меня дорога, и я подчас удивляюсь, как еще горе в конец не сломило меня.
   -- Отчаянье большой грех, мистрис Гринау.
   -- То же самое говорит мне и милая моя Кэт, и я, право, стараюсь, на сколько хватает моих сил, не придаваться этому чувству.-- Тут несколько слезинок тихо скатились по щекам миссис Гринау, при чем можно было убедиться по крайней мере в неискуственности того великолепного цвета лица, который придавал не мало блеска ее красоте. Она поспешила приложить платок к глазам и, слабо улыбаясь, обратилась к капитану: я право не желала угостить вас подобною сценою, капитан Бельфильд.
   -- Дорого бы я дал, мистрис Гринау, за позволение осушить эти слезы.
   -- Одно время может осушить их, капитан Бельфильд,-- более никто.
   -- Но разве времени не могут пособить в этом отношения любовь и дружба?
   -- Дружба, да. Чем была бы наша жизнь, если бы она не услаждалась дружбой?
   -- Но, во сколько раз лучше самой дружбы жаркое пламя любви? С этими словами капитан Бельфильд с умыслом встал и придвинул свой стул поближе к вдовушке. Но вдовушка, точно также умышленно, пересела на противуположный конец дивана. Капитан на этот раз остался на своем месте и даже виду не показал, что принимает это движение с ее стороны за бегство от него.
   -- Во сколько раз лучше жаркое пламя любви? повторил он свой вопрос, глядя ей прямо в лице. Он было надеялся, что на этом месте разговора дело дойдет до пожатия руки.
   -- Жаркое пламя любви, капитан Бельфильд, если вы только испытали его на своем веку...
   -- Испытал ли я его на своем веку! Но разве я не испытываю его теперь, мистрис Гринау? Я не могу более скрывать свои чувства. Я никогда не умел совладать с своими чувствами, когда они были затронуты за живое.
   -- А часто это случалось, капитан Бельфильд?
   -- Да, в различных обстоятельствах моей жизни; например, на поле сражения...
   -- Вот как! Я и не знала, что вы бывали в деле!
   -- Не знали, что я бывал в деле! А что же, шутки, что ли, я шутил на равнинах Зуиуландии, когда с горстью удальцов я удерживал в продолжении семи недель пять сот кафров; целях семь недель спал под открытым небом, не знал, что такое подушка!
   -- Целых семь недель, говорите вы? спросила мистрис Гринау.
   -- Да-с. Или, быть может, я шутки шутил в Эссиквебо, на раскаленном прибрежьи Гвияны, когда все лесное население диких африканцев поднялось и грозило стереть колонию с лица земли? А чей же меч, как не мой, способствовал взятию корабля с целым грузом невольников при устье реки Китчингамо?
   -- Ей Богу, в первый раз слышу, проговорила мистрис Гринау.
   -- Га! вижу, в чем дело. Этот Чизсакер -- во многих отношениях отличный малый, но ему тошнее смерти отдать справедливость о человеке за его спиною. Это он умалил мои достоинства в ваших глазах. А кто же, как не я первый, взобрался на Инкерманские выси? В минутном увлечении капитану Бельфильду казалось, что семь бед один ответ, и врать понемножку не стоит.
   -- Но когда вы заговорили о чувствах, мне казалось, что вы подразумеваете более нежные чувства.
   -- Так, так, вы были совершенно правы. Я сам не знаю, как это я отклонился в сторону и повел речь о таких вещах, про которые, вообще не говорится. Дело в том, что досадно мне стало на злой язычек, уверивший вас, будто я не бывал в деле. Нет, мистрис Гринау! Я служил ее величеству верой и правдой в четырех частях света. А теперь я готов служить вам, если вы только позволите, до гробовой доски.-- И с этими словами он одним движением очутился возле дивана и опустился перед нею на колена.
   -- Но я не нуждаюсь же ж чьих услугах, капитан Бельфильд. Прошу вас, встаньте: горничная может войдти.
   -- Какое мне дело до горничной. Я останусь в этом положении, пока вы мне не дадите ответа, пока я не услышу от вас хоть одного слова, которое возводило бы мне надеяться.-- Тут он сделал попытку овладеть ее рукою, но она заложила руки за снину и покачала головою. Арабелла! продолжал он, неужели вы мне не скажете и словечка?
   -- Не скажу ни полслова, капитан Бельфильд, пока вы не встанете. И прошу вас не называть меня Арабеллой. Я вдова Самюэля Гринау, человека пользовавшегося глубоким уважением всех, кто его знал, и мне не прилично выслушивать такия речи.
   -- Но я хочу, чтобы вы сделались моею женою, и тогда...
   -- Тогда было бы другое дело. Только вряд ли вам этого дождаться. Вставайте же, Капитан Бельфильд, не то я столкну вас с дороги и позову горничную. Что за плутовская поза для мужчины? На коленях можно стоить только во время молитвы, которой вы по настоящему и должны бы были посвятить этот час. Встаньте же, говорят вам; теперь ровно половина седьмого, я велела Жанете придти ко мне об эту пару.
   В голосе вдовы была такая повелительная интонация, что он не посмел ослушаться и медленно поднялся с пола.-- Ах вы неловкий! Все стулья посдвигали с места, проговорила она; живо привела в порядок всю мебель и дернула за звонок. Когда вошла Жанета, она приказала ей приготовить чай к приходу молодых девушек и спросила у капитана Бельфильда, нужно ли и для него приготовить чашку? Он объявил, что это не нужно, и распростился с нею в присутствии Жанеты. Она, как ни в чем не бывало, протянула ему руку и даже выразила надежду снова увидеть его в скором времени.
   -- А красивый он мужчина, этот капитан, проговорила Жанета, между тем как герой, отличившийся при устья, Китчингамо спускался с лестницы.
   -- В твои годы еще рано думать о красоте мужчин, заметила мистрис Гринау.
   -- Да я о ней и не думаю, возразила Жанета. Не знаю, как там другие, а у меня ничего такого и в мыслях нет. Только отчего и не похвалить мужчину, коли он точно красавец.
   -- Я подозреваю, что капитан Бельфильд зарасположил тебя поцелуем и парой перчаток.
   -- Ну, по части перчаток и всяких подарков, мистер Чизсакер потороватее его будет; это-то мы все знаем, не так ли, сударыни? А что касается поцелуев, то я с этим, добром никому не позволяю подъезжать к себе. Каждый сверчок знай свой шесток. Вот если капитан обзаведется женою, пускай с ней и целуется.
   В следующий вторник утром явился по обыкновению мистер Чизсакер, но на этот раз без корзины. Он привез только букет цветов и велел сказать, что заедет в половине четвертого и надеется видеть мистрис Гринау поважному делу.
   -- Это он, Кэт, об тебе хочет переговорить, заметила мистрис Гринау.
   -- Ну, нет, я тут в стороне. Верно по крайней мере то, что он не со мною хочет видеться.
   -- Он желает переговорить со мною. Теперь, как видно, уж мода такая у джентльменов -- свататься через третье лицо. Конечно, если он скажет, что-нибудь такое, я отошлю его к тебе...
   -- К чему же? Скажите ему прямо, что я не хочу за него идти. Но он столько же думает обо мне, сколько и...
   -- Сколько и обо мне, хотела ты сказать?
   -- Нет тетушка, я этого вовсе не хотела сказать.
   -- Ну, там увидим. Если у него действительно есть какие-нибудь намерения, то ты конечно властна поступить как знаешь; только, право, мне кажется, ты могла бы сделать и худший выбор.
   -- Но если я вовсе не хочу делать никакого выбора?
   -- Делай, как знаешь; я могу только сказать тебе свое мнение.
   Ровно в половину четвертого явился мистер Чизсакер. Провожая его в гостиную, Жанета успел сообщить ему, что капитан Бельфильд заезжал в воскресенье после обеда, но что мисс Ферстерс и мисс Вавазор все время, пока он был, оставалась в комнате. Мистер Чизсакер был в новом платье и левая рука его были обтянута в перчатку, из чего Жанета заключила, что он приехал по какому-нибудь важному делу. Скрипя своими новыми сапогами, он вошел в гостиную, где мистрис Гринау дожидалась его одна.
   -- Благодарю вас за цветы, заговорила она. С вашей стороны было очень мило привезти такой подарок, который ничто не мешало нам принять.
   -- Помилуйте, отвечал он, я не вижу, почему бы вам нельзя было принять точно так же какой-нибудь кувшинчик сливок. Ну да я надеюсь, что вы скоро перестанете церемониться.
   На это вдова ничего не отвечала, но, приглашая мистера Чизсакера садиться, бросила на него очень ласковый взгляд.
   Он сел, но предварительно бережно поставил шляпу и трость в уголок, потом снял перчатку, что ему стоило не малого труда, потому что рука у него вспотела. Он видимо готовился к чему-то необычайному.
   -- Ну, как идут дела в Ойлимиде? спросила мистрис Гринау, видя, что гость ее нуждался в посторонней помощи, чтобы начать разговор.
   -- Понемногу, мистрис Гринау, понемногу. Все мои дела устроятся отлично, если только сегодня мне удастся одно дельцо.
   -- От души желаю вам успеха во всех ваших предпрятиях.
   -- Что касается денежных предприятий, мистрис Гринау,-- я не могу пожаловаться на недостаток успеха. Именьице мое чистенькое, незаложенное ни в одном банке. Хлеб у меня еще с прошлого года лежит намолоченный, а этим немногие могут похвастаться между нашим братов земледельцем. Ну да и то правда, много ли между нами таких, которые не платили бы ренты? а потому мне может и не приходится хвастать.
   -- Я знаю, мистер Чизсакер, что провидение взыскало вас своими щедротами во всем, касающемся земных благ.
   -- Ну, да я и сам не сидел сложа руки. Сколько мне известно, полагаясь на одно провидение, далеко не уедешь. Я сам работаю с раннего утра до поздней ночи, а у меня до последней копейки высчитано, сколько может мне дать барыша труд каждого работника, словно и взаправду мне без этого угрожала бы голодная смерть.
   -- Я всегда была того мнения, мистер. Чизсакер, что вы знаете толк в сельском хозяйстве.
   -- И еще как знаю! Когда время выдается, я не прочь и подурачиться, как вы могли видеть в Ярмуте. Я держу трех, четырех охотничьих собак, как и подобает сельскому джентльмену, и подчас охочусь на своей земле. Но труд для меня прежде всего. Есть люди, которые век свой бьют баклуши, как например, капитан Бельфильд. И чем же это кончается? Они не выходят из долгов.
   -- Но он сражался за отечество, мистер Чизсакер.
   -- Он сражался! Да он, как я вижу, насказал вам, по старой привычке, разных басен. Он десять лет был в Вест-Индии, и ни с кем не сражался кроме москитосов.
   -- Но он был в Крыму. Под Инкерманом, например.
   -- Он был в Крыму! Вот как! Только не мешало бы вам разузнать стороною, прежде чем поверить ему на-слово. Но... о чем бишь я говорил, мистрис Гринау? Да! Вы ведь видели мой домик в Ойлимиде?
   -- Домик у вас восхитительный. Не достает вам только хозяйки.
   -- Именно так, не достает только хозяйки. Но знаете ли, одну только женщину в мире я желал бы видеть хозяйкою моего дома. Арабелла Гринау! согласны ли вы быть этой женщиной? И с этими словами он встал и остановился перед нею, приложив правую руку к сердцу.
   -- Я, мистер Чизсакер! воскликнула она.
   -- Да, вы. Кому же и быть, как не вам? С той минуты, как я увидел вас, другие женщины для меня не существовали. С первого же дня нашего знакомства с нами я понял, что все мое счастье в ваших руках.
   -- О, мистер Чизсакер! Я думала, что вы имеете виды на другую.
   -- Нет, нет, нет! вы жестоко ошибались. Я глубоко уважаю мисс Вавазор, но...
   -- Мистер Чизсакер, я, право, не знаю, что сказать вам.
   -- Не знаете, что сказать мне? Скажите, что вы будете моею, скажите, что вы берете меня, берете Ойлимид. Скажите, что вы возьмете ту красивую коляску, к которой я еще нынче утром присматривался. Вообразите себе, настоящая игрушка, в нее впрягают пару маленьких пони, и дама сама может ею править. Точь в точь такая колясочка у супруги лорда наместника. И так, мистрис Гринау, скажите, что вы все это берете.
   -- Ах, мистер Чизсакер, вы не схоронили, как я, любовь и гордость своей молодости всего только год тому назад.
   -- Но ведь вы схоронили его, ну, и царство ему небесное. Ведь горюя с утра до ночи, вы его не воротите. Мне и самому душевно жаль его, право! Бедный Гринау. Но больше я ничем не могу почтить его память.
   -- За то я могу, мистер Чизсакер. Я могу оплакивать его в тишине моей комнаты.
   -- Нет, нет, что пользы сокрушаться по пустякам, и меня сокрушать. Об этом-то вы и не подумали?-- И в голосе мистера Чизсакера слышался упрек.
   -- То, об чем вы просите, мистер Чигсакер, невозможно.
   -- Почему же невозможно? Полноте, мистрис Гринау; мы с вами, как нельзя лучше, понимаем друг друга; и так, моя желанная... с этими словами он придвинулся к ней, как бы желая взять ее за талью. Но в эту минуту раздался звонок, и Жанета пришла доложить своей госпоже, что капитан Бельфильд желает видеть ее по особенно важному делу.
   -- Конечно просить капитана Бельфильда, отвечала мистрис Гринау.
   -- Черт бы его побрал этого капитана, проговорил мистер Чизсакер.
   

ГЛАВА XIX.

АЛИСА ВЫСЛУШИВАЕТ ЛЕКЦИЮ О НЕОБХОДИМОСТИ ОБРАЩАТЬСЯ К СОЛНЕЧНОЙ СТОРОНЕ.

   Прежде чем настал день отъезда Алисы в Мэтчинг-Прейори, она успела двадцать раз раскаяться в принятом ею намерении. Она так привыкла чуждаться своих знатных родственников,-- чему не мало способствовали внушения Лэди Мэклеод, направленные к совершенно противуположной цели,-- что встреча с ними пугала ее. Что касается лэди Гленкоры, то она одно время испытывала к ней ту мимолетную привязанность, которая порождается каким-нибудь случайным стечением обстоятельств и потом проходит, вместе с породившими ее обстоятельствами, не оставляя по себе особенно глубокого следа. И потом, как знать, найдет ли она в этой лэди Гленкоре, окруженной всею роскошью и блеском ее звания, ту лэди Гленкору, которая приезжала к ней в улицу королевы Анны? Других знакомых в этом кругу у нее не было, и она боялась, что будет стоять там одиноко; чувствуя притом, что ее самолюбие оскорбляется на каждом шагу. Лэди Мэклеод с самого начала одобрила ее намерение ехать, в надежде, что этот шаг будет способствовать ее примирению с мистером Греем. К тому же шаг этот сам по себе уже заслуживал одобрения. Лэди Гленкора не нынче, так завтра могла сделаться герцогинею, а так как она бесспорно приходилась близкою родственницею Алисе, то ясно, что Алиса непременно должна была принять ее приглашение. Надо отдать справедливость лэди Мэклеод, она была совершенно бескорыстна в своем благоговении перед знатностью рода. Ее роль в жизни была уже кончена и вряд ли она могла надеяться дожить до того дня, когда ей позволено будет назваться родственницею Герцогини Омниум. Но она любила Алису и желала ей всего лучшего.
   Что касается дальнейшей переписки между лэди Мэклеод и лэди Мидлотиан, то она оставалась тайною для Алисы. На убеждения тетки ответить на письмо графини, она отвечала положительным отказом; наконец, выведенная из терпения, она объявила, что если лэди Мэклеод еще будет приставать в ней с этим, что она напишет лэди Мидлотиан, что находит вмешательство ее в высшей степени нахальным.
   -- Стареюсь я, Алиса, крепко стареюсь, жалобно проговорила старая лэди, и вижу, что мне лучше не вмешиваться в это дело. Если я и говорила что до сих пор, то говорила, тебе же добра желая.-- Тут Алиса встала, поцеловала тетку, и постаралась объяснить ей, что за ее вмешательство она и не думает сердиться, и будет благодарна ей, что бы она ни сказала и ни сделала, но что ее возмущает навязчивость со стороны людей, которых она в глаза не видала, и которые считают себя в праве вмешиваться в ее дела только на основании своей знатности.
   -- Ну, и потому тоже, что они тебе не чужие, заметила лэди Мэклеод, в виде оправдания.
   В половине ноября Алиса распростилась с Чельтенгамом. Путь ее в Мэтчинг-Прейори лежал через Лондон, где она предполагала провести сутки. Отец, встретил ее на станции железной дороги и, провожая ее домой, пробормотал что-то о невозможности обедать в этот день дома; за то на следующее утро он милостиво обещался отзавтракать с нею.
   -- А я рад, что ты едешь туда, Алиса, сказал он дорогой.
   -- Это почему, папа?
   -- Почему? Да потому, что это тебе будет очень полезно. Ты знаешь, я никогда не распространялся с тобою о родстве твоей матери. Мне оно седьмая вода на киселе, и я знаю, что самое имя Вавазор им неизвестно, хотя наш род и подревнее ихнего будет.
   -- Вот почему я и не вижу, что заставляет вас особенно одобрять мой поступок. Меня меньше удивило бы, если бы вы его положительно не одобряли, и в таком случае я конечно осталась бы.
   -- Нет, нет, тебе непременно следует ехать. Знатность и богатство бесспорно большие преимущества, иначе, за чем же бы все добивались их?
   -- Но у меня ни того, ни другого не прибавится от того, что я побываю в Мэтчинг-Прейори.
   -- За то на твою долю достанется некоторая часть выгод, сопряженных с ними. Взятая в общей сложности, английская аристократия не такое сословие, знакомством которого можно бы было пренебрегать. Сам я не слишком-то гонялся за этим знакомством, хотя я и могу сказать, что породнился с ними через женитьбу. Но обстоятельство это было мне скорее помехою к дальнейшему сближению. А между тем, верь мне, и люди, так же, как растения, должны развиваться, обращаясь преимущественно в солнечной стороне. Каждый должен стараться упрочить себе по возможности наилучшее положение в свете, и если бы мне предоставили выбирать между знакомством булочника и знакомством пера, я без сомнения выбрал бы пера. Кроме, разве, того случая, если бы какие-нибудь особенно, важные соображения заставили меня предпочесть булочника. Это еще не означает по моему паразитства и не обязывает тебя превращаться в приживалку. Это то же самое естественное стремление, которое заставляет деревья рости по направлению к свету.
   Алиса с улыбкой на лице выслушала этот урок житейской мудрости, преподанный ей отцем, но оставила его без возражения. Вообще ей не часто случалось получать от него советы, даже в той отрывочной форме, в какой он высказался теперь.-- Делать нечего, папа, постараюсь рости по направлению к свету, проговорила она, выходя из экипажа. Мистер Вавазор, не заходя домой, отправился в клуб.
   На столе у себя Алиса нашла записку от кузена Джоржа, следующего содержания: "Я узнал, что вы едете завтра к Паллизерам в Мэтчинг Прейори, писал он. Мне хотелось бы сказать вам несколько слов, прежде чем вы уедете, а потому не позволите ли вы мне явиться к вам сегодня вечером, положим в девять часов? Д. В." Отказаться от этого свидания не было никакой возможности, и она от души досадовала на это обстоятельство. Ее занимал вопрос, от кого узнал Джорж о ее поездке и о том, что она именно в этот день будет в Лондоне? С какою целью следить он за всеми ее поступками? Покончив к девяти часам все свои сборы в дорогу, она села дожидаться его в гостиной.
   -- Я рад, что вы едете в Мэтчинг-Прейори, было его первое слово, когда он вошел в комнату.
   -- Как вы узнали, что я еду? спросила она.
   -- Мне сказал один приятель, Борго Фицджеральд, если ужь вам непременно нужно знать.
   -- Мистер Фицджеральд? воскликнула Алиса в изумлении. Он-то от кого мог узнать?
   -- Ну этого я не съумею вам сказать, Алиса, полагаю, во всяком случае, что не от самой лэди Гленкоры.
   -- Это было бы делом совершенно невозможным.
   -- Конечно. Если не ошибаюсь, она дружна с его сестрою; не мудрено, что известие дошло до него этим путем.
   -- Не от него ли вы тоже узнали и день моего отъезда? Он, по видимому, имел очень точные сведения.
   -- Нет, об этом-то я разузнал через Кэт. Что? как видно Кэт неправа была, что отвечала мне? Ей конечно было строжайше запрещено сообщать о ваших намерениях и поступках такой ничтожной личности, как ваш покорнейший слуга. Но не сердитесь на Кэт. Она ни слова не говорила мне о вашем намерении ехать в Мэтчинг-Прейори, пока из моего вопроса не догадалась, что оно уже мне известно. Признаюсь, я не понимаю., из за чего тут секретничать.
   Алиса чувствовала, что краснеет. Предостережение, о котором говорил Джорж, действительно было сделано ею кузине, которая, не смотря на просьбы Алисы, в письмах своих все-таки проговаривалась порою о брате. Но даже и теперь Алиса не подозревала двойственности в поведении кузины и всю вину сваливала на собственную свою неосторожность.
   -- Не понимаю, продолжал Джорж, не глядя на нее. Не далее, как намедни, мы были самыми близкими друзьями. Помните ли вы балкон в Базеле? А теперь мы стали вдруг точно чужие, или даже хуже, чем чужие, я как будто нахожусь под какою-то опалой. Если я чем-нибудь оскорбил вас, Алиса, то так и скажите прямо, как это следует женщине с вашим энергическим характером.
   -- Вы меня ничем не оскорбили, отвечала Алиса.
   -- В таком случае за что же я нахожусь под опалой? что вы намедни объявили мне, чтобы я не смел поздравлять вас с избавлением от грозившего вам брака? Я смело говорю, что если бы вы прищли к этому решению, когда еще мы с вами были в Швейцарии, вы позволили бы мне, как другу, как брату, войдти с вами в рассуждение об этом предмете.
   -- Не думаю, Джорж.
   -- А я так убежден в этом. И на каком это основании сестре Кэт было запрещено сообщать мне о вашей поездке к Паллилерам? Я знаю, что ей было запрещено, хотя она ни слова мне об этом не говорила.
   Алиса сидела молча, не зная, как отвечать на взводимое на нее обвинение и питая, быть может, смутную надежду, что ей удастся отмолчаться. Но от Вавазора не так-то легко было отделаться.-- Если у вас действительно были какие-нибудь причины, Алиса, то я, кажется, имею право спросить о них.
   Еще несколько минут она просидела молча, обдумывая свой ответ. Он с своей стороны не говорил ни слова и не спускал с нее глаз. Когда она взглянула на него,-- широкий шрам и яркие, почти злобно горевшие, глаза одни выдавались на этом лице. Она поняла, что разговор завязывается серьозный.-- Я думаю, что вы имели это право, проговорила она наконец
   -- В таком случае позвольте мне воспользоваться им.
   -- Я думаю, что вы имеете это право, но нахожу, что с вашей стороны не великодушно им пользовался.
   -- Этого я что-то в толк не возьму. Но, Боже мой, Алиса, неужели вы не видите, что я не могу долее оставаться в этой неизвестности? если я чем-нибудь оскорбил вас, то я, быт может, могу загладить свою вину покаянием.
   -- Вы меня ничем не оскорбили.
   -- Или, быть может, действительно существует какая-нибудь причина, по которой нам нельзя оставаться в Лондоне на той дружеской ноге, на которой мы с вами стояли в Швейцарии? Но в таком случае, объясните, мне эту причину, и я, быть может, признаю ее основательной. Но свыше сил моих оставаться, в сомнении, когда мне прямо говорят, что я имею право требовать разъяснения загадки.
   -- Хорошо, Джорж, я буду говорить, с вами откровенно, хотя, как вы сами поймете, мне это будет не легко.-- Она снова остановилась и взглянула ему в лицо, не сжалится ли он над нею? Но все тот же шрам, все те же глаза глядели на нее с этого лица и ни тени сострадания не могла она уловить на них.
   -- Ваша сестра, Джорж, вообразила, что моя размолвка с мистером Греем поведет к возобновлению наших прежних отношений с вами. Вы знаете ее заветную мечту, и поймите, что я была вынуждена просить ее обходить этот предмет молчанием. Нужно ли объяснять вам остальное?
   -- И так я несу наказание за ее грехи? проговорил он. И шрама на его лице как не бывало, и глаза снова заискрились прежнею веселостью.
   -- Я ни слова не говорила, Джорж, о чьих бы то ни было грехах; а просто считала нужным держаться на стороже.
   -- Так, проговорил он, помолчав,-- вы честная женщина, Алиса; честнейшая из всех, виденных мною. Я уйму Кэт, а нам теперь ничто не мешает быть снова друзьями, не так ли? И он протянул ей через стол свою руку.
   -- Да, отвечала, она,-- конечно, если вы только желаете этого. Но в голосе ее слышалось желание скрыть от него свою радость.
   -- Само собою разумеется, я этого желаю всем сердцем, отвечал он. Тогда она протянула ему свою руку.
   -- Вы мне позволите теперь говорить о вашей новоприобретенной свободе?
   -- Нет, нет, отвечала она -- не говорите об этом. Женщине не без страданий обходится такой поступок, как мой. Довольно того, что мысль о нем преследует меня и днем, и ночью; не вынуждайте меня еще говорить о нем.
   -- По крайней мере вы разрешите мне коснуться другого предмета, именно вашей поездки в Мэтчинг? В голосе его звучала такая игривая струна, что она поддалась ее обаянию и весело отвечала ему:-- незнаю, что вы можете сказать об этом предмете.
   -- Очень многое. Я рад, что вы туда едете. Смотрите, постарайтесь заключить тесную дружбу с мистером Паллизером.
   -- С мистером Паллизером?
   -- Да, с ним самим. Для этого вы должны прочитать несколько сочинений, трактующих о финансах. Если хотите, я вам пришлю их.
   -- Полноте дурачиться, Джорж.
   -- Я вовсе не дурачусь. Относительно книг я конечно пошутил: у вас и времени нет их прочитать. Но что касается мистера Паллизера,-- я говорю, отложив всякия шутки в сторону. Он наверное будет при первой же перемене министерства канцлером казначейства.
   -- В самом деле? Но с какой стати мне заключать дружественный союз с канцлером казначейства? Я не нуждаюсь в государственной казне.
   -- Но я-то в ней нуждаюсь, дитя мое. Понимаете ли, что я хочу сказать?
   -- Ничего не понимаю.
   -- Я надеюсь при следующих выборах попасть в парламент.
   -- Я тоже надеюсь за вас и от души желаю вам успеха.
   -- Если же я попаду, то конечно мой план действий будет состоять в поддерживаньи министерства, т. е. нового министерства, потому что в составе кабинета предвидятся перемены.
   -- Надеюсь, что новые министры будут стоять за правое дело.
   -- О, это не подлежит никакому сомнению, Алиса.
   -- Как бы хорошо было, если бы всех их заменили новыми людьми!
   -- Ну, это-то ни так легко делается. Мечтать об этом, отчего не мечтать; но таких людей, каких вы желали бы видеть, людей, вышедших из народа, и в то же время способных занять высшие государственные должности, не существует в действительности. Любовь к животным не делает человека способным управлять четверкой лошадей хотя он и старается чтобы упряжь не причиняла лошадям ни малейшей боли. Так точно одно желание ввести хороший порядок управления не делает человека способным действительно хорошо управлять.
   -- Неужели никогда не будет таких людей, которое соединяли бы в себе все нужные условия?
   -- Этого я не скажу. Откроюсь вам по секрету, что сам я стремлюсь к тому, чтобы сделаться одним из них. Но ребенок, прежде чем научится ходить, должен ползать. Человек, желающий, подобно мне, сделаться со временем политическим деятелем, должен уметь пользоваться каждою случайностью. Для меня вовсе не безделица, если мистер Паллизер сделается другом человека, мне дорогого и близкого, в особенности же если человек этот носит одно со мною имя.
   -- Боюсь, Джорж, что я окажусь вам плохою помощницей в составлении подобных связей.
   -- Говорят, что его водит за нос жена и что она очень умная женщина. Но я прежде всего хотел сказать, Алиса, что рассчитываю в моей политической каррьере на ваше сочувствие и содействие.
   -- За сочувствие я вам ручаюсь. Что же касается содействия, то я боюсь, что оно мало принесет вам пользы.
   -- В этом вы ошибаетесь, Алиса, особенно если вы займете то положение в обществе, которое, я убежден, рано или поздно будет вашим. Неужели вы думаете, что женщины в настоящее время не имеют влияния на ход политических событий. Да они управляют ими столько же, сколько и мужчины.-- В ответ на это Алиса покачала головою, но в душе она чувствовала себя польщенною.
   Джорж простился с нею, не сказав более ни слова о ее прошедших или будущих планах касательно замужства, ложась спать, она подумала, что все-таки хорошо, что это объяснение состоялось.
   

ГЛАВА XX.
ДЭНДИ И КОКЕТКА.

   Около трех часов пополудни Алиса благополучно прибыла на станцию мэтчингской дороги. Как только остановился поезд, она почувствовала, что теперь ей уже нечего более заботиться о своей особе. К отворенному окну вагона подошел лакей в ливрее и почтительно осведомился, не она ли мисс Вавазор? Вслед за тем у нее подхватили все ее цожитки, и она вышла из вагона, сопровождаемая начальником станции с одной стороны, лакеем с другой и сторожем железной дороги сзади. Она не замедлила почувствовать, что часть аристократического блеска отразилась и на ней потому только, что она приехала временной гостьей в Мэтчинг-Прейори. У подъезда станции стоял омнибус, отъезжавший в маленький городок Мэтчинг и предназначавшийся для обыкновенных смертных, неимевших счастья Алисы рости по направлению к свету. Тут же стояла легкая, красивая тележка и наконец небольший, низенький шарабан, запряженный парою великолепных маленьких лошадок; в этом шарабане, вся окутанная в мех, сидела лэди Гленкора.
   -- Милая Алиса, заговорила она, как я рада, что вы приехали! Мы вот как распорядимся, милочка: ваша горничная поедет с вашими вещами вот в этой фуре -- это она красивую тележку называла фурой -- ей будет в ней очень удобно, а вы садитесь до мне. Очень вы озябли?
   -- О нет, нисколько,.
   -- А между тем ужасно холодно. Вы сидели все время в душном вагоне, но здесь, ручаюсь вам, порядком назябнетесь.
   -- Ах, лэди Гленкора, мне право жаль, что вы из за меня поехали в такую стужу, проговорила Алиса, занимая мне нее место в шарабане.
   -- Что за вздор! Чего тут жалеть! Да я, Бог знает как, ждала этой встреча с вами наедине с самого того дня, как вы написали мне, что приедете. Если бы все утро шел снег, я и то приехала бы. Когда мы приезжаем в Мэтчинг-Прейори, я катаюсь каждый день, если только дом не слишком набит гостами и я могу улизнуть. Закутайтесь потеплее; тут множество платков и всякой всячины. Хотите править? Я дам уступлю возжи.
   Но от этого удовольствия Алиса отдавалась, поблагодарив за предложение, как умела.
   -- А я так страшная охотница править. Мистер Паллизер того мнения, что дамам не годится ездить на одоту, и так как он сам не охотится, то мне, само собой разумеется, неловко было бы перещеголять его. Я езжу верхом, но его я никогда не видала в седле. Порой мне, кажется, что я охотно взялась бы править четверкой лошадей, только разве немножко страшно бы было.
   -- С виду это было бы очень страшно, заметила Аддеа.
   -- Да, не правда ли? Но, как и многое другое, более с виду, чем в действительности. А, не правда ли, красивая у меня пара лошадок? Их зовут Дэнди и Кокетка; сам герцог подарил мне их и назвал этими именами. Вы никогда не видали герцога?
   -- Нет, никогда, отвечала Алиса.
   -- Сюда-то он приедет только к рождеству, но в Лондоне я вас непременно представлю ему. Он добрейший старик, и я пользуюсь его особенным расположением, хотя мы обыкновенно десяти слов не скажем друг другу при встрече. Он из тех людей, которые никогда не разговаривают; я же напротив, как вы сами вскоре увидите, люблю поболтать. Мне кажется, что эти вкусы передаются он рода в род; все Паллизеры неболтливы. Это впрочем еще не значит, чтобы они не были речисты; мистер Паллизер неутомимо ораторствует в парламенте, и про него говорят, что он один из немногих государственных людей, обладающих достаточно здоровыми легкими, чтобы, не переводя дух, прочитать финансовый отчет.
   Алиса заметила, что сама она почти все время молчала и, к сожалению, должна была сознаться, что не знает, о чем говорить. Если бы разговор продолжал вращаться на достоинствах Денди и Кокетки, то она еще ухитрилась бы как-нибудь придти в восторг от лошадей; но не могла же она пуститься в рассуждения по поводу молчаливости, общей всем Паллизерам, и неутомимых в служении отечеству легких того представителя этого имени, который был супругом ее приятельницы. И так, она ограничилась вопросом: далеко ли до Мэтчинга.
   -- А вам ужь наскучило со мною ехать? сказала лэди Гленкора.
   -- Я вовсе не потому спросила, отвечала Алиса; прогулка эта мне очень нравится; но мне странным показалось, что мэтчингская станция так далеко отстоит от Мэтчинг-Прейори.
   -- Ах да, это всех сбивает с толку; но дело в том, что станция эта по настоящему должна бы называться станцией мэтчингской дороги; она в восьми милях от города.
   -- А в Мэтчинге есть и город?
   -- Да, так себе, крошечный городишка. Когда-то он пользовался правом избирать себе представителей и принадлежал герцогу; на время биля о реформе гнилых местечек у него отняли эти права. Герцогу было предложено на выбор, сохранить или Мэтчинг, или Сильвербридж; вы знаете, мистер Паллизер заседает в парламенте депутатом от Сильвербриджа. Герцог, или вернее его отец, избрал Сильвербридж, так как он в то время собирался строить большой замок в Борестшейре, близ Сильвербриджа. Этого жители Мэтчинга никак не могли ему простить, так как сам он, во время прений о реформе, был представителем их города. Потом отец герцога умер, а он совсем почти перестал приезжать сюда. А мне здесь гораздо более нравится, чем в Гэдерум-Кэстле. Конечно той пышности нет, но я ненавижу пышность; ведь и вы ее тоже ненавидите.
   -- Я еще не имела случая ознакомиться с ней так, как вы.
   -- Ну, дослушайте, ужь это с вашей стороны недобросовестно; во мне-то ужь, кажется, нет и тени пышности.
   -- Да, но вы жили в том кругу, где ее много.
   -- А вы сами не захотели вступить в этот круг. Вольно ж вам было отталкивать от себя всю вашу родню, и лэди Мидлотиан по преимуществу? Проказница вы этакая! Если бы вы знали, как я разозлилась, когда узнала, что вы считаете меня предательницей. Вам ли было не знать, что я всего менее способна на такое дело?
   -- Я и не говорила, что вы затеваете предательство, но я думала...
   -- Не вывертывайтесь, Алиса, я знаю, что вы думали. Вы думали, что лэди Мидлотиан делает из меня орудие, посредством которого приберет вас в рукам и будет есть вас поедом, пока не вгонит в объятия мистера Грея; вот что вы думали. Не знаю, заслужила ли я особенно хорошее мнение с вашей стороны, но знаю, что положительно не давала вам права так дурно обо мне думать.
   -- За чем вы говорите о дурном мнении? Я просто была поставлена в необходимость оберегать себя.
   -- Никто не посмеет вас тронуть, я беру вас под свое покровительство. Имя мистера Грея не будет произноситься в вашем присутствии, с тою только оговоркою, что я надеюсь узнать от вас всю эту историю. Да, расскажите мне как-нибудь про этого опасного кузена, о котором мне наговорили столько ужасов в Шотландии. Впрочем, я и прежде о нем слышала. Эти последние слова лэди Гленкора проговорила тихо и медленно, изменившимся голосом, как будто они вызвали у нее тяжелое воспоминание. Ведь слышала она о Джорже Вавазоре от Борго Фицджеральда.
   Алиса затруднялась продолжать разговор. Не могла же она говорить о самых заветных своих чувствах в открытом экипаже, где каждое ее слово мог слышать лакей, сидевший за ее спиною; да и самая первая встреча с кузиною, которую она знала очень мало, не благоприятствовала откровенности. Итак, она молчала.
   -- А вот и парк начимается, проговорила лэди Гленкора, указывая на старый сломленный дуб, стоявший на широком газоне, окаймлявшем дорогу.-- Это мэтчингский дуб, под которым Ричард Львиное Сердце, или Эдуард Третий, не припомню что из них, был встречен сэром Гай-де-Паллизером, по возвращении с войны; или с охоты, или с чего-то такого. То есть это король возвращался с войны, или с чего другого в этом роде, а сэр Гай напоил и накормил его с дороги. Джефри Паллизер, двоюродный брат моего мужа, говорит, что покойный сэр Гай в добрый час откупорил свою фляжку с водкой. Король тут же подарил ему все земли; принадлежащие к Мэтчингу; только на этих землях стоял монастырь с кучею монахов, и я не совсем понимаю, как это было устроено. Знаю только, что один из младших в роде Паллизеров обыкновенно бывал аббатом и заседал в палате лордов. В то же время король подарил ему и Литльбери, в семи милях отсюда. Джефри Паллизер говорит, что красную цену дал король за какой-нибудь глоток из фляжки. Джефри Паллизер гостит теперь у нас; надеюсь, он понравится вам. Если я останусь бездетной, и мистер Паллизер не женится во второй раз, Джефри сделается его наследником. И тут снова голос ее понизился, и вся интонация изменилась.
   -- Полагаю, что и большая часть древних родов приобрела свои поместье тем же путем.
   -- Или грабежем. Многие между ними были отъявленными разбойниками и, по всем вероятиям, сэр Гай не отставал в этом отношении от других. С тех пор кто-нибудь из Паллизеров непременно носил имя Плантагенета. Моего мужа тоже зовут Плантагенетомь. Герцога зовут Джоржем Плантагенетом, и король был его крестным отцем. Моею крестною матерью была, если не ошибаюсь, королева, но мне от этого мало прибыли. Вообще не понимаю, к чему служат крестные отцы и матери; и если бы у меня родился ребенок... Ах, Алиса! как ужасно быть бездетной; когда так многое от этого зависит;
   -- Но вы еще так недавно замужем.
   -- Да, это так. А между тем я по глазам его, вижу, каково у него на душе, когда он расспрашивает меня. Я убеждена, что он не решится оскорбить меня ни одним словом, хотя бы и собственное его положение от этого зависело. А вот и городок Мэтченг, я нарочно сделала объезд, чтобы вам его показать. Когда мы минуем вон те ворота, мы увидим церковь: она стоит посреди парка и очень красива, но куда красивее развалины аббатства, которые находятся возле самого дома. Я так люблю бродить по ним в лунные ночи! И тогда вы мне почему-то всегда приходите на мысль. И знаете ли, почему? Когда-нибудь я скажу вам, а теперь... Куда же вы, мисс Кокетка?
   Проезжая парком, лэди Гленкора указала Алисе церковь и вслед за тем развалины аббатства. В двух стах ярдах от ворот аббатства стоял и самый дом Паллизеров. То было красивое, большое строение, но не более, как дом; его нельзя было назвать ни дворцом, ни замком. Между этим домом и старым аббатством зеленел луг, который заходил и за ограду монастыря и заменял пол в часовне и в трапезе.
   Когда экипаж остановился у подъезда, какой-то джентльмен вышел к ним на встречу.
   -- А вот и мистер Паллизер, заметила лэди Гленкора;-- это служит вам доказательством, что вы у нас почетная гостья, потому что он завален работой и, будьте уверены, никого другого не вышел бы встречать. Плантагенет, вот я и привезла тебе мисс Вавазор. Алиса, рекомендую вам моего мужа.
   Мистер Паллизер протянул руку и помог им выйти из экипажа.
   -- Надеюсь, что вы не слишком озябли, проговорил мистер Паллизер.-- Нынешний годе зима настала так внезапно.
   И он ничего более не сказал ей до самого обеда. Мистер Паллизер был высокий, худощавый мужчина. На вид ему казалось не более тридцати лет; с первого же взгляда в нем нельзя было не признать джентльмена, но вообще наружность его не представляла ничего замечательного. У него было одно из тех лиц, которые вы двадцать раз можете увидеть и позабыть. А между тем, разбирая черты этого лица по-одиночке, вы убеждались, что в них много хорошего; форма лба изобличала ум, в очертании губ высказывался энергичный характер. Наконец, глаза его, хотя их и нельзя было назвать блестящими, всегда светились какою-нибудь мыслью. Но контур лица, чрезвычайно тонкий, не имел никакого значения, тем более, что мистер Паллизер не носил даже бороды, которая могла бы придать ему сколько-нибудь рельефности. Но мистер Паллизер был не из тех людей, которые рассчитывают на свою наружность для упрочения ее собою видного положения в свете. Не в том состояла заветная мечта его честолюбия, чтобы на него глядели, а в том, чтобы про него читали в газетах. Об нем поговаривали, что он будет канцлером казначейства, но никому и в голову не приходило намекнуть, что недостаток замечательности в его наружности помешает ему занять эту должность.
   -- Что гости еще в разброде? спросила у него жена.
   -- Мужчины еще не возвращались с охоты, по крайней мере мне так кажется; а дамы, если не ошибаюсь, катаются. Впрочем я никого не видал с самой той поры, как ты уехала.
   -- Я так и знала. Ему, Алиса, вечно недосуг видеться с кем бы то ни было. Однако, милая, пойдем на верх. Я распорядилась, чтобы нам подали чай в мою уборную, так как я думаю, что вы не захотите прямо с дороги отправиться в гостиную. Я думаю, вы умираете с голоду. Если вы не хотите переодеваться двадцать раз, то можете просидеть на верху у камина до самого обеда.
   И она побежала на верх, куда за ней последовала и Алиса.
   -- Вот моя уборная, а вот, на-искосок, и ваша комната. Окна у вас прямо выходят в парк. Но пойдемте во мне, я покажу вам из своего окна развалины аббатства.
   Алиса последовала за лэди Гленкорою через корридор и очутилась в комнате, которую та называла своей уборной. Нельзя было вообразить ничего роскошнее этого маленького убежища: оно было заставлено самыми красивыми столиками, самыми покойными креслами; на этажерках красовались самые прихотливые безделки из старинного фарфора. Всюду глаз встречал самые веселые цвета; потолок был разрисован нимфами, на дверях виднелись купидоны.
   -- Не правда ли, здесь очень мило? спросила лэди Гленкора, живо обернувшись в Алисе. Я называю эту комнату своей уборной для того только, чтобы отделаться от непрошенных посетителей; но мыло и щетки припрятаны у меня в другой маленькой комнатке, а платья... ну, платья-то мои везде, кажется, валяются, только здесь нет ни одного. Не правда ли, здесь мило?
   -- Очень мило.
   -- Эту комнату отделывал сам герцог; у него много вкуса в этих вещах. Мистер Паллизер, тот совсем другое дело; в его глазах уборная -- неболее как уборная, спальня, просто спальня. Для него красота последнее дело, даже в жене, иначе он не женился бы на мне.
   -- Вы не сказали бы этого, если бы в самом деле так думали.
   -- Право не знаю. Порою, глядя на себя, когда мне случается быть самой собою, без всех этих прикрас и кривляний, я готова подумать, что безобразнее меня молодой женщины не бывало под луною. А лет через десять я буду безобразнейшей в мире старухой. Поверите ли, волосы мои уже теперь начинают седеть, а мне еще нет двадцати одного года. Посмотрите!-- и она приподняла прядь своих кудрей над самым ухом.-- Впрочем, мне остается одно утешенье, что он не обращает внимания на красоту. Сколько вам лет?
   -- Мне за двадцать за пять, отвечала Алиса.
   -- Какой вздор! В таком случае я жалею, что спросила у вас.
   -- Вот это ужь подлинно вздор. С какой стати стану я стыдиться своих лет?
   -- Не знаю, право, только другие стыдятся. А я никак не воображала, чтобы вы были так стары. Мне двадцать пять лет кажется ужь Бог знает какою старостью. Конечно, если бы вы были замужем, еще это было бы ничего; только вы вряд ли выйдете замуж.
   -- А может быть, когда-нибудь и выйду.
   -- Конечно выйдете. Как вы там ни бейтесь, а должны будете уступить. Они вас пересилят. Ваш отец на вас раскричится, лэди Мэклеод будет читать вам нравоучения, лэди Мидлотиан накинется на вас, как, бешеная вошка.
   -- Я ни капли не боюсь лэди Мидлотиан.
   -- Не говорите, милочка; я знаю, что это такое, когда на вас накинутся со всех сторон. Мы с негодованием говорим о французах, которые выдают замуж своих дочерей, все равно как продали бы поле или дом; а сами будто мы не то же самое делаем? Когда все они примутся пилить вас не на шутку, что тут прикажете делать? Какая же девушка устоит против этого?
   -- Думаю, что я съумею устоят.
   -- Да, вы конечно старше, и потом, вы не так связаны своим положением. Но что же это? Я совсем не хотела об этом говорить, по крайней мере теперь. Мне пора, милочка, идти вниз. У нас гостит герцогиня Сент Бонгэй, и если я не буду с ней любезничать, мистер Паллизер рассердится. Герцог будет председателем нового кабинета, либо он теперь председательствует в старом. Как я ни стараюсь запомнить все эти вещи, никак не могу, да и какое мне дело, что там у них творится. Это впрочем не мешает мне желать, чтобы мистер Паллизер сделался канцлером казначейства... Так как же? предпочитаете ли вы остаться здесь, или сойдти вниз, или отправиться в вашу комнату? В последнем случае я зайду за вами перед обедом. Мы садимся за стол в восемь часов.
   Алиса предпочла отправиться к себе в комнату. Оставшись одна, она стала раздумывать о своем настоящем положении. Что было делать ей в обществе герцогини Сент-Бонгэй и мистера Джефри Паллизера, который, быть может, тоже доживет до герцогского титула? Что касается мистера Паллизера, то, дело ясное, он не станет из за нее изменять своим привычкам. О, если бы она могла возвратиться в улицу королевы Анны или даже под кров докучливой лэди Мэклеод! И очень нужно ей было приезжать в этот аристократический дом? Правда, лэди Гленкора была с ней очень ласкова, но самая эта ласковость приводила ее в смущение. К тому же она понимала, что лэди Гленкора не мо жет посвящать ей исключительно все свое время; когда на ней лежит обязанность "любезничать", как она выражалас, с политическими союзниками ее мужа.
   Тут мысли ее обратились к самой леди Гленкоре. Что за причудливое, загадочное созданье была эта женщина с круглыми, голубыми глазками и кудрявыми волосами; казавшаяся подчас ребенком, а минуту спустя старухой? Какие странные и страшные вещи она говорила, сама того не подозревая! С какой стати при первом же свидании с кузиной она намекнула на то, каким образом была выдана замуж.-- Ей никогда, никому не следовало бы говорить обе этом, решила про себя Алиса. Если она чувствует себя несчастною в замужестве, тем более причин молчат.-- И Алиса торжественно обещалась самой себе, что никакой отец, никакая матушка, никакая лэди Мидлотиан не заставят ее выйти замуж против ее воли. Но лэди Гленкора привела в свое оправдание причины, которые отчасти имели действительное значение, она была молода и связана по рукам и по ногам своим богатством.
   Алисе казалось, что в эти полтора часа она узнала повесть своей кузины и ее мужа. Лэди Гленкора показала ей как безучастен он к ее удовольствиям и как тщетна старается она заставить себя сочувствовать его интересам. В довершение всего она была пока бездетна, а от этого, как сама она выразилась, "зависело так много".
   Два часа, остававшиеся до обеда, показались Алисе целою вечностью; наконец вошла ее горничная.
   -- Ну, как у вас там идут дела с новыми знакомыми, Джэн, спросила Алиса.
   -- Ничего, мисс,-- это мне только сначала страшно показалось: они все такие вежливые, мы славно напились чаю в комнате экономки. Нас будет человек пять или шесть горничных, мисс; и целый-то божий день нам нечего делать, разве только шить от скуки, сидя у камина.
   За несколько минут до восьми часов, лэди Гленкора постучалась в дверь к Алисе и, взяв ее под руку, повела в гостиную. Она была великолепно одета; платье ее пышным шлейфом расстилалось до земле, а локоны были так взбиты, что в них не проглядывало ни одного седого волоска. Но, при всей этой роскоши убора, она казалась почти ребенком.
   -- Постойте, проговорила она, идя по лестнице. Я скажу Джфори, чтобы он был вашим кавалером во время обеда. Из всех молодых людей, которые гостят у нас в эту минуту, он самый веселый и остроумный. Правда, он ко всему относится с каким-то пренебрежением, но это не помешает ему быть приятным собеседником, не так ли, милая? Ведь к вам он не станет относиться с пренебрежением.
   -- А может быть и станет.
   -- Нет он этого не сделает. Менее, чем кто либо, он способен за быть должное уважение перед женщиной. Вот мы и в гостиной; здесь никого еще нет; я так и наровила придти первой. Приличия требуют, чтобы хозяйка первая являлась в свою гостиную. Я постоянно стараюсь не отступать от приличий. И сколько мне с этим хлопот! А еще толкуют о людях, заработывающих хлеб свой в поте лица. Я ли не в поте лица его заработываю? А как смешно было бы перенестись куда-нибудь в Азию и есть руками цыпленка, сидя в палатке, а у входа палатки был бы разведен огонь, для острастки тигров и львов! Представьте себе, вы сидите по одну сторону костра, а тигры и львы по другую и скалят на вас из за пламени зубы.-- И лэди Гленкора скорчила, как умела, львиную физиономию и оскалила перед зеркалом зубы.
   -- Ну, если бы они не страшнее этого скалили зубы, то я не испугалась бы, заметила Алиса.
   -- Могу вообразить. А вот и гости мои, баста гримасничать. Герцогиня, не хотите ли придвинуться поближе к камину. Ну что, как вы, согрелись? Это моя кузина, мисс Вавазор.
   Герцогиня свысока кивнула головою и вслед за тем объявила, что согрелась, как нельзя лучше.-- Не знаю, как вы делаете, только лестницы у вас чудо как удобны? Представьте же себе, в Лонгрэйстоне, чего, чего мы не делали: проводили по всему дому трубы с горячей водою, ну словом принимали всевозможные меры, и все же вы шагу не можете ступить в корридорах, чтобы вас так и не обдало сквозным ветром.-- Герцогиня говорила с особенным ударением на каждом слове и порой до того выцеживала один какой-нибудь слог, что голос ее переходил в какой-то свист. Так выговорила она слово "трубы", и у Алисы долго же могли выйти из головы лонгрэйстонские трубы с горячей водою.-- Я сейчас говорила леди Гленкоре, мисс Паллизер, что в жизнь свою не встречала более теплого дома, как в Мэтчинге и, как ни прискорбно мне сказать, более холодного, чем в Лонгрэйстоне.-- И ударение, сделанное на слове Лонгрэйстон, исторгло бы слезы у самой требовательной публики в любом театре. Герцогиня была женщина лет сорока, красивая, стройная, свежая, но, к сожалению, набитая дура. Речь ее была обращена к одной мисс Паллизер, хотя в комнате было две девицы этого имени: они приходились двоюродными сестрами Плантагенету Паллизеру, и я должен сказать о них, что, каковы бы ни были их другие свойства, они ни под каким видом не могли назваться дурами.
   -- Ничего нет легче, как нагреть небольшой дом, как этот, отвечала та сестра Паллизер, которая имела несчастье получить при крещеньи имя Ифигении Теодаты, и которую близкие называли уменьшительным именем Ифи; и ничего не может быть труднее, как нагреть большой дом, в роде лонгрэйстонского.-- Другую мисс Паллизер звали Ефимией.
   -- Могу только заверить вас, герцогиня, что у нас не проведено труб, заметила лэди Гленкора, и Алисе показалось, что слово "труб" она выговорила со свистом, слегка передразнивая выговор герцогини. Видимо, кузине Алисы, как ни старалась она оставаться в границах приличия, это не всегда удавалось.
   Вскоре и мужчины стали собираться один за другим. Мистер Паллизер подошел в Алисе и сказал ей несколько ласковых слов, видимо с целью показать ей, что считает ее, если не близкой родственницей, то и не совсем чужою.-- Моя жена так радовалась вашему приезду; мы постараемся, чтобы вы у вас не соскучились.-- Алиса, начинавшая уже чувствовать себя покинутою всеми, была ему благодарна за эти немногия слова, и тут же решила про себя, что постарается полюбить мистера Паллизера.
   Джефри Паллизер явился в комнату одним из последних. Лэди Гленкора тотчас же, как увидела его, встала и поспешила к нему на встречу.-- Вы должны сегодня вестт к обеду мою кузину, мисс Вавазор, сказала она ему; я еще... хотите вы мне сделать одолжение?
   -- Конечно, да; кто ж устоит против такой просьбы?
   -- В таком случае постарайтесь, чтобы ей было до себе.-- И с этими словами она представила им друг другу, и Джефри Паллизер проболтал с Алисою вплот до обеда.
   

ГЛАВА XXI.
ОБЕД В МЭТЧИНГ-ПРЕЙОРИ.

   Алиса попала на тот конец стола, на котором председательствовала лэди Гленкора и, не смотря на принятое ею решение понравиться мистеру Паллизер, она была рада, что так случилось. Мистер Паллизер вел к обеду герцогиню, а Алиса желала по возможности сидеть подальше от ее светлости. Она очутилась между своим нареченным другом, Джефри Паллизером, и герцогом, с которым лэди Гленкора тоже поспешила познакомить ее, как только сели за стол.
   -- Рекомендую вам мою кузину, герцог! страшную радикалку,-- проговорила она.
   -- В самом деле! мае это приятно слышать. Партия радикалов терпит жестокий недостаток в коноводах; быть может, мне посчастливится теперь пополнить этот недостаток.
   Алиса вспомнила в эту минуту про кузена Джоржа и пожалела -- что не он сидит на ее месте возле герцога.-- Но я боюсь, герцог, что вы найдете во мне плохого вождя радикальной партии.
   -- По крайней мере меня вы поведете куда угодно, проговорил он.
   -- Как маленькие собачки водят слепых, заметила лэди Гленкора.
   -- Нет, лэди Гленкора, не так, но как хорошенькия женщины водят людей, у которых есть глаза во лбу. Ничего я так не желаю, мисс Вавазор, как сделаться радикалом. Если бы только я знал, как за это приняться.
   -- Думаю, что узнать это не трудно, отвечала Алиса.
   -- А вы знаете? Я так нет. Поверите ли, я вотировал в обеих палатах за все либеральные меры, какие только подвергались серьезному обсуждению с той самой поры, как я начал свою политическую деятельность; а все же до сих пор не пошел дальше Вигизма.
   -- Вотировали ли вы за всеобщую подачу голосов? спросила Алиса, сама удивляясь своей смелости.
   -- Нет, за нее-то я не вотировал. Полагаю, что за этим и все дело стало. Но билль о всеобщей подаче голосов ни разу не был серьезно предложен ни одной из палат, в которых я заседал. Я лично питаю против этой меры такую ожесточенную ненависть, что, право, не знаю, в состоянии ли я был бы за нее вотировать.
   -- А между тем радикалы ее любят, сказала Алиса.
   -- Паллизер, заговорил герцог, возвышая голос, с своего конца стола, говорят, что вы до тех пор не получите право называться радикалом, пока не объявите себя сторонником всеобщей подачи голосов.
   -- Я не желаю называться радикалом, отвечал мистер Паллизер, да и вообще не желаю называться чем бы то ни было.
   -- Разве канцлером казначейства, проговорила лэди Гленкора в полголоса.
   -- Что ж! Это прекраснейшая цель, к которой только может стремиться честолюбие мужчины, заметил герцог. Человек, способный управлять финансами нашего отечества, держит в руках своих и все остальное.-- Тут разговор затих и герцог весь ушел в еду.
   -- Я специально приставлен к вашей особе с тем, чтобы занимать вас, обратился к Алисе мистер Джефри Паллизер. Но когда я принял возложенное на меня поручение, я и подумать не мог, что вы займетесь строжайшим допрашиванием министров о их политических убеждениях.
   -- Будто я это делала, мистер Паллизер? Я думала, что все радикалы стоят за всеобщую подачу голосов, а потому и сказала так.
   -- Ваше определение совершенно верно, только....
   -- Только что?
   -- Напрасно лэди Гленкора так хлопотала, чтобы вы не соскучились. Это, конечно, не мешает мне быть очень благодарным ей с своей стороны. Но, к сожалению, мисс Вавазор, я не занимаюсь политикой; не имея ни малейшей надежды попасть в парламент, я питаю к политике глубочайшее презрение.
   -- Женщине тоже недоступна политическая деятельность в нашем отечестве.
   -- И слава Богу, что они не могут мешаться в политику, по крайней мере непосредственно. Могу себе представить, что бы это такое было, если бы у нас завелась женская палата депутатов, где прения происходили бы между женщинами, конечно, с свойственною женщинам любезностью. Мои кузины, Ифи и Фими, конечно были бы членами. Вы еще не познакомились с ними?
   -- Нет еще. Разве они занимаются политикой?
   -- Не специально. У них есть кое-какие воззрения, положительно либерального свойства, да в роде Паллизеров и не было ни одного Тори. Но они слишком умны, чтобы заниматься толченьем воды. Как женщины, они стеснены во многих правах и ограничиваются литературою, изящными искусствами, изучением политической экономии и отвлеченных наук. Они пишут восхитительные письма; но, если не ошибаюсь, в настоящую минуту список их корреспондентов переполнен до последней возможности, и вам вряд ли скоро попасть в него.
   -- Но я и не имею ни малейшего притязания на такую честь.
   -- О, если вы только хотите сказать, что незнакомы с ними, то это ничего не значит.
   -- Но я не знаменитость какая-нибудь, чтобы со мною вступать в переписку, не зная меня лично.
   -- И это все пустяки. Они вовсе не ищут выдающихся личностей в своих корреспондентах. Девиз их -- свободная коммуникация с целым светом. Роуланд Голь, преобразователь наших почтовых учреждений, их герой. Только они принуждены были несколько поограничить свою корреспонденцию по причине, выходившего у них, непомерного количества бумаги и чернил. А вы любите писать письма, мисс Вавазор.
   -- Да, моим друзьям: но я предпочитаю получать их.
   -- Я сильно подозреваю, что они не читают и половины тех писем, которые получают. Есть ли физическая возможность одолеть два листа бумаги, исписанных хоть бы вот нашею приятельницею герцогинею? Нет, для них самая суть наслаждения заключается в том, чтобы писать. Тотчас же после утреннего чая они садятся каждая за свой письменный столик и строчат вплоть до завтрака. Между ними существует известного рода соревнование, в котором они не сознаются друг перед другом, но весьма заметное для постороннего наблюдателя. Ифи бесспорно поспевает заготовлять большее количество писем; помарок у нее столько же, сколько и у сестры, но за то на ее стороне более четкий и размашистый почерк.
   -- Вы получаете от них письма?
   -- О, нет, помилуйте! Станут они переписываться с родственниками! До домашних ли тут дел, когда их занимает архитектура и вопрос о том, следует ли допускать женщин к участию в общественных должностях. У Ифи есть корреспонденты в Америке, на которых у нее уходит много времени. Но она, по собственному сознанию, не читает их писем.
   -- В таком случае я конечно не стала бы писать ей.
   -- Но вы и не американка, надеюсь. Ненавижу я этих американцев; эта моя единственная политическая страсть. Раз как-то я съездил к ним и убедился, что мне с ними ни за что не ужиться.
   -- Но они живут так, как им нравится. Я еще не вижу, почему бы их ненавидеть за то только, что они не следуют нашим обычаям.
   -- Я и сам знаю, что во мне говорит одна зависть. Ну не обидно ли, что я не встречал у них ни одного извозчика, который не был бы в десять раз образованнее меня. Что же касается женщин, то они просто все на свете знают. Но я возненавидел их и буду всегда ненавидеть. Вы не были в Америке?
   -- О, нет!
   -- В таком случае я позволю себе сказать, что у той англичанки, которая проживет с ними месяц и не возненавидит их, должны быть престранные вкусы. Я утешаю себя надеждой, что они рано или поздно искусают друг другу головы, и тогда народится новая порода людей, совсем иного закала. Я всегда смотрел на Соединенные Штаты, как на Содом и Гоморру; они процветают в беззакониях, но рано или поздно на них падет серный дождь и истребит их до тла.
   -- Но это -- презлое желание с вашей стороны.
   -- Да я и вправду зол, очень зол, как говаривала про себя маленькая негритянка Топси.-- Любите вы ездить на охоту?
   -- Нет.
   -- Умеете вы стрелять?
   -- Стрелять! т. е. как же это, из ружья?
   -- Ну да, из ружья; на прошлой недели я гостил в одном доме и видел там даму, которая очень много занималась стрельбой.
   -- Нет, я не стреляю.
   -- Ездите вы верхом.
   -- К сожалению нет. Я не могла до сих пор ездить верхом за неимением провожатого.
   -- По крайней мере в экипаже вы умеете править лошадьми?
   -- И этого не умею.
   -- Но, если так, что ж вы целый день делаете?
   -- Я сижу дома и...
   -- И штопаете чулки?
   -- Нет, этого я не делаю, занятие слишком неприятное. Но я много занимаюсь рукодельем и порой для развлечения читаю.
   -- Ну, здесь никто не читает. Слыхал я, что тут существует библиотека, но ключ от нее потерян, и никто не знает, как до нее добраться. Вообще я не верую в библиотеки. Никто не отправляется в них с тем, чтобы читать, точно так же, как никто не ходит в кладовую с тем, чтобы там есть. Разница в том только, что пища, которую мы едим, достается действительно из кладовой, между тем как книги, которые мы читаем, достаются не из библиотеки. Скажите, мисс Вавазор, вы намереваетесь читать все время вашего пребывания здесь.
   -- Я намереваюсь для разнообразия гулять иногда на развалинах аббатства.
   -- В таком случае советую вам гулять при лунном свете, и я буду вашим провожатым. Только настоящее время года вряд ли удобно для таких прогулок.
   -- Положительно неудобно, особенно для вас, мистер Паллизер.
   Обед сошел с рук довольно благополучно. Алиса бранила себя за свою робость, которая ничем не оправдывалась; а между тем, она все еще не могла вполне отвязаться от этого чувства.
   -- Не правда ли, с Джефри никогда не соскучишься? спросила у нее лэди Гленкора, когда дамы встали из-за стола и отправились в гостиную.
   -- Да это так, только он ужь очень насмешлив.
   -- Вы-то ужь, кажется, не задумаетесь платить ему тою же монетой.
   -- Каким приятным теплом обдает вас при переходе из одной комнаты в другую, проговорила герцогиня, делая преимущественно ударение на словах "одной" и "другую".
   -- В таком случае всего лучше было бы постоянно переходить из комнаты в комнату, заметила мистрис Кануэй-Спаркс, дама писательница, обладавшая когда-то замечательной красотой сохранившая до сих пор замечательной ум. Язычек у нее был что бритва, и герцогиня крепко ее побаивалась.
   -- Надеюсь, что нам и сидя на месте будет тепло, вмешалась лэди Гленкора.
   -- Но не так приятно тепло, проговорила мистрис Спаркс.
   -- Меня просто в дрожь кидает, когда мистрис Спаркс начнет трунить над нею, признавалась лэди Гленкора Алисе, разговаривая с нею в этот вечер на-едине в своей комнате. Я знаю, что она пожалуется герцогу, а тот расскажет этому высокому рыжему господину, который, как вы видели, непременно где-нибудь да стоит; а ужь рыжий непременно насплетничает мистеру Паллизеру, и мне будет головомойка.
   -- Кто такой этот высокий рыжий господин?
   -- Он служит политическим звеном между герцогом и мистером Паллизером. Имя его мистер Бот; он член парламента.
   -- Но с какой стати ему вмешиваться в эти дела?
   -- Полагаю, что он за этим и приставлен. Говоря откровенно, я и сама путем не понимаю, какие там у них отношения. Чуть ли он не будет секретарем мистера Паллизера, когда его сделают канцлером казначейства. Может статься, он и не сплетничает, только я не могу выжить эту мысль у себя из головы. Меня он всегда называет лэди Гленкоурер; он родом из Ланкашейра и, пока не вздорожал хлопок, занимался изделием бумажных материй.
   Но разговор этот происходил в спальне, а нам предстоит еще возвратиться на время в гостиную.
   Герцогиня промолчала на колкость мистрис Спаркс, и таким образом разговор о температуре прекратился. Да и вообще разговор тянулся довольно вяло, как это всегда бывает, когда дамы остаются одни. Лэди Гленкора любезничала, как умела, рассказывая герцогине про своих любимых фазанов. Мистрис Спаркс про кого-то чесала язычек, подсоседившись к Ефимии Паллизер; между тем как Ифигения Паллизер отважно раскрыла книгу и уселась к столу.
   -- Алиса Вавазор, неожиданно возвысила голос леди Гленкора,-- умеете вы играть на биллиарде?
   -- Нет, отвечала Алиса.
   -- В таком случае вы выучитесь сегодня же; если не найдется другого учителя, я сама вам покажу. Вы, конечно, будете играть, герцогиня?
   -- В биллиардной так тепло и уютно, что мне приходит охота идти с вами, отвечала герцогиня, но тотчас же, в ожидании чего-то недоброго, покосилась в тот угол комнаты, где сидела мистрис Спаркс.
   -- Давайте все играть, проговорила мистрис Спаркс,-- тогда, пожалуй, будет еще теплее и уютнее.
   Пока дамы размещались вокруг биллиардного стола, к ним присоединились мужчины, и вся комната наполнилась народом. Обязанность показывать Алисе игру выпала на долю Джефри Паллизера, и последовавший за тем час прошел довольно приятно, хотя далеко не так приятно, как иные часы в Швейцарии. Вообще она чувствовала, что ей жилось полнее в обществе Кэт и ее брата, чем в этом великолепном Мэтчине. Правда, мистер Джефри Паллизер был очень любезен и раза два рассмешил ее до слез, передразнивая позы герцогини во время игры.
   -- А жаль, что я не умею играть на биллиарде, заметила по одному из этих поводов мистрис Спаркс,-- очень жаль.
   -- Вы, кажется, сказали, что идете с нами играть, или мне послышалось? проговорила с величественным видом герцогиня.
   -- Я пошла только посмотреть, как будет играть ваша светлость.
   -- Что же в моей игре такого необыкновенного, чтобы стоило ходить на нее смотреть? проговорила герцогиня, но, выиграв партию, утешилась в только что полученных ею щелчках и с видом победительницы возвратилась в гостиную.
   Часов около одиннадцати все общество разошлось по своим комнатам.-- Я приду к вам на минутку, сказала Алисе лэди Гленкора, проходя к себе в спальню. Минут через пять она возвратилась. Придвинув низенькое кресло к камину, она расположилась в нем и начала разговор.
   -- Я задержу вас на четверть часа; мне нужно сказать вам одну вещь. Но прежде всего я желала бы знать, как вам нравится здешнее общество?-- Алиса конечно отвечала утвердительно, и тут произошел между ними вышеописанный разговор о рыжеволосом господине, мистере Ботте.
   -- Но я еще не сказала вам того, с чем собственно я пришла, продолжала лэди Гленкора. Подсядьте-ка ко мне, да не глядите мне в лице, пока я буду говорить.
   -- Разве то, о чем вы собираетесь говорить, так ужасно.
   -- Я не скажу вам ничего дурного.
   -- О, лэди Гленкора, если вы...
   -- Не называйте меня лэди Гленкорою; ведь я же зову вас Алисою. За что вы так неласковы со мною? Я не с тем пришла, чтобы просить вас сделать для меня что-нибудь такое, чего не оправдывает ваша совесть.
   -- Но вы собираетесь сказать мне что-то такое.-- Алиса была уверена, что лэди Гленкора собирается заговорить с нею о мистере Фицджеральде, а ей не хотелось, чтобы имя Фицджеральда было на губах ее кузины.
   -- Да, я должна сказать вам, что в последнем письме моем я написала ложь. Но у меня не было намерения обмануть вас; только мне неловко было высказать всю правду в письме.
   -- Какую же это правду?
   -- Вы помните, я винилась перед вами, что не была у вас прошлого года в Лондоне.
   -- Стоит ли упоминать об этом?
   -- Вам все равно, была ли я у вас или нет, не так ли? Но не об этом речь. И в самом деле, для вас это не важно. Я писала вам в этом письме, что не могла быть у вас за множеством дел. Но это была ложь.
   -- Ложь подобного рода самое обыкновенное дело.
   -- Но непростительно так лгать перед теми, кого желаешь любить. Я рвалась к вам все время, пока была в Лондоне; но я боялась, что, увидившись с вами, снова заговорю о нем, а я дала себе слово никогда более не произносить его имени. Последние слова лэди Гленкора проговорила тем странным, тихим голосом, который у нее являлся порою.
   -- В таком случае, к чему же теперь заводить о нем речь, лэди Гленкора?
   -- Я не хочу, чтобы вы меня так называли. Зовите меня Корою, у меня была когда-то старшая сестра, и она всегда звала меня Корою. Если бы она осталась в живых... Но что об этом говорить; она умерла. А теперь я вам скажу, отчего я изменила своему слову: держать его свыше моих сил. К тому же я виделась с ним; я была с ним в одной комнате, и мы говорили друг с другом. Мое прежнее решение потеряло теперь всякий смысл.
   -- И так, вы снова встретились?
   -- Да, он, т. е. мистер Паллизер, знал об этом. Когда он сказал, что повезет меня в этот дом, я шепнула ему, что Борго по всем вероятиям будет там.
   -- Не называйте его так, проговорила Алиса, почти содрогаясь.
   -- Отчего мне и не называть его так? Я и мужу называла его этим именем. Впрочем, не помню, быть может, я сказала: Борго Фицджеральд.
   -- И что ж он ответил?
   -- Он велел мне все-таки ехать. Он сказал, что все это пустяки, что надо же мне когда-нибудь выдержать это испытанье. Хорошо испытанье! И так, если я должна встречаться с ним, говорить с ним, глядеть ему в лице, отчего же мне и не упоминать его имени?-- Она остановилась как бы дожидаясь ответа. Что вы на это скажете?
   -- Что же вы хотите, чтобы я сказала на это? проговорила Алиса.
   -- Все, что вам угодно, только не ложь, я потому-то и просила вас приехать сюда, потому что не думаю, чтобы вы были способны солгать. О, Алиса! если бы вы знали, как мне хочется идти правым путем и как это трудно.-- Алиса начинала догадываться, что зазвали ее в Мэтчинг Прейори потому, что кузине ее нужен был друг, и чувствовала, что не может отказать в этой дружбе, о которой ее просили. Она встала со стула и, сев на полу у ног своей подруги, обратила к ней лице и поцеловала ее.
   -- Я знала, что вы будете добры во мне, проговорила лэди Гленкора. Говорите, что хотите, я все выслушаю от вас. Но мне невыносимым казалось умалчивать о настоящей причине, почему я не была у вас в Лондоне. Теперь вы будете ко мне ездить, не так ли, милая?
   -- Конечно, а вы ко мне приедете? отвечала Алиса, давая таким образом заметить, что она не желала бы быть принятой в доме мистера Паллизера на той же ноге, на какой хотела было принимать ее лэди Мидлотиан. Но тотчас же она почувствовала, что такого рода предосторожность недостойна ее и не великодушна.-- Но я во всяком случае готова у вас бывать, хотя бы вы ко мне и не приехали, добавила она.
   -- Конечно я буду к вам ездить, сказала лэди Гленкора. Но вы знаете, что я хотела сказать. У нас будут даваться обеды и вечера, и дом будет полон гостей.
   -- А у нас этого ничего не будет, отвечала Алиса улыбаясь.
   -- Извинением больше для вас ездить ко мне, или лучше, причиной больше, потому что я не хочу никаких извинений. Как легко у меня сделалось на душе, когда я все рассказала вам! Я просто боялась встречи с вами в Лондоне. У меня не достало бы духу тогда взглянуть вам в глаза; теперь это чувство миновалось.-- И она улыбнулась и поцелуем отплатила Алисе за полученный от нее поцелуй.
   Странным было видеть ее, стоящую перед камином во всей пышности вечернего наряда, но с закинутыми за уши кудрями и с глазами красными от слез; казалось, что вся эта роскошь, даже сделавшись ненужною, все еще лежит на ней тяжелым гнетом.
   -- А каково! ужь первый час в исходе. Покойной вам ночи, милочка. Не знаю, пришел ли он на верх; но в таком случае я расслышала бы его шаги; поступь у него такая тяжелая. Он редко кончает работу раньше часа, а порою сидит и до трех. Это его единственная страсть. Прощайте, Господь с вами. Мне еще много, много нужно вам рассказать; и вы тоже, Алиса, наверное расскажете мне что-нибудь про себя, не так ли, милая? И не дожидаясь ответа, лэди Гленкора вышла, оставив Алису в каком-то чаду. Она едва могла поверить, что все слышанное и виденное ею произошло в такой короткий промежуток времени. Ведь не далее, как сегодня утром она выехала из улицы королевы Анны!
   

ГЛАВА XXII.
ТРИ ПОЛИТИЧЕСКИХ ДЕЯТЕЛЯ.

   Мистер Паллизер был из числа тех политических деятелей, которыми Англия по праву может гордиться, и совокупные усилия которых, обусловливая стройное слияние консерватизма и прогрессивности, служат основанием ее величия в настоящем и ручательством безопасности в будущем. Паллизер обладал тем терпением, которого требует изучение государственной науки и тою степенью таланта, которая делает подобное изучение не безплодным. Окруженный всеми соблазнами богатства и высокого общественного положения, он работал с неутомимою энергиею молодого бедняка-юриста, который работает из за крова и хлеба для своей безприданной невесты. Он не обладал блестящими способностями и сознавал это. Но в палате общин его слушали, как добросовестного труженика, не брезгавшего в деле собирания фактов никаким кропотливым трудом и достойного полного доверия и внимания, не смотря на то, что он излагаи свои труды слишком сухо и скучно. А скучноват он был бесспорно; но он гордился этим свойством, соединенным с некоторым уменьем подчинять себе слушающих. В речах своих он никогда не дозволял себе ни малейшей шутки и строго избегал всяких реторических прикрас. Он был того мнения, что ораторское искусство, как искусство, есть преступление против той политической серьезности, которою он руководствовался во всей своей деятельности.
   Если он был скучен, как государственный человек, то он был еще скучнее в частной жизни. Понятно, что такая женщина, как его жена, не могла быть с ним счастлива. Брак их, рассматриваемый с чисто практической точки зрения, был вполне удачною операциею; удачен он был и в другом смысле, если принять в соображение те опасности, от которых он оградил как леди Гленкору, так и самого мистера Паллизера. Что касается лэди Гленкоры, то читателю уже известно, как она чуть не бросилась вместе с своим богатством в объятия молодого человека, успевшего составить себе репутацию развратника и мота. Близкие ее поспешили предупредить это зло, и выдали ее за человека, вполне надежного и имевшего впереди блестящую будущность. Что же касается мистера Паллизера, то опасност грозила ему со стороны одной замужней женщины, которая успела внушить ему мимолетную привязанность, но которая впрочем была слишком благоразумна, чтобы благосклонно принимать не слишком-то страстные уверения в любви. Как бы то ни было, дядя его перетревожился и тем с большим одобрением отнесся к отличной партии, сделанной его племянником.
   Самого мистера Паллизера вполне удовлетворяла и семейная его жизнь, и жена, которой он себе не выбирал. Чтобы занять то положение, к которому он стремился, ему нужно было большое богатство. Собственное его состояние до женитьбы было уже учень велико, но, для достижения своих целей, он нуждался в колоссальных средствах, которые позволяли бы ему сорить деньгами на-право и на-лево и распространяли бы слух о его богатствах в самые отдаленные пределы королевства; только такия средства могли упрочить за ним то несокрушимо твердое положение, которое необходимо для гоcударственного человека в нашем аристократическом государстве. Личность его жены тоже вполне удовлетворяла его. Вообще он не был слишком ревностным поклонником женской красоты, хотя он раз и забылся до того, что пожелал жену ближнего своего. Но самое желание это было такого рода, что он, пожалуй, остался доволен его неосуществлением. В то утро, когда он был отвергнут предметом своей страсти, он порешил с самим собою, что хорошо, что он выпутался из этой неприятной истории. Он женился на лэди Гленкоре и чувствовал себя совершенно довольным. Он знал о ее отношениях к Борго Фицджеральду и был того мнения, что нет девушки, у которой не бывало бы перед свадьбой романа подобного рода. Когда она сказала ему со всею выразительностию, какую только могла придать своему голосу: вы должны знать, что я действительно любила его,-- он ответил ей, улыбаясь: -- а теперь вы должны любить меня;-- и тем дело докончилось. Он был вполне убежден, что в семейной его жизни все обстоит благополучно. Он предоставил ей почти неограниченную свободу распоряжаться своими деньгами и редко вмешивался в ее дела. Порою только он делал ей замечания, по поводу тех ребяческих выходок, которые нарушали скучную чинность, приличествовавшую его положению; и тогда голос его принимал, без его воли и ведома, строгую интонацию. Но вообще он был доволен своею женою и любил ее, как ему казалось, от всего сердца, по крайней мере, более, чем кого либо другого. Одна только забота омрачала его существование: он было надеялся в скором времени узнать, что жена родит ему ребенка, но надежда эта пока не сбывалась. Впрочем, брак их был еще слишком недавний, чтобы считать эту надежду погибшей, и забота не успела еще сделаться печалью.
   Но этот брак, благоразумный во всех отношениях, не удовлетворял молодую жену в той степени, в какой он удовлетворял мужа. Быть может, она и смогла бы забыть свою первую любовь, если бы новый ее властелин выказывал в обращении с ней больше нежности. Сердце лэди Гленкоры вряд ли было создано из того твердого металла, который упорно хранит следы того, что раз на нем отпечатлелось; но так же, как и всякое другое сердце, оно требовало пищи. Любовь и ласки были необходимым условием ее счастья. Ей нужны были все эти маленькие, ежедневные доказательства в том, что она любима; взгляд, брошенный мельком и выражающий даже и не любовь, а взаимное понимание, какой-нибудь шутки, случайный поцелуй, полупритворное участие в ее маленьких интересах, пожатие руки, даже маленькая любовная ссора. Но мистер Паллизер ничего не смыслил во всех этих тонкостях, а потому образ Борго Фицджеральда все пленительнее рисовался в ее воображении.
   Но все это не мешало мистеру Паллизеру сознавать себя счастливым человеком. Быть может, ему на роду было написано пережить великое домашнее горе, но он был не из тех людей, которых могут подавить семейные невзгоды. Потерять влияние в среде своей партии было для него гораздо худшим ударом, чем потерять жену; поражение на политической арене было ему страшнее семейного позора.
   Кругом его поговаривали, что вскоре должны осуществиться самые задушевные его желания. Ему уже случалось занимать второстепенные государственные должности, но еще ни разу он не был членом кабинета. Работал он на своем веку гораздо более, чем обыкновенно работают министры, но до сих пор труды его не получали соответствующей награды. Иметь голос в решении судеб народов, быть известным своим согражданам за одного из их действительных вождей, вот к чему стремились его честолюбивые мечты. И точно, начинало казаться, что они близки к осуществлению. Было почти оффициально известно, что старый канцлер казначейства выйдет из кабинета и что мистер Паллизер займет его место. При таких обстоятельствах он мог помириться с маленьким обыденным несчастием иметь мену, которая предпочитала ему другого.
   Посещение Мэтчинга герцогом Сент-Бонгэй казалось верным предзнаменованием приближающегося величия мистера Паллизера. Герцог был государственный человек другого закала, но совершивший тоже блистательную аристократическую карьеру. Много лет сподряд исполнял он должность министра, и так же освоился с своим местом в кабинете, как другие с своим креслом у домашнего очага. Но тружеником он никогда не бывал. Поговаривали в свете, что он мог бы сделаться первым министром, если бы сам ее избегал этой хлопотливой должности. За то во многих газетах намекали, что очень высоко стоящие особы удостоивали советоваться с ним в деле назначения первых министров. Он почему-то считался надежнейшим оплотом либеральной партии, хотя и очень немногое было известно из его кабинетной деятельности. Все занимаемые им должности были такого рода, что с ними не было сопряжено особенно утомительных обязанностей. При ожесточенных прениях он никогда не выступал оратором оппозиции. Парламентския его речи отличались краткостью и легким приятным оттенком безобидной иронии. За то он постоянно являлся воплощением здравого смысла. Он никогда не терял обычной ровности своего характера, никогда не делал промахов. Он никогда не горячился, но никогда и не охлаждался в преследованьи своих целей. В политике он никогда не действовал очертя голову, но никогда и не робел. Он был кавалером ордена подвязки и лордом наместником своего графства. Ему было шестьдесят два года от роду, а между тем пищеварение сохранилось у него отличное и имение было в превосходном порядке. Он любил покупать картины, в которых вряд ли знал толк, и книги, которых положительно не читал. Он пользовался всеобщим уважением, и это уважение было ему так же нужно, как воздух, которым он дышал.
   Но даже у этого баловня судьбы была своя серьезная кручина, хотя и не слишком удручающего свойства. Герцог находился в постоянном страхе за свою жену. Да не подумает читатель, чтобы он опасался козней какого-нибудь Борго Фицджеральда. Нет, герцогиня всегда была обраcцом приличия в этом отношении; никогда злословие не смело касаться ее имени. Нельзя было тоже упрекнуть ее в расточительности или страсти к игре, или в каких бы то ни было предосудительных наклонностях. Она просто-на-просто была глупа, и вследствие этого находилась в постоянном страхе сделаться предметом чьих-нибудь насмешек. В несчастиях подобного рода она постоянно обращалась с жалобами, подчас очень гневными, к дорогому своему герцогу и защитнику, а дорогой ее герцог положительно не знал, как ему с нею быть и как ее защищать. Не прилично было ему, кавалеру ордена подвязки и герцогу Сент-Бонгэй, просить какую-нибудь мистрис Конуэй-Спаркс сжалиться над его простушкой женой; и в то же время не обращаться же ему было по этому поводу с формальною жалобою к хозяину и хозяйке дома.-- Милая, если тебе здесь не хорошо, мы можем уехать, сказал он ей поздно вечером того дня, о котором была речь в предыдущей главе.-- Нет, отвечала она; уезжать я не хочу. Я обещалась пробыть здесь до половины декабря, и в Лонгройстоне ничего не будет готово раньше этого времени. Но я думаю, что есть же средство заставить эту женщину молчать.-- И она с ужасающим ударением произнесла слово "женщина".
   Герцог не знал никакого средства заставить замолчать мистрис Конуэй-Спаркс. Основным принципом всей его жизни было никогда ни на кого не сердиться.-- Мне кажется тебе всего лучше будет не обращать на нее никакого внимания, сказал он жене.
   -- Это так легко сказать, герцог, отвечала жена: но живя с ней под одной кровлей, я безпрестанно встречаюсь с нею и не желаю быть посмешищем. Мне кажется, что лэди Гленкоре не мешало бы указать ей на ее место.
   -- Милая, лэди Гленкора еще так молода.
   -- Не знаю, с чего ты взял, что она ужь так молода.
   Разговоры подобного рода повторялись чуть не каждый день; герцог находился вынужденным подчас заступаться за свою герцогиню; все это порядком докучало ему и он от души жалел, что ее светлость не осталась... в Лонгройстоне.
   В Мэтчинг-Прейори гостило еще третье лице, посвятившее себя политической деятельности. Лице это, не имевшее пока еще права называться государственным человеком, был мистер Бот, рыжеволосый представитель Сент-Элленса. В жизни мистера Бота не было недостатка в успехах, которыми он никому не был обязан, кроме самого себя. Человек он был не первой молодости (ему было под пятьдесят) и оканчивал в парламенте вторую сессию, в качестве отъявленного сторонника манчестерской лиги. По видимому, он не обманул надежды своих избирателей; в Сент-Элленсе он все еще слыл за честного поборника правого дела. Но заседавшие вместе с ним в парламенте знали, что он работает себе на руку. Он был небогат, хотя и занимался производством бумажных материй и успел попасть в парламент. Выдавал он себя за крайнего радикала, а между тем охотно знался с аристократами. Его считали знатоком в финансах; как человек в высшей степени сметливый и исполнительный, он обещал быть дельным помощником для будущего канцлера казначейства, задумывавшего различные преобразования.
   В аристократические дома часто являются посетители, присутствие которых остается загадкою даже для самой хозяйки.
   -- К нам будет мистер Бот, объявил мистер Паллизер своей жене.-- Это что за мистер Бот? воскликнула лэди Гленкора.-- Он представитель Сэнт-Элленса, и человек, в своем роде, очень полезный.-- Что же я буду с ним делать? спросила лэди Гленкора.-- Думаю, что ты будешь иметь с ним немного дела. Человек он очень занятой и вероятно большую часть дня будет проводить в библиотеке.
   Мистер Бот приехал. Но, хотя на имя его и приходил каждое утро огромный пакет писем и бумаг, он не слишком-то много занимался в библиотеке. Быть может, он не нашел ключ от этой запущенной комнаты. Раза два он ходил стрелять в цель, но в первый раз подстрелил сторожа, в другой раз чуть не застрелил самого герцога, после чего на отрез отказался от этого упражнения. От охоты он точно также отказался. По видимому, он проводил время в том, что, по выражению лэди Гленкоры, где-нибудь да стоял. От времени до времени он запирался с мистером Паллизером в его кабинете, и тогда являлся в завтраку с пальцами, перепачканными в чернилах. Он был рослый, неуклюжий мужчина с плешью на голове и с рыжею бородою, сбритою на верхней губе. Не будь у него этой обнаженной верхней губы, он казался бы не в такой степени безобразным; рот его имел какое-то подлое выражение, и верхняя губа была непомерно длинна. Но он убедился, что без помощи бритвы, ему очень неловко будет есть суп и пожертвовал чистоплотности красотою.
   -- И что мне всего противнее в мистере Ботте, признавалась лэди Гленкора своему мужу, это привычка его потирать руки и безпрестанно ухмыляться, точно он собирается сказать тебе что-нибудь, между тем, как в сущности он ничего не хочет сказать.
   -- С какой стати, милая, ты обращаешь на него внимание, заметил мистер Паллизер.
   -- Но как же мне не останавливаться перед ним, когда он так на меня смотрит, что думаешь -- вот, вот, что-нибудь скажет. А он только спросит: -- Могу ли я чем-нибудь услужить вам, лэди Гленкоурер.
   Тут она заметила, что муж ее хмурит брови и продолжала:-- Не сердись на меня, друг мой; ты и сам должен сознаться, что он довольно несносный господин.
   -- Я нисколько не сержусь, Гленкора, отвечал он; если ты этого непременно желаешь, я постараюсь так устроить, чтобы он уехал от нас и, в таком случае, ужь конечно, не приглашу его в другой раз. Но это может послужить мне во вред; в политике он человек надежный и может мне со временем очень пригодиться.-- Само собою разумеется, лэди Гленкора отвечала, что мистер Бот может оставаться у них в доме, сколько ему и ее мужу будет угодно, и никогда более не упоминала его имени в разговорах с мистером Паллизером. Но с этой минуты она стала смотреть на мистера Бота как на врага, и чувствовала, что и он на нее точно также смотрит.
   Когда в непосвященных политических кружках сделалось известно, что герцог Сент-Бонгэй гостит в Мэтчинге, все заговорили, что- мистер Паллизер наверное сделается канцлером казначейства. По всем вероятиям прежний министр сдавал дела новому министру. Но я сильно подозреваю, что между ним и мистером Паллизером не было и речи о делах во все время пребывания герцога в Мэтчинге. Герцог охотился, читал газеты, и с видом знатока осматривал сельское хозяйство мистера Паллизера.-- Славный у вас управляющий, говаривал герцог.-- Это вы про Габбинса говорите? отвечал мистер Паллизер. Да он достался мне по наследству от дяди, тогда тот передал мне Мэтчинг. Я им очень доволен. Само собою разумеется, он не сделает поместье доходным, но придает ему такой вид как будто оно действительно приносит доход, а это только и нужно. Я никогда не мог добиться доходов от земель, которые возделывал сам, не отдавая их в наймы.-- Да, это мудреное дело, отвечал герцог, которому собственно до всего этого было очень мало дела. Ни одного намека не вырвалось у него касательно видов мистера Паллизера на министерство, кроме слов, сказанных им лэди Глевкоре за обедом.
   За то мистер Бот удостоивался порою слышать кое-какие намеки от герцога.
   -- На то похоже, ваша светлость, что наша возьмет, сказал ему мистер Бот как-то после обеда.
   -- Это будет зависеть от того, как пойдут перемены.
   -- А перемены, как видно, будут?
   -- О да, непременно будут. И ветер переменится к вашу пользу.
   -- И в пользу Паллизера?
   -- По крайней мере, я так думаю, если он только сам не откажется. Кстати.... и разговор перешел в шопот. Мистеру Ботту было дано одно из тех поручений, за которые лэли Гленкора прозвала его сплетником.
   

XXIII.
В КОТОРОЙ УЗНАЕТСЯ КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ СЕМЕЙСТВА ПАЛЛИЗЕРОВ.

   По прошествии десяти дней Алиса успела освоиться, как нельзя лучше, с своей новой обстановкой. Она обещалась прогостить у Паллизеров до половины декабря, т. е. вплоть до того времени, когда ей предстояло отправиться в Вавазор-Кэстль, и съехаться там с отцом и кузиною Кэт. Паллизеры намеревались провести Рождество у герцога Омниума, в Барсетшейре.-- Это ужь так заведено у нас, сказала Алисе лэди Гленкора. В Гэдерум-Кэстле Рождество справляется всегда с большою торжественностью, но вся эта история продолжается не больше недели. Оттуда мы отправляемся... ай, ай, ай, до чего я договорилась!
   -- Что значит это восклицание?
   -- Видите ли... ну нет, лучше я вам не скажу.
   -- В таком случае, я не стану приставать к вам с расспросами.
   -- Как я узнала вас, Алиса, в этом ответе! Но я тоже умею быть твердою и не скажу вам ничего, нова вы сами меня не спросите.-- Алиса и не подумала спрашивать, но тем не менее лэди Гленкора не долго устояла в принятом ею твердом намерении.
   Итак, как я уже сказал, Алиса совершенно освоилась с своей новой обстановкой. Она дошла до того, что с удовольствием выслушивала те немногия слова, с которыми удостоивал обращаться к ней герцог; у нее даже явилось терпение выслушивать болтовню герцогини, так что та заметила лэди Гленкоре: -- а ваша кузина премилая девушка, очень, очень милая. Как жаль, что с ней так бессовестно поступает этот джентльмен из Оксфордшейра.-- Лэди Гленкора объяснила ее светлости, что джентльмен был из Кэмбриджшейра и что он-то ужь в жизнь свою ни с кем не поступал бессовестно.-- Другими словами, вы хотите сказать, что она его... одурачила? проговорила герцогиня почти со свистом и широко расскрывая глаза. Жаль, жаль, этого бы я никак от нее не ожидала.-- И при следующей встрече с Алисой она заговорила строго-величественным тоном, который впрочем очень скоро смягчился, под влиянием любезности Алисы.
   Алиса научилась между прочим и ездить верхом. Ее постоянным спутником в этих верховых прогулках был Джефри Паллизер. Она сошлась с ним на столько, что могла с ним ссориться и мириться, так что раз лэди Гленкора шутя сказала, что дело у них скоро зайдет и еще дальше.
   -- Этого я никак не думаю, отвечала Алиса.
   -- Это еще ничего не значит. Кто же когда думает об этих вещах?
   -- По крайней мере я об них положительно не думаю в настоящую минуту.
   -- А право, славно бы было, если бы это состоялось. Быть может, в один прекрасный день вы сделались бы герцогиней.
   -- Гленкора! будет вам говорить такой вздор.
   -- Но я расстроила бы все ваши рассчеты и на зло вам убила бы себя, чтобы он мог жениться на другой.
   -- И не стыдно вам говорить такие ужасы?
   -- Вот увидите, что я, рано или поздно, это сделаю. Какое право имею я портить всю его жизнь? Еще намедни он заговорил со мною о том, что положение Джефри теперь изменилось, и я поняла, что он хотел этим сказать, или вернее, чего он не хотел сказать, но что было у него в мыслях. Но убить себя, я все-таки не убью.
   -- Еще бы?
   -- Есть, правда, еще один выход, проговорила леди Гленкора.
   -- Вы думаете о таких вещах, которые никогда не должны бы были приходить на мысль, сказала Алиса с жаром. Разве вы не верите, что Бог все устроивает к лучшему?
   Мистер Бот, к великому удовольствию леди Гленкоры, уезжал из Мэтчинга, но, к сожалению, снова возвратился. По возвращении его леди Гленкоре снова досталось за неуменье предупредить междоусобия между герцогиней и мистрис Спаркс.-- Я еще не рассказывала вам, обратилась леди Гленкора к Алисе, что мои догадки подтвердились; он и в самом деле оказывается сплетником.
   -- Так это он все наушничал?
   -- Да. Мне была головомойка, и я знаю, что по его милости, хотя мистер Паллизер этого мне не сказал. Но за то он сказал мне, что герцогиня чувствует себя оскорбленной обращением этой женщины.
   -- Но вы же не можете за всех отвечать.
   -- Я ему так и сказала. Сам, же он велел мне пригласить мистрис Конуэй-Спаркс. Я совсем не была рада ей. Она ездит ко всем, и всякий считает за особенную честь залучить ее к себе. Но мне, право, было бы все равно, хоть бы она утонула в Черном Море. Когда я ему сказала все это, он объявил, что я несу дичь, что и было совершенно справедливо, и потребовал, чтобы я заставила ее поукоротить ее язычек. А я ему, конечно, отвечала, что не могу этого сделать. Мистрис Спаркс на меня, конечно, не обратит и внимания. Если она ее мне станет приставать, то я, конечно, съумею себя оборонить, хотя бы она еще в десять раз была умнее, чем теперь, и писала бы стихи лучше самого Теннисона.
   -- Некоторые из ее стихов действительно хороши, заметила Алиса.
   -- О да, еще бы! Я многие из них знаю наизусть, только я не желала бы доставить ей удовольствие знать, что я такого высокого мнения о ее произведениях. За тем я объявила ему, что не могу же ходить нянькой за герцогиней, а он сказал, что я сущий ребенок.
   -- Он сказал это любя.
   -- Нет, я и в самом деле ребенок, я и сама это знаю. Его вина, что он не женился на какой-нибудь свирепой бой-бабе, которая умела бы заправлять его домом и держать на привязи злой язычек мистрис Спаркс. Я в этом не виновата.
   -- Этого вы не сказали ему?
   -- Нет, сказала. За тем он поцеловал меня и прибавил, что ничего, с годами я конечно поумнею. А я ему на эта ответила, что с годами и язычек мистрис Спаркс станет еще злее, и герцогиня еще поглупеет. С этими словами я; и ушла. Ох, если бы только я не боялась унизить себя, ужь как бы я проучила этого мистера Бота. Он склабится передо мною и потирает свои неуклюжия руки еще усерднее, чем прежде, потому что знает, что виноват передо мною. Ну не ужасно ли жить в одном доме с такими людьми?
   -- Мне кажется, вам нечего обращать на него особенное внимание.
   -- Да, но я здесь хозяйка, и мне напевают в уши, чтобы я была любезна с гостями. Куда как весело любезничать с герцогиней Сент-Бонгэй и мистером Боттом!
   Алиса успела до того сблизиться с леди Гленкорой, что нисколько не стеснялась читать ей нравоучения и прямо говорить ей, что она слишком много думает о пустяках, да и не об одних пустяках.-- Что же касается мистера Бота, продолжала Алиса, то советую вам поступать так, как будто бы его вовсе не было.
   -- Но ведь это было бы притворством в особенности в отношении вас.
   -- Это не притворство, а та сдержанность, которая в известных случаях обязательна для каждой женщины, а для женщины, поставленной так, как вы, более, чем для всякой другой.-- На это леди Гленкора надула губки, объявила Алисе, что жаль, что не она вышла замуж за мистера Паллизера, и вышла из комнаты.
   В этот же вечер мистер Бот подсел к Алисе в гостиной. Уже не раз подходил он к ней перед этим, потирая руки и обмениваясь с нею двумя, тремя незначущими замечаниями. От Алисы не ускользнуло желание сблизиться с нею, и она не щадила усилий, чтобы удержать его на почтительном расстоянии. Но мистер Бот был не тот человек, чтобы его можно было запугать холодностью. Напротив, чем неподатливее оказывались вы на все его попытки сближения, тем назойливее становился он; самая ваша неподатливость служила в его глазах доказательством, что ваше расположение стоит взять с бою.
   -- Что за очаровательная дама наша общая дорогая знакомая, леди Гленкора! заговорил мистер Бот.
   Алисе пришла почти охота начать ему противоречить, или ответить так, чтобы разом от него отвязаться. Но она не решилась дать такой ответ, который можно было принять за шутку.-- Да, отвечала она. Как холодно сегодня.-- Она досадовала сама на себя за свою ненаходчивость и чуть не расхохоталась, выговорив эти слова; ей припомнились герцогиня и трубы с горячей водой, проведенные по всему дому в Лонгройстоне.
   -- Да, очень холодно. Если не ошибаюсь, мисс Вавазор, вы очень дружны с ее сиятельством.
   -- Мы с ней кузины, отвечала Алиса.
   -- Ах да, какое счастливое стечение обстоятельств! Мне положительно известно, что мистер Паллизер с величайшим удовольствием видит ее так часто в вашем обществе.
   Это ужь было через-чур. У Алисы не доставало духу прямо встать с своего места и уйдти, а между тем она чувствовала, что надо же ей как-нибудь от него отвязаться.-- В первый раз слышу, чтобы она действительно так часто находилась в моем обществе, отвечала она, но хотя бы оно и так было, не могу понять, какое до этого дело мистеру Паллизеру.
   Но мистера Бота не так-то легко было отвратить от принятого им раз намерения.-- Я могу, положительно засвидетельствовать вам, что таково его воззрение на это дело. Конечно, всем нам известно, что лэди Гленкора еще молода, очень, очень молода.
   -- Мистер Бот, я право не желаю распространяться с вами о свойствах моей кузины.
   -- Но, дорогая мисс Вавазор, когда мы оба с вами имеем в виду одну только цель, ее счастье...
   -- Я не имею в виду этой цели, мистер Бот, совсем не имею. С какой стати стану я заботиться о ее счастьи? Извините меня, но я право не могу распространяться об этом предмете в разговоре с совершенно посторонним лицом.-- С этими словами она встала и ушла. Но, как ни поразила мистера Бота ее смелость, он все же порешил попытаться в другой раз.
   Не знаю, задумывался ли Джефри Паллизер о разнице между настоящим своим положением и тем, в котором находился бы в том случае, если бы у лэди Гленкоры в одной из верхних комнат стояла колыбель с спящим в ней малюткой. Полагаю, что задумывался. Незавидна была его настоящая доля. Отец его, младший брат герцога, оставил ему в наследство шестьсот фунтов годового дохода, да привычку знаться с людьми, у которых в десять раз больше. О возможности заработать себе пропитание трудом он ни от кого не слыхал. Отец его был любимым сыном старого герцога, который, за несколько лет до своей смерти, и не глядел на того, кто сделался теперь главою дома Паллизеров. Отец Джефри был воспитан, как и подобало отпрыску такого знатного дома; по смерти старого герцога у него все же достаточно осталось средств, чтобы продолжать жить, не отказывая себе ни в чем. Порой ему помогал брат. К тому же ему случалось занимать не ту, так другую высшую государственную должность. Но по смерти его понадобилось разделить оставшееся после него состояние между сыном и четырьмя дочерьми, так что на долю Джефри достался, как мы уже сказали, очень ограниченный доход. Конечно, жить на эти деньги можно было, а так как во все продолжение зимних месяцев ему нечего было заботиться ни о крове, ни о пропитании, то он мог даже держать охотничьих собак и ни в чем не отставать от богатых людей; но все-ж он находился в крайне стесненном положении, пока, благодаря отсутствию колыбели в замке Паллизеров, ему не улыбнулась в отдаленном будущем надежда на герцогскую ворону. Правда, надежда эта была очень шаткая, так как тысячи комбинаций могли еще разрушить ее. Лэди Гленкора могла еще народить столько же детей, как и сама Гекуба; она могла умереть, и другая, счастливейшая женщина могла сделаться матерью наследника его двоюродного брата, наконец мистер Паллизер был всего только годом старше его и мог прожить еще добрых сорок лет. Но как бы то ни было, на него начинали смотреть, как на приличного жениха в таких кругах, где на него не обратили бы и вниманья, если бы лэди Гленкора была счастливою обладательницею маленькой колыбели.
   -- Как жаль, что вы проводите жизнь в совершенной праздности, сказал ему однажды утром его двоюродный брат. Поводом к этому свиданью между ними чуть ли не послужило желание Джефри перехватить у двоюродного брата сколько-нибудь денег взаймы.
   -- А что ж мне делать, спросил Джефри.
   -- Ну хоть бы женились вы, что ли.
   -- Жениться-то не трудно; нет такого бедняка, который не мог бы жениться; весь вопрос в том, придется ли мне по вкусу голодать после свадьбы.
   -- Из этого еще не вытекает, что вы должны были бы голодать. Ваше собственное состояние, хотя оно и не велико, все же больше нуля; а между невестами не все же безприданницы.
   Джефри вспомнил про лэди Гленкору, но не упомянул ее имени в разговоре.-- Нет, продолжал он, я не гожусь на такия предприятия; стоило бы родителям невесты предложить мне несколько вопросов о моем доме и хозяйстве, и я непременно бы оплошал. Я говорю это не в похвалу се, бе, а разве на оборот; но дело в том, что во мне жажды приобретенья нет и следа.
   -- Это очень глупо.
   -- Совершенно согласен с вами.
   -- Если бы у людей не было жажды приобретенья, то у них не было бы и хлеба. Земледелец, который пашет землю, поступает так потому, что в нем, к счастью, живет жажда приобретенья.
   -- Это так, но вся беда в том, что во мне, в несчастью, нет тех стремлений, которые живут в земледельце.
   -- Между общераспространенными предрассудками нет предрассудка более ошибочного, как тот, вследствие которого на жажду приобретенья смотрят, как на предосудительное стремление. Желание быть богатым есть источник всякого прогресса. Цивилизация есть продукт того, что люди называют алчностью. Умейте соединить жажду приобретенья с честностью и не бойтесь тогда ее последствий. Будущий канцлер казначейства проговорил эту речь с видом глубокой мудрости, как и подобает канцлеру казначейства.
   -- Но этой-то жажды во мне и не достает, отвечал Джефри.
   -- Что бы вы сказали, если бы вам предложили обработывать ферму в Шотландии?
   -- И платить ренту?
   -- Само собою разумеется.
   -- Я поблагодарил бы и отказался. Бесчестно было бы с моей стороны взяться за это дело, зная наверное, что я никогда не заплачу ренты.
   -- Вы довольно молоды, чтобы поступить на государственную службу.
   -- Чтобы поступить писцом, за сто фунтов годового жалованья, конечно я слишком стар.
   -- Но нет ли у вас самих какого-нибудь плана?
   -- Ни одного подходящего. Думал я порой эмигрировать в новую Голландию.
   -- Но там вы должны бы были сделаться фермером.
   -- И не подумал бы. Я затеял бы оппозицию против правительства, которое, чтобы купить мое молчание, дало бы мне место.
   -- Такой план еще куда ни шел бы здесь, когда у человека довольно денег, чтобы попасть в парламент и выжидать случая, но там вы не далеко бы с ним уехали. А что сказали бы вы о месте в парламенте?
   -- Само собою разумеется, я бы от него и очень не прочь; только я непременно наделал бы страшных долгов; пока их у меня еще не слишком много, не считая того, что я должен вам.
   -- Мне вы не должны, и не говорите об этом. У меня нет родного брата; что за счеты между вами и мною. Очень может случиться, Джефри, то я вскоре должен буду смотреть на вас, как на моего наследника.
   На это Джефри пробормотал что-то о слабом вероятии подобного оборота дел и об отдаленности самого события.
   -- Так-то, так, отвечал старший в роде Паллизеров, но все же... мне бы хотелось, чтобы вы взялись за какое-нибудь дело. Подумайте об этом, и если вам удастся до чего-нибудь додуматься, скажите мне.
   Джефри вышел из кабинета своего двоюродного брата с билетом в 500 фунтов в кармане. Место в парламенте! Да, если бы двоюродный его брат действительно пустил в ход все то влияние, которое давали ему деньги и громкое имя и обеспечил младшему представителю своего имени приличное общественное положение, тогда, конечно, жизнь получила бы в глазах Джефри совсем иное значение.
   И в виду открывавшейся перед ним возможности умереть герцогом и, по крайней мере в гробу, облечься в пурпур, он начал думать о том, что должен будет, с своей стороны, позаботиться о наследнике герцогскому имени.
   -- Вы поедете после завтрака верхом? спросила его ладя Гленкора, когда он вошел в гостиную.
   -- Нет, отвечал Джефри, я собираюсь приняться за дело.
   -- Что-о? проговорила лэди Гленкора.
   -- Приняться за дело, или, вернее, посвятить этот день размышлениям о том, за какое бы мне дело приняться. Мой кузен сейчас только внушал мне, что я не должен оставаться в праздности.
   -- Конечно не должны, с жаром подхватила Ифигения из за своего письменного столика.
   -- Жаль только, что он и сам еще не выяснил себе вопрос, какого рода деятельности я должен бы был посвятить себя. Двух канцлеров казначейства за раз не бывает. Мистрис Спаркс, не знаете ли вы, за какое дело приняться молодому человеку, подобному мне?
   -- Что же может быть лучше парламентской деятельности? отвечала мистрис Спаркс.
   -- Так, так, и он того же мнения. Но вот вопрос: какому городу предложу я свои услуги? Разве попытаться попасть в представители лондонского Сити? Их целых четверо, а потому и вероятия успеха тут вдвое больше, чем в других городах.
   -- Но я слыхала, что в представители Сити преимущественно избираются негоцианты, заметила герцогиня.
   -- Но разве вы не видите, что мистер Паллизер хочет прежде составить себе состояние посредством торговли, а потом уже предложить себя в представители Сити? сказала мистрис Спаркс.
   -- Этого я из его слов еще не вижу, отвечала герцогиня.
   -- Как бы то ни было, у меня в настоящую минуту есть дело на руках, и мне не до прогулок верхом, проговорил Джефри.
   -- Да, пора бы вам перестать сидеть сложа руки, проговорила Ифигения из за своего письменного стола.
   Два раза во все время этого разговора лэди Гленкора бросила на Алису многозначительный взгляд, который та хорошо поняла. Вот видите, говорил этот взгляд, Плантагенет начинает принимать участие в судьбе своего двоюродного брата, и понятно: человека, который сделается родоначальником будущих герцогов, не следует оставлять влачить дни свои в безъизвестности. Если бы у меня на верху стояла колыбелька, никто не стал мешать бы Джефри бить баклуши.
   Само собою разумеется, что Джефри и не подумал оставаться дома, когда все общество отправилось гулять верхом.-- Итак, какой же мне род деятельности избрать? обратился он к Алисе. Алиса очень хорошо знала, что лэди Гленкора нарочно устроила, чтобы мистер Паллизер ехал с ней рядом. Мистер Паллизер нравился ей, и она ничего не имела против этого, но в душе порешила, что лэди Гленкора напрасно только хлопочет.
   -- Мистрис Спаркс советует вам идти в парламент.
   -- Как же! А добрейшая герцогиня чего доброго посоветует мне купить дом в Бельгрэв-Сквере. Но я желать бы слышать ваше мнение.
   -- Я разделяю мнение мистера Паллизера.
   -- Мой двоюродный брат советывал мне жениться.
   -- И это тоже не дурно, отвечала Алиса. Вопрос только в том, какую вы возьмете себе жену.
   -- Вы хотите, конечно, сказать, сколько у нее денег будет?
   -- Не совсем.
   -- Если рассматривать женитьбу с точки зрения моего двоюродного брата, один этот вопрос только и имеет значение. Не знаете ли вы, кого из богатых невест вывезут в свет нынешний год?
   -- Право не знаю. Да и что, по вашему, составляет богатое приданое.
   -- Для меня, полагаю, десять тысячь фунтов будет довольно.
   -- Ну, это немного, отвечала Алиса, собственное приданое которой как раз равнялось этой сумме.
   -- Да, мои требования, как видите, очень умеренны; но, чем ниже ставлю я денежный критериум, тем богаче будет выбор личности и тем более вероятия сделать хороший выбор в других отношениях.
   -- Но я не понимаю, что вы выиграете через такую женитьбу.
   -- Мои здешние родственники сбудут меня с рук, а это, по видимому, их главная забота. Если вы услышите о невесте, имеющей приблизительно эту сумму и сносную наружность, не слишком молодой, принадлежащей в хорошему семейству и умеющей читать и писать, пожалуйста, вспомните обо мне.
   -- Хорошо, отвечала Алиса, которая узнала себя в этом портрете;-- если мне встретится такая девушка, я непременно дан вам знать.
   -- А в настоящую минуту у вас нет такой на-примете?
   -- В настоящую минуту нет.
   -- А право, для него это было бы лучшее, что он мог бы только сделать, заметила ей в этот вечер лэди Гленкора.
   У кузин вошло в привычку каждый вечер сходиться в уборной лэди Гленкоры и разговаривать там до поздней ночи.
   -- Если вы будете говорить такой вздор, я уеду, отвечала Алиса.
   -- Но чем же это вздор? Сложив ваши общие доходы, вы устроились бы как нельзя лучше. Человек он, каких мало, и вы ему видимо нравитесь. Тогда мистер Паллизер, наверное, сделал бы для него что-нибудь особенное, если бы я пристала к нему с просьбою.
   -- Жаль только, что два обстоятельства препятствуют всему этому осуществиться.
   -- Какие же именно?
   -- Что он не желает меня иметь своею женою, а я не желаю иметь его своим мужем.
   -- Это почему? Что вам не нравится в нем?
   -- Напротив он мне очень нравится, но нельзя же идти замуж за всякого, кто вам нравится.
   -- Но почему же вам нельзя идти за него замуж?
   -- Во-первых потому, отвечала Алиса, помолчав, что я еще слишком недавно рассталась с человеком, которого действительно любила, и что я не могу так быстро переходить от одной привязанности к другой.
   Не успела Алиса выговорить эти слова, как она тотчас же пожелала взять их назад. Она попала лэди Гленкоре не в бровь, а в глаз. Ведь и она любила одного человека, бросила его и вышла замуж за другого, и все это в каких-нибудь два месяца. Первая вспыхнула лэди Гленкора; вслед за нею покраснела Алиса и бросила на кузину робкий взгляд, как бы испрашивая у нее прощения.
   -- Конечно, такой поступок позорит девушку, сказала лэди Гленкора чуть слышно и медленно выговаривая слова. Но мало ли до чего могут довести обстоятельства? Порой они вырывают с корнем все, что в нас есть женственного.
   -- О Гленкора!
   -- Я и не предлагала вам, очертя голову, бросаться в замужество.
   -- Гленкора!
   -- Сама-то я бросилась в него, очертя голову, я это знаю. Я шла к алтарю, как тварь бессловесная, которую господин ее погоняет кнутом, куда ему вздумается. О, Алиса, если бы вы знали, как я ненавижу себя!
   -- За то я вас люблю всем сердцем, отвечала Алиса. Гленкора! Я успела горячо к вам привязаться.
   -- В таком случае, вы одни только меня и любите. Он меня не любит, да и не может любить. Вы, да еще, быть может, другой...
   -- Вы ошибаетесь; он, мистер Паллизер, любит вас.
   -- Нет, нет, это невозможно. Я ничем не заслужила его любовь. Еще к матери своего ребенка он мог бы привязаться, но меня ему не за что любить. Он женился на мне, потому что его уговорили жениться; когда же ему было привязаться ко мне? Но для него, Алиса, любить и быть любимым ненужная роскошь. О, если бы и для меня это было так.
   Алиса старалась утешить ее, как умела, но слова ее оказались бессильными уврачевать это горе.
   -- Простить вас! проговорила наконец лэди Гленкора. Мне нечего вам прощать. Или вы думаете, что я и сака этого не знаю и не думаю об этом денно и нощно без того, чтобы растравляли во мне эту рану случайным намеком? Что мне вам прощать? Я так благодарна вам за вашу любовь. Нужно же было, чтобы кто-нибудь полюбил меня, без этого я не могла бы оставаться здесь.
   

ГЛАВА XXIV.
ЛЭДИ МИДЛОТИАН.

   Неделю спустя после этого разговора, однажды утром, Алиса сошла в столовую к завтраку и очутилась с глазу на глаз с мистером Боттом. В Мэтчинге существовало обыкновение сходиться всем к завтраку, как ни попало, и уходить, не дожидаясь друг друга. Мистер Бот остался на это утро единственным представителем своего пола. Мужья и братья мэтчингских дам изменили им ради охоты. Первым движением Алисы при встрече с мистером Боттом было обратиться в бегство, но она не могла удалиться из комнаты, не обратив на себя слишком неловким образом его внимание.
   -- Долго ли еще вы намереваетесь пробыть здесь, мисс Вавазор? спросил мистер Бот, улучив минуту, когда она дочитала только-что полученное письмо.
   -- Думаю, еще несколько дней, отвечала Алиса.
   -- Очень приятно слышать. Сам я остаюсь здесь до отъезда наших хозяев к герцогу; ужь мистер Паллизер очень упрашивал меня об этом. Человек я, знаете ли, холостой, вольная, значит, птица, могу жить, где мне вздумается, когда парламентския обязанности не удерживают меня в Лондоне.
   -- Вы, конечно, охотно остаетесь здесь, отвечала Алиса.
   -- О, да, конечно! Положение мое, знаете ли, как члена парламента, обязывает меня действовать в совокупности с другими. В качестве политического деятеля я тогда только могу быть полезен, когда наперед расчищу себе дорогу. Мы должны давать, чтобы получать обратно, мисс Вавазор.
   На это мисс Вавазор ничего не отвечала, и мистер Бот продолжал: -- я всегда говорю моим политическим единомышленникам... (само собою разумеется, я причисляю себя к партии крайних радикалов).
   -- В самом деле! заметила Алиса.
   -- Да-с. На этом условии я был избран в парламент и до сих пор не имел еще случая отступиться ни от одного из высказанных мною политических убеждений. И так, я всегда говорю тем джентльменам, с которыми действую за одно, что мы никогда ничего не поделаем, если не будем давать, с тем, чтобы получить обратно. Вам я могу откровенно сказать, что смотрю на нашего доброго знакомого, мистера Паллизера, как на государственного человека, идущего в гору.
   -- Мне приятно слышать это от вас, отвечала несчастная жертва, вынужденная дать какой-нибудь ответ.
   -- В качестве крайнего радикала я не могу оказать более действительной услуги своей партии, как плавая в одном с ним челноке, пока в нем есть место для нас обоих. Он из вас сделает слепое орудие правительства, сказал мне намедни один мой приятель. А я в лице его сделаю первого министра сторонником манчестерской школы, отвечал я. Ведь я тоже, небось, знаю, что делаю. Не так ли, мисс Вавазор.
   -- Вероятно, отвечала Алиса.
   -- Да и мистер Паллизер тоже себе на уме, и его за нос не проведешь. Но преудобное это правило, давать с тем, чтобы получать обратно; в политике без него шагу ступить нельзя. А что за прелестная женщина ваша родственница, лэди Гленкоурер! Я не забыл того, что вы мне намедни сказали.
   -- Не забыли? проговорила Алиса.
   -- Я совершенно согласен с вами, что не следует дозволять всякому встречному слишком откровенно высказываться о вещах, касающихся наших лучших друзей.
   -- Еще бы!
   -- Но, мисс Вавазор, бывают обстоятельства, при которых позволено несколько отступить от обычных законов, которыми мы руководствуемся в наших сношениях с обществом.
   -- Не думаю, чтобы правило это было применимо к настоящему случаю, мистер Бот.
   -- Вы не думаете? Но соблаговолите, мисс Вавазор, выслушать меня до конца. Наш общий добрый знакомый, мистер Паллизер, и я говорю это с гордостью, удостоивает вашего покорнейшего слугу своего высокого доверия. Знакомство наше, начавшееся с чисто политической связи, перешло в личную приязнь, и отношения эти, смею сказать, заключают в себе много приятного для нас обоих.
   -- Что за вкус должен быть у мистера Паллизера! подумала про себя Алиса.
   -- Вы, конечно, согласны со мною, что лэди Гленкоурер молода, можно даже сказать, очень молода.
   -- Мистер Бот, я не желаю разговаривать с вами о лэди Гленкоре Паллизер.
   Слова эти Алиса проговорила решительным голосом и гневно взглянула при этом на мистера Бота. Но последнего не так-то легко было запугать; он мог не смигнуть глазом и не при таких выходках.
   -- Но если я скажу вам, мисс Вавазор, что касаюсь этого предмета, имея исключительно в виду ее семейное счастье.
   -- Не думаю, чтобы она желала иметь такого опекуна над своим счастьем.
   -- Но если он этого желает, мисс Вавазор. И так-с, мне доподлинно известно, что он полагается во всем на ваш здравый ум.
   При этих словах Алиса встала и направилась в двери, но на пороге столкнулась с мистрис Спаркс.
   -- Куда это вы бежите, мисс Вавазор, от завтрака? спросила мистрис Спаркс.
   -- Не от завтрака, мистрис Спаркс, а от мистера Бота, отвечала Алиса, не помня себя от негодования.
   -- Что я слышу, мистер Бот? спросила мистрис Спаркс.
   -- Ха-ха-ха, залился в ответ мистер Бот.
   Алиса воротилась в комнату, и мистрис Спаркс тотчас же поняла, что виновником ее бегства не на шутку был мистер Бот.-- Надеюсь, что мне удастся предупредить неприязненные действия. Ведь вина его, полагаю, не из самых вопиющих?
   -- Ха-ха-ха! снова залился мистер Бот, которому настоящее его положение как нельзя более нравилось.
   Алиса досадовала сама на себя, сознавая неуместность своей полу откровенности в отношении мистрис Спаркс; она придумывала, как бы ей вывернуться из этого неловкого положения, как вдруг ей явилась на выручку лэди Гленкора.
   -- Доброго утра, мистрис Спаркс, заговорила лэди Гленкора, входя в комнату. Надеюсь, что меня никто не дожидался к завтраку. Доброго утра, мистер Бот. Ах, Алиса!
   -- Что такое случилось, спросила Алиса, идя к ней на встречу.
   -- Ах, Алиса, вообразите, какое несчастие! Но по лицу кузины Алиса могла видеть, что неведомое несчастие из самых крупных. Подите-ка сюда, проговорила лэди Гленкора, отводя ее к окну; теперь мне представляется случай испытать на деле всю силу вашего доверия ко мне. Видите это письмо? Как бы вы думали, от кого оно?
   -- Почем же мне знать, от кого?
   -- От лэди Мидлотиан. А в понедельник она лично явится сюда по дороге в Лондон. Если вы сейчас же мне не скажете, что верите вполне, что и для меня это такая же неожиданность, как и для вас, то я на веки с вами рассорюсь.
   -- Я в этом и не думаю сомневаться.
   -- А коли так, то мы можем посоветоваться друг с другом, как нам быть. Но прежде всего нам надо позавтракать.
   Комната, между тем, успела наполниться остальными посетителями. Кузинам некогда было переговорить о грозившем им приезде лэди Мидлотиан. Попозднее пришол и сам мистер Паллизер, которому лэди Гленкора поспешила возвестить приятную новость,-- Что-ж! мы будем очень рады видеть у себя лэди Мидлотиан, отвечал он.
   -- За то одна особа вовсе не рада ей, заметила лэди Гленкора.
   -- В самом деле? сказал он. Кто же это?
   -- Ее непокорнейшая племянница, Алиса Вавазор. Но Алиса, мистер Паллизер, ведь этой истории не знает, а рассказывать слишком долго.
   -- Мне как нельзя более прискорбно... заговорил мистер Паллизер.
   -- Прошу вас, не делайте себе заботы из за таких пустяков, заговорила Алиса. Я уеду тремя днями ранее, вот и все.
   При этих словах лице мистера Паллизера вытянулось. Он пожелал знать, что же это за ссора была у мисс Вавазор с лэди Мидлотиан, что даже пребывание в одном доме было для них неприятно?
   -- Но этому не бывать, чтобы она от нас уехала, вмешалась лэди Гленкора. Ваше бегство от нее будет настоящим малодушием.
   -- К сожалению, мисс Вавазор, вряд ли нам можно будет предупредить ее, чтобы она не приезжала, заметил мистер Паллизер.-- Алиса заявила, что ни под каким видом не желает, чтобы из за нее отказывали от дома лэди Мидлотиан.-- Надо вам сказать, мистер Паллизер, что я никогда и в глаза не видала лэди Мидлотиан, хотя она и приходится мне дальней родственницей. Ссоры у нас с ней никогда никакой не было; но она вздумала мешаться не в свое дело и давать мне в письмах советы, на которые я конечно не отвечала. Я уезжаю не потому, чтобы я боялась ее, а потому, что после всего, что произошло между нами, встреча со мною будет неприятна для нее.
   -- Но ты можешь предупредить ее, что мисс Вавазор гостит у нас, заметил мистер Паллизер, и тогда от ее усмотрения будет зависеть приехать или не приехать.
   Дело приняло под конец такой оборот, что Алиса не могла оставить Мэтчинг, не придавая приезду лэди Мидлотиан уже слишком большой важности. Без сомнения, в высшей степени досадна была эта неожиданная встреча с родственницей; но ведь не съест же ее лэди Мидлотиан, как заметила лэди Гленкора. Дело в том, что, как ни стадно было Алисе сознаться в том, она все же побаивалась своей знатной родственницы. Но она твердо решилась не дозволять этому страху выжить себя из дому.
   -- Ужь не поклонник ли мистер Бот вашей кузины? спросила в тот же вечер мистрис Спаркс у лэди Гленкоры.
   -- Полагаю, что если он и поклоняется ей, то очень издалека, отвечала лэди Гленкора.
   -- Боже правый! воскликнула одна почтенная старушка, которой родственная и дружественная связь, существовавшая между Алисой и лэди Гленкорой, успела внушить некоторого рода благоговение. Можно ли было хоть во сне ожидать такого пассажа!
   -- Я и не ожидала его ни во сне, ни на яву, заметила мистрис Спаркс.
   -- По какому поводу вы предлагаете мне этот вопрос? спросила лэди Гленкора.
   -- Вы только, пожалуйста, не вообразите, чтобы я желала удостовериться относительно самой мисс Вавазор, не поклонница ли она мистера Бота. Относительно этого я не имею ни малейшего подозрения. Я скорее наклонна думать, что, когда он разыгрывает роль Бахуса, она является Ариадной и не шутя порывается бежать от него.
   -- А разве мистер Бот выказывает поползновение разыгрывать роль Бахуса? спросила лэди Гленкора.
   -- По крайней мере мне так показалось сегодня утром. Да если вглядеться в него хорошенько, у него даже в физиономии есть что-то, напоминающее победоносного бога.
   -- Ну, не думаю, чтобы его божество одержало тут победу, заметила лэди Гленкора.
   -- С ее стороны это было бы непростительною опрометчивостью, проговорила почтенная старушка.
   -- Но мисс Вавазор и не помышляет об этом, отвечала мистрис Спаркс. На том разговор и покончился.
   В следующий понедельник приехала лэди Мидлотиан. Часов около трех пополудни на станцию железной дороги был выслан за нею экипаж; Алисе оставалось выбирать: или немедленно по приезде родственницы подвергнуться процедуре оффициального представления, или же отложить эту процедуру до обычного часа, когда все сходились вниз к обеду.
   -- Когда она приедет, я приму ее и, само собою разумеется, скажу ей, что вы здесь, объявила Алисе лэди Гленкора.
   -- Да, так будет всего лучше; но... ей богу, я не знаю, как выпутаться из этого положения.
   -- Если хотите, я могу свести вас в моей комнате.
   -- Нет, это будет слишком торжественно и даст ей повод думать, что я придаю ей уже слишком большую важность.
   -- В таком случае, мы предоставим все дело случаю, и вы сойдетесь с ней невзначай, как сошлись бы со всяким посторонним лицом.
   Алиса сидела в своей комнате, когда в главному подъезду дома подкатила карета с ненавистной гостьей. Алиса явственно слышала стук колес и догадалась, что враг ее близко. Все утро старалась она принудить себя относиться как можно равнодушнее к этому приезду, но так и не успела. К великой своей досаде она не могла совладеть с тревожными биениями своего сердца, которые вызывала в ней одна мысль, что в эту самую минуту родственница ее сидит внизу. И с чего бы, казалось, бояться ей лэди Мидлотиан? А между тем, она должна была допустить тот факт, что действительно ее боится. Наконец, часов около пяти, истощив с самой собою всевозможные доводы, и пожурив себя за свою трусость, она сошла в гостиную, где и лэди Гленкора обещалась быть около этого времени. Едва отворилась дверь, как на нее тотчас же повеяло присутствием высокоименитой родственницы. В широком кресле перед камином восседала лэди Мидлотиан; рядом с нею, на табурете, помещалась лэди Гленкора. На противоположном конце гостиной сидела за книгою одна из сестер Паллизер; других свидетелей в комнате не было.
   Графиня Мидлотиан была крошечная женщина, когда-то видимо блиставшая замечательною красотою; но теперь ей было за шестьдесят лет, и она, не в пример другим женщинам ее возраста, не выказывала ни малейших притязаний ни на молодость, ни на красоту, и держала себя совершенной старухой. На голове у нее была круглая шляпа, поля которой сильно наклонялись вперед; у нее было в обычае, раз уже надев по какому-нибудь случаю шляпу, не скидать ее вплоть до обеда. На ней была коротенькая накидка, плотно охватывавшая ее туловище и, не смотря на то, что сидела она в широком кресле, она держалась совершенно прямо. Не смотря на чрезвычайную миниатюрность всей ее особы, в серых ее глазах и угловатых чертах лица, выглядывало какое-то сознание собственной важности, которое никому не позволяло принять ее за особу маловажную. С первого же взгляда Алиса поняла, что над этой противницей одержать победу будет не так-то легко.
   -- А вот и Алиса, заговорила лэди Гленкора, поднимаясь при появлении кузины с своего места. Алиса, позвольте мне представить вас вашей родственнице, лэди Мидлотиан.
   Как ни сильно билось сердце Алисы, у нее достало власти над собою, чтобы подойдти совершенно развязно. Она протянула руку, выжидая, чтобы лэди Мидлотиан, как старшая, заговорила первая.
   -- Наконец-то я дождалась случая познакомиться с вами, моя милая, сказала лэди Мидлотиан. Очень, очень рада.-- Но Алиса все еще молчала.-- Тетушка ваша, лэди Мэклеод -- одна из самых старинных моих приятельниц, и я много наслышалась от нее про вас.
   -- С другой стороны лэди Мэклеод часто говаривала мне о вашем сиятельстве, отвечала Алиса.
   -- И так, мы уже знаем друг друга заочно проговорила графиня,-- не мешает нам теперь и лично познакомиться. Я шибко начинаю стареться, и если упущу настоящий случай познакомиться с вами, то, может статься, другого и не дождусь.
   Алиса невольно подумала про себя, что не велика бы была беда для обеих, если бы лэди Мидлотиан и впрямь не дождалась этого другого случая; но мысль эту она сохранила про себя. Ее занимал вопрос о том, не лучше ли ей с разу свести разговор на письмо лэди Мидлотиан. Что лэди Мидлотиан непременно заговорит о нем, в этом она не имела ни малейшего сомнения; теперь же была самая благоприятная минута для подобного объяснения: оно произошло бы в присутствии лэди Гленкоры и без посторонних свидетелей.-- Благодарю вас за расположение, отвечала Алиса.
   -- Я бы желала доказать вам его на деле, продолжала лэди Мидлотиан. Своя плоть и кровь всегда скажется, моя милая. Если кровные узы считать ни по чем, после этого я ужь не знаю, что может связывать людей между собою. Мы с вашей матушкой были большие друзья еще в годы нашей молодости.
   -- Я никогда не знала моей матери, отвечала Алиса, чувствуя между тем, что вся энергия, с которой она задумала сопротивляться этой старухе, начинает слабеть.
   -- Так, так, моя милая, вы ее не знали; тем более причин, по моему разумению, чтобы те, которые ее любяли, перенесли любовь свою на вас. Но ближайшая ваша родственница, т. е. со стороны вашей матери,-- лэди Мэклеод, и она свято исполнила в отношении вас свой долг.
   -- Это совершенно справедливо, лэди Мидлотиан.
   -- Да, она исполнила свой долг, а потому другим не было и повода заявлять себя с своей стороны. Это я, душа моя, говорю к тому, чтобы оправдать свое поведение, которое могло показаться вам несколько странным.
   -- Я уверена, что Алисе и в голову не приходило подобных мыслей, вмешалась лэди Гленкора.
   -- Тут дело не в том, какого мнения Алиса, но в том, что я сама думаю о своих погрешностях, возразила лэди Мидлотиан с улыбкою, долженствовавшею выражать приветливость. Но я решилась наверстать прошлые упущения.-- Алиса почувствовала, что дойдет черед до письма, и задрожала. Я искренно желаю стать в ряды лучших друзей Алисы Вавазор, если только она сама этому не помешает.
   -- Я, конечно, могу только гордиться этим, если...
   -- Если? договаривайте же, милая, проговорила старуха.-- Полагаю, что в намереньи у нее было обойдтись с племянницей необыкновенно милостиво, но в голосе ее звучало что-то такое, до того отталкивающее, что Алиса с разу почувствовала, что искренняя дружба между ними невозможна.
   -- Так что же если, душа моя?
   -- Алиса хотела сказать... начала было лэди Гленкора.
   -- Пускай Алиса сама выскажет, что она хотела сказать, перебила ее лэди Мидлотиан.
   -- Этого я и сама хорошенько еще не знаю, отвечала Алиса, почувствовав в эту критическую минуту прилив небывалой бодрости. Я знаю, лэди Мидлотиан, что нам с вами никогда не согласиться относительно одного вопроса, в котором я считала себя в праве руководствоваться своим, а не чужим умом, а потому...
   -- Это вы про мистера Грея говорите?
   -- Да, отвечала Алиса, про мистера Грея.
   -- Да, вопрос этот до того важен в моих глазах, что, как только я услышала, что вы в Мэтчинге, я нарочно дала крюку по дороге в Лондон, чтобы переговорить в вами о нем.
   -- Стало быть, вы знали, что Алиса здесь? воскликнула лэди Гленкора.
   -- Конечно знала. Вы уже конечно слышали всю эту историю, Гленкора!
   Лэди Гленкора нашла себя вынужденной сознаться, что она действительно слышала всю эту "историю", подразумевая под этим словом поступок подсудимой Алисы с мистером Греем.
   -- А какого вы мнения, обо всем этом?-- Алиса и хозяйка дома оглянулись на противоположный конец комнаты, желая выразить этим, что мисс Паллизер не знает ни одного из обстоятельств этого дела, и что нет никакой надобности посвящать ее в них именно в эту минуту.-- Быть может, здесь не место и не время для такого разговора, проговорила лэди Мидлотиан, но, так как я здесь только до послезавтра, а, может быть, и завтра же уеду...
   -- Что я слышу, лэди Мидлотиан, воскликнула лэди Гленкора.
   -- Настоящий мой приезд был чисто деловым визитом, вы так и должны на него смотреть. Итак, как же бы это так устроить, чтобы мне переговорить с Алисою без свидетелей?-- Лэди Гленкора предложила для этого совещания свою собственную комнату, куда им можно было удалиться сейчас же, или же поздно вечером, когда все остальное общество разойдется по своим спальням. Но перспектива такой торжественной аудиенции была слишком ужасна для Алисы, и она решилась предупредить ее.
   -- Уверяю вас, лэди Мидлотиан, что это ни к чему не поведет.
   -- Как так ни к чему не поведет, моя милая?
   -- Да так же. Ведь я, как вам известно, уже получила ваше письмо.
   -- И так как вы не отвечали на него, то я и приехала сюда с нарочною целью переговорить с вами лично.
   -- Мне было бы очень прискорбно дать вам повод к неудовольствию, но, право, это не такое дело, чтобы я могла разговаривать о нем... Алиса чуть было не сказала с лицем совершенно посторонним, но во время удержалась, чтобы я могла разговаривать о нем с кем бы то ни было.
   -- Другими словами, если не ошибаюсь, вы хотите сказать, что не желаете меня видеть?
   -- Я не желаю разговаривать об этом деле, повторила Алиса. С самой лэди Мэклеод я избегала всяких разговоров о нем.
   -- Это-то я знаю, отвечала лэди Мидлотиан, и при этом ее серые глазки засверкали гневом, а потому считаю необходимым, чтобы кто либо другой из ваших друзей вмешался в это дело.
   -- Но я не потерплю вмешательства ни от друзей, ни от врагов, проговорила Алиса, вставая с своего места. Извините меня, лэди Мидлотиан, но, право, я не могу говорить с вами об этом предмете.
   -- В жизнь свою не встречала я такой своевольной девушки! обратилась лэди Мидлотиан к лэди Гленкоре, как только Алиса вышла из комнаты.
   -- Я наперед знала, что так будет, отвечала лэди Гленкора.
   -- Но ведь это ужасно, моя милая. Вы то подумайте, ведь она дала слово этому молодому человеку с одобрения всех своих родственников.
   -- Как же, я подробно знаю всю эту историю.
   -- Ну скажите сами, не кругом ли она виновата.
   -- Я не совсем понимаю ее, но если не ошибаюсь, она боится, что они не будут счастливы друг с другом.
   -- Не совсем понимаете ее! еще бы. Да кто ее поймет? Слыханное ли дело: молодая девушка дает слово молодому человеку, все дело делается гласно; она ездит к нему в дом, разговаривает, как я слышала стороною, с его слугами, распоряжается меблировкою, и вдруг, ни с того, ни с сего объявляет ему, что передумала. Какие у нее была на то причины? Да никакой, на сколько мне известно.-- И лэди Мидлотиан дошла до пафоса в своем обличении Алисы. Без малого два года тому назад, эта же самая лэди Мидлотиан содействовала усмирению буйной воли лэди Гленкоры. Лэди Мидлотиан, по видимому, совсем запамятовала теперь это обстоятельство, но лэди Гленкора помнила его, как нельзя лучше.-- Нет, я этого так не оставлю, продолжала старушка. Если я кого терпеть не могу, так это ее отца, который втерся непрошенный в наше родство; я, кажется, в жизнь свою двух слов ему не стала, но, так и быть, в настоящем случае я повидаюсь с ним и выскажу ему свое мнение.
   Алиса упорно стояла на своем и избегала дальнейших объяснений с лэди Мидлотиан. Напрасно умоляла ее последняя через посредство лэди Гленкоры смириться, она слышать ничего не хотела.
   -- Желаю вам всякого благополучия, сказала ей лэди Мидлотиан, вы увидите, что я не злопамятна и умею прощать.
   -- Если только успех покупается неутомимыми усилиями, то она бесспорно добьется успеха, заметила Алисе лэди Гленкора.
   -- Нет, ей не дождаться успеха, отвечала Алиса.
   

ГЛАВА XXV.
РАЗВАЛИНЫ АББАТСТВА.

   Лэди Мидлотиан отправилась в Лондон в середу утром; Алиса же должна была уехать на следующее утро. Был уже декабрь месяц; погода стояла морозная и ясная, по ночам ярко светил месяц. Как раз в эту ночь приходилось полнолунье, и лэди Гленкора объявила, что намерена прогуляться с Алисой по развалинам аббатства. Намеренье это было объявлено во всеуслышанье и встретило сильное неодобрение со стороны некоторых членов общества. Мистер Паллизер заметил, что ночной воздух будет слишком холоден, мистер Бот напророчил всевозможные неприятности от предполагаемой прогулки. Если бы мистер Паллизер возражал один, лэди Гленкора еще, быть может, уступила бы, но вмешательство мистера Бот только испортило дело.
   -- Нас не так-то легко запугать, отвечала лэди Гленкора.
   -- Но кто же ходит гулять по ночам в декабре месяце? возразил мистер Паллизер.
   -- Оттого-то мы и пойдем, что никто не ходит, отвечала лэди Гленкора. Мы закутаемся потеплее, и все сойдет с рук, как нельзя лучше. Джефри, мы рассчитываем на вас, вы будете стоять у монастырских ворот и караулить нас от привидений.
   Джефри, выговорив себе позволение закурить сигару, обещался исполнить это поручение.
   Часу в одиннадцатом вечера лэди Гленкора объявила, что настала пора приступить к задуманному делу. Она звала с собою сестер Паллизер, но те отказались под предлогом, что боятся ночного холода, но в тоне их слышалось, что вообще они не одобряют этой шалости. Мистер Бот вызвался было в провожатые, но лэди Гленкора на-отрез отказала ему.
   -- Нет, нет, мистер Бот, не далее как сегодня утром вы восставали против моего безрассудства, так не хочу же я, чтобы вы разделяли наше удовольствие.
   -- Милая лэди Гленкора, на вашем месте я, право, бросила бы эту мысль, заметила почтенная старушка, бросая взгляд на мистера Паллизера.
   -- Милая мистрис Маршам, на моем месте, уверяю вас вы бы ее не бросили, отвечала лэди Гленкора и в свою очередь бросила взгляд на своего мужа.
   -- По моему, это просто сумасбродство, строго проговорил мистер Паллизер.
   -- Если вы запретите, то мы конечно не пойдем.
   -- Нет, запретить я не запрещу.
   -- Allons donc, проговорила лэди Гленкора.
   Кузины, укутанные в плащи и теплые шали, вышли на террассу, простиравшуюся перед домом, где их дожидался Джефри Паллизер с сигарою в зубах. Сказать правду, Алиса всего охотнее отказалась бы от этой прогулки, но внутреннее сознание говорило ей, что малодушием было бы не поддержать лэди Гленкору в настоящем случае. Хотя между нею и мистером Паллизером отношения оставались довольно натянутыми, тем не менее, она сознавала, что мистер Паллизер доверяет ей и особенно благосклонно смотрит на дружбу ее с его женою. Ей было бы приятно оправдать его доверие и она знала, что в настоящем случае он даже рассчитывает на ее поддержку. На-едине с кузиной она пробовала отклонить ее от принятого намеренья, выставляя ей на вид, что она не нравится ее мужу.
   -- Так пускай он выскажется прямо, отвечала лэди Гленкора, и я тотчас же уступлю, но я не желаю уступить вмешательству какого-нибудь мистера Бота или старушонки Маршам. Я как нельзя лучше понимаю всех этих господ, душа моя. А если вы меня выдадите им, Алиса, я вам этого никогда не прощу.
   После этого разговора Алиса решилась не выдавать своей кузины.
   -- Слушайте Джефри, заговорила лэди Гленкора, когда они все трое рядом направились к развалинам; у монастырских ворот вы нас оставите, и мы с Алисою осмотрим келью и часовню вдвоем; потом мы вернемся к вам, и уже все вместе обойдем монастырь с наружной стороны, которая всего красивее при лунном освещении. Мне только хочется показать Алисе кое-что с глазу на глаз.
   -- Вы-то, я знаю, не трусите, и если мисс Вавазор...
   -- Мисс Вавазор, которая, сдается мне, позволила бы вам в такую минуту назвать себя и не этим именем, никогда не трусит.
   -- Гленкора, кто вам позволил говорить такия вещи? воскликнула Алиса. Нет, нам лучше идти назад.
   Выходка кузины взбесила Алису. Ей пришло в голову, уж не.ошиблась ли она в своей оценке лэди Гленкоры? Только-что сказанные ею слова произвели на Алису впечатление пошлости, пошлости преднамеренной, и она не находила слов, чтобы выразить свою досаду. Мистер Паллизер должен был неизбежно подумать, что подобные намеки делаются с согласия самой Алисы.
   -- Воротиться назад? возразила лэди Гленкора; ну нет. Это пустяки. Мы пойдем, а его оставим здесь; тогда ему некого будет называть по имени. Не сердитесь на меня, продолжала она, как скоро они остались одни. Дело в том, что стоит вам захотеть, и он сделается вашим мужем.
   -- Но я-то этого не хочу.
   -- В таком случае беда поправимая, я передам ему ваш ответ. Но, Алиса, право подумайте хорошенько. Лучшего мужа вам не найдти. Немедленного решения никто от вас не требует. Вам нет надобности объясняться с ним лично, но предоставьте мне сказать ему, что во всяком, случае дело не может решиться до вашей встречи с ним в Лондоне.
   -- Прошу вас ничего подобного ему не говорить, отвечала Алиса, Я убеждена, что вы все это говорите только для шутки, и нахожу, что такия шутки из рук вон плохи.
   -- Нет, вы ошибаетесь, я вовсе не думала шутить. Я говорю вам сущую правду, основываясь на том, что я слышала от него самого. Еще раз, Алиса, подумайте хорошенько об этом деле. Если бы оно состоялось, оно помогло бы мне во многом помириться; а право нехудое дело сделаться матерью будущего герцога Омниума.
   -- В моих глазах подобные соображения имеют мало соблазнительного, скажу более,-- они производят на меня скорее обратное действие. Прошу вас, Гленкора, перестанемте говорить об этом.
   -- Если вы положительно несогласны, то я не скажу ни слова более.
   -- Я положительно несогласна. Что за чудная лунная ночь! Посмотрите на очертания этого окна; как явственно они обрисовываются против света, точно днем!
   -- Да, эти развалины чудно хороши, отвечала лэди Гленкора. Я так люблю их в лунные ночи! И потом эти негреющие месячные лучи! в ощущении холода, которое они вызывают, есть что-то особенное; оно заставляет вас кутаться теплее, но не пробирает вас дрожью; холод этот как будто охватывает ваши чувства, не проникая до мозга костей. Но только это, мне кажется, вздор, добавила она помолчав.
   -- Да не больше того вздора, который обыкновенно городят, глядя на луну.
   -- Ну ужь это не великодушно с вашей стороны. Мне бы хотелось, чтобы то, что я говорю, выходило поэтичнее, или, пожалуй, сумасброднее того, что говорят другие в подобных случаях. А теперь я должна рассказать вам, о чем я каждый раз думаю, когда прихожу сюда в лунные ночи.
   -- Не думаю, чтобы вы часто сюда приходили.
   -- Напротив, прихожу, и очень часто: т. е. я приходила сюда во время полнолунья в августе; тогда погода стояла не такая, и все балконные двери были отперты, так что я могла убегать от всех потихоньку. Как-то раз я и его привела с собою, но он остался при этом совершенно апатичен. Я указала ему на одну стену трапезы, которая грозила паденьем, и он на следующий же день прислал каменьщика для починки. Как скоро он где либо заметит безпорядок, он тотчас же спешит его исправить; если бы все Паллизеры были в него, на их землях не существовало бы развалин.
   -- Что же? Это было бы прекрасно.
   -- Ну нет, не совсем. Есть вещи, которые слишком долго заживаются на свете. Но я вам не то хотела сказать. Помните ли ту ночь, когда я завезла вас из театра домой в улицу королевы Анны? У меня она жива осталась в памяти.
   Памятен был этот вечер и для Алисы, потому что как раз тогда произошел у них в карете тот разговор, во время которого Алиса на отрез отказала кузине содействовать ее бегству с Фицджеральдом.
   -- Помните ли вы, как месяц светил в эту ночь?
   -- Да, теперь я припоминаю.
   -- А мне так и припоминать не за чем. Когда мы повернули за угол Кэвендом-Сквера, он стоял там и дожидался, а с ним был другой, очень близкий вам человек.
   -- Кто же был этот близкий мне человек?
   -- Ну да что об этом теперь вспоминать, дело прошлое.
   -- Вы подразумевали моего кузена Джоржа?
   -- Да, вы угадали. Го, боже мой, Алиса, милая Алиса! Я должна бы была ненавидеть вас; ведь, если бы вы в тот вечер не восстали во всеоружии вашего безжалостного благонравия, я убежала бы с ним тогда же, и настоящая жизнь моя не заволоклась бы этим холодным мраком.
   Говоря это, она дрожала как бы от холода, и все плотнее и плотнее куталась в свою меховую одежду.
   -- Вы очень иззябли, проговорила Алиса, не лучше ли нам идти домой?
   -- Нет, я не иззябла, по крайней мере меня не от мороза знобит. Я еще не хочу уходить; к нам сейчас придет Джефри. Да! мы бежали бы с ним в эту же ночь, если бы вы только дозволили ему свидеться со мною в вашем доме. Ну, да этого не случилось; прошлого не воротить!
   -- Но, Гленкора, ведь не можете же вы об этом жалеть.
   -- Не жалеть об этом? Да есть ли в вас сердце, Алиса? Не жалеть об этом! Да я бы все на свете отдала, лишь бы остаться верной ему. Они говорили мне, что он промотает мои деньги. Хотя бы он промотал их до последнего фарсинга, и оставил меня нищею, все же я желала бы воротить прошлое. Они пророчили, что он будет дурно обращаться со мною, бросит меня, даже бить меня будет. Я этому не верю; но пусть так, все же я желала бы воротить прошлое. Лучше иметь неверного мужа, чем быть неверною женою.
   -- Гленкора, не говорите этого; я не хочу и думать, что вы можете, для чего бы то не было, изменить брачному обету.
   -- Изменить брачному обету! Дитя! Да разве весь этот брак с самого начала не был ложью? Я никогда не любила его. Как можете вы толковать мне о верности, когда вы знаете, что я никогда не любила его? Мне не давали покою, стращали меня всевозможными ужасами, пока я не сделала, чего они хотели; а теперь, чем я стала теперь?
   -- Теперь вы его честная жена. Гленкора, выслушайте меня. И Алиса взяла ее за руку.
   -- Нет, отвечала она, нет, я не честна. По закону я его жена, но законы лгут! Я не жена ему. Я не хочу сказать, что я такое. Я шла с ним к олтарю с полным сознанием, что не люблю того человека, который должен сделаться моим мужем. А между тем того, Борго, я люблю всей душою, всем сердцем. Я готова была бы стоять у ног его и стирать пыль с его сапогов, и не сочла бы это за унижение.
   -- Кора, друг мой, не говорите так. Вспомните ваши обязательства перед вашим мужем, перед самой собою и пойдемте отсюда.
   -- Я знаю свой долг в отношении моего мужа и исполню его, Алиса! Будь у меня ребенок, мне кажется, что я могла бы остаться ему верна. Более, чем кажется, я наверное это знаю, хотя бы мне предстояло не изведать ни одной минуты счастья в целую жизнь. Но какой мне выход остается теперь? Всего честнее оставить его, и дать ему возможность взять себе другую жену и сделаться отцом. Какой вред нанесу я ему тем, что оставлю его? Он меня не любит; и вы не хуже моего это знаете.
   -- Нет, я убеждена, что он любит вас.
   -- Алиса, не говорите против вашего убеждения; он не любит меня, и сами вы могли это видеть. Быть может, он вообще неспособен любить какую бы то ни было женщину; но за то другая женщина родила бы ему сына, и он был бы счастлив. Понимаете ли вы, не проходит ни дня, ни ночи, ни одного часа, ни одной минуты в эти дни и ночи, чтобы я не думала о том, кого я люблю. Мне большетне о чем думать; у меня нет ни занятий, ни друзей, мне не с кем слова сказать. Но мысленно я всегда разговариваю с Борго, и он меня слушает. Порою я вижу во сне, что рука его охватывает мою талию...
   -- О, Гленкора!
   -- А что? Вам не нравится, что я высказываю вам голую истину? Сами же вы согласились быть моим другом, так не тяготитесь же этою дружбой. А теперь -- и к этому я вела разговор -- надо вам сказать, что мы тотчас же после святок отправляемся в Монкшэд, где и он будет. Лэди Монк ему тетка.
   -- Вам не следует ехать. Ни под каким видом не соглашайтесь туда ехать.
   -- Это легко сказать, дитя мое, а все же мне придется. Я предупредила мистера Паллизера, что Борго будет там, но он отвечал мне, что это не важность, так таки этими словами и сказал. Не знаю, право, имеет ли он понятие о том, что значит любить друг друга; давал ли он себе когда-нибудь труд об этом подумать?
   -- Объявите ему решительно, что не поедете.
   -- Пробовала я и это. И что же он мне сказал? "Гленкора! сказал он мне",-- а вы знаете, как он умеет смотреть, когда хочет дать почувствовать свое супружеское полновластие,-- "ты должна покориться этой маленькой неприятности. В мои рассчеты входит побывать нам в Монкшэде и вовсе не входит, чтобы ты боялась с кем бы то ни было встретиться". Разве я могла сказать ему, что через эту поездку он потеряет свою жену? Разве я могла сказать ему, что брошусь в объятия Борго, если меня не уберегут от искушения. Ну, вы, такая благоразумная и осторожная, что бы вы сказали на моем месте?
   -- Я сказала бы ему всю правду, как она есть, скорее, чем согласилась бы ехать в этот дом.
   -- Слушайте, Алиса. Я знаю, что я такое теперь, и знаю, чем я по всем вероятиям скоро сделаюсь. Меня берет отвращение от себя самой и от задуманного мною дела. Я съумела бы остаться верна мужчине до последнего, съумела бы любить его больше жизни, хотя бы он и оскорблял меня на каждом шагу, если бы только мне дали выбрать себе мужа по сердцу. Пускай бы Борго промотал мои деньги, промотал бы все, что я только могла бы ему дать; все же у нас бы немного осталось, а к тому времени даже он успел бы переродиться под влиянием моей любви. Но с этим человеком... Алиса, вы умеете давать такие мудрые советы; скажите же, что мне делать?
   Что касалось Алисы, вопрос этот совершенно ясно лежал перед нею. Кузина ее должна была оставаться верна своему брачному обету, при каких бы обстоятельствах он ни был произнесен; а для этого она должна была высказать своему мужу все доводы, которые только могли отклонить его от намеренья веэти ее в Менкшэд. Этот взгляд она и высказала лэди Гленкоре, пока они обходили часовню. Но лэди Гленкора была более занята своими собственными мыслями, чем советами своего друга.-- А вот и Джефри, проговорила она, как бессовестно долго однакож мы его задержали.
   -- Стоит ли говорить о таких пустяках, отвечал он. Я и теперь не пришел бы за вами, если бы не побоялся, что мороз превратит вас в ледяные изваяния.
   -- Ну нет, для этого кровь у нас еще не довольно остыла, не так ли Алиса? отвечала леди Гленкора. А теперь мы обойдем развалины снаружи, только нам надо торопиться, чтобы поскорее успокоить этих двух прелестных старых дуэнн, мистрис Маршам и мистера Бота.
   Пока они совершали свой обход, Алиса, у которой слова останавливались в горле,-- так сильно она была потрясена недавним разговором,-- не могла надивиться, слушая лэди Гленкору, которая не прерывала свою обычную легкую болтовню, как будто у нее и в самом деле на душе ничего не лежало.
   

ГЛАВА XXVI.
АЛИСА ПРОЩАЕТСЯ С АББАТСТВОМ.

   На пороге биллиардной наше маленькое общество было встречено мистером Паллизером.-- Ты должно быть страшно иззябла, обратился он к лэди Гленкоре, которая вошла первая.
   -- Нет, отвечала лэди Гленкора, но зубы ее стучали, и вся ее наружность служила опровержением ее слов.-- Джефри, продолжал мистер Паллизер, обращаясь к своему двоюродному брату, я на вас, право, сердит. Вам-то ужь, кажется, можно бы было догадаться, что ее надо было раньше увести домой. И с этими словами мистер Паллизер отвернулся и,-- не удостоив Алису ни одним взглядом, увел жену из комнаты.
   Обидная эта выходка не прошла незамеченною для Алисы, которая, как нельзя лучше, угадала ее смысл. Мистер Паллизер выразил ею без слов, что доверил жену свою Алисе, но что она обманула его доверие. Таково было его обвинение против Алисы, в котором он относился к ней с величайшею строгостью. Он не позаботился даже спросить, иззябла она или нет, и ушел, не удостоив ее ни слова, ни взгляда. Как ни сознавала она незаслуженность подобного наказания, у нее не было и тени досады против мистера Паллизера. Слишком многое в его положении возбуждало ее сострадание, и у нее не доставало духу на него сердиться.
   -- Он на нас не шутя рассердился, заметил Джефри Паллизер, замешкавшийся еще на минуту в биллиардной, передавая ей спальную свечу.
   -- Он боится за жену, чтобы она не простудилась.
   -- Да; а потом он считает для нее неприличным гулять так долго по ночам. Вы конечно знаете, мисс Вавазор, что он не слишком-то сочувствует разным романтическим затеям.
   -- И в этом отношении он, по моему, совершенно прав, отвечала Алиса, незнавшая и сама хорошенько, что отвечать, и неуспевшая еще выйти из под впечатления того, что было говорено касательно ее и мистера Паллизера в начале прогулки. Я того мнения, что романтизм страшный вздор.
   -- Ну, Гленкора не разделяет этого мнения.
   -- Это так, но она гораздо моложе меня. Однако, мистер Паллизер, ноги у меня озябли, и я думаю, что мне всего лучше отправиться к себе в комнату.
   -- Покойной ночи, проговорил Джефри, протягивая ей руку; а ведь жаль, что вы подверглись его опале!
   -- Мне от этого ни тепло, ни холодно, улыбаясь отвечала Алиса.
   -- Так-то так, но вед он никогда не забывает.
   -- Хотя бы и так, мне-то что ж? Покойной вам ночи, мистер Паллизер.
   -- Эта последняя ночь, которую мы проводим под одной кровлей; позволите ли вы мне ради этого сказать вам: прощайте, Алиса? Завтра вы еще будете в постели, а меня уже здесь не будет.
   Он все еще держал ее руку, которую она не торопилась принять.-- Нет, отвечала она, Гленкора была глубоко неправа в этом деле и, сама того не зная, обоих нас поставила в неприятное положение. Того повода, по которому вы могли бы назвать меня по имени, не существует.
   -- И так таки никогда и не будет существовать?
   -- Никогда, мистер Паллизер. Покойной вам ночи и счастливого пути. Если бы Гленкора не испортила все дело своею сумасшедшею затеей, наше знакомство оставило бы мне очень приятное воспоминание.
   -- Что до меня касается, то оно и так останется мне навсегда приятным воспоминанием. Покойной ночи!
   Алиса отправилась одна в свою комнату и рада, рада была придвинуться поближе к камельку, потому что успела порядком продрогнуть во время этой ночкой прогулки; что бы там лэди Гленкора ни толковала о действии лунных лучей,-- во все продолжение вышеописанного разговора кузины стояли на одном месте, и ноги Алисы совершенно окоченели. Недаром мистер Паллизер рассердился, что жена его так долго пробыла на морозе, хотя он и совершенно напрасно сваливал вину случившегося на Алису.
   Сидя у камина, Алиса принялась размышлять обо всем, что ей довелось узнать в этот вечер, и о том, как поступить ей самой в данных обстоятельствах. Из всего сказанного ее кузиною для нее стало ясно, что лэди Гленкора решилась, как скоро представится случай, оставить своего мужа и броситься в объятия Фицджеральда. Бедная заблуждающаяся женщина оправдывала себя пред судом своей совести тем, что она бездетна и дает таким образом своему мужу возможность жениться на другой и сделаться отцом. Алиса вполне сознавала недостаточность подобного рода оправдания, но в то же время видела, что мысль эта пустила глубокие корни в уме ее подруги и уже приносит свой плод. Алиса, более проницательная в отношении кузины, чем в отношении себя самой, ясно понимала, что из всего этого ничего для нее не выйдет кроме конечной гибели. Будущее представлялось ей покрытым тьмою кромешною, да и сама лэди Гленкора видела его в том же цвете. Алиса вспоминала ее слова: "меня берет отвращенье и от себя самой, и от задуманного мною дела".
   Как же было в подобных обстоятельствах поступить Алисе? Мистер Паллизер лишил ее своего расположения, это так; но если бы Алиса объявила ему, что желает переговорить с ним, он не отказался бы и выслушать ее, а выслушав, конечно принял бы какие-нибудь меры для спасения жены. До того же, какого он был мнения о ней самой, Алисе мало было дела.
   Но тут ей представилось другое соображение: чисто женственное чувство говорило ей, что в таком деле она не в праве выдавать тайну своего друга. Другое дело, если бы лэди Гленкора поверила ей какой-нибудь замысел убийства и грабежа; тут она и на минуту не задумалась бы рассказать об этом, кому следует, и предупредить таким образом преступление. Но в настоящем случае она колебалась, боясь заклеймить себя предательством. Да и к тому же, не вероятнее ли было, что леди Гленкора откажется от намеренья, самая мысль о котором должна бы казаться ей ужасною?
   Размышления ее были прерваны стуком в дверь, который принудил ее встать с своего места и отпереть дверь. На вороге показалась Ифигения Паллизер, кузина мистера Паллизера и Джефри Паллизера.-- Мисс Вавазор, начала она, я знаю, что позволяю себе непростительную вольность, но мне так нужно переговорить с вами о многом; позволяете ли вы мне войдти к вам на минутку?-- Алиса конечно пригласила ее войдти и придвинула ей кресло к камину.
   Знакомство Алисы в сестрами Паллизер оставалось на довольно церемонной ноге. Что-то говорило ей, что в доме существуют две партии и что сама она принадлежит к той, которая группируется вокруг жены, тогда как сестры Паллизер естественным образом примыкали к партии мужа. Девицы эти, как мы уже имели случай заметить, доводили в своей привязанности в мистеру Паллизеру до поклонения; а так как Плантагенет Паллизер при всей любезности, которую он до последнею времени выказывал Алисе, не сходился с нею до особенной короткости, то и не могло возникнуть никакой дружбы между нею и его сторонниками. К тому же и не в привычках сестер было сближаться на скорую руку с такими личностями, как Алиса. Живо заводилась у них дружба с каким-нибудь президентом иностранного ученого общества или с какою-нибудь дамою, которой они хоть и в глаза не видали, но которая принимала деятельное участие в женской эмиграции. Но Алиса не у смела отличиться ни в какой отрасли ученой или общественной деятельности, да и самая дружба ее с лэди Гленкорою служила в некотором роде признаком, что между нею и ими не может быть ничего общего.
   -- Я знаю, что ничего не может быть хуже незванного гостя, проговорила мисс Паллизер с таким видом, как будто она боялась Алисы.
   -- Ах, нет, пожалуйста, не говорите об этом, отвечала Алиса.-- Если я могу оказать вам какую-нибудь услугу, я буду очень рада.
   -- Вы уезжаете завтра, и если бы я не пришла переговорить с вами сегодня, то другого случая мне и не пришлось бы дождаться. Гленкора, по видимому, очень привязана к вам, и все мы были того мнения, что хорошо, что она нашла себе такого друга.
   -- Надеюсь, что вы и теперь не изменили этого мнения, отвечала Алиса с легкою улыбкою. Она поняла, что под словом все преимущественно подразумевался глаза дома.
   -- О, нет, нисколько; я не это хотела сказать. Вы с самого начала очень понравились моему двоюродному брату, мистеру Паллизеру.
   -- А теперь я перестала ему нравиться, потому что пошла гулять лунною ночью с его женою. Так, что ли?
   -- Нет, мисс Вавазор, не совсем так. У меня и в намерении не было упоминать об этом случае, право, не было. Правда, я виделась с ним после вашего возвращения, виделась всего какую-нибудь минуту, и знаю, что он раздражен. Но я не об этом желала бы с вами поговорить.
   -- И я тоже заметила, что он на меня рассердился.
   -- Он был уверен, что вы с нею вернетесь гораздо скорее.
   -- С чего он взял, что я могу руководить его женою? И там, как и здесь, она была хозяйка своих поступков. Мистер Паллизер выказал себя безрассудным в своих требованиях. Впрочем, я охотно его извиняю.
   -- Не думаю, мисс Вавазор, чтобы он выказал себя безрассудным, положительно не думаю. Он раздражен, это правда. Но мало ли у него поводов к раздражительности. Ведь Гленкора еще очень молода.
   Мистер Бот тоже утверждал, что лэди Гленкора еще очень молода. В голове Алисы мелькнула мысль, что выражение это вероятно было употреблено в каком-нибудь совещании сторонников мистера Паллизера, во время которого была речь о недостатках лэди Гленкоры.
   -- Не моложе же она теперь, чем когда мистер Паллизер на ней женился, возразила Алиса.
   -- Вы хотите сказать, что человек, который берет себе молодую жену, не должен роптать на связанные с этим неудобства; это, бесспорно, так. Но по годам они отличная пара. Моему двоюродному брату еще нет тридцати лет. Когда я говорю, что Гленкора еще очень молода...
   -- Вы хотите сказать, что она в своем нравственном развитии и даже, быть может, в поступках моложе, чем он ожидал.
   -- Но вы, пожалуйста, мисс Вавазор, не подумайте, чтоб он жаловался на это. Он слишком горд, чтобы жаловаться.
   -- Надеюсь, отвечала Алиса, припоминая мистера Бота.
   -- Я, право, затрудняюсь в способе высказать вам свою мысль и не знаю, поверите ли вы мне, когда я вам скажу, что, поступая таким образом, исключительно имею в виду счастье Гленкоры. Если не ошибаюсь, вы имеете на нее влияние; и я положительно знаю, что никто другой его не имеет.
   -- Мы сошлись с ней еще слишком недавно, мисс Паллизер.
   -- Я это знаю, но это не изменяет факта. Или, быть может, я ошибаюсь, предполагая...
   -- Предполагая, что?
   -- Предполагая, что вы слышали об отношениях, существовавших между Гленкорою и мистером Фицджеральдом, прежде чем она вышла замуж за моего двоюродного брата?
   Алиса отвечала не вдруг.
   -- Да, я слышала о них, проговорила она, помолчав.
   -- И, если не ошибаюсь, вы разделяли мнение остальных ее родственников, что подобный брак был бы ее гибелью.
   -- Я ни разу не распространялась об этом предмете в присутствии ее родственников. Надо вам сказать, мисс Паллизер, что, хотя мы и считаемся с ней кузинами, тем не менее, я и в глаза не знаю большую часть ее родни. В первый раз я познакомилась с лэди Мидлотиан, когда она намедни приезжала сюда.
   -- Но вы советовали eй разойдтись с мистером Фицджеральдом?
   -- Никогда!
   -- Я знаю, что именно в это время она часто видалась с вами.
   -- Мы с ней видались, это бесспорно.
   За тем последовала пауза. Мисс Паллизер затруднялась продолжать начатый разговор; в собеседнице своей она совершенно неожиданно встретила такую неподатливость, такое нежелание говорить, и даже слушать, что она почти рада бы была воротиться назад. Но, раз упомянув имя Борго Фицджеральда, не могла же она уйдти, не объяснив прежде, почему она его упомянула. Из этой дилеммы нежданно-негаданно выручила ее сама Алиса.
   -- Да, в то время она часто видалась со мною, продолжала она свой ответ, и мы много говорили о мистере Фицджеральде. В чем заключался мой тогдашний совет, это теперь не важно; но в одном вы, конечно, будете согласны со мною, мисс Паллизер: что не следует заставлять ее теперь ездить в те дома, где она может с ним встретиться.
   -- Итак, она вам сказала?
   -- Да, она мне сказала.
   -- Что он будет у лэди Монк?
   -- Она сказала мне, что мистер Паллизер требует от нее, чтобы она, как ни в чем не бывало, встретилась с ним в том доме, куда они едут прямо от герцога; и что ей тяжело, что ее подвергают подобному испытанию.
   -- Но это, мисс Вавазор, не должно бы было и быть для нее испытанием.
   -- Легко сказать! Послушайте, мисс Паллизер, если вы ей действительно желаете добра, будьте же к ней справедливы.
   -- Я ей, бесспорно, желаю добра, но прежде всего я имею в виду счастье моего двоюродного брата. Он говорил мне, что она страшится встречи с этим человеком. По его мнению, она не должна бы была ее страшиться, и страх этот не более, как пустая мечта. Первое совершенно справедливо, но все же, быть может, этот страх и не пустая мечта. Если действительно существует какая-нибудь серьезная причина, по которой ей не следует ехать,-- мисс Варазор, умоляю вас, скажите мне откровенно, хотя бы вы должны были при этом набросить тень на ее доброе имя. Все же это лучше, чем идти на встречу позору и преступлению.
   -- Полагаю, что я никакой тени не наброшу на ее доброе имя, если скажу вам, что действительно есть очень важное основание не ехать ей в Монкшэд.
   -- Итак, вы думаете, что постороннее вмешательство становится положительно необходимым? Вы поймете, что я должна ему откровенно высказать, чего ему следует опасаться.
   -- Мне кажется, мисс Паллизер, и даже более, чем кажется, я положительно убеждена, что дело самой настоятельной необходимости -- предупредить эту поездку в Монкшэд, если только вы можете это сделать.
   -- Но я могу это сделать не иначе, как передав ему то, что вы мне сказали.
   -- В таком случае передайте ему. Вы конечно обо всем этом уже успели передумать, прежде чем пришли сюда.
   -- Да, мисс Вавазор, вы правы, я обо всем этом передумала, но я до конца надеялась услышать от вас, что никакой тут серьезной опасности не существует, что она невинна.
   -- Но кто же говорит, что она виновна? отвечала Алиса, и при этом поднялась с своего места, как бы желая придать более веса словам, которые у нее почти не доставало духу выговорить иначе, как шопотом. Она невинна? вы предлагаете мне вопрос, имея в виду ее счастье.
   -- И его тоже, мисс Вавазор.
   -- Вопрос, на который моя совесть велит мне отвечать с полною искренностью, так как от этого зависит их общее благополучие. Но я не хочу, чтобы слова мои принимались в том смысле, будто я обвиняю ее. Она любила мистера Фицджеральда прежде, чем вышла замуж за мистера Паллизера. Мистер Паллизер это знал; она сказала ему все без утаек. С житейской точки зрения ее брак с мистером Фицджеральдом был бы, по всем вероятиям, большим риском.
   -- В нем была бы ее конечная гибель.
   -- Быть может и так; об этом я не спорю. Но дело кончилось тем, что она отказалась от своего задушевного желания и вышла за вашего двоюродного брата.
   -- Не знаю, на чью сторону склонялось ее задушевное желание, мисс Вавазор.
   -- Было так, как я вам говорю. Она вышла бы замуж за мистера Фицджеральда, если бы окружающие не отговорили ее. Нельзя же требовать, чтобы она забыла его в такой короткий срок. В том, что она все еще вспоминает о нем, нет ничего преступного.
   -- Но преступно замужней женщине любить другого мужчину.
   -- В таком случае, мисс Паллизер, преступно было ее замужество, а не ее любовь. Но все это дело прошлое. Настоящая же задача вашего двоюродного брата должна бы была заключаться в том, чтобы помочь ей забыть мистера Фицджеральда, а этого он никак не достигнет, заставляя ее ездить в те дома, где ей грозит встреча с ним.
   -- Это она сама вам об этом говорила?
   -- Я не вижу никакой надобности передавать вам о том, что именно я от нее слышала. Вы обратились ко мне с вопросом, я вам ответила и от души благодарю вас, что вы меня спросили. У нас с вами только одна цель может быть в виду -- помочь ей в тягостном ее положении.
   -- И спасти его от бесчестия. Я все надеялась, что это не более, как ребяческое опасение с ее стороны.
   -- Вы ошибались, опасение это далеко не ребяческое. Если только в вашей власти предупредить эту поездку в Монкшэд, умоляю вас, сделайте это. Дайте мне слово, что вы не пощадите для этого никаких усилий.
   -- После всего, что я от вас узнала, мне другого и выбора не остается.
   -- Именно так; тут нет выбора, чье бы счастье из них вы ни имели в виду.
   После этих слов мисс Паллизер встала с своего места и, пожелав своей собеседнице покойной ночи, удалилась. Во все продолжение этого свидания между ними о задушевности чувства не было и помину; ни одна из них не сочла нужным лицемерить дружбою даже при прощаньи. Обе сознавались что цели у нихь были различные; Алиса желала спасти лэди Гленкору от погибели, между тем, как мисс Паллизер руководило желание спасти своего брата от бесчестья, да разве еще отчасти чистосердечное желание предупредить великое бедствие и преступление. Первая любила лэди Гленкору, вторая же явным образом ее не долюбливала. Но, не смотря на это, Алиса почувствовала, что мисс Паллизер, прийдя к ней, поступила хорошо, и что самой ей этот приход доставил огромное облегчение. Теперь она была уверена, что будут приняты какие-нибудь меры в предупреждение этой встречи, которой она так страшилась, и этим она не могла упрекать себя в нарушении доверия, так как сказанное ею ни мало не клонилось во вред лэди Гленкоры.
   На следующее утро, часу в десятом, она сошла к завтраку; несколько минут спустя вошел в комнату мистер Паллизер.-- Я распорядился, чтобы экипаж был вам подан в три четверти десятого, начал он, и нарочно пришел пораньше, чтобы налить вам чаю.-- Он говорил улыбаясь и видимо желал быть любезным.
   -- Не позволите ли вы мне лучше налить его вам? отвечала Алиса.-- Но дело обошлось без всякого обоюдного угощенья, так как завтрак был подан Алисе отдельно.
   -- Гленкора поручила мне передать вам, что и сама сейчас сойдет вниз, проговорил мистер Паллизер.
   Алиса осведомилась о том, не имела ли их вчерашняя неосторожность дурных последствий, и получила неопределенный ответ; мистер Паллизер был не прочь оказать ей любезность, но вовсе не желал дать ей повод предполагать, что он предал ее вину забвению. Вслед за тем вошли сестры Паллизер, за ними последовал мистер Бот и наконец мистрис Маршам. Каждый из новоприбывших счел своим долгом осведомиться о лэди Гленкоре, с таким видом, как будто здоровье ее подвергалось серьезной опасности вследствие вчерашних ночных похождений. Особенно показал себя озадаченным мистер Бот.
   -- На дворе стоял такой страшный мороз, заметил он, что можно было ожидать самых печальных последствий от такого продолжительного пребывания на открытом воздухе если принять в соображение слабое здоровье лэди Гленкоурер.
   От Алисы не ускользнул скрывавшийся в этих словах намек на то, что она обладает плебейски крепким здоровьем и что для нее не беда продрогнуть на морозе. Мистер Бот успел узнать, что высокий его покровитель изменил отчасти свое мнение об Алисе и, само собою разумеется спешил выказать полнейшую готовность изменить и свое в том же направлении. Недели две тому назад мистер Бот охотно допустил бы слабость здоровья и в Алисе.
   -- Неужели и вы того же мнения, что Гленкора слаба здоровьем? обратилась Алиса к мистеру Паллизеру.
   -- Во всяком случае ее нельзя назвать здоровенной, отвечал супруг.
   -- Конечно нельзя, подхватила мистрис Маршам.
   -- Ни под каким видом нельзя, добавил мистер Бот.
   Азиса поняла, что сама она обвиняется в здоровенности и молча перенесла это оскорбиение. Здоровенными бывают черные работники на фермах да молочницы: обвинение, как видите, падало на нее тяжелое; еще легче было бы снести его, если бы она имела возможность дать сдачу, но в минуту отъезда это не шло.
   -- Мне кажется, что она пользуется таким же хорошим здоровьем, как и любой из нас, вмешалась Ифигения Паллизер, которая после вчерашнего разговора чувствовала себя в некотором роде обязанной заступиться за мисс Вавазор.
   -- Как и некоторые между нами, поправил мистер Бот, ни за что не решавшийся взять назад свое обвинение.
   В эту самую минуту вошла лэди Гленкора и была встречена целым градом расспросов со стороны обеих дуэнн. Но она поспешила уклониться от них и обратилась к Алисе.-- И так, сказала она, настало таки утро разлуки.
   -- Да, отвечала Алиса, пора мне домой. Мистер Паллизер и так должен был подумать, что я у вас расположилась на постоянное жительство.
   -- Напротив, отвечал он, мне было очень приятно иметь вас своей гостьей.-- Но сказал он это холодно, и Алиса начала раскаиваться в том, что согласилась приехать в Митчинг.-- Приятно! воскликнула лэди Гленкора. Да я слов не нахожу, чтобы выразить вам свою благодарность. Ах, Алиса! чего бы я не дала, чтобы вы согласились поселиться у нас.
   -- Через неделю мы сами отсюда уезжаем, заметил мистер Паллизер.
   -- Как же, как же, отвечала лэди Гленкора, к сожалению это правда. Милая Алиса! теперь мы с вами увидимся только в Лондоне.
   -- Вы мне дадите знать, когда переедете в город? проговорила Алиса.
   -- Я напишу вам, не теряя ни одной минуты. Да и кроме того, Алиса, я буду писать вам из Гэдерума или из Монкшэда.
   При последнем слове Алиса невольно переглянулась с мисс Паллизер. Ифигения Паллизер слегка кивнула ей головою, как бы желая выразить, что в Монкшэде лэди Гленкоре не бывать, а следовательно и писем оттуда не писать, но не сказала ни слова.
   Доложили, что подан экипаж, и мистер Паллизер взял Алису под руку.-- Не выходи на крыльцо, Гленкора, проговорил он. Я тебя убедительно прошу об этом.-- Кузины расцеловались, и Алиса направилась к экипажу.
   -- Желаю вам, мисс Вавазор, счастливого пути, проговорил мистер Паллизер, но на словах он не выразил желания снова увидеть ее в Мэтчинге.
   Одиноко направляясь в великолепном экипаже в станции железной дороги, Алиса не могла воздержаться от сожаления о том, что она решилась посетить эти места.
   

ГЛАВА XXVII
БОРГО ФИЦДЖЕРАЛЬД.

   Вечером, накануне рождественского сочельника, два человека сидели на квартире Джоржа в улице Сесиль. Было уже за полночь и они курили сигары. Стол перед ними был заставлен бутылками со спиртными напитками и кружками с холодною и горячею водою. Один из собеседников, по-видимому, таки частенько прибегал в течении вечера к нектару этих бутылок; но Джорж Вавазор еще не пил и, казалось вовсе не намеревался пить. Перед ним, правда, стоял стакан с довольно слабою водкой, разбавленной водою, но он к нему и не прикасался за последние двадцать минут. За то его собеседник успел в этот промежуток времени два раза опорожнить свой стакан, и затягивался своей сигарой, выпуская клубы дыма с ожесточением локомотива, в который только что подвалили свежих угольев. Человек этот был Борго Фицжеральд. Он был все так же прекрасен, как когда либо, но глаза его и ввалившияся щеки носили следы той распутной жизни, которая и самому ему давно успела опостылеть. У большей части людей, проводящих ночи вплоть до петухов в безобразных оргиях, лице принимает багровый оттенок, щеки покрываются прыщами и глаза подергиваются мутною влагой. Первое появление красноты на носу, нежелание предстать перед друзьями женского пода с глазами, как бы утопающими в гроге, остановили не одного гуляку на пути разврата. Но Борго Фицджеральду провидение, как бы во гневе своем, отказало в этом предостережении. Временами он являлся бледный и истомленный; с каждым днем он становился все худее и худее; но красота его оставалась неизменною; он сохранял и безукоризненно правильные очертания богоподобного лица, и блеск голубых глаз.
   В тот вечер, о котором идет речь, он пришел к Вавазору с двойною целью: ему нужна была помощь, нужен был отчасти и совет. Но, в отношении последнего, он был настроен подобно большей части людей, подыскивающих себе таких советчиков, которые поддержали бы их в преступном замысле; совет совпадающий с его личным мнением, имел бы на него упокоивающее и поощряющее действие, тогда как совет противуположного свойства был бы им оставлен без внимания. Эти два человека знали друг друга с давних пор и было время, когда между ними существовало самое тесное общение. То было еще до помолвки лэди Гленкоры за мистера Паллизера. Когда лэди Гленкора искала содействия Алисы и, как нам известно, потерпела отказ, нашлись люди, которые заверили Борго, что в этой беде ему может помочь двоюродный брат Алисы. И что касалось Джоржа, дело стало не за готовностью помочь; он снабдил своего приятеля деньгами, так как они у него в то время еще водились, и, по всем вероятиям, обнадежил Борго возможностью открыть влюбленной чете доступ в дом на улице Королевы Анны, откуда они могли бы осуществить свой план бегства. Но надежда эта рушилась и лэди Гленкора Мэккльюски сделалась лэди Гленкорою Паллизер, а не Фицджеральд. Настали иные времена, появились иные надежды и снова Борго обратился за помощью к своему приятелю.
   -- Мне кажется, что она согласится, проговорил Борго, поднося свой стакан к губам. Конечно, это такое дело, в котором можно только гадательно предсказывать результат, пока не попытаешь счастья на деле. Я знаю, что она с ним несчастна и я решился на худший конец, спросить ее.
   -- Но состояние ее все же останется за ним?
   -- Право не знаю, я об этом, не наводил справко, да и не намерен наводить. Вы мне конечно не поверите, но я вам скажу, что на этот раз не деньги я имею в виду, а между тем это так. Правда, один Бог ведает, как я нуждаюсь в деньгах, но все же я не решился бы взять чужую жену из за денег.
   -- Ужь не потому ли, что вы считаете это за грех? А я было думал, что вы стоите выше подобных предрассудков.
   -- Вам-то хорошо молоть вздор.
   -- Это совсем не вздор. Про себя я откровенно скажу, что ни с чьей бы женой не решился бежать. Я придерживаюсь того отсталого мнения, что если человек обзавелся женою, то не надо ее отнимать у него. Я знаю что общественное мнение со мной не согласно.
   -- Это он похитил у меня жену, с жаром воскликнул Борго; вот как я смотрю на это дело. Ее рука была мне обещана первому, она меня действительно любила, тогда как она его и в грош не ставила.
   -- А все же брак остается браком и закон против вас. Но ужь если бы я, паче чаяния, пошел на такое курьезное дело, то ужь конечно не упустил бы денег из виду.
   -- Что мне в деньгах?
   -- А что вам было в них, когда вы прежде за нее сватались?
   -- Тогда было другое дело. Моя родня хлопотала свести нас вместе, потому что у нее было большое состояние, а у меня ничего не было. Дело, как видите, было ясное. Да что! Скажу вам больше: мне кажется, что это старая ведьма, моя тетушка, не прочь и теперь приложить свою руку к тому же делу. Конечно, на словах она этого не показывает, не смеет; но в душе она право не прочь, старая греховодница.
   -- Ай да, благодарный племянник!
   -- Говорю вам по чести, я ненавижу ее. Тут главную роль играет не расположение ко мне, а желание насолить Паллизеру, который помешал осуществлению ее тогдашнего плана. Она преразвратная старушенка. Ужь мы ли с вами не отпетые развратники, а все же...
   -- Покорно благодарю. Ну, мне то до вас еще, кажется, далеко.
   -- А все же мы, просто, ангелы в сравнении с этою старою чертовкой. Верьте мне в том, что я вам скажу или не верьте, как хотите. Конечно, вы почтете своим долгом усомниться...
   -- Ну допустим, на всякий случай, что я вам безусловно верю.
   -- И так, дело в том, что я домогаюсь ее, отчасти, потому, что я ее люблю, отчасти же потому, что я в душе убежден, что она меня любит.
   -- Так это вы об ней хлопочете! Вы готовитесь принести себя в жертву, ради одного удовольствия сделать ей приятное.
   -- Какие тут жертвы! Я и без того пропащий человек, и не задумался бы всадить себе пулю в лоб, и избавить таким образом свою родню от посрамления, если бы мне только вообще до моей родни побольше было дела. Как будто я не ясно вижу свое положение! Я в конец разбитый корабль и мне ничего более не осталось, как идти ко дну.
   -- В обществе лэди Гленкоры, конечно?
   -- О, нет! сохрани бог! Но порой, когда я раздумаюсь об этом,-- а я по возможности избегаю думать о подобных вещах,-- мне кажется, что я стал бы другим человеком, если бы мне посчастливилось на ней жениться.
   -- Оно еще могло бы быть так, если бы вы женились на ней, когда она была свободна располагать собою и своим состоянием.
   -- Мне кажется, тоже самое будет и теперь. Если бы мне только удалось уехать с нею куда-нибудь в Италию или в Грецию, мне кажется, я сумел бы доставить ей мирную, счастливую жизнь. По крайней мере, я бы попытался.
   -- И прожили бы без водки и без сигар?
   -- Да.
   -- И без денег?
   -- С очень небольшими деньгами. Я знаю, вы будете смеяться надо мною. Но, право, я только и мечтаю об этой тихой жизни, которая, я знаю, удовлетворила бы нас обоих; эта цыганская безобразная жизнь до того мне опротивела, что меня берег отвращение к самому себе.
   -- Одна беда, что Плэнти Поль нагрянул бы на вас и растроил бы ваше идиллическое счастие.-- Под этим уменьшительным именем Джорж подразумевал супруга лэди Гленкоры.
   -- Он, конечно, выхлопотал бы развод, и тогда мы стали бы мужем и женою. Мне сдается, что когда все дело уладилось бы таким образом, он не слишком бы горевал о потере жены. Мне говорили, что он ее не любит.
   -- Вы виделись с нею после ее замужества?
   -- Виделся, два раза.
   -- И говорили с нею?
   -- Таких разговоров, которые не вращались бы на общих местах, у нас всего был один, и то он продолжался не более двух минут.
   -- Что же она вам сказала?
   -- Она сказала мне, что нам всего лучше более не встречаться. Как только она сказала мне это, я тотчас же понял, что она меня не разлюбила. Я способен был в эту минуту упасть к ее ногам, жаль только, что комната была полна народа. Да, я положительно убежден, что она меня все еще любит.
   Вавазор подумал с минуту и потом отвечал:
   -- Не мудрено, что она вас все еще любит, но достанет ли у нее смелости на такой решительный шаг, этого никак нельзя сказать с определительностью. Вероятнее, что нет. А если бы и в самом деле достало, то вряд ли вам удалось привести ваш план в исполнение.
   -- Прежде всего, мне нужно достать немного денег.
   -- А эта процедура по мере того, как вы стареетесь, с каждым днем становится для вас труднее.
   -- Легка-то она никогда не была. Был я у Мэграйна и нашел его, как нельзя более сговорчивым. Он отвечал мне, что, хотя я и должен ему три тысячи фунтов, тем не менее он готов снабдить меня деньгами.
   -- Сколько вы у него, в самом деле, забрали за все это время?
   -- Да чистыми деньгами, сколько помню, я у него ни разу не брал. К нему в руки попало одно заемное письмо, данное мною портному, которой потом обанкрутился. Он возобновлял его каждой срок, вот оно и разрослось у него в целую кучу заемных писем. Раз, кажется, я занимал у него фунтов двадцать, вот и все.
   -- И он обещается дать вам денег теперь? Вы, конечно, сказали ему, на что они вам понадобилась?
   -- Я не назвал ее по имени, но намекнул ему, что собираюсь бежать с одной дамой, у которой много презренного металла. Я просил у него двести пятьдесят фунтов. Он дает мне сто пятьдесят под заемное письмо в пятьсот фунтов, сроком в два месяца и за вашим поручительством.
   -- За моим поручительством! Вот так разодолжили вы меня оба!
   -- Само собою разумеется, я не в состоянии буду заплатить в срок.
   -- Думается мне, что так, проговорил Вавазор.
   -- Но он вас через два месяца не станет теснить, а подождет и год и больше. Вы конечно не забыли, что когда я прежде брал у вас деньги, я отдавал их исправно.
   -- Это правда. В этом отношении вы были со мной не в пример любезнее, чем с другими.
   -- И вы увидите, что в настоящем случае я постараюсь не посадить вас в петлю. Если меня ожидает неудача, мне все равно, один конец, а после моей смерти мои родные заплатят за меня долги.
   Разговор кончился тем, что Джорж Вавазор обещался сделать то, о чем его просили. Он знал, что ручается своим именем за человека, разорившегося в пух и отдает себя в руки другого человека, которого никакие нравственные соображения не остановят в деле собственной выгоды. Он знал, что подвергает себя большим неприятностям, и, по всем вероятиям, убыткам, которые будут для него очень чувствительны. Но поступок подобного рода входил в цикл признаваемых им обязанностей. Он и сам мог нуждаться в подобного рода помощи; и не раз ему действительно случалось обращаться за нею к другим и те не отказывались его выручать. Поступок этот был опрометчив, но и все его поступки были таковы. Он вполне согласовался с целым складом его жизни.
   -- Я знал, что вы меня поприятельски выручите, проговорил Борго, вставая с своего места. Может статься, кривая меня и вывезет на этот раз; быть может, часть ее состояния отойдет вместе с нею, а тогда вы ничем не рискуете.
   -- Дай бог, чтоб так было. Но слушайте, Борго, вы не давайте ему векселя в руки, пока не получите денег.
   -- На счет этого не беспокойтесь. Мне ли незнать все их проделки. Проклятый старый разбойник! Ей богу же, я считаю его хуже себя самого. И отпив еще глоток водки с водою, он вышел из комнаты.
   В ту пору он жил в доме одного из своих родственников. Дяди, тетки и все близкие ему по крови выказывали в отношении его непостижимое долготерпение, непостижимое тем более, что сам он никогда не любил их и вовсе не считал нужным скрывать это. Отец его, с которым он в продолжении многих лет был в открытой ссоре, давно умер; у него были сестры, мужья которых продолжали принимать его в доме, позволили ему ездить на своих лошадях и давали ему возможность удовлетворять всем прихотям, отказывая ему только в наличных деньгах. Только в крайних случаях платили они за него долги, отводя таким образом слишком уже близко подступавшую беду. Так перебивался Борго. Никто уже и не думал читать ему нравоучения. Все знали, что это только потеря слов и напрасный труд. Родные никак не могли разлюбить его, за то ли, что он был так прекрасен и так мало тщеславился своей красотою; за то ли, что при всем своем беспутстве, он сохранял какое-то добродушие, которое невольно влекло к нему окружающих. Он был кроток и ласков с детьми и рыцарски любезен с своими кузинами. Все знали, что, как человек, он никуда негодится и все же любили его. Быть может, главная тайна его обаянья лежала в том, что сам он видимо очень мало о себе думал.
   Но на этот раз, направляясь во мраке домой, он много передумал о своей собственной личности. Каждый человек как бы ни был опрометчив его внешний образ жизни, служит самому себе центром, вокруг которого вращается для него остальный мир. Все, что называется знанием, любовью, заботливостью о благе других, сводится на его личные представления об окружающих предметах, на его личную способность отзываться на чужия потребности и делать оценку чужим достоинствам.
   Борго и сам сознавал, что он из числа самых безплодных паразитов на земле. Он понимал, что человек должен так или иначе заработывать свои хлеб и часто упрекал себя в том, что целый век свой был дармоедом. Он понимал тоже, что прогресс целого мира зависит от того, как люди будут исполнять свои обязанности в отношении друг друга, что прогресс одного поколения зависит от исполнения этих обязанностей предшествующим и сознавал, что сам он, как представитель своего поколения, ничем не способствовал этому прогрессу. Он глубоко презирал себя, если только это зачтется ему в оправдание. Но бывали минуты, когда, выведенный вином из апатии отчаянья, он задавал себе вопрос: не существует ли и для него надежда искупления, возможность лучшей жизни? Он был еще молод, ему не было и тридцати лет. Неужели и впрямь ему не оставалось выхода из этой пропасти?
   Мы уже знаем, в чем он искал этого выхода. Единственную свою надежду спасения он видел в похищении мужней жены. То, что он сказал Джоржу Вавазору о своем равнодушии к богатству лэди Гленкоры, была сущая правда. Когда он, в былое время, за нее сватался, он не упускал из виду тех выгод, которые были для него соединены с успехом этого сватовства. Он расчитывал на возможность держать своих собак, лошадей и избавиться от свиданий с Мэграйном, перед которым не раз по мучительному получасу ему приходилось, в грязной каморке, дожидаться появления старого плута. Таковы были его корыстные расчеты; но мало по малу он привязался к самой девушке и она стала ему дороже денег. В тот день, когда рушились его надежды и она объявила ему, что между ними все кончено потеря возлюбленной была ему, в первое время, чувствительнее потери денег.
   После этого он нe питал уже никакой дальнейшей надежды и считал ее безвозвратно потерянной для себя. Но мало по малу до него стали доходить слухи, что она несчастна в замужестве; об этом поусердствовали известить его добрые люди, в интересе которых было преувеличивать подобного рода слухи. Целая ватага его родственниц, хлопотавшая о том, чтобы женить его на богатой наследнице, не могла позабыть претерпенного ими поражения. Когда до сведения этих дам дошло, что брак мистера Паллизера остается бездетным и лэди Гленкора несчастна, они не могли удержаться от выражений злорадства. Я не хочу сказать, чтобы они готовы были с одобрением отнестись к тому шагу, который задумал теперь Борго, но они шептались между собою, что подобные дела не раз уже случались и что они не более, как естественное последствие таких браков, как брак мистера Паллизера.
   Дорогою Борго придумывал всевозможные софизмы, чтобы заверить себя, что он доброе дело сделает, отняв лэди Гленкору у ее мужа. Чем упорнее укреплялся он в своем намерении, тем яснее выступала перед ним преступность задуманного дела. Оно уже вовсе не казалось ему забавною шалостью, могущею вызвать улыбку добрах людей. Но он старался заверить себя, что, в настоящем случае, особые обстоятельства могут послужить ему и ей в оправдание. Они любили друг друга и обменялись клятвами верности. Чувства и желания обоих остались неизменными; но бездушные люди стали между ними с своими бездушными расчетами и разлучили их. Ее насильно выдали за человека, которого она не любила. Ее лучше ли было любящей чете снова сойтись. Не простится ли им грех, ради сделанной им несправедливости? Чего же мистер Паллизер был вправе и ожидать от женщины, которая шла за него не по своей воле? И снова перед ним вставала картина той жизни, о которой он говорил Вавазору, жизни, наполненной одной любовью под благодатным небом какой-нибудь южной страны. Вавазор смеялся над ним и называл эти мечты идиллиею.-- Но что за беда? рассуждал об с самим собою. Вавазор человек холодный, характер чуждый и тени романтизма. Не даст он поколебать себя в своем намереньи подобными насмешками; не страшило его и появление мстителя в образе оскорбленного мужа или какого-нибудь негодующего дядюшки.
   На повороте в Оксфордскую улицу его остановила жалкая девушка, одетая в легкое платье, которое видимо плохо защищало ее от мороза, и попросила у него милостыни. Она просила у него на выпивку, которая лишь на минуту воскресила бы жизненную деятельность в ее коченеющих членах.
   Во время своих ночных странствований, он успел уже прислушаться в подобного рода просьбам и шел своею дорогой, не обращая на нее особого внимания. Но девушка просила неотвязно и схватила его за руку.-- Ради бога, проговорила она, дайте мне хоть пенни и стакан джину. Дотроньтесь до моей руки, она оледенела.-- И она сделала движение, чтобы коснуться рукою его щеки.
   Он поднял на нее глаза и увидел, что она еще очень молода; ей казалось не более шестнадцати лет и личико ее хранило следы очень недавней красоты. В глазах ее еще светился последний отблеск той невинности и чистой веры, которая была ее достоянием еще какой-нибудь год тому назад. И эта-то девушка в полночь, посреди улицы выпрашивала себе, христа ради, хоть один пенни на джин, в котором было все ее утешение.
   -- А что иззябла? начал он, силясь заговорить с ней в веселом тоне.
   -- Иззябла! повторила она, кутаясь, как могла, в свои лохмотья и дрожа всем телом. Господи! кабы вы знали, как я иззябла. У меня ничего нет, ни одного пенни денег, ни даже норы, куда бы я могла забиться для ночлега.
   -- А коли так, то мы с тобой пара, проговорил Борго, и тихо захохотал. У меня также ничего нет. Беднее меня ты не можешь быть.
   -- Вы-то бедный! сказала она и поглядела ему в лице.-- Боже мой! какой вы красавец! Такие люди, как вы, никогда не бывают бедны.
   Он снова засмеялся, но уже не тем смехом. Он всегда смеялся, когда ему говорили о его красоте.-- Я много беднее тебя, дитя мое, отвечал он. У тебя ничего нет, а у меня на тридцать тысяч фунтов меньше ноля. Но пойдем со мною, я дам тебе поесть.
   -- В самом деле, воскликнула она одушевляясь, и, снова поглядев на него, добавила: ах! какой вы красавец!
   Он свел ее в ближайшую харчевню и велел подать ей хлеба, мяса и пива, и не отходил от нее, пока она ела. Но он заметил, что при нем она стесняется есть, и повернулся к ней спиною, продолжая перекидываться с ней изредка двумя-тремя словами. Женщина, стоявшая за прилавком, с изумлением выпучила на него глаза; слуга стряхнул последние остатки дремоты, чтобы хорошенько рассмотреть Борго; женщины, являвшияся в харчевню за джином, почти с нежностью заглядывали ему в лице. Что касается до него, то он ни на кого из них не обращал внимания и держал себя просто, без тени жеманной брезгливости. Когда девочка поужинала, он спокойно рассчитался по счету и вышел с нею из харчевни.-- Что же мне с тобою делать теперь? проговорил он. Если я дам тебе шиллинг, довольно с тебя будет, чтобы заплатить за ночлег? Она отвечала ему, что можно и за шесть пенсов достать постель. -- Так остальные шесть пенсов пойдут тебе на завтрак, отвечал он. Только обещайся мне, что в нынешнюю ночь больше не станешь покупать джину.-- Она обещалась и он протянул ей на прощаньи руку, ту самую руку, которую когда-то так пламенно желала лэди Гленкора назвать своею. Она взяла ее и прижала в губам.-- Молю бога, чтобы мне довелось еще раз вас увидеть, проговорила она: вы такой добрый и такой красавец! На это он снова весело засмеялся и пошел своею дорогой. А она все глядела ему в след, попа он не скрылся из виду, и тогда только отправилась, может быть и не в кабак, а на ночлег, возможность которого он ей доставил, и всю дорогу повторяла про себя; боже мой, боже мой, как же он прекрасен!-- Он верно добрый барин, заметила по его уходе женщина, стоявшая на прилавком харчевни. А уж красавец какой! в жисть свою я такого не видывала.
   Бедный Борго! Не было человека, которому бы он не полюбился с первого же взгляда. Но не на радость была ему дана эта чарующая сила. Быть может, если бы лазурь его глаз не была так ярка и очертания его лица были менее правильны, жизнь его сложилась бы иначе. Трудно было найти человека с более мягким сердцем. У него в настоящую минуту и, едва хватало денег, чтобы доехать до замка его тетки в Монкшэде, куда он обещался быть до рождества, так что ему надо было выехать на следующий же день, прежде чем могла подоспеть денежная помощь, обещанная Мэграйном. И при всем том он не задумался уделить из своего скудного капитала целую полкрону на вспомоществование жалкому созданию, иззябшему и голодному на роскошной улице Лондона.
   

ГЛАВА XXVIIИ.
ЛЮБОВНОЕ ПИСЬМО.

   Одиноко сидя в своей комнате по уходе Фицджеральда, Вавазор предался воспоминаниям о той поре, когда сам он играл деятельную роль в романе своего приятеля с лэди Гленкорою, или вернее воспоминаниям об Алисе и ее тогдашних словах и поступках. Алиса на отрез отказала любящей чете в свой помощи, да и безумием было с самого начала расчшывать на ее содействие в подобном деле. А между тем, она не переставала с глубокою искренностью убеждения настаивать тиа том, что долг лэди Гленкоры -- сдержать слово, данное ею Борго.-- Но ведь он отчаянный кутила, возражала на это Кэт Вавазор.-- Так пускай она его образумит, отвечала Алиса. Обстоятельство это могло бы быть приведено, как уважительная причина отказа, когда он впервые сделал ей предложение; но, если она уже отвечала ему, что любит его, то что же может оправдать ее измену.-- Если женщина, продолжала она, не решается для любимого человека поставить свое состояние на карту, то самая любовь ее выеденного яйца не стоит. Эти-то речи припоминались теперь Джоржу Вавазору и при этом он задавал себе вопрос, способна ли и теперь эта женщина, когда-то любившая его, поставить, ради его, свое состояние на карту.
   Несмотря на внушения сестры, неотступно преследовавшей его с этим вопросом, он и до сих пор не умел себе выяснит, желает он или нет жениться на Алисе. В нем за последнее время развились какие-то цыганские вкусы, он до того дорожил своею независимостью в мыслях и поступках, что женитьба пугала его. Он склонялся на сторону того воззрения, что брак не более как устаревший обычай, пожалуй и удовлетворяющий рутинным потребностям большинства, но отнюдь негодный для людей передовых, к которым он себя причислял. Если только на свете существовала женщина, которую бы он любил и уважал, то женщина эта была его кузина Алиса. Но ему ненавистна была самая мысль о том, что ему надо будет расстаться с холостою волею и повести оседлую жизнь.
   -- Вся душа возмущается, признавался он одному приятелю, вполне разделявшему его воззрения, когда подумаешь, что человек дает право соединить его с другим существом на подобие сиамских близнецов, так что он на веки утрачивает право отдельной, одиночной деятельности. Да твари бессловесные лучше поступают друг с другом! Те не напиваются до бесчувственности, не объедаются до отупения, не заключают между собою неразрывных союзов, которые неизбежно должны стать под конец невыносимым ярмом для обоих.-- В подражение философии тварей бессловесных Джорж придерживался довольно оригинальных воззрений на эти вещи. Но, тем не менее, думая в этот вечер об Алисе, он пришол к тому заключению, что уж если необходимо ему связать себя с кем-нибудь на подобие сиамских близнецов, то ни одной женщины не избрал бы он для этого, кроме Алисы.
   Но, думал он, если уже он решился на это дело, то когда к нему и приступить как не теперь? Уступая его влиянию и влиянию его сестры (так по крайней мере думал он и, быть может, не без основания), Алиса разошлась с мистером Греем. Не было ничего невероятного в том, что она возьмет это решение назад, если ее предоставить самой себе. А между тем, назло высокому умственному развитию, заставлявшему его с филосовской точки зрения относиться ко всевозможным внешним обрядам и формальностям, он сохранял еще достаточную долю общечеловеческих слабостей, чтобы вовсе не быть равнодушным к удовольствию перебить у Джона Грея приз, который тот чуть было не отнял у него самого.
   Конечно, всего удобнее было бы для него, если бы он мог привить Алисе свое воззрение на неразрывность брачных уз, как на нелепость. Но об этом нечего было и думать. Джорж Вавазор был не трус и на многое у него доставало отваги; но он не посмел бы и заикнуться Алисе о подобной сделке.
   За тем он прошел к рассматриванию своего собственного, настоящего положения. Он был честолюбив и метил высоко, но ему улыбалась надежда удовлетворить этим честолюбивым стремлениям, если только ему удастся отстоять себя против нужды еще на год, или около того. Пока он был все еще беден, а было время, когда он чуть не сделался богатым. Но теперь и то было хорошо, что это богатство, ускользнувшее у него из под рук, расчистило ему дорогу в парламент. За первую свою попытку попасть туда он расплатился чистыми деньгами, через это ему представлялось возможным возобновить ее в долг. В случае удачи, перед ним открывалась возможность занять приятное и почетное положение. Но до этого надо было еще дотянуть год, другой, а как тут перебиться? Дед его все еще был жив и, по всем вероятиям, мог прожить добрых два года и более. Впрочем у него и в мыслях не было жениться на Алисе с тем, чтобы попользоваться ее деньгами обманом. Он решился не скрывать от нее, да он и прежде не скрывал всю рискованность предприятия. Но он знал, что, там где дело коснется только денег, Алиса не задумается ни перед каким риском, хотя никакие соображения не могли ее и на волос подвинуть там, где ставилось на карту доброе имя. У него не доставало духу подступиться к ней с теми воззрениями, о которых было говорено выше, но он готов был смело высказать ей, что собирается растратить все ее деньги в первый же год после женитьбы.
   Размышляя об этих предметах, он засиделся в своем кресле с нетронутым стаканом водки перед собою, пока отдаленный бой часов, донесшийся с того берега реки, не возвестил ему, что уже три часа. Тогда он встал, взял свечу и пересел на противоположный конец комнаты, к письменному столу.-- Чтож? проговорил он сам про себя, если я и напишу письмо, из этого еще не следует, что я его непременно пошлю; вероятнее то, что я его разорву. Он достал бумаги и написал следующее письмо:
   "Милая Алиса!
   "Было время, когда я пользовался правом начинать мои письма иным, более задушевным воззванием и мог называть вас моею дорогою Алисою. Я утратил это право по своей собственной вине, и вы впоследствии передали его другому. Но побуждаемая высокою добросовестностью, перед которой я могу только преклоняться, вы сочли за лучшее и его лишить этого права. Нужно ли говорить вам, что я не позволил бы себе написать того, что я пишу теперь, если бы вам не рассудилось поступать так, как вы поступили?
   "Я снова прошу вас сделаться моею женою. Несмотря на все, что произошло между нами, не смотря на эгоизм и безумие, которыми я омрачил наше счастье в былом, я не переставал любить вас; мне кажется, вы это знаете теперь, знали и тогда. Я смело могу сказать, что любовь моя к вам ни разу не пошатнулась и вы должны мне поверить. Впрочем я и не думаю, чтобы вы когда либо сомневались в икренности моей привязанности.
   "Тем не менее, когда вы объявили мне, что не будете моею женою, у меня не нашлось ни одного слова, которым бы я мог протестовать против вашего приговора. Вы поступили так, как на вашем месте поступила бы и всякая другая женщина, которую любовь не лишила рассудка. Потом вы сделались невестою мистера Грея. Как ни тяжело у меня было на душе, во все продолжение этого эпизода, я ни одним словом не позволил себе стать между вами и избранною вами долею. Утверждая это, я не забыл сказанного мною прошлым летом в Базеле, когда, сколько мне известно, вы еще оставались при намерении выйти за него за муж. Но то, что я говорил тогда, было ничто в сравнение с тем, о чем мне не малых усилий стоило умолчать. Не знаю, остались ли у вас в памяти те немногия слова, которые сорвались у меня в тот вечер с языка, но знаю, что вы не сохранили бы их в памяти, не обратили бы на них даже внимания, если бы сердце ваше было в Нетеркотсе.
   "Но теперь, все это не имеет значения. Вы снова стали свободны и я снова прошу вашей руки. Оба мы с вами успели возмужать с той поры, как впервые полюбили друг друга; и вы и я съумеем теперь несколько иначе взглянуть на брак. Тогда на первом плане для нас стояла наша личная любовь. Сохрани бог, чтобы она и теперь не была для нас делом величайшей важности! Быть может, я сам себя обманываю, утверждая, что она не перевешивает во мне, даже и теперь, всех остальных соображений. Но мы с вами достигли уже того возраста, когда в деле брака мы, по всем вероятиям, станем строже, чем прежде, допрашивать себя: годимся ли мы друг для друга. Что до меня касается, я знаю, что многое в моем характере и наклонностях делает меня неподходящим мужем для женщины обыкновенного закала. Вы знаете мой образ жизни, мои надежды, мои ручательства за успех. Последний далеко не верен. Очень может статься, что на место ожидаемых мною славы и почестей, меня ожидает конечное разорение. Но каковы бы ни были превратности, угрожающие мне в будущем, я не остановлюсь, пока в руках у меня будут хоть какие-нибудь средства продолжать борьбу. Если бы вы хоть завтра сделались моею женою, я не задумался бы воспользоваться вашими деньгами в этой борьбе за представительство и за почетное положение в парламенте. Я не унижусь до уверения, что не из рассчета на эту помощь, прошу я вас сделаться моею женою; но, если вы действительно ею сделаетесь, я стану рассчитывать на ваше полное содействие; вы должны будете помогать мне, быть может, вашими деньгами, но наверное всею теплотою вашего сочувствия.
   "А теперь еще раз спрашиваю вас, Алиса, дорогая Алиса! согласны ли вы быть моею женою? Я был достаточно жестоко наказан и смирился перед наказующею рукою, как никогда в жизни ни перед кем не смирялся. В неверности вы меня не можете упрекнуть. С той поры, как я имел право сидеть возле вас и обвивать вашу талию рукою, рука эта не прикасалась к талии другой женщины; с той поры, как я утратил право целовать ваши губы, я ни кого более не целовал. После вас у меня не было ни советника, ни друга, если не считать бедняжку Кэт, которая почти также пламенно, как и я, желает видеть вас моею женою. Не думаю, чтобы вы стали заподозревать искренность моего раскаянья. Я не ставлю себе это раскаянье в заслугу потому, что оно естественным образом вытекает из понесенной мною потери. Провидение, во благости своей ко мне, не допустило, чтобы потеря эта сделалась безвозвратною через ваше замужество с мистером Греем. Теперь я попросил бы вас зрело обдумать это дело и ответить мне, можете ли вы простить мою вину и любить меня по прежнему. Или я поддаюсь самообольщению, решаясь скорее сомневаться в вашем прощении, чем в вашей любви?
   "Я желал бы, чтобы вы прежде чем ответите мне, подвергли это дело всестороннему рассмотрению; я желаю этого так сильно, что даже и не буду ожидать ответа раньше недели, считая от нынешнего дня. Не думаю, чтобы вы действительно желали навсегда остаться в девушках; мне кажется, что при вашем честолюбии вы не можете не желать соединить свою участь с участью другого человека, стремления которого согласовались бы с вашими собственными. Не этот ли недостаток гармонии в стремлениях заставил вас разойтись с человеком, которого вы едва не назвали своим мужем? Позволяете ли вы мне сказать, что между нами подобного рода разногласие невозможно? Потому-то я снова и прошу вас сделаться моею женою, что я сознаю, что в этом отношении мы сходимся так, как редко сходятся мужчина и женщина.
   "Письмо это застанет вас в Вавазоре, где вы теперь конечно находитесь в обществе Кэт и старого сквайра. Сестру я ни словом не предупредил о настоящем моем письме. Если ответ ваш будет таков, какого я желаю, то я воспользуюсь нашей вторичной помолвкой, чтобы помириться с дедом. Он не умел понять меня и поступил со мною не хорошо. Но я все это готов простить ему, если он с своей стороны не воспротивится. В таком случае вы с Кэт сладите это дело и, если будет возможно, я приеду в Вавазор так, чтобы еще застать вас там. Но что за ребячество с моей стороны так забегать вперед; я высчитываю свои будущие барыши и совершенно забываю, что корзина моя наполнена хрупким товаром; одно ваше слово решит: донесу ли я его благополучно до рынка. Если это слово будет отказ, тогда не хлопочите устроивать свидание между мною и старым сквайром; при подобных обстоятельствах оно не будет иметь смысла. Но, Алиса, ведь вы не захотите, чтобы слово это было отказ? Мне кажется, что вы меня любили. В вашей строгой неприступности в отношении меня много было прекрасного, женственного и достойного всякого уважения; но довольно, вы потешили свою гордость; пора вам положить гнев на милость, если вы только действительно меня любите. Милая Алиса будете ли вы моею женою? Но, чтобы ни случилось я всегда останусь любящим вас

Джоржем Вавазором."

   Окончив это письмо, Вавазор возвратился на свое прежнее место перед камином и просидел там более часу. Письмо близехонько лежало возле него; не раз он брал его в руку и держал за один угол между большим пальцем и указательным, перед самым камином, как бы предоставляя на волю случая устроить так, чтобы письмо выпало из рук и попало в огонь. Но случай не выручал его и он снова клал письмо на стол. Просидев таким образом около часу, он снова перечитал письмо.-- Пари готов подержать, что она растает, проговорил он, складывая его в конверт. Все женщины такия отпетые дуры.-- И с этими словами он взял свечу, письмо, и отправился в спальню.
   Следующее утро был сочельник. Часов около девяти к нему в комнату вошел мальчик, являвшийся обыкновенно каждое утро за поручениями.-- Джем, обратился он к этому мальчику, на зеркале лежит полкроны.-- Джем заглянул куда ему указывали и точно увидел означенную монету.-- Скажи-ко, Джем, которой стороной лежит она кверху, головой или хвостом? Джем осмотрел монету и объявил, что на верхней плоскости ее изображен хвост.-- А коли так, то возьми это письмо и снеси его на почту, проговорил Джорж Вавазор. И Джем, ни мало не любопытствуя разъяснить себе смысл этого загадочного приказания, снес письмо на почту. Сообразно с установленным в почтовых учреждениях порядком, оно пришло в Вавазорский замок и было получено Алисою в утро Рождества.
   Не веселые рождественские праздники выпали в этот год на долю Джоржа Вавазора. Ранним утром получил он своебразный, праздничный подарок в виде записки от Борго, видимо писанной в торопях.-- "Эти строки вручит вам Стиклинг", говорилось в записке, но кто такой был Стиклинг, Джорж и понятия не имел. Посылаю вам вексель. Не можете ли вы достать деньги и прислать мне их, потому что мне самому не хочется ехать в город, прежде чем не состоится то, о чем мы говорили. Вы я знаю, молодец и сделаете все, что только будет в вашей власти. Не миритесь с этим мошенником на сумму меньшую ста двадцати фунтов. Ваш. Б. Ф." -- И так, Вавазор, за неимением другого дела, посвятил праздничное утро свиданию с мистером Мэграйном.
   -- Эх, мистер Вавазор, отвечал мистер Мэграйн, не такой ныньче день, чтобы денежные дела делать.
   -- Да время то не терпит, мистер Мэграйн; деньги эти нужны моему приятелю завтра же.
   -- Как же это, мистер Вавазор, завтра?
   -- Да так же, завтра. Коли время не терпит, то любовь и подавно. Ну ка, мистер Мэграйн, будет вам толковать пустяки; раскошеливайтесь.
   -- Да можно ли на красавицу положиться, мистер Вавазор, с беспокойством осведомился мистер Мэграйн.
   -- На красавиц никогда полагаться нельзя, отвечал Джорж; это такой же ненадежный товар, как и росписки, выдаваемые ростовщикам. Однако, я не намерен здесь дожидаться до вечера. Согласны вы или не согласны дать ему денег?
   -- Как быть, мистер Вавазор; ныньче день такой, нигде в Сити денег не достанешь.
   Тем не менее Джорж Вавазор вышел от мистера Мэграйна, унося в кармане 122 фунта, 10 шиллингов, за которые им была выдана росписка в 500 фунтов.-- Ужь вы, пожалуйста, скажите ему, чтобы он был поакуратнее в уплате, говорил мистер Мэграйн, провожая своего посетителя. Я так люблю, чтобы молодые люди платили акуратно, а этого, право, не водится за мистером Фицджеральдом.
   -- Пожалуй, что и в самом деле не водится, отвечал Джорж, уходя.
   Он пообедал для праздника совершенно один в соседней кухмистерской. Полагаю, что нет ни одного человека, который отважился бы в первый день Рождества обедать в своем клубе. По крайней мере у Джоржа ни стало на это духу. После обеда он пошел бесцельно шататься по улицам, причем из головы у него не выходила мысль о том, как-то подставит он свою шею под ярмо супружеской жизни. И в том же скучном однообразии тянулось его существование еще целую неделю, впродолжении которой он не слишком-то нетерпеливо дожидался ответа на свое письмо. К концу недели пришел ожидаемый ответ.
   

ГЛАВА XXIX.
В ДЕРЕВНЕ.

   Когда утром, в первый день Рождества, Алиса сошла к завтраку в замке своего деда, по лицу ее никак нельзя было угадать, что утро это ознаменовалось для нее каким-нибудь, из ряду вон, выходящим событием. Общество, собравшееся в Вавазоре, состояло из ее деда, отца, кузины Кэт и ее самой. Как ни в чем не бывало, обменялась она со всеми обычными праздничными поздравлениями; Кэт объявила, что получила в это утро известие от тетушки Гринау и обещалась после завтрака показать ее письмо Алисе. Про свое письмо Алиса не сказала ни слова.
   -- Отчего твоя тетка не приехала сюда встретить Рождество? спросил старый сквайр.
   -- Быть может потому, сэр, что вы не пригласили ее, отвечала Кэт.
   -- Отчего ж ты этого не сделала за меня, уж если она дожидается непременно приглашения, чтобы приехать в свое родимое гнездо?
   -- Этого, сэр, я не могла сделать, не имея от вас положительного приказания. Ведь у нас Вавазоров, должно быть в крови, вцепляться друг другу в глаза при каждой встрече.
   -- Молчать, Кэт! Я знаю про кого ты говоришь, и уж тебе то бы меньше всех следовало говорить. Алиса, голубушка, подойди ко мне поближе и сядь-ко возле меня. Спасибо тебе, что приехала проведать о рождестве своего старого деда; большое спасибо! Жаль вот только, что с возлюбленным-то твоим у тебя не ладно вышло.
   -- Она еще одумается, сэр, вмешался ее отец.
   -- К чему вы это говорите, папа? Не захотите же вы, чтобы я вышла за муж против своего убеждения.
   -- Не знаю, какие там у молодых девушек, убеждения бывают, заметил старик; мне так сдается, что когда порядочная женщина дает слово, то она должна его держать.
   -- По вашему выходят, что если бы я была помолвлена за человека и вдруг бы открыла, что он убийца, то я все же должна бы была сделаться его женою? вмешалась Кэт.
   -- Но мистер Грей не убийца, возразил старый сквайр.
   -- Прошу вас, оставьте этот разговор, проговорила Алиса. Право я не в состоянии его равнодушно слушать.
   -- Я уж давно рукой махнул на это дело. Что слова тратить по напрасну, заметил Джон Вавазор с таким видом, как будто он и в самом деле истощил по этому поводу весь запас своего родительского красноречия. А между тем все увещания ограничились известным уже читателю разговором.
   Владетель Вавазорского замка был коренастый старик с румяным лицем, серыми, свирепо глядевшими глазами, длинными седыми волосами и жесткою седою бородой. Эта борода и эти волосы придавали что-то львиное его старческой наружности. Нрав у него был вспыльчивый до бешенства; он был безрассуден в своих требованиях и не выносил и тени сопротивления; но при всем том он имел любящее сердце, не помнил зла и охотно прощал обиду тому, кто являлся к нему с повинною годовою. К тому же он строго придерживался известных правил, которые для него олицетворяли понятие о справедливости. Внук его Джорж оскорбил его глубоко и не подумал попросить у него прощения. И он дал себе слово не прощать его до тех пор, пока он не повинится перед ним чуть не колено-преклоненно, но тем не менее этот внук должен был сделаться его наследником. Таково было его твердое намерение. Право первородства по его понятиям нисколько не утрачивало своей силы оттого, что оно, в настоящем случае, не могло опереться на букву закона. Владетель Вавазорского замка мог завещать его кому заблагорассудится; ему казалось, что он и в гробе не будет знать покоя, если передаст свое поместье кому-нибудь другому, а не старшему сыну своего собственного старшего сына. При всей своей вспыльчивости и даже суровости он был более склонен любить, чем ненавидеть; и, хотя никто из окружающих не смел произносить при нем имени его внука, тем не менее в душе он рад бы был случаю с ним помириться.
   По случаю праздника все общество отправилос в церковь. Маленькая, деревянная приходская церковь, самой незатейливой архитектуры, находилась на расстоянии полуторы мили от замка. Вообще все поместье, раскинувшееся по уступу, составлявшему посредствующее звено между гористою страною и низменностью, не могло похвалиться особою красотою местности. Почва была бедная, плохо обработанная, и недостаток этот не окупался тою живописностью, которая привлекает туристов. Знакомые с местностию могли наслаждаться живописнейшими видами в целой Англии, отстоявшими от замка всего на какой-нибудь час ходьбы; но для остальных, страна эта представлялась голою, однообразною, печальною степью. По целым милям однообразие это не прерывалось не одним предметом, на котором мог бы остановиться глаз. Необозримо расстилалась эта степь, слегка покатая к югу и ей казалось конца краю не было.
   Невесела была обыденная жизнь замка для такого человека, как сын старого сквайра, для человека, считавшего Лондон единственным местом на земном шаре, где можно жить с комфортом. Дом, правда теплый, был тесен и построен в старинном вкусе; повар сквайра был почти ровесником своему господину. Джон Вавазор ездил к отцу скорее из чувства долга, чем для своего удовольствия. Совсем иначе смотрела на эти поездки Алиса. Славно ей жилось в старом замке, в обществе Кэт, которая, подобно ей самой, была хороший ходок и любила горы. Дружба их впервые завязалась и созрела во время этих дальних прогулок, которые они предпринимали вдвоем во всякую погоду, не обращая внимания на все те неудобства, которые многим другим девушкам мешают наслаждаться красотами природы.
   В церковь отправились попарно: старый сквайр ехал с Алисою в старомодном, тряском экипаже, а Джон Вавазор шел с племянницей пешком. Тотчас по окончании богослужения молодые девушки сговорились идти гулять; целью своей прогулки они назначили один из замков, окружавших Вавазорский замок. Обедали в замке постоянно в пять часов, что было им не совсем на руку; но так как церковная служба должна была отойти часов в двенадцать, то им оставалось добрых четыре часа для прогулки. План этот был задуман у них еще до получения Алисою знаменитого письма; но в последнем событии не было ничего такого, что могло бы побудить Алису отказаться от прогулки.
   -- А что, Алиса, голубушка, ведь надо же тебе выдти за муж, говорил дорогою старый сквайр.
   Старик был глух на ухо, да и тряский экипаж, в котором, при каждом шаге лошадей, зубы ваши немилосердно стукались друг о друга, не благоприятствовал разговору; Алиса ничего не отвечала и только слегка улыбалась. На возвратном пути из церкви старик снова изъявил желание, чтобы Алиса ехала с ним, так как объявил он, что ему нужно поговорить с нею.-- Дорогое дитя мое, начал он, я много о тебе думал и пришел к тому заключению, что тебе непременно надо выдти за муж.
   -- Что ж, сэр, может статься, я когда-нибудь и выйду.
   -- Вряд ли, если ты со всеми своими женихами будешь кончать ссорою, отвечал старик. Ты рассорилась с своим двоюродным братом Джоржем, теперь ссоришься с мистером Греем; да этак ты век в девках просидишь, душа моя.
   -- С какой стати мне думать о замужестве более, чем кузине Кэт?
   -- Кэт совсем другое дело. Сколько мне известно, за нее никто не сватается. А, право, подумай о том, что я тебе говорил. Если ты не поторопишься выдти за муж теперь, то пожалуй так и останешься на бобах. Не век же будут тебе джентльмены спускать твои причуды.
   Обе девушки запаслись, каждая с своей стороны, ломтем пирога и отправились в путь.-- Нам не дойти до озера, заметила Кэт.
   -- Нет, отвечала Алиса, но мы можем взобраться на Свиндэльский холм, присесть там на большом камне и издали полюбоваться озером.
   -- Помнишь ли ты, когда мы сидели на этом камне в последний раз? спросила Кэт. Этому почти уже три года; на самом этом месте ты мне сказала, что между тобою и Джоржем все кончено. Помнишь ли, как я тогда съумасшествовала и громко рыдала с отчаянья? Подчас я сама дивилась своей глупости. Ну как это мне до самой себя и дела нет и я вся отдалась интересам других? Помнишь ли, как мы на возвратном пути промокли до костей.
   -- Как же, я все это хорошо помню.
   -- А какая темень была в тот вечер. Дело было в сентябре, но мы ведь вздумали прогуляться после обеда. Однако, если мы дойдем до Свиндэля, то на возвратном пути будет темно. Ну да я не боюсь; мы воротимся Баканским лесом, который я знаю, как свои пять пальцев. Тебе не страшно будет, если мы захватим полчаса темноты?
   -- О, нет, отвечала Алиса.
   -- Да, не забуду я этот день. Ну да, может быть, оно и к лучшему, что так случилось. А теперь, я прочитаю тебе письмо тетушки Гринау.-- И пока они медлено взбирались на холм, Кэт прочитала вслух это письмо. Из него было видно, что ни один из поклонников вдовы не успел еще добиться от нее решительного ответа. О мистере Чизсакере она писала в таком тоне, как будто этот джентльмен был безутешен в отсутствии Кэт, и серьозно уговаривала племянницу вернуться в Норфольк, чтобы не упустить такую выгодную партию.-- А надо тебе сказать, Алиса, заметила Кэт, что почтенный этот муж никогда не давал мне ни малейшего повода предполагать, что он ко мне неравнодушен, между тем, как мне достоверно известно, что он просит ее руки регулярно два раза в неделю, т. е. не пропуская ни одного базарного дня. Ты не должна упускать это из виду, а то самая-то соль комедии для тебя пропадет. Алиса обещалась не упускать это из виду и Кэт продолжала чтение письма. "Бедный Бельфильд в поте лица своего продолжает обучать волонтеров, писала мистрис Гринау. Он работает так много, что право боюсь, что это напряжение ему не по силам. Он заезжает ко мне иногда по вечерам на чашку чая, большею частью по понедельникам и по четвергам; -- т. е. в небазарные дни, в избежание неприятных встреч, пояснила Кэт.-- Он входит, выпивает несколько чашек чаю, и того и, гляди, упадет без чувств к моим ногам."
   -- Что он большую часть этих вечеров проводит у ее ног и тоже повторяет ей предложение по два раза в неделю, в этом я не имею ни малейшего сомнения.
   -- И ты думаешь, что она под конец согласится за него выйти?
   -- Право не знаю, как тебе сказать. Под час мне кажется, что ее только забавляет вся эта процедура и что она слишком себе на уме, чтобы отдать себя в руки кому бы то ни было. Я не сомневаюсь, что она дает ему денег взаймы, потому что он находится в самом бедственном положении, а она от природы щедра: но я убеждена, что она преспокойно берет с него росписки в этих деньгах до последнего шиллинга; это совершенно в ее характере.
   Далее говорилось о том, что пишущая эти строки, решилась пробыть в Норвиче остаток зимы и весну и очень желала бы, чтобы милая ее Кэт вернулась к ней.-- "Ну приезжай хоть за тем, чтобы еще разок взглянуть на Ойлимид, писала мистрис Гринау. Если ты после этого придешь к окончательному заключению, что ни поместье, ни владелец его тебе не по сердцу, тогда я не стану к тебе более приставать. А право, мне кажется, что он прекраснейший человек." -- После этого пойми ты эту женщину, воскликнула Кэт. При всех своих недостатках, она, мне кажется, не задумалась бы броситься за меня в огонь и в воду. Мне кажется даже, что она может дать мне денег взаймы без росписки.-- За тем письмо мистрис Гринау было спрятано в карман. Девушки успели уже достигнуть голой вершины холма.
   Славная выдалась им зимняя прогулка! Воздух был прозрачен и свеж, но не морозен. Есть что-то особенное в зимнем освещении, что-то придающее каждому предмету отчетливые очертания и сообщающее необыкновенную прелесть каждой подробности пейзажа. Но есть что-то грустное в этом свете. В нем уже как будто носятся тени быстро приближающихся ранних сумерек. Пока дорога шла лесом, девушки весело болтали между собою о тетушке Гринау, о достоинствах Ойлимида и его владельца. Но, по мере того, как они подвигались вперед, они поддавались полупечальному величию дикой местности и под конец совсем притихли.
   Письмо Джоржа все еще было у Алисы в кармане; она не расставалась с ним с самого утра. До сих пор она еще не пришла ни к какому решению относительно своего ответа и колебалась, показать ли ей это письмо кузине или нет. Она всегда смотрела на Кэт, как на лучшего своего друга и ничего не скрывала от нее в подобных делах. Мы знаем, что Кэт обманула ее доверие, но Алиса этого не подозревала. Ей не редко случалось ссориться с кузиной, но ссоры эти не имели никакого отношения к нарушению обязанностей дружбы. Она безусловно верила своей кузине, хотя ей и случалось резко расходиться с нею во мнениях.-- Отчего же бы и не показать ей письмо и не посоветоваться с него прежде чем послать ответ? думала Алиса, молча взбираясь на гору.
   Читатель, конечно, из этого заключит, что Алиса уже на половину решилась уступить и соединить свою судьбу с судьбою Джоржа. Увы! Читатель будет прав в своей догадке. А между тем не любовь к этому человеку заставляла ее подвергаться такому страшному риску. Любовь еще могла бы ей служить извинением. Но дело в том, что она начинала склоняться на сторону того мнения, что любовь, по крайней мере та, о которой она мечтала когда-то, вовсе не составляет необходимого условия брака. Что толку было в этой любви? Что дала она ее другу лэди Гленкоре? Что дала она ей самой? Она ли не любила Джона Грея, а между тем это не мешало ей чувствовать, что жизнь с ним не даст ей счастья. Конечно, она не согласилась бы выйти за человека, который был бы ей противен; но кузен Джорж был ей не противен, он даже ей нравился, как она признавалась самой себе довольно равнодушно.
   В эту пору ее жизни она жестоко мучилась вопросом: что ей сделать из себя, куда бежать от пустоты и суетности своего существования? С своими молодыми мечтами о любви и счастьи она распростилась на веки. Теперь ее занимал вопрос, как сделать свое существование полезным, какую деятельность избрать, которая удовлетворяла бы ее честолюбию?
   Письмо ее двоюродного брата было хитрою ловушкой; оно было написано с тонким знанием всех особенностей ее характера. Собственно женитьба была в глазах Джоржа делом второстепенным,-- до того второстепенным, что он самую отправку письма предоставил на волю случая. Но, раз уже случай решил, что ему жениться, его самолюбие было заинтересовано получением того, о чем он снизошел просить. Его письмо к ней было умно и хитро задумано.-- По крайней мере он отдает мне справедливость, подумала Алиса, читая то место письма, где он говорил о ее деньгах и о том, что он намерен ими воспользоваться. Будет ли он мне мужем или останется просто другом, я рада отдать ему все свое состояние, если оно понадобится ему для достижения его целей. Она вспомнила, что Кэт обещалась пожертвовать свою последнюю лепту и дала себе слово не уступать кузине в великодушии. К тому же ее пленяла мысль стать примирительницей между Джоржем и его дедом. Ведь Джорж был представителем рода Вавазоров, рода до того древнего, что происхождение его терялось во мраке времен. Еще у Чаусера упоминается о каких-то Вавазорах, занимавших весьма почетное положение в своем графстве. Много думала об этом Алиса и решила, что ее долг позаботиться о том, чтобы позднейшие представители этого имени занимали в свете положение, по крайней мере равное тому, которое занимали их предки.
   Лишь изредка перекидываясь каким-нибудь беглым замечанием, кузины быстро приближались к цели своей прогулки. Вскоре перед ними встала крутая вершина Свиндэльского холма; минут через пять ходьбы они достигли этой вершины и тут только раскрылось перед ними во всей своей красе небольшое озеро, лежавшее между холмов. Озеро это напоминало своею формою цифру 3, верхняя половина которой окаймлялась самою причудливою и утесистою частью Уэстлорлэндских гор. Оно имело не более трех миль в окружности и с высоты, на которой стояли девушки, легко можно было обозревать всю его поверхность. Неподвижно и холодно, как самая смерть, чернели его виды. Только облака, медленно проносившияся над ним, отражались в нем постепенно изменявшимися тенями. Поверхность озера казалась совершенно гладкою, только где -- где ветерок пробегал по ней едва заметною рябью и оставлял по себе серебристый отблеск в волнах.
   -- Как я довольна, что мы пришли сюда, проговорила Алиса, садясь на камень;-- для меня и поездка сюда не в поездку, если я не побываю, по крайней мере, в виду озер.
   -- Надо нам будет как-нибудь собраться в Уильчестер, заметила Кэт.
   -- Вряд ли это нам удастся. Мне нельзя здесь долго оставаться.-- Кэт! я получила письмо, которое должна показать тебе.
   В голосе Алисы было что-то такое, разом возбудившее любопытство ее кузины.
   Кэт уселась возле нее и протянула руку за письмом. -- Это мистер Грей тебе пишет? спросила она.
   -- Нет, не мистер Грей, отвечала Алиса, передавая ей письмо.
   Прежде еще, чем Кэт прикоснулась к бумаге, она угадала, что письмо от ее брата.-- Он оскорбил тебя! спросила она, вынимая письмо из конверта.
   -- Прочитай прежде, что он пишет, проговорила Алиса, а там мы дорогою поговорим с тобой.
   И с этими словами она встала с камня и сделала шаг к обрыву холма, где и простояла, глядя на озеро, пока Кэт читала письмо.
   -- Что? проговорила она, возвращаясь на свое прежнее место.
   -- Да что, повторила Кэт. Алиса, Алиса! хорошо бы ты сделала, если б склонилась на его просьбу. О, Алиса! позволяешь ли ты мне надеяться? Алиса, друг мой, милая, дорогая! скажи, что ты согласна. И она опустилась возле нее на колени и глазами, полными слез, заглянула ей в лице. Загадочное созданье была эта женщина, способная в тоже время и выдать своего лучшего друга, и любить с таким постоянством и самоотвержением.
   Алиса не торопилась отвечать, и продолжала глядеть на озеро через голову Кэт.
   -- Алиса, продолжала последняя, я не ожидала такой радости для нынешнего праздника. Ведь не за тем же ты привела меня сюда, и показала мне его письмо, чтобы объявить мне, что из этого ничего не выйдет. Это было бы жестоко с твоей стороны. Я так счастлива, Алиса! С нынешнего дня я буду любит это место; я ненавидела его до сих пор.
   И она бросилась ничком на камень и покрыла его поцелуями. Алиса все еще хранила молчание, но она начинала понимать, что зашла далее, чем предполагала. Теперь ей почти уже невозможно было сказать, что ответ ее на письмо Джоржа будет отказом,
   -- Скажи, продолжала Кэт, что может, быть умнее, благороднее его письма? Сознайся Алиса, если бы он был твоим братом и другая девушка показала бы тебе это письмо, разве в тебе не дрогнуло бы чувство гордости? Я так горжусь им, я знаю, что он у меня молодец и совершит еще много прекрасных дел. Послушай! здесь мы с тобою одни перед лицем самой природы; ответь мне, положа руку на сердце, любишь ли ты его?
   -- Люблю ли я его? повторила Алиса.
   -- Да любишь ли ты его так, как женщина должна любить своего мужа. Разве твое сердце не принадлежит ему, Алиса? К чему теперь притворство. Если ты его любишь, ты можешь с гордостью признаться мне в этом теперь, с подобным письмом в руках.
   -- Я не имею права на эту гордость, отвечала Алиса. Я всегда любила моего двоюродного брата, но не тою страстною любовью, которую ты предполагаешь.
   -- В таком случае ты не способна на страстную любовь.
   -- Быть может, это правда, Кэт. Порой я бы охотно поверила, что это так. Однако пойдем; мы опоздаем в обеду, да и ты озябнешь, сидя, на одном месте.
   -- Я готова бы была всю ночь просидеть здесь, лишь бы твой ответ был таков, какого я желаю. Но, по крайней мере, Алиса, прежде чем я встану, ты должна мне сказать, в чем будет заключаться твой ответ. Я знаю, что ты не откажешь ему, но, порадуй меня, дай мне услышать это от тебя самой.
   -- Я ничего не могу сказать тебе, Кэт, пока ты не встанешь с этого камня.
   -- Это почему?
   -- Потому что я и сама еще ни на что не решилась.
   -- Быть не может! Это дело сущей невозможности. В этих вещах решаются с разу. Ты уже, я знаю, решилась, прежде чем пробежала его письмо до половины, хотя тебе, быть может и не хочется в этом сознаться.
   -- Ты совершенно ошибаешься. Пойдем, однако, домой, дорогою я тебе все раскажу.-- Кэт встала и они направились домой.-- Я еще и сама не решила, какой ответ я ему дам; показала же я тебе его письмо с тою целью... чтобы, был у меня человек, с которым я могла бы откровенно поговорить о нем. Я знала наперед, что ты станешь торопить меня ответом.
   -- Нет, нет я не хочу торопить тебя ответом.
   -- Но мне было бы слишком тяжело отказать себе в твоей дружбе.
   -- Будь спокойна, Алиса, я не стану торопить тебя. Я ничего не сделаю против твоего желания. Но ты не должна удивляться, что я так горячо принимаю этот вопрос к сердцу. Ведь то была мечта всей моей жизни. Ведь у меня только и заботы было, чтобы как-нибудь устроить это дело. Легко ли мне было, когда Джорж по своей вине потерял право называть тебя своею? Ты не знаешь, что я вынесла, пока этот урод из Кэмбриджшейра был твоим женихом; для меня это было чисто адскою мукою, а между тем, я, говоря вообще, ни не была терпелива? Так вовсе не удивительно, что теперь, когда все обещает устроиться по моему, я себя не помню от радости; а что оно устроится по моему,-- это верно. Очень может статься, что ты еще не решилась принять его предложения, но если бы ты желала отказать ему, с разу бы так и решила.
   За тем, остальную часть пути они прошли почти молча. Только подходя к дому, Кэт снова заговорила.-- Ты не ответишь на его письмо, не переговорив еще раз со мною?
   -- По крайней мере я не отошлю ответа, не предупредив тебя, отвечала Алиса.
   -- И ты мне покажешь его?
   -- Этого я не могу тебе обещать. Но, в случае, если он будет не благоприятный, обещаюсь тебе показать его.,
   -- Ну, так мне его никогда не видать, смеясь воскликнула Кэт. Впрочем, с меня и этого довольно. А вовсе не домогаюсь чести ценсировать те нежные, любовные речи, в которых ты скажешь ему, что все его вины предаются забвению. Могу себе представить, что это будут за речи! Боже! как я завидую ему.
   Между тем, они успели придти домой. На крыльце их дожидался старик, и гневно сверкал на них своими львиными глазами, потому что ростбиф успел пережариться. В руке он держал свои большие, серебряные часы, походившие на кострюлю, и вечно уходившие на четверть часа вперед; он сердито указывал на минутную стрелку, передвинувшуюся на десять минут от урочного, обеденного часа.
   -- Но, дедушка, ваши часы вечно бегут вперед, отвечала Кэт.
   -- А вы, сударыня, вечно опаздываете.
   -- Еще пяти нет; не так ли Алиса?
   -- А сколько вы провозитесь за своим туалетом?
   -- Через десять минут мы будем готовы; не так ли, Алиса? Впрочем, дедушка, вы нас, пожалуйста, не дожидайтесь.
   -- Не дожидайтесь. За все про все у них один ответ: не дожидайтесь! Точно кто и впрямь станет их дожидаться, когда кушанье подано.
   Но внучки не расслышали этих последних слов, потому что убежали уже в свои комнаты.
   Во все продолжение вечера между Алисою и Кэт о письме более не было и помину. Только, прощаясь с Алисою, на пороге ее спальни, Кэт сказала ей: помолись за него ныньче, как ты молишься за самых близких тебе людей.-- Алиса ничего не отвечала, но должно думать, что она исполнила эту просьбу.
   

ГЛАВА XXX.
ОТВЕТ НА ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ.

   Алиса имела в своем распоряжении целую неделю на обдумыванье своего ответа; но ответ ее был отправлен до истечения этого срока.-- Я не хочу томить его неизвестностью, порешила она. Ужь если этому суждено случиться, то лучше разом объявить ему. К тому же, она считала это лучшим способом выйти из своего фальшивого положения относительно мистера Грея. Она сознавала, что поступила с ним дурно, очень дурно и чувствовала, что, воспоминание о нанесенной ему обиде, отравит всю ее жизнь. Но прямою ее обязанностью, в отношении его, было, как можно скорее известит его о своем намерении. В успокоение своей совести она старалась заверить себя, что он утешится легко.
   -- И в нем, как и во мне, нет и тени страсти, твердила она про себя.
   Но она ошибалась. Человек этот умел любить страстно и, что всего хуже, мог любить только раз.
   Каждое утро Кэт приставала к ней с вопросом, готов ли ее ответ.
   На третий день после праздника Алиса объявила ей, что ответ написан и отправлен на почту.
   -- Но ведь ныньче не почтовый день, сказала Кэт. Почта заглядывала в Вавазор только три раза в неделю.
   -- Я наняла за шесть пенсов мальчишку, который снес мое письмо в Шен.
   -- Что же ты в нем пишешь, спросила Кэт, хватая ее за руку.
   -- Я сдержала свое обещание; будь же и ты верна своему слову, и не распрашивай меня более ни о чем.
   -- Сестра моя, родная моя! воскликнула Кэт, кидаясь обнимать ее. Алиса отвечала на ее поцелуи, и после этого у ней не осталось и тени сомнения относительно содержания письма.
   За тем кузины приступили к обсуждению того, какие дальнейшие меры им принять. Кэт настаивала на том, чтобы кузина ее немедленно написала мистеру Грею, и слегка перетревожилась, когда Алиса объявила ей, что намерена прежде дождаться ответа Джоржа.-- Ужь не поставила ли ты ему какие-нибудь чудовищные условия, воскликнула Кэт.
   -- Не знаю, что по твоему может считаться чудовищным условием, отвечала Алиса серьезно; мои условия были не слишком-то тягостны и, мне кажется, ты бы сама их одобрила.
   -- Но он! ведь ты знаешь, что это за горячка. Может быть, они ему де понравятся?
   -- Я сказала ему... Но, Кэт, ведь это против нашего уговора с тобой.
   -- К чему эта скрытность между нами? заметила Кэт.
   -- Хорошо, ее не будет. Я написала ему, что не могу согласиться на немедленную свадьбу; пускай он даст мне еще год отсрочки, в продолжение которого миновалась бы у меня первая горечь раскаянья и тоски.
   -- Целый год, Алиса?
   -- Да, целый год; но выслушай меня до конца. Далее, я написала ему, что, если он только пожелает, я теперь же объявлю отцу и дедушке, что дала ему слово; я хочу это сделать в удостоверение того, что я готова дать ему все ручательства в прочности нашего союза, какие только в моей власти. Предложила я ему и еще кое-что, Кэт, продолжала она после небольшой паузы; об этом я могу сказать только тебе и более никому. От тебя мне нечего таиться, потому что ты поступила бы, да и намерена поступить точно также. Я написала ему, что сколько бы моих денег не понадобилось ему для достижения его целей, я прошу его воспользоваться ими до истечения этого года.
   -- Алиса! Нет, нет, этому не бывать! Это уже слишком великодушно с твоей стороны: Кэт как будто поняла в эту минуту, это брат ее не такой человек, чтобы ему можно безнаказанно сделать подобного рода предложение.
   -- По это ужь дело сделанное. Мой посланный с шестью пенсами в кармане быть может в эту самую минуту сдает мое великодушное предложение на почту. И, скажу тебе откровенно, Кэт, я считаю это не более как справедливым. Он откровенно мне высказал, что, пока старый сквайр жив, он будет нуждаться в коих деньгах для осуществления планов, которым я вполне сочувствую. Мне всегда хотелось вдеть его в парламенте; теперь это будет самым пламенным желанием моего сердца, единственным делом, в котором я буду иметь живой интерес. После этого станет ли у меня духу сказать ему, чтобы он еще ждал целый год того, что ему дозарезу будет нужно через какие-нибудь шесть месяцев! Такая помощь напоминает рабочие дома, которые так долго мешкают доставлением бедняку насущного хлеба, что тот между тем успевает умереть с голоду.
   -- Но я позабочусь, чтобы наш бедняк не умер с голоду, возразила Кэт. Мои деньги, хоть они и не велики, выручат его из этой крайности. Я уже сказала ему, что он может на них расчитывать. К тому же, ту сумму, которая ему нужна, я могу достать у тетушки Гринау.
   -- Но я не желала бы, чтобы он занимал у тетушки Гринау. Ты сама говоришь, что она дает деньги не иначе как под заемное письмо, да и она везде стала бы об этом болтать.
   -- За то моими деньгами ничто не мешает ему воспользоваться.
   -- А ты кто такая? спросила Алиса, смеясь. Ты ему не нареченная жена.
   -- Я не допущу, чтобы он дотронулся до твоих денег, пока ты действительно не станешь его женою, отвечала Кэт с очень решительным видом. Я бы очень рада была, если бы ты отменила эту скучную годовую отсрочку; тогда, пожалуй, делай как знаешь. Я уверена, что дедушка, как только зайдет речь о свадьбе, согласится упрочить за ним поместье каким-нибудь формальным актом так, что тогда ты окончательно обеспечена.
   -- И ты, в самом деле, думаешь, что я очень дорожу этою уверенностью, что я окончательно обеспечена. Милая Кэт! Как же ты ошибочно меня понимаешь!
   -- А между тем мае казалось, что я знаю тебя вдоль и поперег. Оказывается, что я ошибалась.
   -- Потому-то именно, что я не дорожу этою обеспеченностью, о которой ты хлопочешь, я и выхожу за твоего брата. Или, ты думаешь, я не вижу, что я подвергаюсь большому риску?
   -- Ты предпочитаешь сильные ощущения лондонской жизни, сказать ли чему?... тишине Кэмбриджшейра.
   -- Именно так; а потому я и сказала Джоржу, что мои деньги к его услугам.
   Кэт продолжала противоречить в этом деле Алисе пока не пришел ответ Джоржа. В письме его к Алисе было вложено другое письмо к сестре, после которого Кэт уже не говорила более ни слова о денежном вопросе. Должно полагать, что в душе она не изменила своего твердого намерения,-- не допустить Алису жертвовать своим состоянием для ее брата; но в письме Джоржа было что-то такое, заставившее ее до поры до времени замолчать. Прежде, чем снова начать этот разговор с Алисой, она должна была повидаться с братом.
   Ответ Джоржа Алисе был очень немногословен и дышал, по-видимому, полною искренностью. Он пенял ей за слишком долгую отсрочку и писал, что не теряет еще надежды уговорить ее -- сыграть свадьбу скорее. Он советовал ей немедленно же написать мистеру Грею; относительно же старого сквайра он давал ей carte blanche действовать как ей заблагорассудится. В случае, если сквайр потребует извинений, Джорж изъявлял полную готовность снизойти к его требованью, на которое в таком случае посмотрел бы как на пустую формальность. Что же касалось Алисиных денег то он горячо благодарил ее за доверие и обещался в случае необходимости воспользоваться ее предложением. Таково было письмо Джоржа в Алисе; содержание его письма в сестре осталось тайною для Алисы. Теперь надо было подумать о том, как известить отца и деда об этой помолвке, уже третьей по числу на веку бедной Алисы. Задача была нелегкая. Еще не так боялась она говорить об этом деле с дедом, как с отцом, а потому и решилась взвалить объяснение с отцом на Кэт, предоставляя себе переговорить только с старым сквайром.
   -- Дедушка, начала она на следующее утро, по получении письма Джорха, вы как-то говорили мне, что по вашему мнению мне надо выйти замуж.
   -- Как же, как же, милая, я говорил это. И точно, ты непременно должна выйти замуж, само собою разумеется, за этого мистера Грея.
   -- Это дело невозможное, сэр.
   -- А коли так, то с какой стати ты затеваешь со мною этот разговор?
   Разговор принимал оборот неблагоприятный для Алисы; тем не менее, она продолжала.
   -- Я пришла, дедушка, сказать вам, что я невеста другого.
   -- Еще другого! И в этом восклицании слышалась Алисе укоризна в том, что она ухь больно многим поклонникам наобещала свою руку. Положение ее было незавидное, но отступать было уже поздно.
   -- Вам известно, заговорила она, что несколько лет тому назад я была помолвлена за кузена Джоржа... На этих словах она запнулась.
   -- Ну! сказал старик.
   -- Я помню, что тогда вы выразили мне свое одобрение.
   -- И точно, я тогда одобрял этот брак. Дела Джоржа в то время шли хорошо, или, вернее, он заверил нас, что они идут хорошо. А разве вы с ним опять поладили?
   -- Да, сэр.
   -- А потому ты и считала себя в праве надуть мистера Грея. Так, что ли?
   Как громом поразило это выражение бедную Алису; не раз в глубине ее собственной совести поднимался голос, называвший ее обманщицей; но никогда еще слух ее не поражался этим обвинением, произнесенным посторонними устами.
   -- Дедушка! проговорила она, и в голосе ее было что-то такое, смягчившее старого сквайра.
   -- Ну ладно, ладно, я не хочу тебя обижать, внучка. Так ты выходишь замуж за Джоржа? Дай-то Бог, чтобы он был тебе хорошим мужем; больше я ничего не скажу. А что говорит на это твой отец?
   -- Я вам первому сообщила об этом, сэр, потому что мне хотелось испросить у вас позволение Джоржу приехать сюда на правах вашего внука.
   -- Этому никогда не бывать, прорычал старик.
   -- Если он был виноват перед вами, он попросит у вас прощения.
   -- Если он был виноват! А кто собирался спустить все именье до последнего шиллинга, именье, которое и не думало ему принадлежать, именье, которое завтра же могу отдать Тому или Дику или Гарри, если мне заблагорассудится! Это, вишь, он не виноват.
   -- Я и не берусь его защищать, сэр. Но мне казалось, что по случаю такого события....
   -- Про дураков закон не писан. У тебя есть свои деньги. Вот он протрет им теперь глаза.
   -- У него будет поводом меньше это сделать, если вы признаете его своим наследником. Поверьте, сэр, он стал теперь совсем другим человеком, чем был.
   -- Знаю только, что человек он должен быть очень ловкий, коли ему удалось перебить тебя у такого жениха, как Джон Грей. Для меня это просто непостижимо! И добро бы он из себя был красавец, а то ведь, ни кожи, ни рожи... Ну, да что толковать. Если отец твой согласен и Джорж попросит у меня прощения... только ведь он наверное не попросит...
   -- Попросит, сэр, ручаюсь вам. Он сам просил меня быть посредницей в этом деле.
   -- А! сам просил! В таком случае ты можешь написать ему от моего имени, что, для тебя, я позволяю ему приехать в мой дом. Я знаю, что он в первый же день нагрубит мне, ну, да так и быть, я принесу тебе эту жертву и потерплю. Только, само собою разумеется, я прежде должен знать, что думает об этом твой отец.
   Попытка Кэт была еще менее удачна, чем попытка Алисы.-- Я наперед знал, что это так будет, воскликнул Джон Вавазор, ударяя кулаком по столу, когда племянница сообщила ему великую новость. Ужь я с самого начала видел, к чему идет дело.
   -- А почему бы этому и не быть, дядя Джон?
   -- Он тебе брат и я не хочу тебе высказать свое мнение о нем.
   -- Вы считаете его за мота.
   -- Я считаю его за самого ненадежного человека, и ужь ему-то бы ни под каким видом я не доверил судьбу молодой девушки.
   -- Однако, дядя, вы слишком строго о нем судите.
   -- Может быть; но скажите от меня Алисе, что, так из мне никогда не удавалось склонить ее на сторону моего мнения, то я и хлопотать об этом не стану теперь. Скажу только одно, что никогда не признаю Джоржа Вавазора своим зятем.
   Кэт исполнила поручение мистера Вавазора, и нельзя сказать, чтобы она исполнила его с большим прискорбием. Она знала, что сопротивление отца ни под каким видом не заставит Алису отступить назад. Да и странно было бы думать иначе. Мистер Вавазор в течении стольких лет пренебрегал обязанностями, связанными с родительским званием, что смешно было бы с его стороны теперь предъявлять родительския права.
   Теперь мы переселимся на квартиру Джоржа Вавазора в улице Сесиль, где он получил письмо Алисы. Он одевался, когда ему подали это письмо. Взглянув на адрес, написанный слишком знакомым почерком, он положил его нераспечатанным на туалетный стол. Затем он продолжил заниматься своим туалетом, как бы желая доказать самому себе, что содержание письма не слишком-то его затрогивает. Должно полагать, что это было не совсем так.
   От времени до времени взгляд его устремлялся на лежавшее возле него письмо, но у него достало духу не распечатывать его до тех пор, пока горничная, подавшая ему завтрак, не удалилась.-- А теперь, проговорил он, откидываясь в своем кресле, посмотрим, что мне пишет моя возлюбленная. Его возлюбленная писала ему следующее:
   "Мой милый Джорж!
   "Я сильно затрудняюсь отвечать на ваше письмо. Всего охотнее, если бы это только было возможно, я повременила бы месяцев шесть, а там ответила бы, соображаясь с обстоятельствами. В этом мало лестного для вас, но еще менее лестного для меня. Каков бы ни был мой ответ, должно сознаться, что во всей этой истории мало лестного для нас обоих. Мы вели себя как дети, которые поссорились за игрою, а потом под вечер своего маиенького праздника, подходят друг к другу в слезах и сознаются, что даром прошел для них этот день и не принес им ожиданных радостей.
   "Кэт, которая тоже гостит в Вавазоре, толкует мне про страстную любовь; но этой любви во мне не уцелело и следа, да и в вас тоже, мне кажется. Нам нечего уже более и думать сойтись с вами на подобных условиях. Супружеское счастие возможно для нас только в том случае, если мы оба допустим, что страстная любов не составляет необходимое условие подобного счастья.
   "Из всего сказанного мною вы можете видеть, что я не отвергаю ваше предложение. Я не люблю вас страстно, но питаю к вам глубокую привязанность, заставляющую меня живо интересоваться вашими успехами. Само собою разумеется, что когда я сделаюсь вашею женою, ваши интересы сделаются моими, как оно и должно быть между мужем и женою. И так, если вы хотите, я буду вашею женою, но не торопите меня свадьбою. Превратности моей прошлой судьбы не прошли для меня бесследно и многое в этом прошлом лежит упреком на моей совести. Я знаю, что поступала дурно; хуже того, мое поведение в глазах света должно казаться не женственным. Вы поймете, что все это должно было тягостно отозваться на мне; потому-то я и прошу вас дать мне время оправиться. Совершенное изцеление вряд ли когда для меня настанет, но мне кажется, что, по прошествии года, мое обычное настроение и спокойствие духа возвратятся ко мне на столько, что я в состоянии буду посвятить себя заботе о вашем счастьи. Милый Джорж! если вы согласны взять меня на этом условии, я готова сделаться вашею женою и постараюсь честно исполнить свои обязанности в отношении вас.
   "Я уже сказала вам, что даже теперь, как кузина, принимаю живое участие в ваших интересах; под этим я, конечно, разумею ваши политические интересы и ваше стремление попасть в парламент. Я, как мне кажется, хорошо поняла то место вашего письма, где вы говорите о моем состоянии и отдаю полную справедливость вашей искренности и откровенности. Если бы у меня не было никакого состояния вы не могли бы в вашем положении жениться на мне. Знаю я, также, что подспорье моих денег нужно вам немедленно, а не в отдаленном будущем. Может так случиться, что деньги мои понадобятся вам до истечения этого года, раньше которого, как я вам сказала, я положительно не могу принудить себя растаться с своим девичеством. Но деньги мои будут податливее меня самой. Сколько бы вам не понадобилось их для ваших политических целей, вам стоит намекнуть и они будут у вас в руках; надеюсь, что вы примете это предложение так же просто, как я его делаю. Милый Джорж! Пускай же на мою долю выпадет гордость и честь идти к олтарю с человеком, облеченным в звание представителя великобританского народа. Нет звания, которое, в моих глазах, стояло бы выше этого.
   "Я подожду нового письма от вас, чтобы объявить о нашей помолвке моему отцу и дедушке. Если вы напишете мне, что принимаете мои условия, я тотчас же начну хлопотать о вашем примирении с старым сквайром. Я думаю, что это еще скорее мне удастся, чем заставить отца благосклонно смотреть на нашу свадьбу. Но считаю излишним уверять вас, что, как бы оба они ни взглянули на это дело, мое решение от этого не изменится.
   "Я дожидаюсь тоже вашего ответа, чтобы написать в последний раз мистеру Грею.

Любящая вас кузина
Алиса Вавазор."

   Прочитав это письмо, Джорж небрежно бросил ею на стол и принялся за свой завтрак.-- Ладно, проговорил он, пусть так и будет. Для меня это лучшее, что я мог придумать, чтобы из этого для нее ни вышло. И он погрузился в свою газету. Но в течение этого дня много у него созрело предположений, предположений, которые он делал почти бессознательно о том, как он воспользуется ее деньгами. Вечером того же дня он написал два письма: одни к Алисе, содержание которого нам уже известно, другое к сестре, которое Кэт сохраняла в глубокой тайне.
   

ГЛАВА XXX.
Монкшэд.

   Настал первый день нового года, но в Монкшэд пришло известие, что лэди Гленкора не будет туда к этому дню. Рождество она провела в замке герцога, но когда пришло время отъезда, она занемогла и отправилась коротать время в Мэтчинг в обществе сестер Паллизер, между тем как муж ее поехал в Монкшэд один.
   -- Борго, сказала лэди Монк, поймав как-то племянника у двери его спальни, в ту самую минуту, как он отправился вниз в полном охотничьем наряде,-- твоя старинная любовь, лэди Гленкора, прислала сказать, что не будет сюда.
   -- Лэди Гленкора не будет! проговорил Борго, и в выражении его лица и голоса было что-то такое, выдававшее непозволительное участие, с которым он следил за поступками замужней женщины. Но лэди Монк было до этого, по-видимому, мало дела.
   -- Нет, не будет, повторила она. Тебе ведь, я полагаю, теперь от этого ни тепло, ни холодно?
   -- Ну нет, черт возьми! не совсем-то так, воскликнул Борго, хватаясь за голову и прислоняясь к стене корридора. Я несчастнейший в мире человек!
   -- Фи, Борго, стыдись! Разве так можно относиться к замужней женщине? Нет, я решительно начинаю думать, что для вас же лучше, что она не приехала. В эту самую минуту по корридору, стуча сапогами и гремя шпорами, прошел другой гость, с которым лэди Монк, приветливо улыбаясь, перекинулась двумя, тремя словами. Но Борго не проронил ни слова и стоял как окаменелый.
   -- Однако нам лучше вернуться в твою комнату, Борго, заметила лэди Монк, уводя его в ближайшую дверь. Допустим, что известие это действительно тебе неприятно, к чему же выказывать это при всех? Это может дать повод к различным толкам.
   -- Разве я могу помешать этим толкам?
   -- Но все ведь обрушится на нее; подумал ли ты об этом? Я сочла за лучшее предупредить тебя, чтобы ты не выказал особенного волнения, когда услышишь эту новость при посторонних. Подобного рода чувство, питаемое к замужней женщине, просто непростительная слабость. Если ты не научишься владеть собою,, я ужь право не знаю, как дозволю тебе видеться с нею в моем доме в Брук-Стрите.
   Борго молча поглядел ей с минуту в лицо, потом отвернулся в двери.-- В этом отношении вы можете поступать, как вам заблагорассудится, проговорил он. Ведь вы не хуже меня знаете, на какой шаг я решился.
   -- С чего ты это взял, Борго? Ничего я не знаю, а теперь ступай себе вниз, да, пожалуйста, не являйся в общество с таким лицом.
   Леди Монк была женщина лет пятидесяти; когда-то она славилась своей красотой, да и до сих пор очень хорошо сохранилась. Она была высокого роста и хорошо сложена; к ней никак уже нельзя было применить выражение Американца Готорна, утверждавшего, что все англичанки в этой поре жизни приближаются своим телосложением в "говяжьему типу". Лэди Монк была красивая, статная, приветливая матрона; если судить по внешности, то такою женщиною Англия могла бы гордиться; верно, по крайней мере, то, что сам Казмо Монк очень ею гордился. Она происходила от той ветви Фицджеральдов, представители, которой вышли в поговорку, что все они красавцы и негодяи. С виду в лэди Монк никак нельзя было предположить негодную женщину; но немногия лица, знавшие ее покороче, утверждали, что она ни в чем не изменила преданиям своего семейства, что даже значительное состояние ее мужа пострадало от ее расточительности, что она рассорилась с единственным своим сыном, а дочь свою выдала замуж за величайшего болвана в целом пэрстве. Во время оно, ее сильно интересовало, чтобы женить своего племянника на богатой наследнице; как легко можно себе представить, она была не такая женщина, чтобы простить виновникам претерпенной ею неудачи.
   Борго был вполне убежден, что тетка догадывается о его намереньи и никак не мог ей простить, что она лицемерила полнейшим неведением. Требованье Борго было, конечно, крайне безрассудное; если бы он поразмыслил хоть минуту, то понял бы, что такая женщина, как его тетка, при том только условии и могла быть его сообщницей, чтобы ничто не изобличало, что она знает о его намерении. Но в том-то и дело, что Борго никогда не размышлял; не в роду Фицджеральдов было размышлять до наступления сороколетнего возраста, а с наступлением этого возраста они еще ниже падали во мнении добрых людей.
   В столовой Борго застал целое общество, но дам не было. Сэр Казмо Монк, красивый старик лет шестидесяти, стоял у буфета и резал огромный пирог из дичи. Человек он был тоже довольно легкомысленный, но ему как-то посчастливилось без особенного напряжения мыслительных способностей пройдти в жизни, не уклоняясь от прямого пути.-- Паллизер будет один, проговорил он своим жалким, звонким голосом, не замечая присутствие женина племянника. Жена его, говорят, больна.
   -- Очень жаль, заметил один из присутствующих. Она куда симпатичнее своего мужа.
   -- Умом она за пояс заткнет Плэнти Паля, заметил другой.
   -- Плэнти совсем не дурак, в этом я могу вас заверить, сказал сэр Казмо, направляясь к столу с нарезанным пирогом. У нас на него возлагают большие надежды,.-- Сэр Казмо был представителем своего графства и принадлежал к партии либералов. Когда то, во дни своей юности, он служил в казначействе и с той поры, говоря о министерстве вигов, постоянно выражался так, как будто сам он входил некоторым образом в состав этого министерства.
   -- Вы слышали, Борго, Паллизер приехал один, обратился к Борго один из гостей, очень еще молодой человек, вряд ли подозревавший все обстоятельства дела. Остальные, как только завидели Борго, тотчас же прекратили разговор о лэди Гленкоре.
   -- Слышал, чтоб ему сквозь землю провалиться, отвечал Борго.
   Затем по всей комнате воцарилось глубокое молчание и каждый из присутствующих сделал вид, что занят исключительно своим завтраком. Один Борго ни до чего не притрогивался и, запустив руки в карманы своих брюк, сидел, откинувшись на спинку стула. Лицо его было чернее ночи.
   -- Что вы не завтракаете, Борго? заметил сэр Казмо.
   -- Не хочу.-- Впрочем, он взял сухарь, положил себе кусочек в рот, остальное же искрошил мелко на мелко и, подойдя к буфету, налил себе стакан хересу.
   -- Если вы не хотите завтракать, то не советую вам пить много вина, проговорил сэр Казмо.
   -- Ничего, теперь мне хорошо, отвечал Борго и, возвратившись к столу, проглотил для виду чашку чаю.
   Все присутствовавшие на этом завтраке говаривали впоследствии, что они никогда его не забудут. По общему отзыву их, в голосе, которым Борго произнес проклятие мистеру Паллизеру, было что-то такое, поразившее их не сказанным ужасом. Бедою тоже грозило выражение его лица и поневоле немел их язык при взгляде на это почерневшее лицо. Когда сэр Казмо решился нарушить зловещее молчание, то он видимо сделал это не без усилия над собою. Звон стаканов, которыми Борго нарочно гремел, наливая себе вина, как бы желая выразить этим, что он и не думает скрывать от кого бы то ни было, что пьет, еще усилил это тяжелое впечатление.
   В этот день Борго привел в ужас остальных охотников отчаянными штуками, которые он выделывал на лошади. Без всякой надобности он скакал самым съумасшедшим образом, не обращая внимания ни на какие препятствия, как бы поставив себе задачею испортить лошадь своего дяди и самому себе свернуть шею. Это до того кидалось в глаза, что один из присутствующих высказал эту догадку сэру Казмо.-- Я тут ничего не могу сделать, отвечал сэр Казмо. Он никаких слов не послушает. Его что-то расстроило сегодня утром, вот он и чудит, пока не перебесится; тогда успокоится. День, впрочем, окончился благополучно и на возвратном пути домой Борго почти весело объявил своему дяде, что кобыла Спинстер не имеет себе равной в Монкшедских конюшнях. И точно, с этого дня Спинстер вошла в славу, благодаря которой, под конец сезона была продана за триста гиней. Я же с своей стороны полагаю, что лошадь эта была ничем не лучше всякой другой. Настроение всадника заразительно действует на его пощад; если человек задумал сломать себе шею, то он всегда найдет лошадь, готовую с виду ему содействовать, которая между тем вынесет его из опасности. По крайней мере Борго возвратился здоров и невредим и явился к обеду в лучшем расположении духа, чем к завтраку.
   В назначенный день мистер Паллизер прибыл в Монкшед. Он отчасти заискивал в партии либералов и ему вовсе не было на руку пренебрегать таким влиятельным человеком, как сэр Казмо. Вокруг сэра Казмо группировалась в парламенте целая маленькая партия, состоявшая из нескольких человек сельских джентльмэнов. Все эти почтенные джентльмэны отличались плешами на голове и весьма вялою умственною деятельностью. С таким человеком, как сэр Казмо, мистеру Паллизеру было необходимо состоят в хороших отношениях; вот почему мистер Паллизер приехал в Монкшед, не смотря на то, что лэди Гленкора не могла ему сопутствовать.
   -- Какая жалость! проговорила лэди Монк; мы так радовались приезду лэди Гленкоры.
   Мистер Паллизер объявил, что лэди Гленкора и сама в отчаяньи, что не может приехать; но в Гэдерун-Кэфе она чувствовала себя так дурно, что неблагоразумно было ба предпринять новую поездку.
   -- Надеюсь, что ее болезнь не серьезная, проговорила лэди Монк с видом такого участия, что можно было подумать, что она смотрит на все семейство Паллизеров, как на самых своих близких родных. В ответ на это, мистер Паллизер объяснил, что леди Гленкора, к сожалению, наделала глупостей: ночью, во время сильного мороза отправилась гулять по развалинам мэтчингского аббатства, с целью показать их при лунном освещении одной приятельнице. Приятельница с своей стороны поступила крайне ветрено, неблагоразумно и предосудительно, добавил мистер Паллизер; она позволила леди Гленкоре пробыть слишком долго на морозе, так что та схватила простуду.
   -- Скажите, какое непростительное легкомыслие! воскликнула лэди Монк.
   -- Да, непростительное легкомыслие, поддакнул мистер Паллизер, с каким-то озлоблением против бедной Алисы. Но, как бы то ни было, она простудилась; у дядюшки ей стало еще хуже, так что я был вынужден отвезти ее домой.
   Лэди Монк убедилась, что мистер Паллизер оставил жену свою дома не потому, чтобы боялся Фицджеральда, а потому, что действительно верил в ее болезнь. Но в то же время лэди Монк была очень умна, чтобы не понять, что жена отделалась от поездки просто потому, что боялась встречи с своим возлюбленным и что простуда была тут не при чем. Ее, лэди Монк, не так-то легко было провести в подобных делах, но она видела ясно, что мистера Паллизера провели. Так как она была права в своих предположениях, то мы должны на минуту возвратиться назад и сказать несколько слов о том, что происходило в Мэтчинге по отъезде Алисы Вавазор.
   Алиса объявила мисс Паллизер, что надо, во что бы то ни стало, принять меры к предупреждению поездки лэди Гленкоры в Монкшед. Мисс Паллизер совершенно разделяла ее мнение и ушла от нее с твердой решимостью открыть мистеру Паллизеру глаза. Но когда приспела решительная минута, у нее не стало духу объявить мужу, что не безопасно дозволить его жене встречу с прежним ее женихом. Как ни тяжело ей было объясниться с самой лэди Гленкорой, она предпочла этот последний путь.
   -- Гленкора, начала она, выждав удобного случая, вы не рассердитесь на меня, если я скажу вам слова два?
   -- Смотря потому, что вы мне скажете, отвечала лэди Гленкора. Здесь мы должны кстати заметить, что жена мистера Паллизера с самого начала не слишком-то старалась заскивать расположение родственниц своего мужа. Она смотрела на них, как на чопорных, суровых дев, через-чур уже гордившихся своею принадлежностью к роду Паллизеров. Быть может, они с своей стороны выказывали под час поползновение научить и лэди Гленкору уму разуму, а этого, конечно, не могла им простить молодая. Как бы то ни было, лэди Гленкора не слишком-то их жаловала, и мисс Паллизер сознавала это как нельзя лучше.
   -- Я постараюсь изложить то, что я имею сказать, по возможности в наименее неприятной форме, отвечала мисс Паллизер.
   -- Не понимаю, к чему вообще начинать такой разговор, который может выйти неприятным. Ну, да ужь если вам не терпится, то говорите, по крайней мере, скорее.
   -- Если я не ошибаюсь, вы едете в Монкшэд вместе с Плантагенетом?
   -- Да, еду; чтож из этого?
   -- Милая Гленкора! не лучше ли бы вам было остаться дома?
   -- Вы с кем-нибудь заранее сговорились? резко перебила ее леди Гленкора.
   -- Ни с кем я не сговорилась, по крайней мере, в том смысле, как вы думаете.
   -- Вам говорил что-нибудь Плантагенет?
   -- Ни слова, отвечала мисс Паллизер. Неужели вы думаете, что он решился бы заговорить об этом предмете с кем бы то ни было, кроме вас самих? Но милая Гленкора, право, вам лучше не ехать: я говорю это любя вас, ей Богу так. И она протянула ей руку, в которую лэди Гленкора вложила свою.
   -- Быть может, вы и искренно говорите, промолвила она тихим голосом.
   -- О да, верьте мне. Но, видите ли, свет бывает порою так жесток в своих отзывах.
   -- Мне все равно, что бы свет обо мне ни говорил.
   -- За то, быть может, ему не все равно.
   -- Что бы ни случилось, не я буду виновата. Я вовсе не желаю ехать в Монкшед. Лэди Монк была когда-то моим другом, но теперь мне хоть бы век ее не видеть. Не я затеяла эту поездку, сам Плантагенет настаивает на ней.
   -- Но если вы скажете, что не желаете ехать, он не возьмет вас с собою.
   -- Говорила я и это, но он твердит свое, что я должна ехать. Поверите ли вы, что я снизошла до того, что сказала ему даже причину, по которой не желаю ехать. И что же он мне ответил на это? Что вся эта история была не более, как, ребячество, которое я должна позабыть, и что мне не пристало бояться встречи с кем бы то ни было.
   -- Само собою разумеется, вы и не боитесь встречи с ним; но...
   -- Напротив, если вы желаете знать правду, я боюсь ее, очень боюсь. Но, скажите, ради Бога, что же мне остается делать? Ведь я испробовала все средства.
   Слова эти как громом поразили мисс Паллизер. Она никак не ожидала, что лэди Гленкора зайдет так далеко в своем признании; но дело было сделано и сказанное воротить было невозможно. Результат их дальнейшего разговора уже известен читателю: лэди Гленкора занемогла вследствие своей неосторожной ночной прогулки и мистер Паллизер принужден был возвратиться в Монкшэд один.
   Мистер Паллизер пробыл в Монкшеде три дня и скрепил свой политический союз с сэром Казмо почти тем же способом, как и с герцогом Сент-Бонгэй. О политике в разговорах между обеими джентльмэнами не было почти и помину, по крайней мире, не было сказано ничего такого, что могло бы быть принято за положительное соглашение между ними по всем пунктам, за то они обедали за одним и тем же столом, выпивали стакан, другой вина из одного и того же графина и изредка, при случае, обменивались беглыми замечаниями по поводу предстоявшей сессии. Когда мистер Паллизер уехал, считалось, по-видимому, делом решенным, что сэр Казмо находит юного представителя герцогского дома вполне достойным занять должность канцлера казначейства при министерстве вигов.
   -- Я что-то не заметил, чтобы он с неба звезды хватал, сказал сэру Казмо один юный член парламента.
   -- Ну, нет, я так думаю, что в нем будет прок, отвечал баронет, и большой прок! Он не обладает блестящими дарованиями, это так, но вряд ли нам и нужен этот поверхностный блеск, кидающийся в глаза; а не могу представить себе ничего опаснее, как блестящие дарования в человеке, призванном управлять финансами. Будет с нас этих даровитых финансистов; дайте нам человека, обладающего простым здравым смыслом, да разве, уменьем изложить толково то, что ему нужно сказать. В настоящее время нам ничего больше не нужно.-- Из этих слов явствует, что сэру Казмо новый кандидат на высшую государственную должность пришелся как нельзя более по душе.
   Лэди Монк воспользовалась первым же удобным случаем, чтобы познакомить мистера Паллизера и Борго Фицджеральда между собою. С какою целью она это сделала, неизвестно; быть может, ей просто хотелось стравить их друг с другом. Борго злобно усмехнулся, глядя на своего врага, но мистер Паллизер не заметил этой усмешки и приветливо протянул руку своему недавнему противнику. Борго, вынужденный взять эту руку, не преминул при этом ввернуть ядовитое словцо.-- Как жаль, что мы лишены удовольствия видеть с вами и лэди Гленкору, проговорил он.
   -- Она, к сожалению, не совсем здорова, отвечал мистер Паллизер.
   -- Жаль, очень жаль! проговорил Борго.
   С этими словами он повернулся к своему новому знакомому спиною и отошел в сторону. Все присутствовавшие при этом разговоре подумали, что быт теперь беде; но сам мистер Паллизер ничего, по-видимому, не замечал и ничего не опасался; беда на этот раз пронеслась мимо.
   

ГЛАВА XXXI.
Мистер Вавазор таки решается поговорить с дочерью.

   Алиса Вавазор возвратилась в Лондон с отцом, между тем как Кэт осталась в Вавазорском замке с дедушкой. Не веселая поездка досталась на долю Алисы. Мистер Вавазор смутно чувствовал, что на нем лежит обязанность принять какие-нибудь меры для предупреждения брака, задуманного его дочерью. Но в чем должны состоят эти меры, этого он положительно не мог себе разъяснить, за то он как нельзя лучше понимал, что каковы бы они ни были, они наделают ему много неприятных хлопот. До отъезда из Вавазорского замка он не сказал ей почти ни слова об этом предмете; он только заметил ей:-- я не могу поздравить тебя с таким женихом.-- Надеюсь папа, отвечала Алиса, что придет время, когда это будет для вас возможно.
   Старый сквайр поставил непременным условием своего примирения с внуком согласие отца Алисы на эту свадьбу. Но Джон Вавазор и не подумал изъявить что либо похожее на согласие.
   -- Я такого дурного мнения о нем, проговорился он старику; что, скорее, чем видеть ее его женою, я согласился бы, чтобы ее постигло бог знает какое несчастие.-- Вслед за этим старый сквайр, следуя своему обычному стремлению все делать наперекор, счел нужным заступиться за своего внука. Он принялся доказывать, что партия эта, что там ни говори, совсем не так плоха, как кажется Джону Вавазору.
   -- Что касается вопроса о наследстве, то она разрешает его как нельзя лучше, заметил он. Я сделаю завещание, по которому все имение перейдет к их старшему сыну, так что Джоржу до него нельзя будет и пальцем притронуться. Ну, а там я не вижу, почему бы ему и не исправиться.-- На это Джон Вавазор объявил, что Джорж, по его мнению, неисправимый грешник, авантюрист и человек разорившийся в пух и прах. Отзыв этот еще более раздражил старого сквайра и Джорж таким образом приобрел себе союзника в том человеке, на которого всего менее имел право рассчитывать. Когда Алиса пришла проститься с дедушкой, старик поручил ей передать Джоржу нижеследующее:-- скажи ему, Алиса, что я до тех пор не пущу его в себе на глаза, пока он не попросит у меня прощения за все, в чем он лично передо мной провинился; но, как скоро он женится за тебе, я приму все нужные меры, чтобы закрепить имение за вашим будущим ребенком. Тебя, милая, я всегда буду рад видеть у себя в доме и ради тебя я готов принять и его, если он только смирится передо мною.-- На этот раз о согласии отца не было сказано ли слова, и Алиса, уезжая из Вавазорского замка, почувствовала, что дед скорее за нее, чем против нее в задуманном ею деле. За то в отце своем она предчувствовала непримиримого, хотя, быть может, и не слишком энергичного противника.
   Алиса порешила сама с собою, что в этом деле она свободна от обязанности повиноваться отцу.-- Повиновение, думала она про себя, возможно только там, где видишь в другом свою опору и защиту.-- А надо сказать правду, Джорж Вавазор ничем не выказал готовности служить своей дочери опорою и защитою. Давно, давно тому назад, еще прежде, чем она поселилась под одним с ним кровом в Лондоне, он, так сказать, умыл себе руки относительно нее. Когда впоследствии они зажили одним домом, продолжая, между тем, придерживаться порознь каждый своих привычек, он оправдывал себя тем, что Алиса не походит на других молодых девушек и не нуждается в посторонней поддержке. Она имела свое собственное состояние, которым могла распоряжаться, как ей угодно, и, по самому свойству своего характера, не выказывала ни малейшего желания взвалить на отца заботу о ее деньгах. Вдобавок, она была так благоразумна, что не нуждалась в надзоре; за такою девушкою, думал Джон Вавазор, что надзорить, что нет, все равно; пожалуй, еще лучше предоставить ее самой себе. И таким-то образом Алиса сделалась полною госпожею своих поступков и могла располагать по своему усмотрению теми долгими часами, которые проводила с глазу на глаз с самой собою. Проводя целые дни, недели и месяцы одна одинешенька в улице королевы Анны, между тем, как вечера не проходило, чтобы отец куда ни будь не уехал, она, конечно, не могла не придти к тому заключению, что отцу нет до нее ровно никакого дела. Она не жаловалась, но связь между отцом и дочерью с каждым днем слабела. Когда она стала невестою Джона Грея, теория невмешательства мистера Вавазора как будто и оправдалась на самом деле: предоставленная самой себе, Алиса сделала такой выбор, лучше которого и желать было нечего. Но вот настали тяжелые времена: мистер Вавазор, сидя в вагоне, уносившем его с дочерью в Лондон, чувствовал, что приспела пора сказать ему свое слово. Часть дороги они оставались с глазу на глаз и мистер Вавазор совсем было решился приступит к задуманному им объяснению; но он прособирался до тех пор, пока в вагон вошли другие пассажиры и подобного рода разговор сделался невозможным. Часов около восьми они были дома.-- Ну, теперь она, верно, устала, подумал мистер Вавазор, отправляясь в свой клуб; поговорю с ней лучше завтра. Уход его особенно тяжело подействовал на Алису в этот вечер. Казалось бы, что, после всех неприятностей довольно большой дороги, мог бы он уделить своей спутнице хоть один вечерок. Останься он дома и присядь вместе с нею к чайному столу, Алиса постаралась бы, по крайней мере, смягчить жесткость своего тона в предстоявшем объяснении; но он ушел и оставил Алису сам-друг с ее невеселыми думами.-- Я желал бы поговорить с тобою завтра после завтрака, проговорил он, уходя.-- Алиса отвечала, что будет его ждать в назначенный час. Гордость помешала ей сказать, что он застанеть ее и во всякое другое время, что она всегда дома и одна. Не жаловалась она до сих пор, к чему же было теперь начинать?
   К разговору, воспоследовавшему на другой день, было приступлено с некоторою торжественностию. Отец и дочь не завтракали вместе и нельзя сказать, чтобы ожидание предстоявшего объяснения придавало им аппетиту.
   -- Не пойдти ли нам лучше на верх? спросила Алиса, когда отец ее допил свой чай.
   -- Да, пожалуй, что лучше будет, отвечал мистер Вавазор и последовал за дочерью в гостиную.
   -- Алиса, начал он, мне надо поговорить с тобой о твоей помолвке.
   -- Не присядете ли вы, папа? Мне неприятно, когда вы стоите передо мной.
   Мистер Вавазор стоял на ковре, спиною к огню, но теперь, исполняя желание дочери, он сел против нее.
   -- Я был крайне огорчен, когда узнал об этом в замке Вавазора. Я до сих пор не могу взять в толк твоего решительного поступка с мистером Греем.
   -- Ах, папа! Что сделано, того не воротишь! Прошу вас не вспоминать об этом!
   -- Он знает уже о твоей помолвке с двоюродным братом?
   -- Завтра, около этого времени, он будет знать обо всем.
   -- В таком случае, я прошу тебя не торопиться, еще успеешь написать. Не откажи мне, старику, в этой единственной просьбе.
   -- Но мне кажется, папа, что я обязана теперь же сказать ему всю правду.
   -- А если снова раздумаешь?
   Тяжело было Алисе выслушать эти слова и трудно на них отвечать; но в горьком упреке, звучавшем в словах ее отца, была своя доля правды, и Алиса поневоле должна была покориться,
   -- Я не в праве возражать вам, ответила она едва слышно.
   -- Да, не в праве, особенно теперь, когда рана в сердце мистера Грея довольно свежа. Ведь ты оскорбила его, сильно оскорбила, моя милая, сказал мистер Вавазор, бросая спор о письме; и я думаю, он не оправится от этого удара до последнего дня своей жизни, если только все исполнится, как ты говоришь.
   -- Нет, этого не должно быть. Я надеюсь, что этого не будет. Я уверена, что этого не будет.
   -- Впрочем, если я огорчен в настоящее время, то конечно не о нем же я беспокоюсь, а о тебе. Когда иы мне объявила, что ты намерена только (Алиса вздрогнула, боясь услышать от отца то ненавистное слово, которое она уже слышала от своего дедушки; и действительно слово это уже было на языке у ее отца, но он удержался, пощадив Алису), что ты намерена разойдтись с мистером Греем, продолжал он, я тебе, кажется, не надоедал возражениями. Я никогда бы не стал уговаривать тебя выйти за кого бы то ни было, даже если б это был человек, которому ты сама дала слово. Но когда ты мне говоришь, что ты решилась сделаться женой Джоржа, твоего двоюродного брата, то это другое дело. Ты спросишь, какого я мнения о твоем двоюродном брате? Да ужь конечно не очень лестного. Я должен сказать тебе, что в свете он пользуется крайне незавидной репутацией.-- Мистер Вавазор остановился, как бы ожидая ответа, но Алиса молчала.-- Когда ты собиралась путешествовать с ним, мне, может быть, следовало бы предупредить тебя. Но я не хотел огорчать ни тебя, ни его сестру; к тому же, я тогда еще не знал о нем того, что услышал впоследствии, я не знал тогда самых темных сторон из его жизни.
   -- Если вы не говорили раньше, то теперь, я думаю, вы могли бы пощадить меня, возразила Алиса.
   -- Нет, моя милая, не могу же я молчать, когда вижу, что ты губишь себя? Если бы не твои деньги, он бы и не подумал жениться на тебе.
   -- Я не сомневалась в этом; он мне сам прямо высказал свое желание иметь деньги.
   -- И ты хочешь выйти за него?
   -- Без сомнения выйду. Мне кажется, папа, что у нас при замужествах в вопрос о деньгах вносится чрезвычайно много ложных и неестественных чувств. Какое право я имею сердиться на человека за то, что он желает приобресть деньги,-- деньги, из за которых все бьются с утра и до ночи, которым приносятся в жертву честь, здоровье и самая жизнь. Джоржу необходимы деньги для его политической карьеры; иначе он жениться не может.
   -- Так ты лучше отдала бы ему прежде одни деньги, сказал ее отец с иронией.
   -- Я так и хочу поступить, папа, отвечала Алиса.
   -- Что! воскликнул мистер Вавазор, вскочив со стула. Ты хочешь отдать ему свои деньги до замужества?
   -- Без сомнения отдам, если ему понадобятся, или вернее, дам ему столько, сколько будет надо.
   -- Да в своем ли ты уме, Алиса, сказал мистер Вавазор, почти испуганным голосом.
   -- Решаясь поступить так, я одна отвечаю за свое безрассудство. Может быть, я даже знаю об его образе жизни более, чем вы, папа. Но теперь я готова поставить все на карту, не смотря на огромный риск. Даже в таком случае, если бы ваше мнение о нем было вполне справедливо, я и тогда не изменила бы своему намерению.
   -- Чего же ты хочешь добиться, выходя за него? спросил мистер Вавазор.
   -- Мужа, образ мыслей которого будет соответствовать моему, отвечала Алиса,-- мужа, жаждущего деятельности, которой я сочувствую. Я надеюсь, что я буду полезна ему на избранном им поприще, а этого одного достаточно, чтобы рискнуть многим.
   -- Только деньгами и будешь ему полезна!
   -- Хоть бы одним этим, то и этого с меня довольно.
   -- Алиса, как отец я умоляю тебя об одном, отложи свадьбу и обдумай все прежде, чем ты решишься отдаться этому человеку. Если он станет просить у тебя денег, и если ты намерена дать ему, то, пожалуй, дай, но только небольшую сумму. Что бы ни было, все будет лучше замужества с ним. Я знаю, я не могу тебе помешать выйти за него, потому что ты свободно располагаешь собой, также как и я; нет, даже свободнее меня, я, ради моего жалованья, должен ведь ходить в эту ненавистную канцелярию. Но все же, я думаю, ты не захочешь пренебрегать желанием и мнением твоего отца. Не совсем-то весело стоять сиротинной, без отца, пред алтарем.
   Алиса ничего не отвечала. Не в первый раз мне придется чувствовать свое сиротство, мелькнуло у нее в голове.
   И вспомнилось ей, как редко, в продолжении последних четырех лет, видела она отца около себя, как мало он заботился о ней и как горько порой чувствовала она свое одиночество. Он сам хотел этого, думала она, и потому не имеет права винить меня за последствия. Как они ни дурны, я не могу изменить им.
   -- День свадьбы у вас назначен? спросил он ее.
   -- Нет еще.
   -- И разговору не было об этом?
   -- Нет, мы говорили. Я сказала ему, что свадьба может быть не ранее как через год. При этом я просила его не стесняться относительно денег. Я сказала ему, что, в случае надобности, он может располагать моим капиталом.
   -- Надеюсь, не всем? сказал мистер Вавазор.
   -- Не думаю, чтобы ему понадобилась такая сумма. Он хочет снова стоять за Чельси и деньги ему будут нужны на расходы по выборам. Конечно, он и не заикался о деньгах. Я сама предложила ему.
   -- Ну да, предложила! Ему того только и нужно было. Не отказался, я думаю?
   -- Он отвечал так, как и следовало ему отвечать. Он сказал, что в случае нужды, он, как друга, попросит меня выручить его.
   -- Слушай же, что я тебе скажу. Он выманит у тебя все, до последней копейки, а там и навострит лыжи и поминай как звали. О свадьбе тогда и помину не будет, и не думай. Нам надо будет нанять где-нибудь подальше и подешевле домишко и жить на те крохи, которые я получаю. А чтоб после моей смерти ты не умерла с голоду, я уж лучше поскорей застрахую свою жизнь. Прощай.-- С этими словами мистер Вавазор отправился не в страховое общество, а в клуб. В клубе он сидел все время особняком и мрачно читал газету. Время между тем шло своим чередом, и вот наконец наступил тот час, который мистер Вазазор привык посвящать висту; нечего делать, пришлось отложить газету и горе в сторону и приняться за робер. Тут же попалась ему на глаза карточка обеда, и мрачные мысли мистера Вавазора невольно приняли другое направление.
   Алиса, между тем, сидела одна. Не весело было у нее на душе. Правда, она довольно хорошо выдержала свою стычку с отцом, но теперь ей предстояла борьба несравненно труднее, борьба внутренняя. Сомнение не давало ей покоя. Неужели ее отец прав? Неужели ее двоюродный брат, ее нареченный, действительно такой пошлый, продажный негодяй? Правда, недавно еще она сама была о нем такого мнения. Что же заставило ее взглянуть на него другими глазами? Какие данные имела она на то? На чем основывает она свое уважение, доверие к своему будущему мужу? На отзывах Кэт и на его собственных отзывах о себе? Где же факты? Их нет. Правда, он с замечательною настойчивостию добивался места в парламенте. Но разве этого достаточно? Он сам говорил ей, что у него нет за душой ни гроша, что он не знает покоя, потому что положение его в обществе было и будет всегда крайне шаткое. Не говорил ли он сам, что он висит на краю пропасти и что самая ничтожная случайность может его столкнуть в бездну? И что это за занятия, которые ставят его в такое двусмысленное положение? Во всяком случае, он, вероятно, не дорожит ими, утешала себя Алиса. Не живет же он ими? Не станет же он двусмысленными средствами зашибать себе копейку. Нет, его нельзя назвать окончательно погибшим человеком, думала далее Алиса; многие с радостию отдали бы за него своих дочерей! Но отец сказал: "все отзываются о нем, как о негодяе", а отец не станет лгать. И как он горячо принял это дело, как жарко спорил; видно, что он убежден в том, что говорит, иначе не стал бы так горячиться. Сказать правду, Алису пугала, мучила мысль о предстоящей свадьбе; она уже предвидела много темных тучь на далеком горизонте своей супружеской жизни. Она не любила своего двоюродного брата и приняла его предложение, сама не зная как. Честолюбие, может быть, отчасти руководило ею, но все же роль его была самая незначительная. Это было желанием ее друга и она, не думая, дала свое согласие.
   "Да стоит ли об этом думать? Не все ли равно?" успокаивала она себя; но не могла успокоиться. Она не могла даже отдохнуть на воспоминаниях прошлого, на воспоминаниях своей ранней молодости. В этих воспоминаниях не было ничего отрадного, они будили в ней только горькое раскаяние. Девочкой еще привязалась она к своему двоюродному брату и полюбила его страстно, глубоко, и эта любовь обманула ее. Она разошлась с ним. За это, конечно, ей нечего упрекать себя, но сколько она выстрадала тогда! И как могла она, после всего этого, думать еще о замужестве? Не следовало ли ей навсегда выкинуть из головы все мечты о семейном счастии?
   Затем, настает самая ужасная пора ее жизни, которую она никогда не простит себе. Она приняла предложение мистера Грея, потому что любила и уважала его. "Да, я любила его!" повторяла Алиса, сидя теперь одна с своими тяжелыми думами, "я любила его!" Бедная, несчастная женщина! Она переживала теперь трудные минуты. Положим, она сама была виновата, но за то ее страдание было так искренне, так глубоко, что ее нельзя было не жалеть. А думала она о Недеркосте. Живо рисовалась ей мирная, спокойная жизнь среди садов и книг, жизнь полная любви и счастья. Думала она о нем, думала, как бы нежно он стал заботиться о ней, как бы берег ее. Не знала бы она ни тревог, ни сомнений, у нее была бы твердая опора в жизни. Как легко жилось бы ей с ним, с таким умным и добрым! Но она не хотела покориться ему и вот теперь она одна, и некому ей рассказать свое горе, не у кого спросить совета!
   Зачем же приняла она предложение своего двоюродного брата? "Отчего же не выйти мне за него, если я могу быть ему полезной", думала она; а обо мне нечего заботиться. Да и Кэт этого желает. Что же до любви, до этого пустого звука, кто об этом думает! Рассчеты, деньги, все это пустяки; не хочу я об этом и думать! Впрочемс, если я и погибну, что за беда! А может быть, я его спасу от гибели? Благодаря мне, он сделается снова честным, богатым, значительным человеком? к тому же, он не глуп. Отчего же мне не выйти?" и Алиса дала свое согласие. Но когда слово было дано, началась борьба. Женственная, лучшая сторона ее натуры взяла верх над увлечением. И вот Алиса стала откладывать свадьбу; отложила ее на год, но и этот долгий срок казался ей слишком малым. Она со страхом думала о том, что вот-вот пройдет год и настанет развязка. Она согласилась быть женой Джоржа Вавазора, но у нее не хватало сил исполнить свое обещание. Со страхом она ожидала его появления. Как принять ей его? А ну, если он, в качестве жениха, станет ласкать ее? Последний поцелуй Джоржа Грея, казалось, застыл у нее на губах. Она не позволит Джоржу ласкать себя, она не любит его и смеется над его любовью. Поцелуй Джоржа, поцелуй без любви, осквернил бы ее.
   "Может быть, папа прав!", продолжала она рассуждать сама с собой. "Может быть, действительно он добивается только моих денег. Ну, и пусть берет их. Через год, вероятно, разъяснится мое положение. И совершенно невольно, бессознательно, сложился в ее голове следующий план: если он попросит, она отдаст ему свой капитал, оставив себе только самую незначительную часть, необходимую для того, чтобы прожить, не стесняя отца. Остальное все она отдаст ему. Затем, если он согласится, она возвратит ему его слово без всяких упреков и снова будет свободна и об этой несносной свадьбе не будет и речи!" Она с радостию ухватилась за эту мысль, принялась развивать ее; но в это самое время дверь отворилась и слуга доложил ей о приходе Джоржа.
   

ГЛАВА XXXII.
БЛАГОРАЗУМИЕ ПОБЕЖДАЕТ СТРАСТЬ.

   Алисе и в голову не приходило, чтобы ее нареченный мог явиться так скоро. Уезжая, она ему ничего не сказала о том, когда именно она думает вернуться, и надеялась, что эта уловка избавит ее, хоть на некоторое время, от его посещений. При этом она совершенно упустила из виду, что Кэт не замедлит известить брата. Все это время она думала о том, что будет через год, и совершенно забыла приготовиться в встрече с Джоржом. Его появление застало ее в расплох. Услыхав его имя, его шаги, она совершенно растерявшись и испуганная стояла на одном месте. Сердце билось у нее страшно. Как принять его? И потом, как он встретился с нею? Но прежде, чем она успела опомниться, Джорж уже стоял перед нею. Она едва решилась взглянуть на него. Не смотря, однако, на свое смущение, Алиса тотчас же заметила, что Джорж принарядился и вообще смотрел сияющим женихом. Это ее поразило неприятно. Ей казалось, что он должен был понять, что подобные вещи немыслимы в их положении. Так наивно выражать свою радость может разве только свежая, бескорыстная любовь первой молодости.-- "Если бы даже состоялась наша свадьба", продолжала думать Алиса, "то все же она должна быть самой скромной, самой тихой; она должна быть без всяких затей; в ней не должно быть ничего праздничного. Джоржу следовало оставить меня в покое, не показываться сюда несколько месяцев или, по крайней мере, хоть несколько недель. Это было бы самое лучшее. Но явиться в первый день моего приезда и явиться с такой пошло-праздничной физиономией -- непростительно!"
   -- Алиса, сказал он, протягивая ей руку, милая моя.
   В ответ она подала ему руку и пробормотала что-то сквозь зубы. Что она сказала, как приветствовала его, он не мог разобрать. Алисе было неприятно его рукопожатие; ей было неприятно стоять близ него и она дрожала при одной мысли, что он, по праву жениха, может позволить себе еще какую-нибудь ласку. Она попыталась освободить свою руку, но он только еще крепче сжал ее. Нечего делать, пришлось сдаться пленницей. Теперь только вполне почувствовала Алиса, до чего ей противен человек, женой которого она обещалась быть.
   -- Алиса, начал он снова, я переродился и этим я обязан тебе. Если бы ты знала, как я страдал все эти годы! (говоря это, он продолжал держать ее руку.) Она сознавала, что в ее лице, в ее манере, во всем ее существе выражалось отвращение; сознавала всю неловкость своей роли и, не смотря на все усилия, не могла победить себя.
   -- Алиса, продолжал он, я снова чувствую себя сильным, я готов бороться теперь с целым светом. Позволь же мне поблагодарит тебя, моя спасительница! Ведь это ты придала мне новые силы, даже новую жизнь!
   Что и как отвечать ему? Она сознавала, что должна наконец сказать ему что-нибудь, хоть одно ласковое, доброе слово. Он имел полное право придти к ней, говорить с ней таким языком, она сама ведь дала ему это право. Он не виноват, если внушает ей отвращение вместо любви.-- Я ничего для вас не сделала, Джорж, сказала она, совершенно ничего.-- Затем она вырвала у него свою руку, пошла и села на диван. Он продолжал стоять перед камином.-- Надеюсь, продолжала она, что ты сам позаботишься о себе. Если я могу помочь тебе, я готова от всего сердца.-- Ей самой стало совестно своих слов. В первое свидание с ним она, вместо приветствия, вместо ласкового слова любви, чуть не прямо предлагает ему свой кошелек!
   -- Без сомнения, ты можешь помочь мне. У меня бездна планов и ты должна разделить со мной все. Но в настоящую минуту, я ни о чем не могу думать; я знаю только, что моя лучшая, моя заветная мечта осуществляется, что ты согласилась быть моей женой. Моя милая, скажи же мне, что ты счастлива, назови меня своим мужем!
   Никакие силы не могли бы в эту минуту заставить ее назвать его своим мужем. Он слишком поторопился. Он требовал любви, на которую сам не имел ни малейшего нрава. Получив ее письмо, он с насмешкой отбросил его в сторону, как будто это была записка, лишенная для него всякого интереса. Он решил тогда, что деньги ее пригодятся ему, и торжествовал, читая ее письмо. А теперь, чтоб еще полнее насладиться своим торжеством, он просил у нее ласк и любви. Он добивался невозможного.
   -- Оставим это, Джорж. Мне надо сначала оправиться, ведь я так много выстрадала.
   -- Да, и все это по моей милости. Я был причиной всего этого горя. Знаю, знаю.-- А между тем сколько горя, безвыходного горя готовил он этой женщине в будущем!
   -- Я этого не говорю, возразила она.-- Я нахожу, что я одна виновата, во всем я одна виновата.-- Тут он окончательно не понял ее. Он думал, что она не может себе простить свой прежний разрыв с ним.
   -- Алиса, моя дорогая, к чему вспоминать прошлое? знаешь пословицу: кто старое помянет, тому глаз вон. Забудем же все что было.
   -- Что было, того нельзя забыть. Так или иначе, а прошлое скажется, что ни говори. И волосы поседеют и сердце очерствеет.
   -- Я, право, не вижу, чтобы одно следовало из другого, сказал Джорж; волосы у меня седеют, вот посмотри.-- И он приподнял черный локон, около висков, чтобы показать ей пробивавшуюся снизу седину.-- Видишь? И так, если седину считать признаком старости, то у тебя, Алиса, будет старый муж, но сердце мое, ручаюсь тебе, все также молодо и полно огня.
   Муж! Два раза Джорж употребил это слово и, не смотря на все усилия, Алиса никак не могла отделаться от тяжелого впечатления, которое производило на нее это ненавистное слово. И что ей за дело до его лет?
   -- Я говорила о своем сердце, возразила она ему. Я под час чувствую, что оно у меня очень и очень устарело.
   -- Ну, Алиса, утешила ты меня этим, нечего сказать!
   -- Ты сам виноват, Джорж. Зачем ты пришел сегодня? Неужели ты не понимаешь, что мне многое надо обдумать, многое уяснить себе? К тому же, все эти воспоминания! Ты говоришь, что прошлое вспоминать нечего! Ну, положим. Так оставь же меня в покое хоть на несколько месяцев; мне нужно время, чтобы, по крайней мере, привыкнуть не вспоминать о прошлом; забыть же его -- я никогда не забуду.
   В ее взгляде, в ее голосе выражалось столько раздражения, что он не мог не заметить его. Понятно, что все это поразило его крайне неприятно, но он не жалел ее, не беспокоился о ней,-- он сердился на нее. Делая ей предложение, он, прежде всего, имел в виду ее деньги; кроме того, ему хотелось отбить невесту у Джона Грея. Но будь она бедная девушка, он никогда бы не сделал ей предложения. Правда, отбить жену у Джона Грея -- хорошая вещь, но все же из-за этого не следует забывать благоразумия. Приятно одурачить соперника, но при этом не мешает иметь в виду материальные, существенные выгоды, иначе это будет роскошь не по карману. Джорж все это отлично понимал. Делая предложение Алисе, он хотел воспользоваться ее капиталом и в тоже время потешить себя ее любовью. Он хотел торжествовать вполне; ему нужны были деньги, нужны и ласки, и любовь. И что же? В первое свое свидание с невестой, он не мог добиться от нее ни одного ласкового, доброго слова.
   -- Алиса, сказал он, я не ожидал такой встречи.
   -- Не ожидал, возразила она. Мне, Джорж, крайне неприятно разочаровывать тебя, но что же делать? Не могу же я петь и смеяться, когда на сердце холодней, чем в сырой могиле.
   -- Алиса, если ты хочешь, я возвращу тебе твое письмо, медленно проговорил он.
   Боже, как ей хотелось воспользоваться этим случаем; но у нее не хватило смелости. Да и кто из нас решился бы? Как часто случается нам в жизни выслушивать подобные предложения, за исполнение которых мы готовы бы отдать пол жизни, и все же отказываемся, вследствие какой-то глупой совестливости.
   -- Я ничего не прошу возвращать мне, я прошу только оставить меня на некоторое время, отвечала она ему так же как и он, медленно выговаривая слово за словом. Я прошу оставить меня для того, чтобы я могла оправиться. Разве ты не знаешь, что говорит доктор? Он говорит, что мускулы, вслед за усиленным напряжениям, должны непременно отдохнуть; в противном случае, они навсегда утрачивают свою силу и никогда уже не будут действовать. Со мной теперь тоже самое. Если меня несколько месяцев оставят в покое, я, вероятно, приучусь смелее смотреть вперед.
   -- Ты мне больше ничего не скажешь, Алиса?
   -- Что же мне сказать тебе?
   -- Что сказать? Неужели у тебя нет для меня ни одного слова любви? Что сказать? А бы хотел, чтобы ты мне сама сказала, что ты счастлива теперь, что ты любишь меня! Неужели я требую слишком многого, Алиса?
   Счастлива? Она, правда, приняла его предложение, но разве в этом может быть счастие? И как выражать ей это счастье, которого она не испытала? К тому же, мысль, что он, в качестве жениха, имеет полное право на различные ласки, приводила ее в ужас. Она бессознательно чувствовала, что от поцелуев, объятий, от всевозможных внешних заявлений любви может спасти ее только избранная ею тактика. Она чувствовала это и потому никакие силы не вырвали бы у нее ласкового слова. Она молча выслушала его. Он кончил и ждал ответа; она молчала. Она готова была ему многим пожертвовать; но он просил теперь ласки, а исполнение именно этой просьбы превышало ее силы.
   -- Ты мне ничего не отвечаешь? У тебя нет для меня ни одного нежного слова?
   Она взглянула на него. Рубец на его лбе принял какой-то зловещий оттенок; глаза его блестели. Ей стало страшно; и действительно человек этот мог, кого хотите, запугать резким, сердитым взглядом своих огненных глаз.
   -- Я ничего не могу тебе сказать, теперь Джорж. Я ведь сказала уже раз, что мне не по себе, что же ты пристаешь ко мне?
   Письмо ее было у него в боковом кармане. Взбешенный, он хотел бросить ей обратно ее письмо и объявить, что, в таком случае, она может искать себе другого мужа, что он возвращает ей ее слово. Гнев, говоривший в нем теперь, был лучшей стороной его натуры. Года четыре тому назад, эта сторона одержала бы верх; теперь же, схватив письмо, он вспомнил, что ему нужны деньги, нужны сегодня, нужны потому, что иначе он должен распрощаться со всеми своими надеждами относительно Чельси; он вспомнил все это и прилив раздражения должен был уступить холодному рассчету.-- Мне необходимы деньги, думал он, крайне необходимы. Правда, я могу располагать деньгами Кэт,-- 2000 фунтов стерлингов, но мне не хотелось бы трогать ее капитала. Конечно, в случае надобности, я все же возьму; что делать -- нужда. Хоть бы черт скорей прибрал этого старика в Вестморлэнде! Ему уже давно пора умирать; только другим мешает жить! О, если б он издох! Тогда другое дело! Но он, кажется, еще и не собирается умирать, в том-то и беда! Вследствие всех этих соображений, письмо Алисы осталось у него в кармане.
   -- Что же, прикажете убираться? спросил он ее.
   -- Не сердись на меня, Джорж!
   -- Сердиться! Разве я имею право сердиться? Но что я вру! Конечно имею право и сержусь. Я думаю, ты бы могла меня иначе встретить. Неужели ты постоянно меня будешь так подчивать? И ждать еще целый год, проклятый год!
   -- О, Джорж!
   -- Ну да, проклятый год, по крайней мере, для меня! Целый год! Неужели мы постоянно будем встречаться на такой оффициальной ноге? Слушай, Алиса, я люблю тебя, как ни одну женщину. Я никого не любил, кроме тебя; и все же иногда я сомневаюсь, есть ли в тебе сердце? Женщина ли ты? После всего, что было, ты встречаешь меня таких образом? К чему же было уверять меня в своем прощении? Но однако, я думаю, мне пора убираться по добру, по здорову; а то еще, пожалуй, вместо напутствия, прикажут меня, как собаку, вытолкать.
   -- К чему, Джорж, ты говоришь такия вещи? Ты так смотришь на меня, что мне на все это и отвечать нечего.
   -- Мне и не нужно ответов. Дай мне твою руку, поцелуй меня и скажи: я твоя, вот и все, что мне нужно. Алиа, полно, поцелуй меня, позволь мне обнять тебя.
   Она ничего не отвечала, не трогалась с места; но на лице ее выразилось самое сильное отвращение, самый неподдельный ужас. Он видел все это и даже его благоразумие изменило ему наконец. Не говоря ни слова, он выбежал из комнаты. А между тем, деньги ее ему были нужны, нужны до зарезу. Она и с места не двинулась, чтобы удержать его. Вот раздаются его шаги по лестнице, вот щелкает дверь подъезда, а она все также сидит неподвижно на диване. Все это время она желала только одного: она желала, чтобы он ушел. И когда, наконец, она осталась одна, у нее точно гора с плеч свалилась. И этот человек, внушающий ей такое отвращение, должен быть ее мужем? Бедная Алиса!
   Выбежав на улицу, Джорж отправился сначала в Кэвендиш Сквер; оттуда прошел по улице Принца к цирку в Оксфордской улице. Он шел, сам не зная куда; он думал только о том, что Алиса слишком уже ясно выказывает свое отвращение к нему. Злость душила его. Он то решал бросить ее, отказаться от нее, не смотря на ее деньги, то утешал себя мыслию, что все это он припомнит ей, когда она будет его женой.-- Отомщу же я ей, думал он, переходя из улицы в улицу, сам не зная для чего.-- Подойдя к цирку, он очутился недалеко от дома своего стряпчего, мистера Скреби. Джорж вспомнил свое обещание зайдти к нему в это самое утро. Джорж был должен мистеру Скреби небольшую сумму за прошлые выборы. Эту сумму необходимо было уплатить, потому что мистер Скреби не такой человек, чтобы согласился ждать; к тому же, он нужен ему для следующих выборов. Да, необходимо уплатить долг и, кроме того, дать ему еще 500 фунтов. Этот Гримс, хозяин таверны: "Красивый мужчина", ему тоже надо уплатить по векселю.-- Да, надо; но где же взять деньги? думал Джорж. Воспользоваться разве небольшой собственностью Кэт? Или нет, я скорее могу употребить на это деньги моей будущей жены. Когда я женюсь на ней, я. переведу на ее имя мое наследство, а теперь я могу занять у нее. Я так и объясню все это мистеру Скреби.-- Так рассуждал Джорж, переходя через улицу Риджент и направляясь в дому своего стряпчего. Гнев его давно улегся. Но в тоже время, не смотря на всю испорченность своей натуры, он не мог не сознаться, что поступает бесчестно относительно Алисы. В нем еще не совсем умерла совесть и вот он старался успокоить себя, повторяя, что берет у Алисы деньги заимообразно; что он возвратит ей все впоследствии. В тоже время ему было как-то совестно, неловко просить у Алисы денег. Положим, она не откажет ему ни в каком случае, он уверен в этом, но все же, пусть ужь лучше Кэт просит. Кэт это удобнее сделать. А я ей возвращу все, непременно возвращу, думал он, входя в контору мистера Скреби.
   Клерки, сидевшие в первой комнате, приняли его чрезвычайно любезно. У Скреби уже были посетители. Четыре джентельмэна ожидали его в гостиной. Но клерки уверяли Вавазора, что это ничего не значит, что он не то, что другие, и что ему ни в каком случае не придется ждать. И действительно, мистер Скреби, как только услыхал о мистере Вавазоре, тотчас же попросил его к себе. Какой-то низенький, болезненный человечек, по имени Смизерс, столкнулся в дверях с мистером Вавазором.
   -- Вы, Смизерс, подождите, прокричал мистер Скреби, вслед выходившему от него господину, я с вами переговорю после.
   Вавазор объявил, что ему совестно заставлять ждать этого джентельмэна.
   -- Э, ничего, возразил Скреби. Не велика беда, подождет! Ведь это только бедняк-типографщик. Он, видите ли, напечатал для одного из мерилибонских кандидатов 30,000 афиш, ну и, кроме того, разослал их, прибил, где следует. А теперь не может получить следуемых ему денег. Ни копейки ему не заплатили, а на рассылку он еще из своего кармана приплатил. Не весело теперь, бедняку. Так-то, мистер Вавазор, разоряется эта мелюзга.
   Вавазору приятно было слышать, что есть люди, которые еще хуже него платят свои долги. Мысль, что, может быть, он еще в праве рассчитывать на кредит, промелькнула у него в голове.-- Удивительно, право, заметил он, как часто люди пользуются кредитом, бог знает почему. Не платят, а все находятся люди, которые им верят.
   -- Да, но за то, когда такого сокола принудят наконец развязать мошну, то он и платит за все вдвое, рубль на рубль дает!
   -- Многие совсем не платят, сказал Джорж.
   -- Да, мистер Вавазор, и это бывает. Но за то, какую жалкую жизнь влачат они! Вечно на стороже, со страхом ожидая появления кредитора! Такая жизнь не была бы вам по вкусу, мистер Вавазор.
   -- До сих пор я еще ни от кого не бегал, возразил Вавазор, а что дальше будет, не знаю.
   -- О, я ручаюсь, что с вами этого никогда не случится. Но если б вы только знали, как часто, в этой самой комнатке, стоят передо мной на коленях люди с весом, члены парламента! За месяц или полтора до выборов бывает обыкновенно самое жаркое время. Много нужно денег джентельмэну для того, чтоб попасть в парламент; не мало -- чтобы усидеть там! На коленях просят, умоляют они меня выручить их. Если бы я располагал большим капиталом, я бы, конечно, не стал отказывать всем этим господам. Мне бы тогда довольно было одних процентов с моего капитала; я бы жил приневаючи и сам бы был членом парламента. Но при настоящих условиях, я ничего не могу сделать, у самого денег нет.
   Джорж Вавазор понял намек мистера Скреби; он понял, что ему нечего рассчитывать на терпение стряпчего. Ему самым деликатным, образом дали понять, что на предстоящие расходы по выборам он должен принести чистые денежки.
   -- Да, но вы все же выручаете некоторых, сказал Вавазор.
   -- Никого! У меня ужь правило заведено такое; я в этом случае действую по принципу, торжественно объявил мистер Скреби. Конечно, если за молодого человека поручится мне отец или, по крайней мере, шестеро или семеро из комитета, то, в таком случае, я даю взаймы деньги под проценты. И то только в таком случае, если поручители действительно известны за людей состоятельных. Но вообще я не даю взаймы, это ужь мое правило.
   -- В самом деле? Я этого не знал. Но, впрочем, что об этом толковать. Мне до этого дела нет, мне не к чему занимать у вас.
   -- О, я совершенно уверен! воскликнул мистер Скреби, просияв весь. Я этого не предполагал. На столько я знаю людей, что съумею отличать птицу по полету, мистер Вавазор. Затем они перешли к делам. Оказалось, что, не позже следующей недели, Вавазор должен дать мистеру Скреби 600 фунтов, не менее; кроме того, надо уплатить вексель в 92 фунта, данный Гримсу, хозяину таверны: "Красивый мужчина". Одним словом, недурно было бы, если б он занял у Алисы 1000 фунтов. Джорж не желал поручать этого дела фамильному стряпчему Вавазоров и потому объяснил теперь только то, что было нужно мистеру Скреби. Говоря об этих деньгах, Джорж чувствовал себя чрезвычайно скверно, и если б только была возможность, он бы с радостию отказался от денег невесты. Смущение его было так велико, что он, как бы оправдываясь, принялся объяснять мистеру Скреби, что берет эти деньги у своей невесты заимообразно и что он заплатить ей свой долг, когда получит наследство в Вестморлэнде. Он даже солгал, объявив, что старик уже назначил его своим наследником.
   -- Да, да, понимаю, семейная сделка, сказал мистер Скреби и рассыпался в поздравлениях по случаю предстоявшего брака. Этому почтенному стряпчему было решительно все равно, как и откуда получатся деньги, только были бы деньги.
   

ГЛАВА XXXIII
ДЖОН ГРЕЙ СНОВА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ЛОНДОН.

   После разговора с отцом, Алиса, не смотря на свою твердую решимость, не решилась в тот же день написать Джону Грею. Между тем наступала половина января, а он обещал ей приехать около этого времени в Лондон.
   Зная его хорошо, Алиса была уверена, что прежде, чем приехать, он известит ее письмом. Но письмо его к ней в настоящее время не будет иметь ни малейшего смысла; ей будет тяжело читать его. Нет, надо немедленно писать ему, чтобы предупредить все это. И Алиса решила, не теряя ни минуты, нанисать ему. Но что писать? Как начать это роковое письмо? Целые часы сидела она с пером в руке, а письмо все не удавалось; как ни начнет, все не хорошо. Она не узнавала себя; куда девалась ее твердость, ее сила воли?-- "Мне бы следовало написать ему, когда я писала Джоржу", думала она.-- И действительно, тогда она была сильна. С нею была Кэт, такая веселая, такая счастливая, что Алиса радовалась, глядя на нее. Сама Алиса была экзалтирована мыслию, что она делает доброе дело, спасает Джоржа, человека, которого она когда-то любила. Она была тогда вполне довольна собой и смело шла на встречу жизни. А теперь, что стаюсь с нею? Что сталось с ее гордым сознанием доброго дела? Атмосфера Лондона душила ее, силы изменили ей. Прошел еще день, а письмо все еще не-было написано. Сидя за письменнимь столом, Алиса невольно вспоминала Джона Грэя, невольно сравнила его с Джоржем. Какая разница! И как могла она променять одного на другого. Что за выражение было у Джоржа, когда он, взбешенный, выбежал из гостиной! И какая противоположность -- спокойное, красивое лицо Джона Грея. Как нежно держал он ее руку, прощаясь с нею в Чельтенгаме! Боже, и отчего это она раньше не съумела оценить Джона Грея? Тецерь она поняла, кто из них лучше, поняла кто ей дорог, но уже было поздно, и Алиса глубоко и невыразимо страдала от этой мысли. Наконец она решила, что она не встанет со стула, пока не кончить письма. Она написала и тотчас же отправила его на почту, как бы боясь, что раздумает снова.
   Теперь мы с читателем перенесемся в Недеркост и посмотрим, что там делается.
   Джон Грей сидел вместе с своим другом Франком Сьюардом в кабинете за завтраком. Этот Франк Сьюард был лучшим другом его детства, его школьным товарищем. Жизнь не изменила их отношений; как на школьной скамье, так и теперь, они были близки друг другу. Франк Сьюард быль пастором и, кроме того, учителем в одной из кембриджских коллегий. Это был честный труженик, с утра до ночи заваленный работой. Все свое свободное время проводил он в Недеркосте. Задумав жениться; Джон Грей счел нужным сказать об этом Франку Сьюарду. Ему одному рассказал он о своей любви и о своем горе, но и то только в общих чертах, в подробности он не считал нужным вдаваться. Правда, это был его лучший друг, но, не смотря на это, Джон Грей не считал нужным открывать ему все закоулки своего сердца, всю свою внутреннюю жизнь. На подобную откровенность имела, по мнению Джона Грея, право только его будущая жена и никто кроме нее. Говоря Франку Сьюарду о своей предполагаемой женитьбе, Джон Грей не придавал этому известию никакой тайны; он даже заявил, что считает непозволительными тайны в подобных случаях. Он сам никому более не объявлял о своей женитьбе, но все его знакомые знали об этом. Точно также рассказал Джон Грей Франку Сьюарду о своем разрыве с Алисою, о своем горе, с тою только разницею, что просил его молчать об этом до поры, до времени.
   Джорж Грей не передавал Франку Сьюарду никаких подробностей; он не сказал ему ни одного слова, на основании которого, можно бы было обвинить Алису, но Сьюарду было довольно того, что Алиса, после данного согласия, снова отказала его другу; он, не задумываясь долго, решил, что Алиса -- бездушная, пустая женщина. Сьюард знал, что Джон Грей никогда не оправится от этого удара, что он никогда не женится на другой женщине.
   Они еще сидели за завтраком, когда им подали полученные с почты письма. Джон Грей тотчас же узнал руку Алисы и, как всегда, не торопясь, распечатал ее письмо.
   "Прежде всего я должна сказать Вам, писала она ему, что Джорж Вавазор, мой двоюродный брат, сделал мне вторичное предложение и я приняла его. Входить в подробности я не стану, потому что не имею теперь ни малейшего нрава надоедать Вам моею откровенностию. Скажу только одно, что я старалась поступать честно, быть правдивой. Я ошиблась, жестоко ошиблась, но ошиблась по незнанию. Я никогда не прощу себе этого. Я много виновата перед Вами и глубоко раскаяваюсь; но не смею надеяться на Ваше прощение. Алиса Вавазор."
   Письмо было, на зло всем правилам, без заголовка; Алиса даже ни разу не назвала его по имени. Но до того ли ей было? Мы видели, сколько труда стоило ей написать это письмо. Она даже ни разу не прочла его, боясь, что опять останется недовольна и разорвет его;-- "не все ли одно, как написано", думала она, "дело в том, чтобы известить его о событии". Два раза прочел Джон Грей это письмо, которое разбивало его последнюю надежду на счастье. Он все еще надеялся, что Алиса одумается. Он страдал, глубоко страдал последнее время, но все же он надеялся, что все это пройдет; сомнение, недоверие исчезнут и Алиса согласится наконец быть его женой, его другом. Он готов был ждать годы, целые годы, только бы у него не отнимали надежды видеть ее наконец у себя, своею женою. В глубине своего сердца Джон Грей часто замечал горькое, недоброе чувство к Джоржу Вавазору. Он не любил этого человека и боялся его влияния на Алису. Кэт тоже не нравилась ему. Но он никогда не позволил бы себе высказать это Алисе и стараться удалить ее от ее родственников. Он подавлял в себе эти чувства, потому что слишком глубоко уважал в Алисе свою будущую жену и никогда бы не позволил себе оскорбить ее малейшим недоверием. Помните ли вы, читатель, его письмо перед ее отъездом в Швейцарию? Помните ли, как непринужденно-весело писал он о предполагаемый поездке, об Алисиных спутниках? Он писал ей свободно и весело, потому что не хотел оскорблять ее своими сомнениями. И что же? то, чего он пуще всего боялся, случилось действительно. Два раза прочел он письмо Алисы, не обращая внимания на другие письма. Во время этого чтения в продолжении нескольких минут, он выстрадал столько, сколько другим не приходится выстрадать во всю свою жизнь. Но лицо его оставалось все также спокойно, и если б Сьюард взглянул на него, то вероятно бы не заметил ничего особенного. Впрочем, Сьюард сам получил длиннейшее послание и так погрузился в чтение, что на на что не обращал внимания. Сьюарду писали, что он может надеяться, что его скоро освободят от тяжелой роли наставника.
   Между тем Джон Грей думал об Алисе, думал о том, как бы спасти ее? Не смотря на все страдание, на всю муку, которую он испытывал теперь, он не только не сердился на нее, но его первой сознательной мыслью была забота о ней. Он потерял последнюю надежду, навсегда простился с мыслию о счастии, но, быть может, еще можно спусти ее. Он слышал о Джорже Вавазоре самые неблагоприятные отзывы; он слышал, что это человек на краю гибели. Сделавшись его женою, Алиса окончательно погубила бы себя. Как бы спасти ее? Джон Вавазор, вероятно, главным образом, добивается ее капитала. Не удовольствуется ли он одними деньгами? Не откажется ли от нее?
   -- Послушай, Сьюард, сказал он наконец.
   -- Что? спросил тот, подымая голову.-- Он все еще читал полученное им письмо. Это было длиннейшее послание, исписанное и вдоль, и поперек.
   -- Я должен оставить тебя и ехать сегодня же в город.
   -- Разве, что-нибудь случилось? Кто-нибудь захворал?
   -- Да, случилось кое-что. Все здоровы, но мне все же надо отправиться в Лондон. Ты останься здесь с мистрисс Боль.-- Сьюард просил Грея не стесняться. Он не соглашался остаться в Недеркосте, хотя и отдавал полную справедливость прекрасным качествам мистрисс Боль, ключницы.-- К чему мне оставаться, когда и до дому недалеко,-- заметил он. Затем они оба замолчали. Сьюарду очень хотелось спросить Грея, что заставляло его ехать в Лондон, но он знал, что тот не любил расспросов, и потому молчал.
   -- Отчего же не остаться? начал снова Грей. Я прошу тебя об этом, старый друг, очень прошу.-- В голосе, которым сказаны были эти слова, звучала особенная нежность. Сьюарда поразило это.
   -- Если ты этого хочешь, изволь, я останусь, отвечал Сьюард.-- И снова настало молчание.
   -- Да, я прошу тебя остаться, снова проговорил Грей.
   -- Хорошо, отвечал Сьюард.-- И снова сидели они молча друг перед другом.
   -- Я получил письмо. Гм! да, письмо от.... от мисс Вавазор, сказал Грей.
   -- Надеюсь...
   -- Нечего надеяться! Не радостные вести. Не знаю, могу ли я рассказать тебе? Я бы желал; но история эта слишком длинная, а времени мало. Если не рассказать все обстоятельно, ты поймешь дело вкривь. Есть вещи, которых нельзя передать.
   -- Да, подтвердил Сьюард.
   -- Я бы многое дал за то, чтобы ты знал все, как я знаю; но это невозможно. В один день могут случиться вещи, на объяснение которых надо потратить целую жизнь.-- И снова настало молчание.
   -- Я получил дурные вести, сказал снова Грей.-- Я должен немедленно ехать в Лондон, да. Около двенадцати я отправлюсь на станцию железной дороги. Если хочешь, ты можешь довезти меня туда. Я вернусь через день или, во всяком случае, дня через три, четыре. Ты мне сделаешь большую любезность, если подождешь меня здесь.
   В одиннадцать они отправились из дому. Первые две мили они ехали молча.
   -- Сьюард, сказал наконец Грей, слушай! Я глубоко уважаю, высоко ценю Алису Вавазор и никогда не переменю о ней своего мнения. Помни это. Теперь я задумал одно дело; если оно не удастся мне, то ты никогда более не услышишь от меня имени Алисы Вавазор. Но это ничего не значит; помни, что я о ней никогда не изменю своего мнения. Понял ли ты меня? Надеюсь, что да.-- Может быть, я никогда не увижу ее; может быть, жизнь разлучит нас окончательно; но я никогда не перестану уважать ее. Я ничего не знал лучше, милее ее на белом свете. Я желаю, чтобы ты, мой старый друг, знал, что я думаю об ней.-- Сьюард уверил его, что он понял и не забудет ни одного слова. Остальную часть пути они ехали молча.
   Со станции железной дороги Грей послал телеграфическую депешу Джону Вавазору. Он извещал его, что сегодня, после обеда, он явится к нему в его контору в Ченсери-лан. Джона Вавазора трудно было поймать в конторе. Но о Грее, казалось, заботилась сама судьба: телеграмма его пришла как раз в то самое время, когда Джон Вавазор входил в ненавистную для него контору. Прочтя телеграмму, Вавазор стал ждать Джона Грея и поэтому случаю пробыл в конторе до половины пятого. Наконец явился и Грей. Вавазор провел его в темную, маленькую комнату, которую он нанимал, для составления различных актов, где-то по соседству с Ченсери-лэн.
   -- Вы все знаете? спросил Вавазор Грея.
   -- Да, она мне писала, отвечал Грей.
   -- Она писала вам о своем двоюродном брате, о Джорже? Я ей говорил, чтоб погодила, но ведь с нею ничего не поделаешь, страшно упряма.
   -- Чего же ей было ждать? Если ужь говорить, то чем скорее, тем лучше.
   -- Но ведь я надеялся, что, авось, все как-нибудь да уладится. Вы не поверите, Грей, как меня все это огорчает. Эта свадьба для меня -- нож острый, это проклятие моей жизни! Много испытал я горя, но такого еще не бывало.
   -- Вы говорите, что вы думали, что все уладится? на чем основывали вы выше предположение?
   -- Право, не знаю. Просто на просто, вся эта история кажется мне таким безумием, что я думаю, рано или поздно, она сама поймет всю эту нелепость. Да знаете ли вы, что за птица мой племянник, этот Джорж? спросил Вавазор.
   -- Нет, мне не приходилось с ним сталкиваться, отвечал Грей.
   -- Это, просто на просто, искатель приключений, человек без средств и без правил, и, к довершению всего, негодяй, каких мало. Клянусь честью, я не встречал человека хуже его. Он женится на ней из-за денег; наверное, промотает все и затем начнет ее мучить. Я это все наперед знаю, но что мне делать, как горю пособить?
   -- Не допускайте этой свадьбы.
   -- Но как, добрый ты человек, как не допустить? Сказать то легко! Я сам желаю и понимаю, что нельзя допустить, что она губит себя. Но что с ней поделаешь? Она делает, что хочет. Завтра же, если захочет, она отдаст ему все до последней копейки, как же я могу не допустить свадьбы?
   -- Ну, и пусть ее завтра же отдает ему все до последней копейки.
   -- Что же ей потом-то делать? Не но миру же ходить!
   -- А я-то на что? Разве я не жених? сказал Джон Грей и голос его дрожал от внутреннего волнении, на глазах блестела слеза. Это поразило даже простую, черствую натуру Джона Вавазора и он с небывалым чувством проговорил:
   -- Дай бог вам счастья, Грей! Вы добрый малый. О, если б она была вашей женой!
   -- Если вы правы, если он добивается только денег, то отчаиваться еще нечего. Пусть его себе берет одни деньги.
   -- Нет, Грей, вы не знаете Алисы, вы не понимаете моей дочери. Оставшись нищей, она не согласится быть вашей женой; она не любит обязываться.
   -- Заглядывать вперед нечего. Доживем, увидим. А теперь за дело, скорее за дело. Мы должны спасти ее от этого человека, который погубит и себя, и ее. Это главное. Для этого я и приехал в Лондон. На вашем месте, я бы прямо отдал ему ее деньги.
   -- На моем месте, вы бы ничего не могли сделать. Я знаю, что она отдаст ему свои деньги, потому что она сама сказала мне это. А я, в этом случае, ничего не значу. Она одна может распоряжаться своим капиталом. В том-то и горе. Тут, сколько ни думай, ничего не придумаешь.
   Джон Грей знал давно, что Алиса не зависит от отца, знал и то, что она дорожит своею самостоятельностию. Он желал только узнать мнение старика относительно этой свадьбы, собрать более положительные сведения о Джорже Вавазоре. И потому Джон Грей остался вполне доволен результатом своего свидания. Старик смотрел на все это теми же глазами, какими смотрел и сам Джон Грей.
   О дне предполагаемой свадьбы Грей не осведомлялся; он был уверен, что Алиса не станет торопиться. Но чтобы убедиться в этом, он решился повидаться с нею, если она только примет его. С этою целию он написал ей записку, предупреждая ее, что он явится к ней тогда-то утром. Отказа не было сделано, и потому в назначенный час Грей отправился в улицу королевы Анны.
   Говоря с мистером Вавазором, Джон Грей не упоминал о своем плане. Причины этого могли быть различные: во-первых, он, как человек благоразумный, понимал всю шаткость своего плана; кроме того, он еще не знал, что побудило Алису принять предложение ее двоюродного брата.-- Может быть она любит его? В таком случае, конечно, ему, Джону Грею, нечего тут делать.-- Но ему все как-то не верилось, чтобы Алиса могла полюбить такого человека, как Джорж. При свидании, все это должно объясниться как нельзя лучше, и потому он решился, прежде всего, повидаться с нею. Если она не любит его, тогда еще есть надежда. Он попытает счастья; может быть, ему и удастся спасти ее. Он предложит Джоржу Вавазору значительную сумму, с тем условием, чтобы тот отказался от Алисы. Если отзывы об этом человеке справедливы, то план этот должен наверное удастся. За деньгами дело не станет: Джон Грей во всякое время мог располагать какою угодно суммою. И с нетерпением ожидал он своего свидания с нею.
   Он желает видеть меня, думала Алиса, получив его записку. Отчего мне не принять его? Свидание с ним не может меня расстроить. Он не станет меня упрекать. Я сама ведь упрекаю себя ежечасно, ежеминутно.
   Но когда наступило назначенное утро, назначенный час, силы изменили ей. Она не знала, что делать от волнения. Она была вся -- ожидание, вся -- слух.
   Вот он идет по лестнице своею тихою, неслышною походкой, вот отворяет дверь. Взйдя в комнату, он прежде, чем подойдти к ней, осторожно притворил за собой дверь. Это, конечно, было странно, и я не знаю, как объяснить вам эту странность. Он всегда и везде вполне владел собой. И эта особенность его характера всего более пугала Алису и наконец оттолкнула ее от него. Затворив дверь, он подошел к Алисе. Она стояла у стола, опираясь на него обеими руками и опустив глаза вниз.
   -- Алиса, сказал он и какая-то особенная нежность звучала в его голосе.
   Она невольно вздрогнула. И на время заснувшая любовь ее снова пробудилась. Чтобы дала она теперь за возможность принадлежать ему, быть его женой! Как могла она разлюбить его? Но нет, она не переставала любить его все это время. Что же заставило ее, безумную, разойдтись с ним? Откуда взялись все эти сомнения? Теперь она верила ему, верила его любви, верила в счастье с ним! Но теперь все это поздно, слишком поздно! Возврат невозможен, даже если бы он сам желал этого!
   -- Алиса, повторил он снова, дайте мне вашу руку, дайте мне ее, как старому другу.
   Она медленно подняла на него свои глаза и протянула руку. Каждый звук его голоса, даже самое рукопожатие говорило ей теперь о том, как бы счастлива была она с ним.
   -- Алиса, продолжал он, я не стану беспокоить вас расспросами Отвечайте мне только на два вопроса: день вашей свадьбы назначен?
   -- Нет, отвечала она.
   -- Когда же вы думаете назначить? через месяц?
   -- О, нет, нет! Не ранее года! воскликнула она. Он не мог не понять, что она почти с ужасом думает об этой свадьбе. Если в его душе и таилось, может быть, чувство гнева, то теперь оно исчезло без следа.
   -- Теперь я предложу вам, Алиса, мой второй вопрос. Если вы не хотите отвечать мне, то вам стоит только промолчать и я больше не повторю его. Скажите, что заставило вас принять предложение вашего двоюродного брата?
   -- Я приняла его предложение потому, что... скороговоркой проговорила она, как бы боясь, что силы изменят ей. Но вы никогда не поймете меня, продолжала она; чтобы я ни говорила, мне не возвратить больше вашего уважения...
   Нет, она не любит своего двоюродного брата, решил Джон Грей. Если бы она любила, она бы не так отвечала.
   -- Алиса, сказал он, тихо и медленно выговаривая каждое слово, сердце мое всегда принадлежало вам... Мы еще не разлучены окончательно. В год может многое перемениться. Я, как видите, все еще не теряю надежды. И если б обстоятельства переменились, с какою бы радостию я назвал вас прежним именем...
   Он пожал ее руку и, прежде чем она успела ему ответить, вышел из комнаты.
   

ГЛАВА XXXIV.
СОВЕЩАНИЕ С МИСТЕРОМ ТОМБОМ.

   Когда ушел Джон Грей, Алиса осталась в неподвижном состоянии и глубоко призадумалась над словами, сказанными ей Греем: "сердце мое всегда принадлежало вам." И странное дело, слова эти теперь успокоили, почти осчастливили ее.-- Он не презирает меня! Если б он презирал меня, он не стал бы так жалеть меня, думала Алиса и как-то легко, невыразимо легко становилось у нее на сердце.-- Да, он уважает, любит меня! С какою радостью я назвал бы вас прежним именем, сказал он... Но этому не бывать теперь, никогда не бывать! с горечью продолжала думать Алиса. Она сознавала, что счастье потеряно навсегда, но мысль о его любви радовала и утешала ее. Он никогда бы не оттолкнул ее; она сама отказалась, и сознание этого чувства было особенно приятно ей.
   И снова припоминала она все, что случилось за последнее время. Но обо всем этом она думала, как о чем-то стороннем, не касающемся ее. Казалось, она разбирала прочитанную ею повесть. Затем мысли ее приняли другое направление. Она опять вспомнила о Джоне Грее, о его обманутой любви. И живо представилось ей; сколько горя, тяжелого, безвыходного горя должен был выстрадать он. И страшно ей стало.-- Нет, ужь лучше было бы, если бы он презирал и ненавидел меня, решила она! Но нет, он,тне может глубоко и долго страдать, в нем слишком мало страсти, думала она вслед за тем,-- Правда, если он раз решился чего-нибудь достигнуть, то добивается долго и настойчиво; он сам сказал мне это, а он не лжет. Да, он настойчив, но настойчив потому только, что решил, что он должен добиться своего. Страсть же и увлечение ему совершенно неизвестны. Так думала она и жестоко ошибалась.
   -- Но неужели нет никакого выхода? Неужели спасение невозможно? спрашивала и переспрашивала она себя так, как будто дело шло не о ней самой, а о другой женщине. Он все еще любит ее; отчего бы им и не быть счастливыми? Нет, все кончено, все! Возврат невозможен! Съумашествием было с ее стороны давать свое согласие на этот брак, съумашествием было ехать с ними за границу. Она ведь знала, что и Кэт, и брат ее употребляют все свои усилия, чтобы вырвать у нее из рук ее счастие. Она знала это и все же поддалась им. Где же была ее сила воли и самостоятельность? Они добились своего, добились, чего хотели,-- ее счастье, все ее надежды погибли теперь, погибли безвозвратно! Не все ли одно, за кого выходить? Я отказала Джону Грею, отчего же мне не выйти за Джоржа? думала она, гуляя среди гор Вестморлэнда. Бедная женщина! она и не подозревала, что была игрушкой в руках своих родственников. А между тем, как гордилась она всегда своею воображаемою самостоятельностию! Она не хотела слушать благоразумных советов лэди Мэклеод; она смеялась над ее предостережениями, и теперь готова была просить совета у первого встречного.
   Алиса не щадила себя; она сознавала, что ее самоуверенность погубила ее. И теперь только, переживая эти трудные, тяжелые минуты, поняла она значение матери, поняла, что значит быть сиротой.
   -- Неужели я должна отдаться, вся отдаться этому человеку? воскликнула она с отчаянием,-- отдаться человеку, которого я не люблю; быть постоянно с ним, лежать на его груди, отвечать на его поцелуи? И взволнованная, принялась она ходить по комнате.-- Нет, нет, громко и решительно проговорила она. Нет, этого не было в условиях; я никогда не обещала ничего подобного!
   Если вы, читатель, не были в подобном положении, то вы, конечно, в праве упрекнуть Алису в таком малодушии, которое рекомендует ее, что называется женщиной тряпкой. Но, чтобы объяснить, вам эту кажущуюся непоследовательность, я должен заглянуть в прошедшее, разоблачить перед вами самые сокровенные ее мысли. Давая свое согласие Джоржу Вавазору, Алиса готова была помогать ему деньгами и участием в его борьбе с жизнию. Она готова была разделять с ним все его планы, надежды, неприятности, радоваться его счастью, гордиться его удачей. Далее этого ее мысль не забегала. Когда же он при свидании вздумал просить у нее поцелуя, она с ужасом и отвращением отшатнулась от него. Затем пришел Грей, пожал ее руку и какое-то невыразимое блаженство охватило все ее существо. Она готова была опуститься перед ним на колени.
   Тогда только она поняла всю свою ошибку, всю пропасть, лежавшую между мечтой и действительностию, между минутным увлечением, блеснувшим перед ней счастием и настоящим счастием. Она согласилась быть женой человека, которого не любила, и ради пошлого честолюбия оттолкнула от себя того, кто был ей дороже всего на свете. Одно воспоминание об этом возмущало ее и она чувствовала, что никогда не простит себе.
   А вы, неправда ли, прощаете ее, читатель? Или, может быть, я слишком рано предлагаю вам этот вопрос. Что до меня, то я давно уже простил ее. Я видел ее борьбу, ее горе, ее раскаяние и убежден, что страдание все выкупает. Я надеюсь, что к концу моей печальной повести и вы согласитесь со мной. Да и кто может обвинять ее! Полюбив, она усомнилась в своей любви, усомнилась в человеке, которому безусловно верила. Но это сомнение зародилось в ней не без причины. Когда Джорж сообщил ей о своих планах и карьере, полной борьбы и жизни, Алиса видела впереди блестящую перспективу деятельности, которой она сочувствовала. Тихий и пустынный Недеркост казался ей тогда живой могилой. Но, сравнив личности Грея и Вавазора, она была уверена, что только с Греем и возможно ее счастие...
   Но возвратимся к нашему рассказу.
   "Что мне делать"?-- Вопрос этот не давал ей покоя впродолжении целого дня. Она понимала теперь всю дикость предстоящей свадьбы. Но что же ей делать? Отказать? Но сколько говору и клеветы поднимется тогда! Ей решительно не дадут проходу! И вот пойдут бесконечные рассказы о том, как она обманывала своих женихов, как меняла их одного на другого, как давала им обещание и нарушала их чуть не каждый день. И как сказать ей отцу, как сказать Кэт, как сказать Джоржу об этой новой перемене? Впрочем, отчаяваться нечего; до свадьбы еще далеко. В год много утечет воды... Как бы хорошо было, если бы он взял теперь ее деньги, промотал бы их и затем оставил бы ее в покое! Она была бы спасена. Впрочем, может быть, он сам откажется от нее! Да, надо ждать, терпеливо ждать, может быть все устроится к лучшему. Одно только порешила она теперь и, как ей казалось, порешила твердо, раз навсегда. Она дала себе торжественное слово, что ни в каком случае не будет женою Джоржа Вавазора, скорее решится покончить с самой жизнию.-- Всегда найдется пропасть, в которую я могу броситься, или река, чтобы утопиться, утешала она себя. После всего, что случилось, он имеет право рассчитывать на мои деньги и он получит их. А там увидим, что мне делать, думала Алиса. Все эти надежды, планы, решения она должна была затаить в себе; ей не с кем было поделиться, не у кого попросить совета, не кому разказать свое горе.
   Мистер Грей, простившись с Алисой, зашел сначала к мистеру Вавазору и, захватив его с собой, отправился с ним к своему стряпчему. Стряпчий его, мистер Томб, жил в узкой, темной улице, в одном из захолустьев Лондона.
   Мистера Вавазора поразила точность, с которою передавались все подробности, относительно Алисы, этому старому, лысому джентельмэну, смотревшему на всех и на все своими невыразимо сладкими и кроткими глазами. Он счел нужным осведомиться о занятиях мистера Томба.
   -- Что, он, вероятно, сильный ходок по церковным делам? спросил он Грея.
   -- Нет, он исключительно не занимается ими, отвечал Грей. Его компаньон живет у нас в Эли и потому большая часть моих соседей поручают ему свои дела. Он был стряпчим моего отца.
   Мистер Томб равнодушно слушал рассказ мистера Грея об Алисе, не выражая ни удивления, ни негодования. Затем очень хладнокровно приступил он к обсуждению дела; говорил обо всем прямо, не стесняясь ничем и называя все собственным именем. В нем не было и следа ложной деликатности. Решено было выдать, Джоржу Вавазору сумму, которую он потребует. При этом решили также, что капитал Алисы должен оставаться не тронутым, а что требуемая сумма возмется из денег Джона Грея.
   Получив деньги, Джорж Вавазор должен отказаться от своей невесты. Так порешили они; Джорж Вавазор слушал их молча; у него не было денег и он не мог принять участия в этом плане.
   -- Расстроить этот брак желает и отец невесты; он вполне разделяет мой взгляд на это дело, сказал Грей своему стряпчему.-- Неправда ли, мистер Вавазор? обратился он к отцу Алисы.
   -- Да, совершенно согласен. Брак этот, по мне, мышиная ловушка для моей дочери, ответил мистер Вавазор.
   -- К тому же, мистер Томб, мы желаем, прежде всего, испытать этого господина. Понимаете? Если наше мнение о нем ошибочно, он может, как нельзя лучше, доказать это и жениться на ней, продолжал мистер Грей.
   -- Да, да, вы желаете открыть ей глаза на эту хищную птицу, заметил стряпчий.
   -- Я желаю, чтобы вы ему выдали, какую бы сумму он не потребовал, а там само собой откроется, чего он добивался!
   -- Да, мы ощупаем его, ощупаем со всех сторон. Он выскажется, так нельзя лучше! сказал стряпчий, поводя своими бесконечно сладкими глазами.-- И затем они распрощались. Был уже шестой час. Мистер Вавазор отправился домой. Он застал Алису сидящей в темной гостиной.
   --- Что это? у тебя все еще сумерки? шутливо спросил он ее.
   -- Да, папа; я ничего не делаю, к чему же мне огонь? А вас я не ждала так скоро.
   -- Да, я несколько поспешил сегодня, потому что мне надо сказать тебе несколько слов о деле.
   -- О каком деле, папа?-- Алиса хорошо изучила своего отца. Она по одному тону поняла, что он старается задобрить ее. Хочет о чем-нибудь просить и думает, что я не соглашусь, мелькнуло у нее в голове.
   -- Видишь ли, моя радость, ты сказала мне, что твой двоюродный брат, Джорж, просил тебя дать ему денег.
   -- Я не говорила, что он просил меня. Ему деньги понадобятся для выборов, не ранее.
   -- Если для выборов, то они скоро понадобятся ему. Так он еще не просил тебя?
   -- Нет; я предложила ему, а он ответил, что только в случае надобности обратится ко мне.
   -- Сколько я знаю, он страшно нуждается теперь. Ему, кажется, жить нечем!
   -- Не думаю. Впрочем, я ничего не знаю; могу только одно сказать утвердительно: он еще не просил у меня. Если же попросит, я охотно помогу ему.
   -- Какую же сумму думаешь ты дать ему, Алиса?
   -- Я не знаю, сколько у меня всех денег. В год я получаю четыреста фунтов. Я бы желала оставить за собой столько, чтобы получать сто фунтов годового дохода, а остальное я хочу отдать ему.
   Мистер Вавазор. тяжело вздохнул.
   -- Но когда он попросит у тебя, не можешь ли ты поручить мне уладить это дело, т. е. не доверишь ли вручить деньги Джоржу Вавазору из рук в руки?
   -- Как доверить вам?
   -- Переговорить с адвокатом и вынуть требуемую сумму из банка. Я обещаю тебе, что желание твое будет исполнено в точности. Затем он прибавил, что она, вероятно, не захочет оскорблять своего отца отказом. Она может распоряжаться своим капиталом, как хочет, но все же не без его ведома. Выслушав все это, Алиса обещала обратиться к нему, когда ей потребуются деньги.
   На другой день она получила письмо от лэди Гленкоры, все еще проживавшей в Мэтчинг-Прайоре. В легком и игривом тоне этого письма просвечивало что-то грустное. Видно было, что писавшая хотела казаться счастливой и, во что бы то ни стало, придать своему письму оттенок полного самодовольствия. Но из каждой строчки этого письма проглядывала не искренность и желание обмануть себя,
   "Как видишь, я все еще в Мэтчинге, а не в Монкшеде, писала она Алисе; -- не мало усилий стоило мне избавиться от этого; но за то я теперь спокойна и провожу все время самым невинным образом с Ифи Паллизер. Ты помнишь Ифи? Это доброе существо готово исправлять всех и даже меня. Говоря правду, я часто думаю о Монкшеде и вполне счастлива, что я не там. Я не задумалась свалить все на тебя и ты можешь выпутываться теперь, как знаешь. Помнишь этот несчастный вечер на развалинах замка? Бедные развалины! Я иногда хожу туда одна и мне кажется, что я слышу голоса, вижу лица в разбитых окнах! Все поколение Паллизеров поднимается тогда из своих гробов и строго, сердито смотрит на меня и говорит мне о том, что я совершенно недостойна их. У меня даже есть любимое окно, из которого сэр Гэй постоянно смотрит на меня и корчит при этом самые уморительные рожи. Все это я, как-то на днях, рассказала Ифи. И что-ж думаешь? Она преважно объявила мне, что если я хочу, то могу еще исправиться и быть достойной великого имени Паллизеров! Как это тебе нравится?"
   Затем леди Гленкора извещала Алису, что муж ее намеревается скоро отправиться в Лондон и что она приедет с ним.-- "То есть, только в том случае, прибавила она, если я удостоюсь внимания Паллизеров!"
   

ГЛАВА XXXV.
ГОСТИНИЦА В ШЭПЕ.

   Джорж Вавазор вышел из конторы мистера Скреби (читатель не забыл конечно, что в это свиданье с мистером Скреби наш герой имел случай убедиться в необходимости, как можно скорее, раздобыться малою толикою денег),-- и так, он вышел из конторы стряпчего под тем впечатлением, что дело, лежавшее у него на руках, весьма неприятное дело: не по сердцу ему была необходимость занять денег у Алисы.
   Все мы знаем, что господа нечистые на руку, откалывают под час очень грязные штуки, и мы вообще склонны думать, что они находят известного рода наслажденье в откалываньи этих штук; но в этом, мне кажется, мы жестоко ошибаемся. Не легко обнищавшему дворянину выслушивать отказы; не легко ему получать подачку, которую кидают ему с презрением; но и того тяжелее достается ему подачка, которую дают ему с видом доверия к его честности.-- Черт возьми! говорит он самому себе в подобных исключительных случаях, этому человеку я непременно заплачу,-- а сам знает, как нельзя лучше, что этому человеку он во всю жизнь не заплатит.
   Джорж Вавазор становился в тупик, как ему сделать первый шаг в присвоению себе кошелька Алисы? Когда он пришел к ней, прося ее любви, она отвернулась от него с содроганьем; он знал очень хорошо, что в просьбе о деньгах он не получит отказа, но как было ему заикнуться о деньгах в том положении, в котором он стоял относительно ее?
   Наконец он решился взвалить это дело на плечи сестре. Кэт могла свободнее его объясниться с Алисою; да и наконец, между женщинами вся жосткая сторона этих деловых переговоров должна была сгладиться за романтическою фразеологией, на которую сам он был не мастер.
   И так, Джорж порешил повидаться с сестрою и с этою целью отправился в Уэстморлэнд, предупредив сестру, что остановится в небольшой одинокой гостинице в Шэпе, и попросив ее побывать у него пораньше утром на другой день его приезда.
   Часов около девяти вечера, темною, ненастною ночью, Вавазор прибыл в маленькую гостиницу.-- И живут же люди в этакой проклятой стране, проворчал он сквозь зубы, и тут же порешил, что непременно продаст Вавазорский замок, без малейшего уважения к связанным с ним семейным преданиям, если он только когда-нибудь попадет в его руки.
   -- Вы ли это, мистер Джорж? встретил его хозяин гостиницы. Сколько лет, сколько зим мы вас здесь не видали!
   Но Джорж не испытывал ни малейшего желания пускаться в разговоры с хозяином гостиницы и объяснять ему причину своего долгого отсутствия. Он ограничился тем, что проворчал себе что-то под нос, вместо ответа, и попросил приготовить для него небольшую отдельную комнату на верху. Вечер он провел в одиночестве, не слишком-то поощряя навязчивость хозяина, который, не смотря на то, раза три или четыре наведывался к нему в комнату, пока, наконец, Джорж не объявил, что у него болит голова я что он желает остаться один.
   -- Спокон веку он был такой необходительный, рассудил про себя хозяин гостиницы; никто от него никогда не слыхал доброго слова. Точно, право, этот рубец, что обезобразил ему лицо, рассек ему и сердце.
   Оставшись один, Джорж принялся обдумывать, не лучше ли ужь будет разом попросить у Алисы две тысячи фунтов, чтобы избавиться от неприятной необходимости занимать у нее деньги до свадьбы в несколько приемов. Не радостно у него было на душе. Вплоть до последней минуты его не покидала уверенность, что Алиса все еще его любит, и эта уверенность, не смотря на всю жосткость и испорченность его природы, все же доставляла ему минуты чистого наслажденья; но жолчное чувство заменило это наслажденье в последнее свиданье его с Алисою. Он. готов был отказаться от нее и отвергнуть ту, которая когда-то отвергла его; но он вспомнил, что нуждается в ее деньгах, и удержался, внутренно обозвав себя подлецом.
   Вавазорский замок отстоял милях в пяти от Шэпа, и Кэт волей-неволей должна была сообщить деду о задуманной поездке и ее цели.
   -- Куда это ты собираешься? спросил старик в ответ на ее просьбу одолжить ей тележку.
   В таких домах, как Вавазорский замок, единственная хозяйская лошадь несет обыкновенно двойную службу: сегодня на ней разъезжает хозяйка дома, а завтра та же лошадь не брезгает возить навоз. Обыкновенно бывает так, что сам сквайр ставит последнюю службу куда как выше первой. Владелец Вавазорского замка вполне разделял это воззрение, и всякого, кто обращался к нему за разрешением проехаться на его лошади, считал крайне дерзким попрошайкой.
   -- Недалеко, дедушка: в Шэп.
   -- В Шэп? Какого чорта тебе там понадобилось? Ведь к Шэпе, кажись, нет магазинов?
   -- Я не за покупками туда отправляюсь, мне надо там повидаться с одним человеком.
   -- Это с кем?
   Кэт подумала, что ужь лучше сказать деду всю правду.
   -- Брат приехал туда и дожидается меня в тамошней гостинице, отвечала она. Я было не хотела вам говорить это, потому что положила себе не упоминать при вас его имени, пока вы не согласитесь принять его здесь.
   -- А он рассчитывает приехать сюда теперь,-- так, что ли?
   -- О нет, сэр! не думаю. Он просто приехал повидаться со мною,-- по делам, если не ошибаюсь.
   -- Какие это такия дела? Уж не подбирается ли он к твоим деньгам?
   -- Чуть ли не по делам, касающимся его женитьбы; он, кажется, хочет, чтобы я уговорила Алису не откладывать свадьбу в долгий ящик.
   -- Слушай, Кэт! если ты когда-нибудь дашь ему денег взаймы из твоего капитала,-- я с тем и в гроб сойду, что не пущу его к себе на глаза. И это еще не все, Кэт. Пока, не смотря на все его проделки, я не хочу лишить его наследства; по моей смерти именье перейдет в его пожизненное владение; но если он приберет к рукам твои деньги, то я уничтожу это завещание и смерть моя не обогатит его ни на один шиллинг.-- Можешь сказать, чтобы тебе запрягали лошадь.
   И нужно же было, чтобы подобная догадка пришла в голову старику именно в это утро! Кэт совсем было порешила предложить брату свое маленькое состояние. Сердце ее чуяло, что он приехал переговорить с нею касательно денег Алисы; ее бросало в краску при этой мысли, а она повторяла про себя, что надо, так или иначе, спасти его от подобного искушения. Будь Алиса только кузиною Джоржа, быть может, Кэт ничего бы не имела против его намеренья занять у нее денег; она была того мнения, что в качестве Вавазоров все они обязаны поддерживать будущего главу семейства в его предприятии, долженствовавшем сообщить новый блеск всему их дому; но она никак не могла помириться с мыслью, что брат ее воспользуется деньгами своей невесты. Наконец она пришла к тому заключению, что единственный честный выход из этого затруднения,-- занять денег у тетушки Гринау, которая не раз уже предлагала Кэт воспользоваться ее кошельком. За себя Кэт постоянно отказывалась от подобного рода предложений, но там, где дело касалось интересов брата, вся ее совестливость исчезала.
   -- Дедушка знает, что ты здесь, Джорж, сказала она после первых приветствий.
   -- Тем хуже, черт возьми! И кто тебя просил говорить ему?
   -- Я не допросилась бы у него экипажа, если бы не сказала ему, на что он мне понадобился.
   -- Что за глупое оправданье! Точно ты не могла выдумать той-нибудь предлог. Я положительно не желал, чтобы он пронюхал о моем приезде.
   -- Я, право, Джорж, не вижу в этом беды.
   -- Да я-то вижу, и очень большую беду. Быть может, это навсегда уничтожит возможность моего примирения с ним.-- Что он сказал, узнав что я здесь?
   -- Он не распространялся об этом.
   -- Ни слова не говорил он о том, чтобы я приехал к нему?
   -- Ни слова.
   -- Да я бы и так не поехал. Ужь коли мириться, то мириться так, чтобы из этого вышел какой прок, чтобы заставить его изменить завещание в мою пользу; а для этого понадобится слишком много времени; и все-то именье не стоит этих хлопот. Старик он до того взбалмошный и безтолковый, что надо греха сторониться. Но, Кэт, чтож ты не поздравляешь меня с предстоящей женитьбой?
   -- Я уже поздравляла тебя, Джорж, в моем последнем письме.
   -- В самом деле? А я и забыл. Ну, да особенно-то поздравлять, пожалуй, и не с чем.
   -- Джорж!
   -- Видишь ли, Кэт, я не умею смотреть на вещи с твоей романтической точки зрения. А полдюжины детей при ограниченных средствах, право, не слишком-то завидная перспектива для человека, желающего составить себе карьеру.
   -- Но ведь ты же всегда желал назвать ее своей женою.
   -- Ну, этого я что-то не припомню. По этой части ты всегда находилась под влиянием какой-то галлюцинации; впрочем, твое сватовство увенчалось успехом, и ты имеешь полнейшее право торжествовать победу.
   -- Ты знаешь, что я ничего для себя не желаю.
   -- За то я скажу тебе, Кэт, чего я для себя желаю. Я желаю достать денег.-- И он приостановился, как бы выжидая ответа, но она молчала, и он поневоле должен был продолжать:-- Я далеко не уверен в тон, что не дал маху, стараясь попасть в парламент; чего доброго, цель, которую я пометил, слишком высока для меня.
   -- Не говори этого, Джора.
   -- Этой мысли у меня ничем не выбьешь. Нечего и говорить тебе, что я, с своей стороны, готов пожертвовать всем, что имею; я, кажется, не задумался бы и перед таким делом, через которое, в случае неудачи, мог бы -- прогуляться вместо парламента на виселицу. Но в том-то и беда, что тут однех моих личных жертв мало; денег у меня больше нет, а в шее моей, хоть бы я и охотно поставил ее на карту,-- проку мало.
   -- Все мое маленькое состояние в твоем распоряжении,-- проговорила Кэт не совсем твердым голосом. Сколько ни крепилась она, не могла она не предложит брату все что имела, хотя угроза деда все еще раздавалась в ее ушах и она понимала, что, делая Джоржу подобное предложение, она его же губит.
   -- Нет, отвечал он, я не возьму твоих денег.
   -- Но если бы ты знал, как охотно и их отдаю тебе!
   -- А взять я их все-таки не могу; я бы себе этого никогда не простил. Всего твоего состояния еле-еле хватит на покрытие моих расходов текущей минуты; к тому же, я вовсе не желаю пустить тебя по мире. Ну, да словом, дело это неподходящее и о нем не стоит больше и говорить.
   -- Чего-ж ты желаешь? спросила Кэт, а сама, между тем отлично догадывалась, чего он хочет,
   -- А вот, слушай: когда я женюсь на Алисе, за нею, конечно, укрепят часть состояния на случай моей смерти; а так как старый сквайр ей такой же лет, как и мне, то я предложу передать ей все наше родовое именье в пожизненное владение, на тот случай, если она переживет меня.
   -- Что же далее? проговорила Кэт.
   -- Как скоро мы условимся относительно этого, я не вижу, почему мне не взять вперед часть ее состояния, которое конечно, при подобного рода сделке, перейдет после свадьбы в мои руки.
   -- Но старик пожег оставить именье кому ему заблагорасудится.
   -- Он ни за что не передаст его в чужия руки. К тому же, он будет рад-радешенек предлагаемой много сделке, уже довольно того одного, что лишит меня таким образен всякой власти распоряжаться именьем.
   -- Но сделка эта не может состояться до вашей свадьбы.
   -- Слушай, Кэт: брось ты эту манеру возражать мне; если та не хочешь мне помочь, то лучше так прямо и скажи, и я ворочусь в Лондон.
   -- Я рада помогать тебе всем, что лежит в моей власти; но не требуй от меня, чтобы я поступала против моей совести.
   -- Этак-то мог бы ответить и всякий встречный; что мне в твоей готовности помочь, коли ты ставишь подобного рода оговорки? Скажи-ка мне лучше -- согласна ты написать Алисе: или, и того лучше, сама съездить в Лондон и передать ей, что мне нужны ее деньги?
   -- Как же могу я теперь ехать в Лондон?
   -- Могла бы, если бы только захотела. Ну, да положим, что это ужь слишком большое требованье; за то написать-то ужь, кажется, ничто тебе не мешает? Тебе ловчее вести эта переговоры, чем мне. Объясни Алисе, что мне необходимо вперед заплатить все расходы по выборам, что без этого мне нечего и думать об успехе. Я не ожидал, что деньги понадобятся так скоро; но народ этот знает, что я человек не денежный, а потому очень естественно желает заручиться своей платой, прежде чем поведет дело в мою пользу. Скреби уже раза два надували кандидаты по столичным выборам, и он дал себе зарок, что в третий раз его не надуют.
   И он замолчал, выжидая, что скажет Кэт.
   -- Джорж! проговорила она с расстановкой.
   -- Ну-с!
   -- Послушайся меня! Испробуй лучше другой какой-нибудь, только не этот план.
   -- Другого плана нет. Ужь вот сейчас видна женщина: ей говорят о единственном возможном выходе, а она его-то и не хочет.
   -- Мне кажется, что тебе не следует брать деньги Алисы.
   -- Милая Кэт! предоставь ужь мне, пожалуйста, самому судить о том, что мне следует и что не следует делать. Сама Алиса, как нельзя лучше, понимает это дело. Она знает, что без денег я не могу занять то положение, которое столько же желательно для нее, как и для меня, и она предложила мне денежную помощь. Если я прошу тебя сказать ей, что деньги эти понадобились мне именно теперь, то прошу тебя потому, что через тебя мне как-то ловчее вести эти переговоры.-- Или я сильно ошибался до сих пор в твоем уме, или ты сразу поймешь, что я хочу сказать.
   Кэт поняла его как нельзя лучше; она видела, что брат ее стыдится задуманного дела и потому хочет сделать ее своей посредницей.
   -- Я бы желал, что бы ты написала ей без отлагательств, продолжал Джорж, ужь если ты не находишь нужным побеспокоиться и самой съездить в Лондон.
   -- Не о беспокойстве тут речь, отвечала Кэт. Я не поленилась бы пешком сходить в Лондон, если бы только могла этим доставить тебе деньги.
   -- Так ты думаешь, что Алиса откажет мне в них?..
   -- Напротив, я убеждена, что она тебе даст их; но мне кажется, что тебе-то не следовало бы брать их у нее. Деньги той девушки, на которой ты задумал жениться, должны бы быть для тебя, по моему, священны.
   -- Ужь как я ненавижу все эти романтическия тонкости, проговорил Джорж, расхаживая по комнате. Если бы ты только с минуту подумала о том, что сказала, то увидела бы, что несешь страшную дичь. Мы с Алисой готовимся стать мужем и женою; имущество, общественное положение, интересы -- все у нас будет общее; а между тем, к ней-то, вишь, я и не должен обращаться за деньгами, которые мне необходимы, чтобы упрочить как себе, так и ей лучшую будущность. И это, по вашему, называется деликатностью?-- по моему, это просто гиль и чепуха.
   -- Слушай, Джорж, что я придумала: я попрошу тетушку Гринау дать мне взаймы нужную для тебя сумму денег.
   -- Не думаю, чтобы она раскошелилась для меня. К тому же, деньги эти нужны мне сейчас а тут еще письменные переговоры; всякая же проволочка для меня гибельна. Если ты не хочешь переговорить с Алисой, то я буду принужден обратиться к ней сам; так скажи же, пожалуйста, хочешь ты или нет оказать мне эту услугу?
   Прежде чем Кэт собралась с духом отвечать, кто-то постучался в дверь и ей подали измятый клочек бумаги, только-что принесенный мальчиком из Вавазора. Записка была от ее деда и содержала в себе следующие слова:
   "Если Джорж желает побывать в замке, то пускай приедет; если он удостоит извиниться передо мною, то я охотно приму его".
   -- Это что за записка? спросил Джорж.
   Кэт передала ему записку.
   -- Ну, это он напрасно изволит беспокоиться, заметил Джорж.-- И что я выиграю тем, что поеду к нему?
   -- Страшно много выиграешь, отвечала Кэт. Если ты не воспользуешься настоящим случаем, то тебе никогда не переступить через порог этого дома.
   -- Да, пока он не сделается моим.
   -- Но в том-то и беда, что он никогда не будет твоим, если ты покажешь старику, что не желаешь с ним мириться; быть может, когда-нибудь ты и вступишь в этот дом, но не ты будешь хозяином; он пойдет в приданое за Алисой. Подумай об этом, Джорж! Ведь не захочешь же ты всем быть ей обязан.
   Джорж ходил по комнате, бормоча сквозь зубы проклятия.
   -- Ты еще не ответила на на мой вопрос, проговорил он наконец.-- Положим что, я поеду к старику; обещаешься ли ты тогда написать Алисе?
   -- Нет, Джорж, я не могу писать Алисе о ее деньгах.
   -- Так ты не напишешь?
   -- Это свыше сил моих.
   -- А, коли так Кэт, то действуй себе на здоровье с стариком за одно; оно же и выгодно для тебя: воли ловко поведешь дело, то, может статься, и уломаешь его оставить наследство тебе.
   -- Я не заслужила этого упрека, твердо проговорила Кэт. Если в тебе осталась хоть канля сердца или совести, ты и сам должен это почувствовать.
   -- Ну, нельзя сказать, чтобы я страдал от избытка того или другого; да оно и лучше в моем положении.
   -- Возьми, Джорж, мои деньги.
   -- Ни за что. Хоть совести у меня вообще и не много, но все же малая толика ее уцелела и во мне.
   -- Позволь мне написать тетушке Гринау.
   -- Пиши, я ничего не имею против этого, но только вряд ли что из этого выйдет.
   -- Как бы то ни было, я напишу ей. А теперь отвечай мне, едешь ты в Вавазор или нет?
   -- Просить прощенья у этого полоумного старика? Слуга покорный. Я вовсе не в таком расположении духа, и мой приезд раздражит его только еще больше. Скажи ему, что мне необходимо было возвратиться в Лондон по спешным делам.
   -- А жаль, очень жаль!
   -- Чтож делать, помочь я тебе не могу.
   -- Но подумай, ведь это может иметь влияние на всю твою будущность, настаивала Кэт.
   -- Слушай, Кэт, проговорил Джорж: я поеду в Вавазар и терпеливо подвергнусь нахальству старика, но с тем условием, чтобы ты взяла на себя переговоры по моему делу с Алисой.
   Кэт начинала сдаваться; она чувствовала, что все на свете готова сделать, лишь бы помирить брата с дедом.
   -- Но ты позволишь мне попытать прежде счастья у тетушки Гринау? проговорила она. Ведь на это понадобится всего каких-нибудь два, много три дня.
   На это Джорж согласился с таким видом, как-будто делал сестре невесть какую уступку; Кэт, с своей стороны, обещалась, скрепя сердце, в случае отказа от тетушки Гринау, обратиться за деньгами к Алисе. Затем Джорж милостиво отправился к себе в спальню укладывать свои вещи и собираться в замок.
   Дорогою брат и сестра молчали вплоть до ворот замка.
   -- Вы ли это, мистер Джорж? проговорила старая привратница, вышедшая отпереть им ворота. Сколько лет, сколько зим мы вас не видали?
   В тех же самых выражениях и с тою же искренностью приветствовал Джоржа и хозяин гостиницы. Джорж никогда не умел снискать общее расположение в этом околодке, но все же не даром он был наследник Вавазорского замка!
   -- Мне кажется, тебе лучше отправиться в гостиную, проговорила Кэт; а я между тем схожу к деду. Только вот жаль, что в гостиной камин не топится.
   -- Делай как знаешь; только, пожалуйста, не морозь меня слишком долго. Господи, что за дом! На дворе январь месяц, а комнаты стоят нетопленные.
   -- Да не забудь, Джорж, когда увидишь его, выразить ему твое сожаление о том, что произошло между вами. Ужь раз ты приехал сюда,-- не надо доводить дело до ссоры.
   -- А между тем без ссоры вряд ли дело обойдется, проговорил Джорж. Только бы вот он мне в лошади не отказал доехать до Шэпа, если мы с ним переругаемся. А вот он и сам стоит на крыльце, так что мне не зачем идти в нетопленную комнату.
   Когда тележка остановилась у подъезда, старик протянул руку Кэт и помог ей выйти из экипажа, а сам, между тем, не сводил глаз с Джоржа.
   -- И так, ты воротился под родной кров, обратился он к нему.
   -- Да, сэр, точь в точь как блудный сын в притче.
   -- Но блудный сын воротился с раскаяньем в сердце; надеюсь, что и ты раскаяваешься.
   -- Как же, как же, сэр; от души жалею об этих прошлых недоразумениях и т. д.
   -- Вылезай, сердито крикнул старый сквайр. Захотел я от кого дождаться путного слова! Скорее жемчугу от свиньи дождешься.
   Джорж последовал за ним в дом и только пожал плечами, когда глаза его встретились с глазами сестры. Так состоялось примирение старого сквайра с его наследником.
   

ГЛАВА XXXVI.
ХЛЕБ-СОЛЬ МИСТЕРА ЧИЗСАКЕРА.

   По мере того, как проходила зима, возрастало нетерпение мистера Чизсакера привести в желанной развязке отношения, связывавшие его с интересной вдовушкой. Два опасения не давали ему покоя: он боялся, что мистрисс Гринау отдаст себя и свои денежки в распоряжение этого прощалыги, Бельфильда; и боялся, с другой стороны, что она растранжирит свое состояние так, что если клад в одно прекрасное утро и достанется ему, Чизсакеру, то достанется значительно поурезанный в своей ценности.-- Черт возьми! да она никак свой собственный экипаж завела, проворчал он, повстречавшись, в одну из своих поездок в Норвич, с мистрисс Гринау, прокатившей мимо его в красивом кабриолете, вовсе непоходившем на извощичий.
   Не беремся судить, на сколько мистер Чизсакер был прав в первом своем опасении; но второе положительно не имело никакого основания. Мистрис Гринау могла потягаться с любой дамой в целой Англии в уменьи распоряжаться своими деньгами. Кабриолет, наделавший мистеру Чдосакеру столько тревог, был просто наемным и брался не помесячно.
   Но страшнее кабриолета был для мистера Чизсакера капитан Бельфильд. Не подлежит никакому сомнению, что капитан придерживался того правила, что на войне да в любви всякия хитрости позволены, иначе мы не можем вообразить, как только стало у него бесстыдства на те чудовищные выдумки, которыми он угощал мистера Чизсакера на каждом шагу. Да не подумает читатель, что мистер Чизсакер верил ему хоть на грош; он очень хорошо знал, что Бельфильду ни в чем нельзя верить, что он вот уже целых десять лет только лганьем и промышляет; но бывает же так, что люди, известные целому свету за отъявленных лжецов, успевают, при всем том, надувать других. Мистер Чизсакер не выходил из самых мучительных сомнений во все время, как капитан Бельфильд проживал в Нирвеле. Он не жалел денег на подкуп Жанеты; даже мисс Чарли Ферстерс была у него на откупу и он щедро награждал ее перчатками и цыплятами из Ойлимида, в надежде получить таким образом обстоятельнейшие сведенья о действиях злого коршуна, вившегося над его голубкой. Мало того, он подкупил самого капитана, обязуя его в отплату за кое-какие денежные ссуды прекращением наступательных действий против голубки. Он покусился даже было подкупить вдовушку и в одно прекрасное утро, склонив перед нею колена, поднес ей брошку, величиною с нагрудник, при чем позволил себе предостеречь ее против хищнических покушений злого коршуна.
   Но вдовушка отвела рукою брошку -- нагрудник и объявила, что последний предмет, сработанный для ней золотых дел мистером,-- это кольцо с прядью седых волос, которое она носит на память о бедном Гринау, и что она на веки отреклась от всяких других украшений. Что же касается капитана, продолжала она, то напрасно мистер Чизсакер беспокоится -- она совершенно равнодушна к этому человеку. Впрочем это не должно надавать и мистеру Чизсакеру какие либо надежды, потому что сердце ее погребено под сырой землею.-- Предосадное то было положение! А при всем том, в самом процессе ухаживанья за мистрис Гринау заключалось своего рода удовольствие, долженствовавшее мирить ее поклонников с неудачностью результата. Ну, с какою дамою можно как ни в чем не бывало усесться к чайному столу, предварительно простояв перед ней чуть не пол-утра на коленах? А с мистрис Гринау это делалось очень просто. Выслушав самые страшные уверения в любви, она возвращалась к своей роли хозяйки с такою скромностью и радушием, что у огорченных поклонников разом отлегало от сердца. А там, на прощанье она допускала долгое, долгое пожатие руки, приговаривая только для формы: ну, будет, будет! перестаньте. Уходя от нее мистер Чизсакер обыкновенно клялся и божися, что она на следующий же базарный день будет его, но увы! приезжая в следующий понедельник в город, он узнавал, что накануне капитан Бельфильд целый вечер просидел у чародейки, и еще он, Чизсакер нарочно ссудил этого подлеца пятью фунтами, чтобы дать ему возможность провести это воскресенье в обществе нескольких офицеров из Соффольского отряда волонтеров.
   Доведенный, наконец, до отчаянья, он решился пригласить Бельфильда на месяц к себе, в Ойдимид. Денежные обстоятельства капитана были плохи, и он охотно принял приглашение.-- Мы с вами поохотимся, позаймемся стрельбою в цель, сказал ему мистер Чизсакер, только я, знаете ли, не желал бы, чтобы вы куда-нибудь без меня отправлялись.-- Бельфильд согласился. Каждый из соперников смекал про себя, в чем состоит главная суть условия; но все же, сдается мне, прозорливейшим из двух оказался капитан Бельфильд. Он понял, что его ищут удалить от вдовушки, а впрочем он сообразил, что то же расстояние будет отделять от нее самого радушного амфитриона. Милях в двух от Ойлимида находилась станция железной дороги, а оттуда до Норвича было всего каких-нибудь полчаса пути. Весьма вероятно было, что мистер Чизсакер будет коситься на отлучки своего гостя, но все же воспрепятствовать этим отлучкам он не мог.
   -- Так вот как! вы отправляетесь в Ойлимид! проговорила мистрис Гринау, когда капитан Бельфильд пришел с ней проститься. При этим свидании присутствовала Чарли Ферстерс, так что капитан не мог извлечь из него для себя всей той пользы, которую бы желал. По чести, продолжала вдова, такая трогательная дружба, как ваша с мистером Чизсакером, на редкость.
   -- Эти мужчины ужь все такие охотники шалить у холостяков, заметила Чарли Ферстерс, жизнь которой слагалась до сих пор далеко не так удачно, как бы она желала.
   -- Ну, что до этого касается, отвечал Бельфильд, то я от души желаю этому добряку Чизи поскорее обзавестись женою. Он без жены совсем пропадет: шутка ли! хозяйство завел самое отменное, и все-то это осталось в туне. Вот, что бы вам, мисс Ферстерс, впречь его в супружеское ярмо?
   -- Фермера-то! благодарю покорно! проговорила Чарли, которая имела свои причины не желать, чтобы добрая ее покровительница, мистрис Гринау вышла за муж за мистера Чизсакера, и потому всячески старалась умалить его достоинства в ее глазах.
   -- Передайте ему от меня дружеский поклон, проговорила мистрис Гринау, которой не понравилось непрошенное вмешательство.
   -- Да вот что, капитан Бельфильд, что бы вам с мистером Чизсакером отобедать у меня в воскресенье?
   Капитан объявил, что с своей стороны сочтет за величайшее счастье явиться на приглашение.
   -- И Чарли тоже приедет попытать счастья с мистером Чизсакером, продолжала вдова, благосклонно поглядывая на капитана.
   -- Я приеду с большим удовольствием, но только отнюдь не для этого, отвечала Чарли. Мать Чарли была дочь мелкопоместного сквайра, сдававшего свою землю на аренду, а потому не удивительно, что она относилась свысока к какому-нибудь фермеру.
   Уговорившись на счет воскресенья, капитан Бельфильд отправился в Ойлимид. Порядки этого дома были ему коротко знакомы и потому он нисколько не удивился, что вплоть до сумерок никто об нем и не осведомился.
   Не удивило его и то обстоятельство, что вместо одной из нарядных спален, с мебелью красного дерева, ему отвели для ночлега дрянную комнату без камина, выходившую окнами на задний двор; капитану не впервые было нести последствия своей бедности и он помирился бы с этими неудобствами, если бы их прошли молчаньем; но мистер Чизсакер будто на смех, вздумал извиняться.
   -- Ужь вы, дружище, не взыщите, обратился он к своему гостю,-- оно, конечно, парадные спальни все равно стоят пустые, да ужь очень, знаете ли, хлопотливо вынимать белье, да развешивать занавески; а вам и в этой коморке будет хорошо.
   -- Отлично, чего же лучше, отвечал капитан довольно угрюмо.
   -- И точно, чего же лучшё? Эта комната самая теплая в целом дому, если хотите. Мистер Чизсакер не объяснил почему эта комната била самая теплая в целом дому. Должно полагать, что согревалась она близостью конюшен.
   За обедом нельзя сказать, чтобы оба приятеля сошлись в наилучшем расположении духа. После обеда подали трубки и пунш. Бельфильд предпочел бы, конечно, сигары, но мистер Чизсакер находил что расходоваться для такой голи, как Бельфильд -- ужь слишком много будет чести. Впрочем пунш если и не улучшил расположение духа собеседников, то, по крайней мере, развязал их языки. Капитан передал мистеру Чизсакеру приглашение мистрис Гринау. Сначала он погрузился было в раздумье, ужь не лучше ли ему позабыть об этом поручении; но потом сообразил, что мистер Чизсакер для него не опасен и решился исполнить поручение.-- Вы понимаете, надо же мне было завернуть ж ней на минутку перед отъездом, добавил он в виде извинения.
   -- Ну, необходимости-то я особенной и не вижу, заметил мистер Чизсакер.
   -- Эх, дружище, забрали же вы себе в голову эту глупую ревность. Если бы я не соблюл в отношении ее простой вежливости, как вам бы того, кажется, хотелось, то я подал бы повод к различным догадкам.
   -- С чего вы взяли, что я ревную? Человеку с такими землями и угодьями, как мои, не приходится ревновать.
   -- Не знаю, какое тут значение могут иметь ваши земли и угодья, ну, да об этом мы, пожалуй, и не будем спорить.
   -- Земли и угодья в этом деле совсем не пустяки. Ужь если человек задумал жениться, то надо, чтоб у него хозяйство было в порядке. Пожалуй есть и такие молодцы, которые не прочь пожить на женины денежки, но ужь это, по моему, последнее дело; я бы, кажется, скорее согласился землю копать. Такия речи проняли бы кого хотите; проняли они даже капитана Бельфильда; но, делать нечего, он проглотил обиду, утешая себя надеждою на скорую расплату.
   -- На вас не угодишь, проговорил он. Ну, да как бы там ни было, я был у нее и она просила меня передать вам это приглашение. Что ж? едем мы или нет?
   Мистер Чизсакер отвечал не вдруг, он, видимо, соображал что-то в своей голове.
   -- Слушайте-ка, Бельфильд, заговорил он наконец, ведь вам нет решительно никакого интереса быть у нее и если вы не обидитесь, я поеду один. Мистрис Джонс изготовит вам к обеду, что вы ей там сами закажете, а я угощу вас, в придачу, бутылкою старого портвейна.
   -- Ну нет, приятель, отвечал капитан, этим меня не подденешь, она звала меня к обеду и я намерен ехать, вовсе не желаю делать вид, что боюсь ее или вас.
   -- И это ваше последнее слово?
   -- Последнее, отвечал капитан Бельфильд с решительным видом.
   -- А знаете ли что, продолжал мистер Чизсакер, пора бы вам отдать мне хоть часть тех денег, которые вы у меня занимали.
   -- А вот, погодите женюсь на вдовушке, тогда заплачу вам все сполна, ха, ха, ха!
   Первым движением мистера Чизсакера было сказать этому человеку, чтобы он убирался из его дома; но подумав, он сообразил, что ведь тогда капитан Бельфильд прямым путем отправится в Норвич где ему раздолье ухаживать за вдовушкой.-- Ну, да ведь она тоже, небось, не дура, проговорил он наконец.
   -- А вот потому-то я и не вижу причины не ехать мне к ней в воскресенье.
   -- Причина вам не ехать та, что вы мне мешаете. Дернул меня черт рассказывать вам все мои планы; я принимал вас за друга, да и на то полагался, что много я вам денег переплатил, чтобы приобрести в вас сообщника; а вы вместо того, только и наровите, как бы подставить мне ногу; жаль только, что вам не удастся.
   -- И что вы за дурак, посмотрю я на вас, проговорил капитан Бельфильд после небольшой паузы. Выслушайте-ка, что я вам скажу: ведь эта выдра, Чарли Ферстерс, непременно будет там.
   -- Вы почем знаете?
   -- Да ужь знаю. Небось при мне ее приглашали. И я сам своими ушами слышал, как она сказала, что и не подумает ловить такого жениха как вы, потому что вы фермер.
   -- В самом деле! вишь какая добренькая, проговорил мистер Чизсакер, краснея от злости. Да знает ли она, что сам-то я побрезгал бы дотронуться до такого клада как она; она и прикащику-то моему не годится в жены, не только что мне.
   -- Ну, да как бы то не было, надо же, чтобы кто-нибудь занялся ею в воскресенье, если вы хотите чтобы ваше дело со вдовушкой пошло на лад.
   -- И с какой стати приглашает она к себе эту дрянь!
   -- Нужно же ей иметь кого-нибудь около себя для компании. Когда вы женитесь на ней, тогда от Чарли вам легко будет отделаться.
   -- Отделаться! Да я просто не пущу ее через порог моего дома. Я ее с покон веку терпеть не мог.
   -- А все же вам предстоит отобедать в ее обществе, заметил капитан Бельфильд; я же того мнения, что в подобных случаях четыре собеседника куда лучше трех.
   С этим мистер Чизсакер принужден был нехотя согласиться. Вслед за тем мистрис Гринау получила от обоих приятелей по записке, в которой они уведомляли ее что будут. Мистер Чизсакер писал в единственном числе, игнорируя капитана, как он игнорировал бы своего лакея, если бы намеревался взять его с собою. Капитан удостоил выразиться во множественном числе.
   -- Для нас этот день будет настоящим праздником, писал он. Добряк Чизи с радости последний ум потерял и уже принялся отчищать свою особу от принадлежностей скотного двора.
   -- От принадлежностей скотного двора! повторила мистрис Гринау, прочитав эти строки. Не мешало бы капитану Бельфильду самому иметь побольше того добра, которое наживается скотными дворами.
   

ГЛАВА XXXVII.
Мистрис Гринау дает друзьям небольшой обед.

   Каким, каким хитростям не надоумит любовь! Когда настало утро торжественного дня, мистер Чизсакер потихоньку, стащил во двор чемодан, набитый всевозможными туалетными принадлежностями; чего, чего тут не было: и мозговая помада для волос, и рубашка с необыкновенным шитьем на груди и лакированные сапоги, словом полный прибор. Но увы! Напрасно думал мистер Чизсакер скрыть эти приготовления от Бельфильда, в надежде, что капитан не дагадается запастись с своей стороны переменным платьем. Слыханное ли дело, чтобы такой хват -- капитан упустил из виду, что либо касавшееся его внешности? Возвращаясь домой через кухню Чизсакер наткнулся на пороге на другой чемодан, по видимому столь же плотно набитый, как и его собственный.
   -- На какого чорта упаковали вы все это добро? спросил он капитана.
   -- Да на такого же, на какого вы положили свой чемодан на задок тележки, как я видел из окна моей комнаты, отвечал Бельфильд.
   -- Проклятое окно! воскликнул мистер Чизсакер. За тем оба приятеля сели завтракать.-- И кто вас просит так кромсать ветчину, заговорил мистер Чизсакер. Не бось, не ваше добро, так за чем его беречь?-- Это уж было из рук вон грубо; даже Бедьфильду ветчина стала после подобной выходки поперег горла и он принялся за яйца.-- Если вы не хотите ветчины, то за чем же было ее кромсать? продолжал мистер Чизсакер.
   -- Однако, Чизсакер, вы заходите слишком далеко, проговорил капитан чуть не на взрыд.
   -- Это еще что такое?
   -- Не видал я что ли вашей ветчины?
   -- Да как видно не видали, не то не стали бы ее так резать.
   -- Нет, Бог с вами, не нужно мне вашей хлеба-соли. Разве так порядочные люди поступают? Зазвать человека в дом, а там наговорить ему черт знает чего. Нет, мистер Чизсакер, я не привык к подобного рода обращению.
   -- Та, та, та.
   -- Вам хорошо говорить: та, та, та; а я желаю, чтобы со мною обращались как с джентльменом. Мы с вами давнишние знакомые и в уважение этого я многое спускал вам, чего не стал бы спускать другому. Но всему есть мера...
   -- Скажите, пожалуйста, Бельфильд, можете ли вы заплатить мне мой долг? перебил его мистер Чизсакер, пристально глядя ему в глаза.
   -- Нет, не могу, по крайней мере в настоящую минуту.
   -- А коли так, то завтракайте себе, да молчите.
   После этих слов капитан действительно замолчал и принялся уплетать завтрак, обходя, впрочем, ветчину; в душе он давал себе торжественные обеты мщения. Впрочем вследствие этого разговора поездка в Норвич состоялась гораздо миролюбивее, чем можно было ожидать. Чизсакер сознавал, что он уже немного пересолил и потому, садясь в тележку, предложил своему спутнику сигару; капитан не отказался и выкурил трубку мира.
   -- А теперь нам надо условиться, проговорил мистер Чизсакер, въезжая во двор гостиницы: где вы думаете провести утро?
   -- Да думаю проведать кое-кого из своих офицеров.
   -- Ладно. Так смотрите же, Бельфильд, уговор лучше денег; вы отнюдь не явитесь к ней раньше четырех часов.
   -- Раньше четырех часов ни за что не явлюсь.
   -- То-то же, смотрите. Если вы обманете меня, то я не возьму вас с собою назад в Ойлимид.
   Но на этот раз у капитана и в мыслях не было обмануть своего приятеля. Капитан Бельфильд знал по опыту, что самый ранний гость не всегда бывает самым желанным в дамском обществе. И так, соборные часы давно уже пробили четыре, когда Бельфильд вошел в гостиную мистрис Гринау; там он застал мистера Чизсакера, разодетого и распомаженного.
   -- Вы еще не видали ее? спросил капитан почти шопотом.
   -- Нет, угрюмо отвечал Чизсакер.
   -- И Чарли Ферстерс не видали?
   -- Не видал, не видал.
   В эту минуту в комнату вошла мистрис Гринау в сопровождении своей гостьи.
   -- Вот это мило, джентльмены, что вы так аккуратно явились в назначенный час, заговорила она. Такой аккуратности я никак и не ожидала от вас, особенно в базарный день.
   -- Что мне до базара, когда я собирался к вам, отвечал мистер Чизсакер. Что же касается до капитана Бельфильда, то он просто обратился с каким-то комплиментом к Чарли, предпочитая держаться выжидательной политики.
   Пышно красовалась вдова в своем траураом наряде. Строго соблюдая букву законов, установленных высокопочтенными авторитетами, относительно внешних проявлений вдовьей скорби, она умела чрезвычайно ловко обойти дух этих законов. Траурный чепец кокетливо сидел на ее голове и выказывал ровно столько волос, сколько было нужно для придания ее физиономии маложавости. Мистер Чизсакер порицал ее в душе за деньги, которые она тратила на экипаж; но едва ли не дороже кабриолета обходился ей креп, который на ней никогда не рыжел и не мялся. Буквою закона не воспрещалось ношение кринолина, а потому вдоль одежда раскидывалась пышными складками вокруг ее стана. Траурная косынка была заколота под самое горло и плотно облегала грудь; по Жанета, пришпиливавшая ее, знала свое дело, да и госпожа Жанеты была себе на уме.
   Мистрис Гринау продолжала оплакивать покойного мужа, точно потеряла его только вчера, но она как-то запамятовала число и утверждала, что несчастье постигло ее год и три месяца тому назад, тогда как всем было известно, со дня кончины мистера Гринау не прошло и девяти месяцев. Как бы то ни было, никто из близких, или не домашних ей лиц не считал нужным освежить ее память, и Чарли Ферстерс, не краснея, утверждала с ее голоса, что мистер Гринау умер год и три месяца тому назад.
   -- Вы находите, что у меня цветущий вид! отвечала мистрис Гринау на один из комплиментов мистера Чизсакера. Да, на здоровье я, слава Богу, не могу пожаловаться; но если бы вы схоронили любимую жену всего каких-нибудь полтора года тому назад, то вы поняли бы, почему я так равнодушно смотрю на все эти вещи.
   -- Я никогда и женат еще не был, отвечал мистер Чизсакер.
   -- Потому-то вы и не можете понимать меня; вам все улыбается в жизни. Будь я на вашем месте, мистер Чизсакер, я ни за что бы не решилась на этот рискованный шаг. За кратковременное счастье приходится платиться слишком большими страданиями.-- И она привела в действие носовой платок.
   -- А все же я намеревался попытать счастья, нежно проговорил мистер Чизсакер.
   -- Желаю вам счастья в вашей попытке, мистер Чизсакер, дай Бог, чтобы смерть не слишком рано похитила ее у вас. Обед готов, Жанета?-- хорошо. Мистер Чизсакер, потрудитесь подать руку мисс Ферстерс.
   Капитану Бельфильду, как человеку военному, досталась честь вести хозяйку дома к столу. Но Чизсакер смотрел ца это дело с несколько иной точки зрения. Он никак не мог забыть, что капитан жил за последнее время на его счет, приехал в Норвич по его же милости и задолжал ему порядочную сумму.-- Я за все расплачиваюсь чистоганом, ужь это одно, казалось бы, должно было дать мне преимущество над этаким оборванцем капитанишкой; да еще и капитан ли он? Мне что-то сильно сдается, что нет.-- С этими сетованьями обротился он в тот же вечер в мисс Чарли Ферстерс.-- Военному чину всюду оказывается почет, отвечала мисс Ферстерс; ужь очень обидно ей показалось, что мистер Чизсакер ей же самой жалуется на то, что принужден был вести ее к столу.-- Вот если бы вы были судьею, мистер Чизсакер, то и у вас было бы совсем другое общественное положение.-- Чарли Ферстерс знала, что мистер Чизсакер сильно хлопотал попасть в мировые судьи, но не успел в этом.
   -- Ах ты мерзкая ободранная кошка! подумал про себя мистер Чизсакер и отвернулся от своей собеседницы.
   Между тем мистрис Гринау не положила охулки на свое хлебосольство. Обед был как раз такой, каким и должен быть дружеский обед за просто. Жанета ловко подавала кушанья и все шло как нельзя более удачно.
   Скорбь, удручавшая мистрис Гринау, не портила ее аппетита и она съумела подавить на время свои личные печали так, что они не мешали ей исполнять обязанности гостеприимной хозяйки. Она умела так безпристрастно распределять свои улыбки между обоими соперниками, что даже Жанета не могла подметить, к которому из них оно относится благосклоннее; она болтала сама, вызывала на болтовню других, так что наконец мистер Чизсакер просиял не смотря на свою ревность.
   -- Теперь, проговорила она, вставая из за стола, мы с вами, Чарли, предоставим этих джентльменов на полчасика самим себе; а там, милости просим к нам на верх.
   -- С нас и десяти минут будет довольно, отвечал мистер Чизсакер, желавший выгадать как можно больше времени.
   -- Нет ужь, я сказала полчаса, ни больше, ни меньше, осадила его мистрис Гринау с легким оттенком повелительности в голосе.
   Бельфильд проводил дам до дверей и получил в награду от вдовушки прощальный взгляд. Чизсакер подметил этот взгляд и счел нужным обидеться.-- Знаете ли что, Бельфильд, заговорил он, угрюмо греясь у камина, я не хочу, чтобы вы таскались сюда, пока это дело окончательно не решится.
   -- Про какое это вы дело говорите? спросил Бельфильд, наливая себе вина.
   -- Вы очень хорошо знаете про какое.
   -- Да ужь больно долго вы с ним возитесь что-то.
   -- Совсем нет; этакое дело никак нельзя скоро обделать. Со смерти того, первого-то, прошло только девять месяцев и ужь я многое успел обработать.
   -- Да я-то чем вам помеха?
   -- А тем, что вы расстроиваете меня и ее расстроиваете. Вы думаете, я не вижу, что вы все это делаете нарочно? Слушайте-ка что я вам предложу: если вы согласитесь уехать из Норвича на один месяц, я обещаюсь дать вам взаймы двести фунтов в тот день, когда она сделается моею женою.
   -- Куда же это вы мне прикажете уехать?
   -- Да, приезжайте жить в Ойлимид, если хотите; до с тем, конечно, условием, чтобы вы действительно жили там и не таскались то и дело сюда.
   -- А вы будете попрекрать меня тем, что я будто кромсаю ветчину, потому что она не моя? Слуга покорный! Эх, Чизсакер! сказать вам что ли откровенно мою мысль?
   -- Что вы хотите сказать?
   -- А то, что женщина эта и в мыслях не имеет идти за вас за муж. Выкиньте-ка эту затею из головы и не тратьте по пустому денег на шитые рубашки, да на лакированные сапоги. Дело, видите ли, в том, Чизсакер, что от вас под час разит скотным двором, да и слишком ужь вы начали говорить про свои деньги, а мистрис Гринау таких не любит. Еще вы могли бы надеяться на успех, если бы взяли пример с меня и откровенно говорили ей про ее денежки, но теперь ваши дело в конец проиграно.
   И говоря это Бельфильд как ни в чем не бывало попивал вино и казался в высшей степени доволен самим собою. Чизсакер был так изумлен, слушая такия речи от человека, которого он поил и кормил из милости, что у него не хватало голоса и слов, чтобы ему отвечать.
   -- Так-то, милейший вы мой Чизи, продолжал капитан, я высказал вам свою мысль без утаек и вы, право, хорошо сделаете, если послушаете моего совета. Она и не думает идти за вас за муж; по всем вероятиям, она выдет за меня, но, если бы даже и не так, то за вас-то она ни в каком случае не пойдет.
   -- Скажите, сэр, намерены вы отдать мне мой долг? вымолвил наконец, мистер Чизсакер, не находя другого более действительного способа задеть своего противника.
   -- Как же намерен, непременно.
   -- Но когда, позвольте спросить?
   -- Когда я женюсь на мистрис Гринау; а потому я и расчитывал на ваше содействие в этом предприятии. Выпьем-ка за ее здоровье. Вы всегда будете у нас самым дорогим гостем, Чизи, и мы не будем делать вам замечаний, если вы как-нибудь случайно искромсаете ветчину.
   -- Вы мне за все это заплатите, сэр, проговорил мистер Чизсакер, задыхаясь.
   -- Ну да, дружище, конечно заплачу вдовушкиными деньгами. Однако полчаса уже прошло, нам пора к дамам.
   -- Я выведу вас на свежую воду.
   -- Ну, полноте, за что такая немилость.
   -- Не удостоете ли вы мне сказать, капитан Бельфильд, где вы намерены провести сегодняшнюю ночь?
   -- Знаю одно только, что я проведу ее в Ойлимиде не иначе, как если вы мне обещаетесь отвести для начлега одну из парадных спален с мебелью из красного дерева.
   -- Никогда нога ваша не переступит через порог моего дома, в этом я вам ручаюсь. Подлец вы, милостивый государь.
   -- Полноте, полноте, Чизи, не хорошо затевать ссору в гостях у дамы. Что-жь вы не допиваете вино? Выпили бы еще стакан и мы пошли бы на верх.
   -- Ваш скарб остался в Ойлимиде и я не выдам вам его, пока вы не выплатите мне моих денег до последнего шиллинга. Посмотрим, как-то вы попляшете без него; небось, у вас дома и рубашки не осталось.
   -- По счастью я захватил с собою переменную рубашку из Ойлимида; вот так во время догадался, не так ли Чизи? Однако, если вы не хотите больше пить вина, я могу позвонить, чтобы Жанета его убрала.-- И, позвав Жанету, капитан легкою поступью отправился в гостиную.
   -- Был он здесь на днях? спросил Чизсакер, кивнув головою в след капитана.
   -- Кто, капитан? И нет! он теперь не больно то часто стал ездить.
   -- Он отъявленный мерзавец.
   -- Что это вы говорите, мистер Чизсакер.
   -- Да ужь так, так! и мне что-то сдается, что и иные прочие немногим лучше его.
   -- Если вы это про меня намекаете, мистер Чизсакер, то, видит Бог, вы взводите на меня большую напраслину.
   -- Не даром же он так зазнался.
   -- Ничего-то я не знаю про ихния дела, мистер Чизсакер; а что я завсегда держала вашу сторону, сэр, так ужь это точно что завсегда.-- И Жанета приложила к глазам носовой платок.
   Мистер Чизсакер направился к двери, но, озаренный внезапною мыслью, остановился и, вынув из кармана полкрону, вручил ее Жанете. Жанета присела и еще раз повторила свое последнее уверение, что завсегда держала сторону мистера Чизсакера.
   Когда Чизсакер вошел в гостиную, глазам его представилось следующее зрелище: капитан Бельфильд сидел на диване возле вдовушки и рассматривал вместе с нею альбом фотографических портретов. Мистрисс Гринау поклонилась так низко, что край ее воротника пришел как-то раз в соприкосновение с усами капитана, причем на лице капитана изобразилось чувство удовлетворенного самолюбия.
   -- Да, говорила мистрисс Гринау, вы видите его на этой карточке, как живого.-- Милый Гринау, продолжала она, обращаясь к карточке усопшего мужа, добрый друг мой! если я не свято сохранила верность твоей памяти, то да лишусь я единственного утешенья, оставшегося мне в жизни. Пускай твой дух перестанет тогда посещать меня в моих сновидениях.-- И говоря это, она нажимала мизинцем мизинец Бельфильда, придерживавшего вместе с нею альбом.
   Под обаянием ее красноречия Бельфильд с некоторым любопытством заглянул в альбом; он увидел перед собою неказистую, дюжинную физиономию старика с глазами, напоминавшими поросячьи, и с беззубым ртом. То было одно из тех лиц, которым, по настоящему, никогда бы не следовало отдавать себя на жертву безпощадной правдивости солнца-портретиста. Всякая другая вдова, если бы сохранила в своем альбоме портрет такого мужа, то ни за что не отважилась бы обратить на него внимание посторонних -- Вы не видали этого портрета, мистер Чизсакер, продолжала мистрисс Гринау.
   -- Я видел его в Ярмоуте, угрюмо проговорил мистер Чизсакер.
   -- Этого портрета вы никак не могли видеть в Ярмоуте,-- возразила мистрисс Гринау даже с легким оттенком упрека в голосе,-- по той простой причине, что его вовсе и не было со мною в Ярмоуте. Может статься, вы видели другой, большой портрет, который всегда стоит и будет стоять у моего изголовья.
   -- Ну нет, ужь что до этого касается, то мы похлопочем, чтобы вышло иначе,-- подумал про себя капитан Бельфильд.
   Подали кофе, и капитан съумел и тут досадить мистеру Чизсакеру; он взялся накладывать сахар и передвигать чашки, остальному обществу. Он даже подал чашку своему врагу.
   -- Покорнейше благодарю, капитан Бельфильд, я не хочу кофе, проговорит мистер Чизсакер, и по тону его мистрисс Грняау угадала, что соперники перессорились.
   Мистер Чизсакер твердо решился не уходить, пока у мистрисс Гринау будет сидеть капитан Бельфильд; затем, он положил непременно добиться от вдовушки решительного ответа, если не ныньче, то, по крайней мере, завтра; а до тех пор ему ничего более не оставалось, как пассивно переносить свое незавидное положение. И так, он сидел и дулся, между тем, как Бельфильд так и сыпал милой болтовней; в душе мистер Чизсакер утешал себя размышлениями о том, какой он достаточный человек и что за голь этот капитан, и с каким наслажденьем он, мистер Чисакэр, при первом же случае, откроет мистрисс Гринау глаза относительно этого прощалыги.
   К удивлению его, случай для этого представился гораздо ранее, чем он ожидал. Едва пробило семь, как капитал встал и начал прощаться. Прежде всех он обратился к мисс Ферстерс; потом перешел к своему недавнему амфитриону.-- Покойной ночи, Чизсакер, проговорил он, как ни в чем не бывало, и затем пожал руку вдовы и проворковал ей что-то на прощанье.
   -- Как! вы разве не гостите в Ойлимиде? воскликнула мистрисс Гринау.
   -- Я приехал оттуда сегодня утром, отвечал Бельфильд.
   -- Но назад он туда больше не поедет, в этом ручаюсь вам, вмешался мистер Чизсакер.
   -- Вот как! Надеюсь, что у вас не вышло никаких неприятностей, сказала мистрисс Гринау.
   -- О, ровно никаких, отвечал капитан, и вышел из комнаты.
   -- Я обещалась маменьке воротиться к семи часам домой, проговорила Чарли Ферстерс, вставая. Должно полагать, та она желала угодить своим уходом отнюдь не мистеру Чизсакеру, а мистрисс Гринау; она, правда, не совсем была уверена, что мистрисс Гринау желает остаться наедине с своим поклонником, но все же считала более безопасным удалиться; за это на нее ни в каком случае не могли быть ж претензии, тогда как если бы она осталась, то еще бог знает, как бы на это взглянули.
   -- Мне очень прискорбно видеть, что между вами и капитаном вышло какое-то недоразумение, заговорила мистрисс Гринау, оставшись с мистером Чизсакером вдвоем.
   -- Мистрисс Гринау! воскликнул собеседник, вскакивав своего места,-- человек этот отъявленный негодяй.
   -- Что это вы говорите, мистер Чизсакер!
   -- Уверяю вас, что так. Он вам рассказывает, что был под Инкерманом, а я знаю, что он чуть ли не все это время просидел в тюрьме.
   Мистер Чизсакер знал, что капитан раза два подверился аресту, и на основании-то этого факта взводил на него вышесказанное обвинение.
   -- Да он вряд ли когда и порох-то нюхал.
   -- Что-ж, в этом еще нет большой беды.
   -- А уж как он врет, так это ума помраченье! И притом, у него нет ни гроша за душой.-- Как бы вы думали, примерно, сколько он мне должен?
   -- Сколько бы он ни был вам должен, надеюсь, что вы слишком порядочный человек, чтобы это разглашать.
   -- Ну да, ну да, конечно, поправился мистер Чизсакер. Во знаете ли, что он мне сказал, когда я спросил его, этого ли он намерен отдать мне мой долг? Он ответил, что отдаст мне его тогда, когда приберет ваши денежки к рукам.
   -- Мои? он не мог этого сказать.
   -- Ей Богу же сказал, мистрисс Гринау! Так-таки и оказал: я расплачусь с вами тогда, когда приберу вдовушкины деньги к рукам.
   -- Однако, в лестных же выражениях вы отзываетесь обо мне, господа, за моей спиной.
   -- Что до меня касается, мистрисс Гринау, то я в жизнь свою нечего непочтительного про вас не смел не только вымолвить, но и подумать. Вот он -- так другое дело. О, он говорит ужасные вещи.
   -- Какие же такия уже ужасные вещи?
   -- Этого я не могу вам сказать, но верьте мне, что ужасные. Да ужь чего хорошего ожидать от человека, которому завтра не во что будет переодеться? Где он нынешнюю ночь проведет?-- вот это для меня загадка: если не ошибаюсь, у него и полкроны не наберется капиталу.
   -- Бедный Бельфильд!
   -- Да, беден-то он очень беден.
   -- Но как благородно переносит он свою бедность!
   -- Ну, по моему, так очень неблагородно.
   На это мистрисс Гринау ничего не отвечала, и мистеру Чизсакеру показалось, что теперь как раз можно приступить к задуманному объяснению.
   -- Мистрисс Гринау! заговорил он,-- или, быть может, вы позволите мне называть вас Арабеллою?
   -- Что это значит, мистер Чизсакер?
   -- Как, неужто не позволите? Полноте, мистрисс Гринау, ведь вы, как нельзя лучше, понимаете, что я хочу сказать; к чему же отлынивать?
   -- Отлынивать, мистер Чизсакер? В первый раз слышу подобное выражение. Ну а что, если я пожелаю вам спокойной ночи и попрошу вас ехать себе домой,-- вы это тоже назовете отлыниваньем?
   -- Простите меня, мистрисс Гринау, воскликнул мистер Чизсакер, клянусь вам, я не хотел вас обидеть!
   Раскаянье его было так глубоко и искренно, что вдовушка положила гнев на милость. Не в ее характере было ссориться с кем бы то ни было, и всего менее с окружавшими ее поклонниками.-- Хорошо, я прощаю вас, проговорила она, но помните же, мистер Чизсакер, никогда не говорите даме, что она отлынивает. Да вот что еще, мистер Чизсакер: если вам когда-нибудь доведется не на шутку ухаживать за женщиной...
   -- Да ужь чего менее не на шутку, чем теперь! перебил ее мистер Чизсакер.
   -- Так смотрите тогда, побольше говорите ей о своей любви и поменьше о своем кошельке.-- Теперь, покойной ночи.
   -- Но ведь мы остаемся друзьями?
   -- О да, совершеннейшими друзьями.
   Возвращаясь домой, Чизсакер старался утешить себя в своей неудаче, живо воображая себе затруднительное положение капитана Бельфильда, оставленного им в Норвиче без переменного платья. Но у самых ворот его дома ему встретились две человеческия фигуры, из которых одна несла чемодан, другая же шляпный картон.
   -- Не пугайтесь, Чази, это я, послышался голос капитана Бельфильда. Я сейчас только приехал за своими вещами по железной дороге и уезжаю опять в Норвич с девятичасовым поездом.
   -- Если вы обокрали меня, то я разведаюсь с вами судебным порядком, проревел ему Чизсакер в догонку.

Конец первой части.

   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I.
БЛАГОРОДНЫЙ ЛОРД УМИРАЕТ.

   Джорж Вавазор провел около четырех дней под кровлею своего деда. Скрепя сердце, решился он пожертвовать этими четырьмя днями, чтобы дождаться ответа от тетушки Гринау и, в случае отказа, понудить Кэт написать Алисе, как это было условлено между ними. В продолжение этих четырех-пяти дней, тщетно уговаривала его Кэт быть пообходительнее с дедом; Джорж и старик упирались каждый на своем и никто из них не хотел сделать первого шагу.-- Не говори ты мне про этого злющего гуська, отвечал старый сквайр на ее увещания; дурак я был, что пустил его к себе в дом.-- Пробовала Кэт урезонивать Джоржа, выставляя ему на вид, что своим упорством он только раздражит старика и доведет его, пожалуй, до того, что тот лишит его наследства.
   -- На то его добрая воля, угрюмо отвечал Джорж.
   -- Если ты себя не жалеешь, то уступи хоть ради Алисы.
   -- Алиса-то ужь никогда не потребует, чтобы я из корыстолюбивых видов подчинялся бессмысленному самодурству. Что до меня касается, то я откровенно говорю, что люблю деньги, и не слишком-то разборчив в средствах там, где представляется возможность хорошей поживы. Но такая уступчивость выше моих сил. Я никогда не делал этому человеку ничего худого; я не пользовался от него ни однян шиллингом. Когда я было затеял это дело по винной части, он мне помог, обеспечив за мною именье, которое все равно достанется мне по его смерти. По своей неисправимой ограниченности, он даже не позаботился поближе заглянуть в это дело и, Бог весть почему, вообразил себе, что я затеваю пустое, тогда как, быть может, единственный раз в жизни я затевал дело.
   -- Но он имел полное право поступить по своему усмотрению, заметила Кэт.
   -- Конечно; но он был не в праве вменять мне мою просьбу в преступление. Надо было из последнего ума выжить, чтобы отказать мне в ней; но за это я и не подумал бы с ним враждовать; не его вина, что природа создала его таким дураком. Но не могу же я валяться у него в ногах, за то только, что осмелился к нему обратиться с самою рассудительной просьбой.
   Дед и внук почти ни слова не говорили друг с другом; с глазу на глаз они оставались друг с другом всего какие-нибудь полчаса после обеда; старый сквайр выпивал обыкновенно в это время по три стакана портвейна и рассчитывал, что и внук последует его примеру; но Джорж не притрогивался к виду.
   -- Я совсем бросил пить вино после обеда, отвечал он, когда дед придвинул к нему бутылку.
   -- То есть, ты хочешь сказать, что ничего де пьешь, кроме кларета, заметил старик далеко не в примирительном тоне.
   -- Я просто на просто хочу сказать, что бросил пить вино после обеда; и никакой у меня нет при этом задней мысля.
   Даже мистеру Вавазору показалось неловким придраться к такому предлогу, чтобы разбраниться с своим наследником; а между тем, в нем бродило какое-то смутное чувство обиды, и чувство это становилось все сильнее и сильнее при упорном молчании Джоржа, видимо нежелавшего поддерживать разговор.
   -- Но какого чорта ты тут сидишь, если не хочешь ни пить, ни говорить? промолвил старик.
   -- Этого я и сам не знаю, отвечал Джорж. Впрочем, если я уйду, то вы накинетесь на меня с бранью.
   -- Убирайся, сделай милость, куда хочешь; какое мне дело до тебя!
   Из всего вышесказанного явствует, что Дяорж не в добрый час приехал в замок своим предков.,
   На четвертый день пришел ответ от тетушки Гринау.-- "Милая Кэт, писала она, я не могу сделать того, о чем ты меня просишь. Я совсем не знаю моего племянника и не вижу, с какой стати мне ужь так особенно хлопотать о доставлении ему депутатства. Какое мне дело до блеска вавазорского имени? Не позаботься я сама о себе, Вавазоры в жизнь свою ничего бы для меня не сделали. Так называемые кровные узы имеют в глазах моих мало значения; я люблю тех, которые меня любят и кого я знаю. Так, я от души люблю тебя, и за то, что ты была добра ко мне, я охотно бы дала тебе тысячу фунтов, если бы они тебе самой понадобились; но я, право, не вижу никакой необходимости раздавать мои деньги людям, которых я не знаю. Если ты сочтешь нужным передать содержание этого письма моему племяннику, то скажи ему, чтобы он не принимал его за обиду.

Любящая тебя тетка,
Арабелла Гринау.

   P. S. Твой друг Ч. ждет тебя, не дождется."
   -- Этого заранее следовало ожидать, проговорил Джорж, возвращая письмо сестре; что я для нее?
   -- А я было рассчитывала на нее, сказала Кэт.
   -- Напрасно; она слишком умная женщина, чтобы давать денег взаймы всякому встречному.-- Что это за друг твой Ч., который ждет тебя, не дождется?
   -- Это один господин, которому очень. хотелось бы жениться на ней и на ее деньгах.
   -- Так чтож она толкует, будто он тебя так ожидает?
   -- Это она нелепую мысль забрала себе в голову. С чего-то ей вздумалось утверждать, будто он влюблен в меня.
   -- Богат он?
   -- Очень.
   -- Как его фамилия?
   -- Чизсакер. Но полно, охота тебе расспрашивать о нем.
   -- Если он богат и хочет на тебе жениться, то почему бы тебе и не выйти за него?
   -- Помилуй, Джорж! во-первых, он. вовсе не желает на мне жениться; а во-вторых, он весь ушел в свой скотный двор.
   -- Чтож! скотный двор -- дело хорошее.
   -- Ну да, конечно; но бросим этот разговор.
   -- Скажу тебе только, что мне очень бы хотелось, чтобы ты сделала хорошую партию; а теперь перейдем к вопросу о деньгах. Тебе надо поскорее написать Алисе.
   -- О, Джорж!
   -- Сама же ты мне обещалась. Ты глупо сделала, что не послушалась меня тогда и сразу не написала ей.
   -- Это свыше моих сил.
   -- Другими словами, ты хочешь сказать., что берешь назад свое слово, что, заставив, меня потерять здесь столько времени, ты не намерена исполнить свое обещание.
   -- Возьми мои деньги пока; ты заплатишь мне ее деньгами после свадьбы. Я сама первая потребую уплаты от нее... и от тебя.
   -- Все-то ты городишь вздор.
   -- Но почему же вздор? Уж тебе-то, кажется, нечего стесняться со мной; ведь я же не задумалась бы обратиться за помощью к тебе.
   -- Говорят тебе, Кэт, я этого не хочу и баста. Я оберу тебя до нитки и все же не покрою всех издержек по выборам, а заем при таких условиях хуже, чем бесполезен.
   -- Ты желаешь, чтобы я попросила у нее больше двух тысяч?
   -- Я желаю, чтобы ты попросила у нее пока всего на всего одну тысячу; эта сумма необходима мне в настоящую минуту, мне нужно достать ее во что бы то ни стало. И Алиса знает, что деньги мне необходимы и что я рассчитываю на ее помощь. Не знает она только, что именно теперь приспело время для этой помощи; вот это-то ты я должна ей объяснить.
   -- Лучше бы я, кажется, отдала свою руку на сожжение.
   -- Но этим ты, к сожалению, все-таки бы мне не помогла. Слушай, Кэт: я настоятельно прошу тебя написать; если ты этого не сделаешь, то я, конечно, напишу ей сам; но отказ с твоей стороны я сочту за низкое предательство, и ужь конечно после этого не увижусь больше с тобой. Мне не хотелось бы -- по причинам, которые ты пока угадаешь,-- самому писать Алисе; я требую исполнения твоего обещания. Если ты откажешься, то я буду знать, что мне делать.
   Нечего и говорить, что она уступила; тяжело было у нее на сердце и едва сгибались ее пальцы, медленно выводя буквы, когда она писала Алисе условленное письмо. С трудом ложились одна за другою накрахмаленные фразы, и между строк легко было прочитать всю печальную и постыдную повесть этого письма. Алиса поняла, как нельзя лучше, при каких условиях оно было написано, но поспешила уведомить кузину, что требуемая сумма в самом скором времени будет в распоряжении Джоржа.
   Кэт еще недавно безмерно гордилась примирением между братом и кузиною, и радовалась, считая это примирение своим делом. Но куда девалась теперь ее гордость и радость? Куда девался восторженный тон ее писем к Алисе, писем, наполненных пророческих предсказаний о будущих великих деяниях Джоржа в парламенте и милых намеков на его неувядающую любовь? Да и самой Алисе было неловко упоминать в письмах о Джорже. Переписка между кузинами, по окончании денежных переговоров, так и заглохла на целую зиму. Кэт продолжала гостить в Уэстморлэнде;. измученная и не в ладу с собою, она молча выслушивала неприязненные выходки старого сквайра против внука и чувствовала, что уже не может заступаться за брата, как бывало.
   Джорж возвратился в город, и еще в последних числах января получил через, своего банкира вожделенную тысячу фунтов. (Читатель догадается конечно, что эти деньги были выплачены мистером Томбом и поставлены им в счет мистеру Грею). Когда понадобились деньги, Алиса сказала об этом отцу, как то было условлено между ними, а тот, в свою очередь, помня свое обещание, достал ей их без возражений.-- Я, конечно, должна буду подписать какую-нибудь бумагу? спросила Алиса.-- Но отец отвечал ей, что это ужь дело адвокатов, и она на этом успокоилась.
   Когда Джорж явился в контору мистера Скреби для передачи нужных на выборы денег, мистер Скреби встретил его словами:
   -- Слышали вы новость?
   -- Какую новость? спросил его Джорж.
   -- Маркиз, того и гляди, отправится ad patres.
   -- Так чтож! проговорил Джорж, не понимая важности этого известия. Какой такой маркиз? Ну, умрет он, найдется у него, конечно, наследник.
   -- Ну да, найдется, в этом-то и штука. Если маркиз Бонротти умрет, то наследник его перейдет в верхнюю палату, и место его в палате депутатов останется вакантным.
   -- Как! так-таки сейчас и перейдет, до окончания сессии?-- Тут только кинулось Джоржу в глаза все влияние, которое это событие могло иметь на его собственную участь.
   -- Ну да, конечно. Нам-то оно было бы очень на руку, да беда только, что сторонники Треверса пронюхали об этом прежде нас, и только того и ждут, чтобы маркиз испустил дух, а там живо подведут свои мины.
   -- Но стоит ли хлопотать теперь? Ведь ужь сессия на исходе, проговорил Джорж.
   -- Так, так, отвечал мистер Скреби.
   -- А там заготовляй опять деньги для новых выборов.
   -- И это правда, продолжал мистер Скреби; но при вторичном избрании нам обыкновенно удается сократить несколько расходы. Если наша возьмет теперь, то нам легче будет одержать верх над Треверсом при следующих выборах.
   -- Виделись вы с Гримсом?
   -- Какже! Подлец, переходит на сторону Треверса. Поверите ли? Он имел бесстыдство придти ко мне и объявить, что не желает иметь дело с такими господами, которые оттягивают у него его шальные денежки. Одно мне досадно, зачем только мы ему дали эту росписку.
   -- Да, надо сказать, дали мы таки порядочного маху, проговорил Джорж, ядовито поглядывая на стряпчего.
   -- Что делать, мистер Вавазор, от этих случайных ошибок не убережешься. Ужь дело наше такое; бывает иной раз и хуже дашь промах. Еще вы Бога благодарите, что я сам не перешел на сторону Треверса. Он тоже вид, как вам известно, либерал и пытался переманить меня на свою сторону.
   Вавазор начинал сомневаться: да ужь полно, в самом ли деле есть ему за что благодарить Бога, и не лучше ли бы он сделал, если бы с самого начала отказался от своих честолюбивых замыслов? Теперь ему предстояло израсходовать, по крайней мере, три тысячи из денег, принадлежавших его кузине, и для чего же? для того, чтобы попасть -- и то, наверное, на несколько месяцев,-- в парламент. Он мог, конечно, остаться при первом своем намереньи подождать общих выборов; но он знал, что если даст либералу занять открывавшееся теперь вакантное место, то, место это, по всем вероятиям, останется за ним и при последующих выборах.
   -- Ну-с, сквайр, так на чем же мы порешили?-- И в тоне, которым были сказаны эти слова, Джоржу послышалось некоторое ослабление того уважения, которое оказывали ему до сих пор, как кандидату в столичные представатели, расплачивающемуся чистаганом.
   -- Но этот лорд еще не умер, заметил Вавазор.
   -- Нет еще, не умер, это так, но ждать не приходится, каждая минута дорога. Я слышал, что он безнадежен; у него чуть ли не подагра бросилась в желудок, либо водядка в сердце,-- ну, словом такая болезнь, от которой не выздоравливают.
   -- А дождаться следующих выборов нельзя?
   -- Ужь если вы меня спрашиваете, то, по моему, нельзя. Говоря откровенно, я очень призадумаюсь взяться за это дела при подобных условиях: терпеть не могу биться там, где я наверное энщо, что буду побит. Ведь я тоже не бессовестный какой, мистер Вавазор, и не стану даром тратить чужия деньги.
   -- А измена Гримса не будет иметь важности для нас особой?
   -- Чего доброго, мошенник этот отобьет у нас голосов до полутораста; ну, да в таком округе, как Чельсийский, полтораста голосов еще не Бог знает какая цифра. Штука в том, что Треверс поскаредничал в прошлые выборы и это ему сильно повредит.
   -- Но консервативная партия, не бос, тоже выставит своего кандидата.
   -- Не думаю. Вернее, что они отложат до общих выборов.
   И так, Джорж принужден был сказать, что попытает счастья, и мистер Скреби объявил, что примется хлопотать, не дожидаясь смерти старого лорда.-- Чтож! рассудил Джорж про себя, в случае неудачи, я всегда успею перерезать себе горло.
   Не; дешево досталась Джоржу и та тысяча фунтов, которую он уже забрал у Алисы. Пока дело не было еще сделано, он мог легко относиться к нему; но совсем в ином свете смотрел он на него теперь. Стащи он, как обыкновенный воришка, чужой кошелек, и то на совести его не лежало бы такого тяжелого бремени. Вот уже с возвращения его из Уэстморлэнда прошло более месяца, а он еще и глаз не показывал в улице Королевы Анны. Он старался себя заверить, что не ходит туда потому, что уязвлен холодностью Алисы; в сущности же, его страшила мысль свидеться с нею, не заговорив о деньгах, или же, свидевшись, заговорить о них,
   -- Читали вы последний номер "Globe?" спросил кто-то у Джоржа, когда он вошел в свой клуб.
   -- Нет, не читал...
   -- Бонротти умер сегодня утром в Ирландии. Вы, конечно, объявите себя кандидатом Чельсийского округа?
   

ГЛАВА II.
ПАРЛАМЕНТ ОТКРЫВАЕТСЯ.

   Открытие парламента в тот год происходило двенадцатого февраля, и мистер Паллизер был одним из первых членов нижней палаты, явившихся на свой пост. В течение последней недели сделалось достоверно известным, что тогдашний канцлер казначейства покончил свое политическое поприще. Он еще существовал для внешнего мира, продолжал получать свое жалованье и исправлять рутинную часть своего дела, но не существовал уже более для внутреннего, кабинетного мира. Ходили слухи, что он разошелся с своим другом и главою, первым министром, по вопросу об отменении уцелевших прямых налогов, и готовится с небольшою горстью своих последователей ринуться в ярую оппозицию.
   Интересный предмет для наблюдений представляют эти земные боги с своею тесною дружбою и непримиримою враждою. Если бы и у них, так же, как на древнем языческом Олимпе, одни и те же личности неизменно оставались между собою либо друзьями, либо врагами, то дело не имело бы и половины своего интереса. Но на этом новейшем Олимпе отношения, то и дело, меняются одно и то же божество пылает сегодня самою ярою ненавистью против другого божества, а завтра преисполняется к своему недавнему противнику самою нежною любовью. Правда, для людей посвященных в эти закулисные тайны драма не имеет и половины той занимательности, какою прельщает она постороннего наблюдателя; члены парламента и близкие друзья их очень хорошо знают, что лорд такой-то вовсе не ненавидит мистера такого-то, не считает его изменником отечеству и не желает распять его на кресте; знают они также, что сэр Джон, канцлер казначейства, вовсе не думает того, что говорит, когда утверждает про своего друга, министра иностранных дел, будто в бескорыстии, патриотизме и гениальности нет ему равного. Но я не советовал бы ни одному британцу из непосвященных заглядывать за кулисы,-- вообще заглядывать за кулисы не годится, если хочешь вполне насладиться представлением.
   Но, хотя канцлер казначейства и перестал заведомо существовать в политическом отношении, тем не менее джентельмен этот занимал при открытии: парламента подобающее ему почетное место. Мистер Паллизер, далеко не безусловно поддерживавший министерство в течение прошлой сессии, сидел по ту же сторону залы, но несколько поодаль; ближе к передним скамьям; рядом с ним помещался мистер Бот. Лорд Синкебарс предложил билль об адресе, но предложил его, должно сознаться, крайне неудовлетворительно: из всего, что он сказал, никто не расслышал ни единого слова. Предложение поддержал мистер Лофтус Фицговард; можно было подумать, что этот оратор поклялся задавить своего принципала, злополучного лорда Синкебарса,-- так отчетливо, словно отчеканенное, выходило у него каждое слово. Преисполняясь, по мере того, как он говорил, все большего и большего самодовольства, он впал наконец в риторику, к великому негодованию своей партии, которая осталась, как нельзя более, довольна речью лорда Синкебарса. Ничто так не вредит успеху юного оратора в парламенте, как желание говорить красноречиво; пускай его будет неточен в своих показаниях, пускай его сдается в околичности, пускай его, наконец, горячится не в меру -- все это нехорошо, но еще может сойдти ему с рук; от одного только храни его Боже, от красноречия.
   Речь королевы содержала одно место, где говорилось, впрочем в довольно общих выражениях, об отменении прямых налогов. Королева обещалась не остановиться в этом деле на полдороге, но отменить и остальные, удержавшиеся до сих пор налоги, если только подобная мера окажется осуществимою на практике. Всем было известно, что подобное обещание не могло быть дано с одобрения канцлера казначейства. Лорд, предложивший проект адреса, вовсе не коснулся вопроса, а юный оратор, поддерживавший его, упомянул о нем только мельком. Но вот раздался голос грозного оратора, человека, мистерски владевшего даром слова и, по-видимому, преисполненного самого ярого негодования; в душе оратор этот был добрейший малый и был только снедаем честолюбивым желанием попасть в синклит парламентских богов; понятно, что он старался обратить в свою пользу настоящее распадение кабинета на два лагеря. Начал он с того, что заявил полнейшую готовность вотировать за адрес.-- Никто, продолжал он, не может заподозрить его и людей его партии в мятежническом желании идти наперекор правительству. Они ли не заявили своей благонамеренности безпримерным долготерпением.-- Затем он перешел, как бы щадя своих оппонентов, к беглому перечню различных вопросов, обещаясь на словах не противоречить в них правительству, в сущности же доказывая, что правительство делало ошибку на ошибке.-- Но... тут его голос изменился и лицо приняло, свойственное ему в подобных случаях, грозное выражение. Зевес министерского Олимпа нахлобучил шляпу на глаза и принялся сладко улыбаться. Те из депутатов, которые до сих пор были заняты просматриванием газет, навострили уши, публика в галлереях стада прислушиваться, а наш оратор принялся громит существующий кабинет, выставляя ему на вид, что лозунгом его, когда он вступал в управление страною, было отменение податей, на самых широких основаниях; что он, между тем, запамятовал свой собственный лозунг, хотя целому свету известно, что канцлер казначейства вовсе не прочь от приведения в исполнение этой меры. Так, канцлер казначейства не прочь, но он связан но рукам и по ногам малодушием, вероломством и лживостью своих сотоварищей, из которых самым лживым, малодушным и вероломным оказывался сам Зевес, так сладко улыбавшийся в эту минуту с высоты своего Олимпа.
   Но Зевесу и его товарищам, по-видимому, очень мало было дела до того, что про них говорил гневный оратор; мало того: видимым образом, и сам оратор, при всем своем напускном азарте, и не думал гневаться в душе; вся его цель заключалась в том, чтобы придать своей филиппике грозный колорит в печати. В заключение он обратился к министерству с прямым вопросом, требуя, чтобы оно поведало палате, кому оно намерено вверить хранение казны на Олимпе?
   Зевес, улыбаясь, встал с своего места и поблагодарил своего противника за полное сочувствие к правительству, выражавшееся в его словах; затем он перебрал, один за другим, различные вопросы внутренней и внешней политики, причем с такою же легкостью доказал, что все обстоит благополучно, с какою противник его доказывал, что все идет шиворот на выворот. Когда же дело дошло до вопроса об отменении податей, то он ограничился повторением того места в речи королевы, где намекалось на этот вопрос, и выразил надежду, что высокоуважаемый друг его, канцлер казначейства, съумеет удовлетворить требованью палаты и нуждам народа.
   Но этот уклончивый ответ не удовлетворил ни палату, ни публику, теснившуюся в галлереях. Все ждали, что вот-вот встанет сам канцлер казначейства и заговорит -- он же был большой охотник ораторствовать кстати и некстати;-- но хранитель казны упорно безмолвствовал и, как ни подзадоривала его оппозиция, не выдавал своей сокровенной думы. Наконец, когда заседание было уже почти на исходе, встал мистер Паллизер, и битый час употребил на то, чтобы объяснить, какие налоги правительство может смело отменить и какие нет. Пока он говорил, члены собрания выходили один за другим, и вскоре палата почти совсем опустела. Тем не менее, в газетных отчетах, появившаяся на следующее утро его речь стояла на первом плане, и общественное мнение начало указывать на него, как на единственного человека, способного занять открывавшуюся вакансию.
   Он возвратился домой в высшей степени довольный своим успехом и застал лэди Гленкору одну. Она только что приехала в этот день из Мэтчинга, где он было хотел удержать ее до пасхи, на что лэди Гленкора наотрез объявила, что не желает более оставаться в деревне без мужа. Пока мистер Паллизер гостил в Монкшэде, жена его получила письмо. Какими судьбами письмо это дошло до нее, этого лэди Гленкора никак не могла дознаться. Она нашла его в своем письменном столе, и горничная, к которой она обратилась с расспросами об этом загадочном факте, отвечала ей такими убедительными уверениями в том, что знать ничего не знает, что лэди Гленкора должна была поневоле поверить ей.-- Если подобный случай еще раз повторится, то я принуждена буду принять свои меры, проговорила лэди Гленкора; я не могу дозволить, чтобы в мою комнату подкидывали вещи без моего ведома.-- Тем дело и кончилось.
   Письмо было от Борго Фицджеральда и заключало в себе прямое предложение бегства. "Я нахожусь в Мэтчинге, в гостинице, писал он, но не смею к вам глаз показать из опасения повредить вам. Вчера вечером я бродил около вашего дома и смотрел на окна вашей комнаты. Если я ошибаюсь, предполагая, что вы меня любите, я ни за что в мире не желал бы оскорбить вас своим присутствием. Но если вы действительно еще любите меня по прежнему, то я умоляю вас расторгнуть узы этого лживого брака и отдаться тому человеку, с которым любовь должна бы была связывать вас более священными узами!-- Он не просил у нее немедленного свиданья, но уведомлял ее, что, по собрании парламента, снова побывает в Мэтчинге, и умолял ее дать ему знать каким-нибудь способом, что чувства ее к нему не изменились.
   Лэди Гленкора никому не сказала о полученном ею письме, но сберегла его и не раз перечитывала про себя в тишине своей комнаты. Совесть упрекала ее за это, упрекала за скрытность перед мужем, но она твердо решилась не оставаться одной в Мэтчинге, в такой соблазнительной близости от Борго. Она и сама хорошенько не знала, чего хочет; она свыклась с убеждением, высказанным Алисе, что для мужа же будет лучше, когда она уйдет от него; с другой стороны, она твердила про себя, что любит Борго всем сердцем, что не на нее должна пасть вина, а на тех, которые заставили ее идти замуж не любя. А между тем, она бежала в Лондон из страха оставаться в Мэтчинге, так близко от Борго. Письмо его она оставила без ответа. Она чувствовала потребность повидаться с Алисой и рассказать ей всю повесть этого письма. Она походила на человека, который в припадке съумасшествия хочет броситься в пропасть и в то же время невольно льнет к другому человеку, чтобы тот, спас его от самого себя.
   Мистер Паллизер, с которым она по приезде в Лондон еще не видалась, приветствовал ее, как и подобало, поцелуем; но то был скорее поцелуй брата, чем мужа. Лэди Гленкора угадала чутьем истой женщины значение этой ласки.
   -- Ну что, как ты поживаешь? спросила она.
   -- Ничего, слава Богу! А ты? я думаю, устала с дороги?
   -- Нет, не очень.
   -- A у нас по поводу адреса было прение в парламенте. Рассказать тебе, что ли, как оно происходило?
   -- Расскажи, конечно, если оно лично до тебя касалось.
   -- И очень касалось.
   -- Тебя еще не назначили канцлером?
   -- Нет; во время прений в нижней палате никого не назначают в должность. Но ты у меня, кажется, век останешься плохим политиком.
   -- И мне тоже кажется; но это не мешает мне желать тебе успеха, какого ты сам себе желаешь. Правду сказать, я не вижу собственно, из-за чего тебе так страшно работать; но ужь если ты находишь в этой работе наслажденье, то и я от души желаю, чтобы ты трудился не даром.
   -- Да, твоя правда, я нахожу наслажденье в этой работе. У каждого человека своя слабость: одни могут объедаться с утра до ночи, другие способны пристраститься к лошади,-- я же не могу ни того, ни другого.
   Лэди Гленкора подумала, что есть еще и такие люди, которые любят южное небо и женские взгляды, и в них находят свой рай;-- она, по крайней мере, знала одного такого человека. Но все это лэди Гленкора подумала только, а не сказала.
   -- Я говорил мимоходом с лордом Бруком, продолжал мистер Паллизер (а Лордом Бруком звали у простых смертных великого бога Зевеса).
   -- Что же сказал лорд Брук?
   -- Он сказал всего несколько слов, но был со мной чрезвычайно любезен.
   -- Но как же это так, Плантагенет? я было думала, что от него зависит твое назначение. Разве не он ведает всеми этими делами?
   -- Ну да, если хочешь, то он... Эх! я, кажется, никогда тебе не втолкую этих вещей!-- Тем не менее, он не поленился сделать новую попытку и прочитал ей весьма обстоятельную лекцию об английской конституции и о механизме, управляющем политическими дедами этой страны.
   Можно поручиться, что не у всякого молодого мужа стало, бы духу утешить свою молодую жену подобного рода лекциею. Лэди Гленкора слушала его, слушала, да и зевнула, прикрыв рот носовым платком. Движение это не ускользнуло он мистера Паллизера.
   -- Однако, я вижу, эти вещи мало тебя интересуют, заметил он обиженным тоном.
   -- Не сердись, Плантагедеть. Ей богу, они меня интересуют; но только, видишь ли, я такая дурочка и не могу всего сразу понять. Теперь же я немного устала, пора мне в постель.-- А ты долго еще думаешь сидеть?
   -- Да, мне еще надо написать несколько писем; завтра я тоже целый день буду завален работой. Да, кстати: завтра у нас будет обедать мистер Бот.
   -- Мистер Бот? повторила лэди Гленкора, и по тону ее ясно было видно, что известие это не слишком-то ей приятно.
   -- Да, мистер Бот. Ты, кажется, недовольна?
   -- О нет, нисколько. Не лучше ли вам с ним обедать вдвоем?
   -- С какой стати нам с ним обедать вдвоем? Почему бы и тебе не обедать вместе с нами? Мне было бы очень прискорбно видеть в тебе неуместную разборчивость на знакомства. Мистрис Маршам в Лондоне и, я убежден, приедет, если только ты ее попросишь.
   Так вот как! молодой женщине разом навязывали обеих ее дуэнн в первый же день ее приезда в Лондон; этого лэди Гленкора, при всей своей решимости быть терпеливой, не могла стерпеть.-- А я так думала пригласить мою кузину, Алису Вавазор, проговорила она.
   -- Мисс Вавазор! повторил муж. Говоря откровенно, мне казалось, что мисс Вавазор... С языка у него чуть было не сорвался ядовитый намек на злополучный эпизод в развалинах аббатства, но он во время удержался.
   -- Надеюсь, что ты ничего не имеешь против моего выбора, продолжала жена. Из всей моей родни, я одну только Алису и люблю.
   -- Я ничего не имею против нее: девица она, как и следует быть девице. А все же мне бы лучше хотелось, чтобы ты пригласила мистрисс Маршам.
   Лэди Гленкора почувствовала, что требованье его безрассудно и жестоко, и что он обходится с ней, как с ребенком. Все это не могло предрасполагать ее к уступчивости.
   -- Я бог знает сколько времени не видала Алису, проговорила она, и я просила бы тебя, Плантагенет, дозволить мне на этот раз поступить так, как я желаю. Мистрис Маршам -- старуха, и очень естественно, что мне не о чем говорить с ней наедине.
   -- Мне бы очень хотелось, чтобы ты сошлась с мистрис Маршам на дружеской ноге.
   -- Дружба, Плантагенет, не является по заказу.
   -- В таком случае, делай, конечно, как знаешь. Мне очень жаль, что ты отказала мне в первой просьбе, с которой я обратился к тебе нынешний год.
   

ГЛАВА III.
МИСТРИС МАРШАМ.

   Прежде чем лечь спать, лэди Гленкора написала Алисе коротенькую записку, прося ее приехать пораньше на следующий день, чтобы им можно было до обеда покататься.
   "Обедать нам предстоит в обществе мистера Бота, писала она. Я знаю, что уж из-за этого одного вы непременно приедете; ваше доброе сердце подскажет вам, что я сильно нуждаюсь в вашей помощи. Кроме мистера Бота, никого не будет, если только не пригласят без моего ведома мистрисс Маршам."
   Написав это письмо, лэди Гленкора погрузилась в раздумье. Думала она преимущественно о том, какие жестокие бывают мужья на свете. В те дни, когда еще она не была замужем, все наперерыв старались уверить ее, что Борго будет дурно с ней обращаться, даже бить ее. Но какое дурное обращение, какие даже побои могли быть хуже этого пошлого, мертвящего безучастия, которое она встречала в настоящем своем муже? Что же касалось до побоев, то самая мысль о них казалась ей до того дикою в применении к ее красавцу Борго, что она могла только улыбаться ей про себя. Да и наконец, не лучше ли бы было терпеть самые побои от Берго, чем выслушивать в глухую полночь лекции об английской политике? Если бы она вышла, замуж за Борго, она уехала бы в страну солнца, в Италию, и не о конституции лились бы его речи в лунные южные ночи.
   -- Ты послала записку своей кузине?-- спросил у нее мистер Паллизер на следующее утро. В голосе его явственно слышалось, что вчерашнее неудовольствие забыто или подавлено.
   -- Да; я прошу ее приехать утром и остаться к обеду. Если она согласится приехать, я пошлю за ней экипаж.
   -- Хорошо, кротко заметил мистер Паллизер; это дело устроилось так, как тебе хотелось, а потому ты, быть может, не станешь упрямиться и пригласишь мистрис Маршам.
   -- Но не отозвана ли она куда-нибудь в другое место?
   -- Нет, не думаю.-- И за тем, как бы стыдясь косвенной лжи, заключавшейся в его ответе, он добавил:-- Я знаю наверное, что она никуда не отозвана.
   -- Стало быть, она рассчитывает на мое приглашение?
   -- Если ты хочешь этим сказать, что я звал ее, то ты ошибаешься, Гленкора. Я не стал бы от тебя таиться, если бы это было так. Я сказал ей просто на просто, что не знаю, как ты думаешь распорядиться нынешним днем.
   -- Если уж ты непременно этого желаешь, то я напишу ей, проговорила лэди Гленкора.
   -- Да, милая, напиши ей; ты меня премного этим обяжешь.
   И так, лэди Гленкора написала Мистрис Маршам пригласительную записку и получила от нее ответ, что будет непременно. Подобный же ответ получила она и от Алисы.
   Свиданье обеих кузин было самое дружественное. Глядя на лэди Гленкору, можно было подумать, что они были с Алисою подругами детства, и, хотя подобного рода скороспелые привязанности были и не в характере последней, все же у нее недоставало духу обдать холодною водою ту, которая так к ней ласкалась.
   Долго сидели они в гостиной, болтая и греясь у камелька, и засиделись до того, что раздумали, ехать кататься.
   -- Что за удовольствие кататься в этот холод без всякой цели? заметила лэди Гленкора; нам здесь, неправда ли, гораздо лучше?
   Алиса вполне с ней согласилась, так как мало было заманчивого в прогулке по парку среди холодной мглы февральского дня.
   -- Вот, если бы Дэнди и Кокетка были здесь, тогда еще куда бы ни шло; но мистер Паллизер не желает, чтобы я сама правила лошадьми в Лондоне.
   -- Здесь это не совсем безопасно, заметила Алиса.
   -- Ну нет, он не с этой точки зрения смотрит на дело; он просто на просто боится, чтобы это не придало мне ухарский вид.
   -- И он совершенно прав. Если бы я была мужчиной, тоже не позволила бы своей жене править самой лошадьми в Лондоне.
   -- Это почему?-- Как я вижу, и вы были бы таком же тираном, как и все мужья. Что за беда позволить себе маленькую вольность с виду, если только на деле не позволяешь себе ничего неприличного? Бедные мои Дэнди и Кокетка! Им-то какое это лишение!
   -- Ну, это-то мистер Паллизер может и упустил из виду.
   -- Упустил он из виду и еще кое-что другое, Алиса; ему дела нет до-того, что это большое лишение для хозяйки Дэнди и Кокетки.
   -- Не говорите этого, Гленкора.
   -- Почему же мне не говорить это вам?
   -- Я хочу сказать, не настроивайте себя на подобные мысли. Я убеждена, что он дозволил бы вам всякое удовольствие, которое не считал бы предосудительным.
   -- Как например, нескончаемые лекции об английской конституции? Я не хочу этим сказать ничего дурного, Алиса, я знаю, что он ею только живет и дышет, и очень жалею, что она для меня -- китайская грамота. Но я еще вам не сказала, какая приятная встреча ожидает вас за обедом.
   -- Как же! Вы писали мне, что ждете к обеду мистера Бота.
   -- Этого мало: будет еще мистрис Маршам. Когда я писала вам записку, я была в сладкой уверенности, что избавилась на этот раз от ее посещения; не тут-то было!
   -- Меня ее присутствие нисколько не стеснит, заметила Алиса.
   -- Да меня-то она стеснит; она отравит нам с вами целый вечер. Если не ошибаюсь, она вас терпеть не может, и убеждена, что вы научаете меня всевозможным нечестивым деяниям. Как посмотрю я на них, как же они все глупы!
   -- То есть, кто же все они, Гленкора?
   -- Да вот эта старушонка с мистером Ботом, и потом... Ну, да не в том дело. Досада меня берет, глядя на их ослепление.-- Алиса! ведь я не знаю, как и отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали! Я вам, кажется, всем обязана.-- И говоря это, лэди Гленкора опустила руку в карман, а в кармане лежало роковое письмо.
   -- Полноте! что за пустяки! перебила ее Алиса.
   -- Нет, не пустяки, продолжала лэди Гленкора. Знаете ли, кто приезжал в Мэтчинг в мою бытность там?
   -- Как, в дом к вам? проговорила Алиса, догадываясь, что лэди Гленкора говорит о Борго Фицджеральде.
   -- Нет не в дом.
   -- Если это тот человек, о котором я думаю,-- торжественно продолжала Алиса,-- то умоляю вас не упоминать его имени.
   -- Это почему? Я уже упоминала вам его имя и прежде, и ничего из этого, кроме добра, не вышло. Какой же вы мне будете друг, если мне нельзя будет свободно говорить с вами обо всем, что лежит у меня на душе?
   -- Но вам не следовало бы и думать о нем.
   -- Что за пустяки вы толкуете, Алиса! Не думать об нем... Разве я властна над своими мыслями? А вот посмотрите-ка лучше...
   И говоря это, она сжала в руке письмо; еще минута, и письмо это было бы вынуто из кармана и полетело бы к Алисе на колени, но в эту самую минуту дверь распахнулась и слуга доложил о приезде мистрис Маршам.
   -- Какая досада, что мы не поехали кататься! воскликнула лэди Гленкора так громко, что мистрис Маршам непременно бы услышала, если бы не была немного туга на ухо.
   -- Как поживаете, душа моя? заговорила, входя, мистрисс Маршам. Я была тут по соседству и подумала: дай-ка я зайду проведать ее. Этот визит в счет не идет; но позднее я буду к обеду само собой.-- Как ваше здоровье, мисс Вавазор?-- и говоря это, мистрис Маршам холодно поклонилась Алисе.
   В характере мистрис Маршам были свои хорошие стороны. Она была бедна и без жалоб несла свою бедность. Состоя в родстве и свойстве с людьми богатыми и знатными, она не преклонялась перед их богатством и знатностью. Дружба ее была надежна, но за то и вражда -- непримирима. У нее не было недостатка в природном уме и жизненной опытности, с ней можно было поговорить и о новейшем романе, и даже, в случае надобности, об английской конституции. В свое время, она добросовестно исполняла обязанности жены и матери, хотя мужу ее подчас приходилось от нее жутко, а из детей никто не любил ее тою любовью, какою дорожит большинство матерей. С другой стороны, и пороков виделось за ней не мало. Она любила власть и не отличалась большой разборчивостью в средствах к достижению ее. Неспособная низконоклонничать перед людьми, выше ее стоявшими в общественной иерархии, она была не прочь и покривить душою там, где ей нужно было зарасположить к себе человека. Не дозволяя себе прямой лжи в словах, она была лжива в своих поступках. Эта-то женщина была когда-то другом матери мистера Паллизера и принимала теперь почти родственное участие во всем, касавшемся его самого. Кгда мистер Паллизер женился, до нее дршли слухи о романе лэди Глендоры с Борго Фицджеральдом. Партия эта в денежном отношении казалас ей подходящею, но сама невеста не очень-то пришлась ей до душе. Она порешила сама с собою, что за молодой женщиной нужны глаза да глаза, а кому было и усмотреть за нею, как не самой мистрис Маршам? Об этом она не позволила себе прямо высказаться мистеру Паллизеру и назваться в аргусы за его женою; она знала, что подобного рода предложение не будет принято им, но она повела речь, о том, что лэди Гленкора еще очень молода, что детская ее наивность очаровательна, и тут же намекнула, что такое юное существо нельзя оставить без надзора. Мистер Палинзер, который был, далек от ревнивых подозрений и чорствой натуре которого вообще были недоступны как тревоги, так и радости любви, согласился с мистрис Маршам, что Гленкора еще очень молода. Он пуще всего заботился о том, чтобы жена его держала себя солидно и скромно. Он не боялся любовников, но боялся, чтобы она не наделала глупостей, не простудилась и не уронила достоинства супруги канцлера казначейства. Вследствие этих-то соображений, он отдал ее, а отчасти и себя под начало мистрис Маршам.
   Гленкора не пробыла и суток под одним кровом с этой дамой, как уже угадала в ней свою дуэнну. Во многих вещах лэди Гленкора была куда проницательнее и умнее своего мужа, хотя он и метил в канцлеры казначейства, а она ничего не смыслила в английской, конституции. Она знала тоже, что его легко провести, что, при всей изощренности его ума, ему недостает того тонкого чутья, которое сразу умеет распознавать людей, с которыми имеет дело, и почти презрительно относилась к нему за эту недальновидность. Можно бы было ему, кажется, понять, что Борго такой противник, с которым шутить нельзя, и что мистрис Маршам не надежная дуэнна. Когда женщина узнает, что ее сторожит Цербер,-- не в порядке вещей, чтобы она не старалась перехитрить Цербера, да по дороге провести и его господина.
   Алиса встала и отвечала на поклон мистрис Маршам точно таким же холодным поклоном. С этой минуты женщины эти сделались заклятыми врагами.
   -- Я наперед знала, что застану вас, дома, продолжала мистрис Маршам, обращаясь к лэди Гленкоре; ведь вы, я знаю, не охотница выходить из дому в холодную погоду; разве взбредет на ум какая-нибудь съумасбродная ночная прогулка -- вот это по нашей части.-- И мистрис Маршам покачала головою.
   -- Прогулка, про которую вы говорите, вовсе не была съумасбродною, отвечала лэди Гленкора. В зимнем же катаньи по Лондону я не вижу ни малейшего толку.
   -- Для здоровья необходимо гулять каждый день, проговорила мистрис Маршам.
   -- Терпеть я не могу все эти правила, воскликнула ладя Гленкора.
   -- А между тем, душа моя, без ник нельзя обойдтись в жизни, заметила мистрис Маршам.-- Ведь вы, небось, не скажете, что терпеть не можете обедать?
   -- Напротив, подчас я действительно могу это сказать; а именно, почти каждый раз, когда у нас за столом бывают гости.
   -- Вот погодите: проживите еще сезон в Лондоне и это чувство пройдет само собою,-- отвечала мистрис Маршам, делая вид, будто ей показалось; что лэди Гленкора жалуется на свою застенчивость.
   -- Ну нет, не думаю, отвечала лэди Гленкора; время, вместо того, чтобы ослаблять во мне это чувство, только усиливает его. У нас обедает сегодня мистер Бот.
   Не понять этот последний намек не было уже никакой возможности. А надо сказать, что мистрис Маршам, чувствуя себя не в силах выбить тесного соперника по доверию мистера Паллизера из занятой им прочной позиции, решилась вступить с ним в оборонительный союз.
   -- Чтож! мистер Бот -- член парламента и человек очень полезный для мистера Паллизера, проговорила мистрис Маршам.
   -- Это не мешает нам с Алисой питать к нему сильнейшую антипатию. Ведь правду я говорю, Алиса?
   -- Что до меня касается, то я конечно его не жалую, отвечала Алиса.
   -- Полагаю, мисс Вавазор, что вам особенно-то жаловать его или не жаловать не из чего, заметила мистрис Маршам. У вас с ним никаких особенных дел не может быть.
   -- Положительно никаких, отвечала Алиса. Правда, он раз вздумал донять меня попыткою непрошеного сближения, но я осадила его раз навсегда.
   -- Не знаю, какого такого сближения мог он добиваться с вами, проговорила мистрис Маршам.
   -- Почем же вам и знать, мистрис Маршам!
   -- Но странным мне что-то кажется, что такой дельный, и занятый человек, как мистер Бот, стал терять время на приставанье к молоденькой девушке, с которой он совершенно случайно познакомился в чужом доме.
   -- Вы, кажется, поняли слова Алисы так, будто мистер Бот за нею улаживал! воскликнула лэди Гленкора, смеясь. Но право же это не так. Воображаю, каким бы был мистер Бот в роли вздыхателя!
   -- Ну, ухаживать-то он, пожалуй, и не ухаживал, ядовито заметила мистрис Маршам.
   Терпенье Алисы лопнуло.
   -- Гленкора -- заговорила она, вставая,-- мне, кажется, всего лучше оставить вас с мистрис Маршам вдвоем; я вовсе не расположена пускаться в рассуждения о характере мистера Бота и выслушивать оскорбительные для меня намеки.
   -- Полноте, Алиса, удерживала ее лэди Гленкора. Неужели мы с вами так и дадим себя разбить мистеру Боту и мистрис Маршам?
   -- Надеюсь, Гленкора, что вы не считаете меня за своего врага? вмешалась мистрис Маршам.
   -- Но я буду смотреть на вас, как на врага, если вы не оставите Алису в покое.
   -- Я вовсе не желала обидеть мисс Вавазор, процедила мистрис Маршам, искоса поглядывая на Алису: та ограничилась молчаливым наклонением головы.
   Затем мистрис Маршам удалилась, объявив на прощанье, что непременно вернется к обеду.
   -- Экая злющая старая кошка! проговорила леди Гленкора по уходе гостьи; при этом она скорчила такую уморительную гримасу, в голосе ее было столько ребячески-комичного, что Алиса невольно расхохоталась.-- Я ее насквозь знаю, продолжала она, да и сами вы очень скоро убедитесь, что ей ни под каким видом давать спуску нельзя; она на вас зашипит, а вы не трогайтесь с места, и покажите ей, что и у вас есть когти.
   -- Но я, с своей стороны, вовсе не желаю уподобляться кошке, отвечала Алиса.
   -- За то я покажу ей, что во мне сидит тигренок, только сунься она обижать меня. Знаете ли, Алиса, я твердо решилась не давать себя в обиду. Если муж мой прикажет мне что-нибудь сделать,-- пока он мне муж, я буду его слушаться, но обижать себя не позволю.
   -- Вспомните, что она была еще другом матери Паллизера.
   -- Я это очень хорошо помню. Но что-ж из этого? Ну, и приезжай к нам изредка в гости. Скучновато оно конечно,-- ну, да это еще такое неизбежное зло, с которым, куда ни шло, можно было бы помириться.
   -- В таком случае, чего-ж вы опасаетесь? По всем вероятиям, тем дело и кончится.
   -- Вот то-то и есть, что не кончится; а я не хочу, чтобы меня обижали. Если она станет докучать мне советами то я скажу ей, что не нуждаюсь в них. Она вздумает говорить дерзости моим друзьям, в роде тех, которые она нам наговорила, а я и скажу ей в глаза, что сидела бы она себе дома, так лучше бы было. Она, конечно, прямым путем отправится к нему и насплетничает на меня, но мне-то что ж делать? Не хочу я, чтобы надо мной мудрили, да и только.
   Затем разговор, перешел к делам, касавшимся Алисы, и не возвращался более к письму Борго. Так проболтали обе приятельницы вплоть до того часу, когда им приспело время одеваться к обеду. Алиса много говорила о мистере Грее, но ни словом не упомянула о своей помолвке с Джоржем Вавазором. Да и как было ей упомянуть, об этой помолвке, когда она в душе уже на половину решилась звать свое слово назад?
   Сойдя в гостиную по окончании своего туалета, Алиса никого там не застала, кроме мистера Бота. Лэди Гленкора была еще неготова и мистер Паллизер не показывался.
   -- Вот приятно, неожиданная встреча, проговорил мистер Бот, протягивая ей руку.-- Пальцы Алисы коснулись его руки и она пробормотала какой-то неопределенный ответ.
   -- А не правда ли, мисс Вавазор, славный мы с вами месяц провели в Мэтчинге?
   -- Что до меня касается, то я действительно очень приятно провела там время.
   -- Если не ошибаюсь, вы уехали на другой день после этой ночной прогулки по развалинам? Дорого же поплатилась бедная лэди Гленкора за эту прогулку! Ведь она после нее не на шутку занемогла, так что, к великому своему прискорбию, принуждена была отказаться от поездки в Монкшэд. Пренеприятная вышла история! Лэди Гленкора не может похвастаться особенно крепким здоровьем. Все мы, имеющие счастье стоять к ней близко, никогда бы не должны была упускать это из виду.
   -- Я что-то не замечала, чтобы она была слабого здоровь.
   -- Не замечали? Ох, только не ошибаетесь ли вы, мисс Вавазор?
   Алиса собиралась протестовать, но в эту минуту в комнату вошел мистер Паллизер в сопровождении мистрисс Маршам. Джентльмены пожали друг другу руки и затем мистер Паллизер обратился к Алисе. С первого же взгляда на него Алиса поняла, что присутствие ее не слишком-то ему по душе; он едва коснулся ее руки и небрежно осведомился, как она поживает; затем он тотчас же отвернулся от нее и заговорил с мистрис Маршам. Во всем его обращении было что-то глубоко оскорбительное для Алисы; вся кровь кинулась ей в лицо и она от души пожалела, что не съумела устоять в своем первоначальном намереньи избегать всякого сближения с своими знатными родственниками. Стоила ли лэди Гленкора, чтобы из-за нее Алиса подвергала себя такого рода выходкам, которые разом ставили ее в положение бедной приживалки?-- Нет, она непременно объяснит Гленкоре, что дружественная короткость обыденных отношений -- дело невозможное между ними.
   -- Являюсь с повинной головою, заговорила лэди Гленкора, входя в комнату. Перед вами, Алиса, мне нечего извиняться, потому что вы же меня задержали, но вот у мистрис Маршам я униженно прошу прощенья.
   Мистрис Маршам, улыбаясь, изъявила полнейшее прощение и напомнила лэди Гленкоре, что ведь она -- свой человек и что с ней церемониться нечего. Затем все отправились к столу, причем Алисе пришлось обойдтись без кавалера. Лэди Гленкора хотела было уступить ей мистера Бота, но того не так-то легко было заставить поступиться честью вести хозяйку дома к столу.
   За столом Алисе не пришлось почти сказать ни единого слова; мистер Паллизер был занят политическим разговором с мистрис Маршам. А мистер Бот усердно любезничал с лэди Гленкорою, которая все же не отваживалась слишком явно оборвать его в присутствии мужа. Тщетно старалась лэди Гленкора втянуть в разговор Алису. Бывают минуты, когда сами боги как-будто налагают печать молчания на уста человеческия, и одну-то из таких минут переживала наша героиня. Презрительная холодность со стороны окружающих была делом несправедливым для Алисы; всюду, куда она ни появлялась, она привыкла стоять на первом плане; но в эту минуту неприветным холодом веяли на нее роскошные стены дома Паллизеров, и она сознавала, что чем скорее она уберется из этого дома, тем лучше.
   Когда дамы возвратились в гостиную, мистрис Маршам торжествовала; она видела, что одержала верх над Алисой и, как искусный полководец, решилась, во что бы то ни стало, довершить поражение слабеющего противника.
   -- Мисс Вавазор отправится домой, конечно, пешком? проговорила она.
   -- С какой стати ей идти пешком такую даль? Она поедет в нашей карете.
   -- Или просто на просто в кэбе, вмешалась Алиса. Мне не в первый раз разъезжать по Лондону в наемном экипаже и без провожатого.
   -- Ну, для молодой девушки не совсем-то прилично разъезжать поздно вечером в этих кэбах, заметила мистрис Маршам. Я было думала предложит мисс Вавазор мою горничную в провожатые; она, человек пожилой -- и для нее такая прогулка ровно ничего не значит.
   -- Позвольте поблагодарить вас за Алису, отвечала лэди Гленкора, но я же сказала вам, что ее отвезут в карете.
   -- Так-так, душа моя, это очень мило с вашей стороны, возразила мистрис Маршам, но джентльмены, как вам известно, не слишком-то любят, чтобы на их лошадях громили мостовую по ночам.
   -- Никто не тронет лошадей моего мужа, проговорила лэди Гленкора почти вне себя от бешенства. А мои лошади на то и существуют, чтобы возить кого и когда мне заблагорассудится.
   Не часто вырывались у лэди Гленкоры подобного рада, намеки, показывавшие, что она очень хорошо помнит, что громадное состояние ее мужа в сущности принадлежит ей. Вообще, трудно было найдти женщину, которая в денежных делах отличалась бы более строгою деликатностью; но последняя выходка закадычной приятельницы ее мужа вывела ее из обычной колеи.
   -- Ну да, ну да, конечно, вы совершенно правы, проговорила мистрис Маршам.
   -- Так-то и я думаю, продолжала лэди Гленкора. Мистер Паллизер на то мне и дал лошадей, чтобы я ими распоряжалась по своему усмотрению. Если он находит, что я не довольно берегу их, то пускай его сам мне и скажет, а посторонним до этого нет никакого дела.
   -- Но, милая лэди Гленкора, вы не так меня поняли, оправдывалась мистрис Маршам; у меня и в мыслях ничего подобного не было.
   -- Как мне досадно, что из-за меня вышло это недоразумение, проговорила Алиса. И было бы из-за чего! А то ведь я отлично бы доехала в кэбе; я к ним привыкла.
   -- Верю, что вы привыкли, перебила ее лэди Гленкора, что-ж тут такого особенного? Я бы, кажется, в случае надобности, поехала хоть в тачке. Но не в том вопрос, и мистрис Маршам отлично это понимает.
   -- По чести, я ничего не понимаю, проговорила эта почтенная дама.
   -- Я понимаю одно только, проговорила лэди Гленкора, что во всех подобного рода делах я намерена поступать так, как мне хочется, и не нуждаюсь ни в чьих указаниях.-- Однако, Алиса, что-ж мы с вами про кофе совсем, забыли?
   

ГЛАВА IV.
ВЫБОРЫ В ЧЕЛЬСИЙСКОМ ОКРУГЕ.

   Настал март месяц, а канцлер казначейства все еще держался на своем месте. В первых числах марта было дано по этому поводу нечто в роде объяснения парламенту, которое впрочем ничего никому не объяснило. Многоумные головы кабинета состряпали какую-то сделку, которая, судя по их словам, долженствовала разве малым чем уступать в долговечности звездам небесным; но вне кабинета все в один голос говорили, что министерство близится к своему падению. Мистер Бот всюду объявлял, где ему только представлялся случай поораторствовать о политике перед более или менее многочисленной публикой, что этот порядок вещей не может долго продолжаться. По его мнению, лорду Броку с его теперешней политикой, мирволившей и нашим и вашим, далеко не уехать.-- Если он действительно ищет опоры в мистере Паллизере, то пускай его так прямо и выскажется, за мистером Паллизером дело не станет, и тогда уже ему нечего бояться никакой оппозиции. Если же лорду Броку почему-либо заблагорассудится обоидтись без этой опоры, тогда он должен готовиться к тому, что мистер Паллизер и его друзья... Мистер Бот не договоривал, что именно они сделают; но люди сведущие в подобных делах смекали, что он грозит лорду Броку открытою неприязнью мистера Паллизера и его великого сподвижника
   -- Нет, нет, вы и сами примете, что долго дела так не могут идти, твердил мистер Бот в своем клубе человекам двум-трем из своих юных приятелей.
   -- И я так думаю, поддакнул Кальдер Джонс, член нижней палаты и великий специалист по части охоты.-- Плунти Поль ни за что этого не потерпит.
   -- Но что же он может сделать? спросил другой,-- еще неоперившийся член парламента, неуспевший порешить с самим собою, к какому знамени ему примкнуть.
   -- Что он может сделать? величаво переспросил мистер Бот. А вот вы в скором времени увидите, что он может сделать. Если лорд Брок сам о своей пользе не хочет порадеть, то мистер Паллизер и помимо его найдет дорогу в кабинет.
   -- Уж не хотите ли вы сказать, что сама королева призовет к себе Плэнти Поля?
   -- Я просто на просто хочу сказать, что королева призовет к себе всякого,-- на кого укажет ей палата депутатов, проговорил мистер Бот. И как это, в самом, деле, никому не втолкуешь, что королева тут, собственно говоря, не при чем.
   -- Ну-ну, Бот, ужь вы заходите слишком далеко, заметил Кальдер Джонс, верноподданническое чувство которого было оскорблено крайним манчестериализмом своего политического союзника.
   -- Ничуть не бывало, отвечал мистер Бот. От роду я не был охотником до розовой водицы,-- не переиначивать же мне себя на старости лет. Все наши политическия преступления против цивилизации происходят от нелепого страха зайдти, как вы говорите, слишком далеко. Отчего в Англии грамотность не так сильно распространена, как в Америке? Отчего даже в императорской Франции выборы происходят на более разумных основаниях, чем у нас? Отчего мы влачим наше существование в более тяжком рабстве, чем даже те крепостные, цепи которых недавно разбиты в России? Отчего даже испанцам и итальянцам лучше нас живется на свете? Все оттого, что люди, в руках которых находились бразды правления, боялись зайдти слишком далеко.
   -- Ну, однако, не можете же вы совсем отстранить королеву от участия в делах правления, проговорил юный член парламента, который удостоился чести быть представленным ко двору и не успел еще окончательно отрешиться от старосветских воззрений, привитых к нему его маменькой.
   -- Я вовсе и не желаю того, отвечал мистер Бот; я не республиканец.-- При всех своих конституционных стремлениях, мистер Бот имел весьма неясное понятие о значении последнего слова.-- Я воздаю должную дань уважения престолу; но я хотел только обратить ваше внимание на то обстоятельство, что зиждительная сила, управляющая судьбами нашего великого народа, заключается целиком и безраздельно в четырех стенах палаты депутатов.
   -- Так вы думаете, что Плэнти Поль будет первым министром? спросил Кальдер Джонс.
   -- Этого я так утвердительно не говорил; но не вижу в этом ничего невероятного. По крайней мере, из молодых я не знаю ни одного более способного занять этот пост. Знаю одно только, что если лорд Брок не призовет его в кабинет, то самому лорду Броку не долго продержаться.
   Между тем, в чельсийском округе начинались выборы, и вся юго-западная часть столицы была запружена печатными объявлениями, разглашавшими имя Джоржа Вавазора. "Подавайте голос за Вавазора и за плотину на Темзе"!-- таков был бранный крик, с которым он явился перед своих избирателей. Должно полагать, что сокровенный смысл этого крика был вполне ясен, по крайней мере, для некоторых из бельгийских избирателей, за то большинство публики, читавшей объявления, ровно ничего в нем не понимало и глумленьям не было конца, как со стороны друзей, так и со стороны врагов нашего героя. Честь изобретения этого девиза принадлежала мистеру Скреби. В те дни поговаривали как-то о том, чтобы устроить на Темзе плотину, которую предполагалось провести от здания парламента и вплоть до пустырей дальнего Пимлика. Мистер Скреби присоветовал своему клиенту объявить, что он будет хлопотать о приведении в исполнение этой меры, и даже потребует, чтобы плотину довели до Баттерсийского моста.
   -- Нужно же вам отрекомендовать себя специальным поборником какого-нибудь вопроса, сказал ему мистер Скреби; без этого ни одному новичку в парламенте шагу ступить нельзя. А вопрос непременно должен представлять местный интерес; такой вопрос, если только умеючи за него взяться, сбережет вам тысячи фунтов при следующих выборах.
   -- Да при настоящих-то он мне ничего не сбережет.
   -- За то, мистер Вавазор, он обеспечит за вами представительство и доставит вам впоследствии популярность между вашими избирателями,-- само собою разумеется, если вы сами не ударите лицом в грязь. Подумайте, какие громадные суммы денег разойдутся среди прибрежного населения, если только этот проект состоится; ведь дело пахнет миллионами, сэр!
   -- Но в том-то и беда, что проэкт этот никогда не состоится.
   -- Что за беда! Ваше дело тщательно изучить этот вопрос, чтобы иметь возможность обсуждать его со всех сторон. Выучите вбе цифры наизусть, а так как, конечно, не найдется другого такого чудака, который одолел бы эту задачу, то возражать вам никто не станет. Проэкт, само собою разумеется, веки вечные так и останется проэктом, но это-то вам и на руку: если бы он не осуществился, то о нем не могло бы быть более и речи. Тогда как теперь, ко время каждой избирательной сумятицы, вы можете выступать его поборником и постоянно можете требовать его осуществления в парламенте. Я знавал людей, которые и с худшим девизом умели доработаться до хорошего места, приносящего тысячь этак до двух постоянного дохода.
   Джорж предоставил мистеру Скреби вести, как он знал, это дело и выступил поборником плотины на Темзе. Объявления об этом, напечатанные на огромных картинных вывесках, поддерживаемых железными подпорками, разносились целою армиею носильщиков. Процессии этих носильщиков, человек в двадцать четыре и более, расхаживали по улицам.-- Мне кажется, что если бы носить объявления по одиночке, то они более кидались бы в глаза, заметил Вавазор, высчитывая про себя, во сколько ему обойдутся эти процессии.
   -- Так-то, так, отвечал мистер Скреби, но двадцать четыре объявления зараз сильнее поражают воображение.-- Стены домов были сверху до низу покрыты афишами подобного же содержания. Вавазор признавался, что ему совестно глаза показать между своими будущими доверителями, до того пресловуто стало его имя в этой части города. Гримс все это видел и начинал не на шутку робеть. Сначала он было пустил в них все свое кабацкое остроумие, чтобы выставить в смешном виде избранный Вавазором девиз.-- И что он хочет сказать этой чепухой? говорил он. Утопиться он, что ли, задумал в Темзе?-- Но вскоре Гримс был вынужден сознаться, что мистер Скреби мистерски ведет свое дело, и готов был раскаяться в своей измене.
   Джоржу Вавазору между тем после долгих хлопот удалось поднять вопрос о плотине. Он познакомился с людьми, заседавшими в городском совете (Metropolitan Board) и мужественно одолел целые столбцы, фунтов шиллингов и пенсов. Он даже изловчился приходить в кажущийся азарт каждый раз, как ему возражали, что проект этот неосуществим, и вскоре нашел учеников, чистосердечно уверовавших в его пропаганду. Так продолжал он работать в поте лица; речи, одна другой пламеннее, исходили из уст его; он сулил беднякам, заселявшим Чельси, Пимлик и Брамптон, что квартал их в скором времени преобразится в новейший Чипсайд и затмит Бельгревию своим великолепием. Всюду возникнут скверы, построятся дворцы для богачей, потому что ведь богачи хорошие потребители и плательщики; но дворец богача не помешает бедняку оставаться полным хозяином плотины. На отстройку предполагавшейся улицы, долженствовавшей сделаться восьмым чудом света, будет потрачено не менее трех с половиною миллионов; но миллионы эти ни под каким видом не должны быть взимаемы с чельсииского населения; найдутся для них другие источники, хоть бы та же корпорация Сити, сундуки которой трещат от залежавшихся денег.-- Мистер Скреби должен был сознаться, что ученик его выказывает необыкновенное уменье пользоваться средствами, находящимися у него под руками.
   Но целые полчища людей, разносящих громадные вывески, угощенье по кабакам, на углу каждой улицы афиши с буквами в три фута величиной,-- все это стоит денег. Те немногия сотни, которые Джорж вручил мистеру Скреби в самом начале предприятия, были израсходованы еще в том предположении, что выборы состоятся не ранее сентября; не успел Джорж оглянуться, как мистер Скреби снова потребовал от него тысячу пятьсот фунтов стерлингов, и потребовал в таком тоне, который ясно говорил, что, пока эта сумма не будет выплачена, не появится, ни одной афиши на стенах и ни одного носильщика с объявлением на улицах.
   'Требованье это застигло Вавазора так неожиданно, что ему не оставалось даже времени снестись с сестрою Кэт, которая на новую просьбу его о посредничестве непременно ответила бы сначала отказом и затянула бы переговоры в долгий ящик.. И так, он решился прямо обратиться к Алисе и написал ей по этому поводу письмо. Он излагал ей обстоятельства дела, упоминал о том, что настоящие выборы застали его врасплох и что ему до зарезу нужны две тысячи фунтов. Он добавлял, что не стесняется обратиться, за этой суммой к кузине, так как ему известно, что старый сквайр будет рад-радешенек укрепить все именье за Алисой в уплату этого долга. Затем Джорагь упомянул о своем долгом отсутствии из дома кузины и объяснял его тем, что в последнее свое свиданье с нею он имел случай убедиться, что сама она желает некоторое время отдохнуть в одиночестве. Но, продолжал он, если счастье мне улыбнется в настоящем моем предприятии, то я тотчас же поспешу к вам поделиться моею радостью; в случае же неудачи, я буду искать у вас утешения.
   Через три дня пришел от нее ответ: она писала, что деньги будут немедленно доставлены в его распоряжение; желала ему успеха в его предприятии.-- и только: в письме не говорилось ни слова о любви, не выражалось ни малейшего желания его видеть.
   Мистер Томб поспешил сообщить Джону Грею о поступившем к нему запросе на новую Сумму денег (мистер Томб находил, что для любовной шашни дело заходит слишком далеко); но Грей телеграфировал, ему, что уполномочивает его израсходовать на Джоржа Вавазора,-- если того потребует мистер Джерж Вавазор,-- до пяти тысячь фунтов. Мистер Томб приподнял брови и подумал, каких-каких чудаков не бывает на белом свете; но денежные обстоятельства Джона Грея были таковы, что у мистера Томба не: могло оставаться и тени сомнения относительно того, поступать ли ему так, как ему велят.-- И так, требуемая сумма была выплачена Джоржу сполна.
   Об этом новом займе Джорж не заикнулся сестре ни нолсловом, не видя никакой надобности распространяться перед нею о подобных вещах. Да и вообще, около этого времени, он совсем перестал писать к ней, хотя она слала ему письмо за письмом, настаивая на том, чтобы он, в случае надобности, занял денег у нее; на это письмо Джоржу было не совсем ловко отвечать, не упоминая о том, что он уже раздобылся деньгами из другого источника; а потому он предпочитал отмалчиваться.
   Между тем избирательная борьба шла с ожесточеньем.
   Мистер Гримс усердствовал, не щадя живота, враждебному кандидату. Про Вавазора он распускал самые неблагоприятные слухи; раз даже вся армия вавазоровских разнощиков объявлений была постыдно загнана в речную тину, под предводительством мистера Гримса. Все это раздражало Вавазора, который не умел сносить нападок, направленных против его личности, и самое имя, Речной плотины стало ему ненавистно.-- И, полноте, мистер Вавазор, утешал его мистер Скреби, то ли еще бывает! Был у меня один кандидат, в гамлетском округе, если не ошибаюсь, так того всего закидали тухлыми яйцами, так что места на нем живого не осталось. И что же? Ведь отстоял же я его.
   И Джоржа Вавазора мистер Скреби отстоял так же, как и гамлетского героя. Под конец выборов имя Вавазора стало во главе значительного большинства.
   -- Дешево же вы отделались, мистер Вавазор, сказал ему мистер Скреби; вы то не забывайте, что округ-то столичный. Теперь нам всего на всего понадобится еще каках-нибудь тысяча, тысяча сто -- много-много тысяча триста фунтов для покрытия всех издержек. Еще одна такая удача, и последующие выборы вам уже ровно ничего не будут стоить.
   И так, нужна была немедленно новая сумма в тысячу триста фунтов! А там, месяцев через шесть, Джоржу предстояло снова подвергнуться той же процедуре. Во всем этом мало было утешительного. Но, как бы то ни было, не шутка подаст представителем в палату депутатов, хотя бы то было всего на каких-нибудь шесть месяцев, и Джорж Вавазор, более чем кто либо, был способен упиться торжеством подобной победы.
   

ГЛАВА V.
Дебют Джоржа Вавазора в Палате Депутатов.

   Чувство гордости, переполнявшее сердце Джоржа Вавазора, было чувство вполне законное. Не шутка попасть в члены Палаты Депутатов, хотя бы то было всего на одну сессию. По левую руку от входа в наш отечественный форум, между двух позолоченных ламп, находится дверь, около которой подсоседилась привилегированная старая торговка яблоками и апельсинами, державшая свой товар, как должно полагать, исключительно для членов палаты да для рослого полисмена, охраняющего вход. Эта-то дверь ведет в самую залу заседания, и никто, кроме членов палаты, не имеет права входить ею. Не раз с тайною завистью останавливался я перед этой дверью и горевал о том, что, видно, так и умру, не переступив ни разу ногою за ее заветный порог. Мало ли мне входов заказано, так же как и любому другому смертному? Запрещенный же плод, говорят, всегда сладок; но на один только плод и текут у меня слюнки: на тот, который ростет так недосягаемо-высоко, под защитою полисменовой булавы!
   Без сомнения, много проходит этой заветпой: дверью и таких людей, знакомство с которыми не Бог весть какая находка. Англия избирает своих шестьсот пятьдесят четыре представителя не сплошь из доблестнейших сынов своих; попадаются и Джоржи Вавазоры, и Калидеры Джонс Вотсы. Честолюбивый бедняк может утешиться тем, что деньги,-- одни только деньги открывают доступ в этот рай честолюбию богача.
   Но, хотя Англия и не всегда шлет без примеси в Палату Депутатов один цвет своих сынов.-- все же цвет ее граждан попадает в эту палату. Не даром вменяет себе англичанин за величайшую честь право выставить вслед за своим именем буквы: М. Р. {Mender Parliament, т. е. член парламента.}. Никакая ученая степень, никакой титул не могут сравниться с этим почетным наименованием.
   Проходя между ламп, мимо торговки апельсинами, под покровительством мистера Бота, Джорж Вавазор живо ощущал чувство гордости, только что описанное мною. В Джорже не было недостатка в чувствах подобного рода; минутами он был способен свято и честно понимать высокое дело служения своему народу. В природе его был не один задаток на хорошего и, быть может, даже великого человека. Он был не мистеру Боту чёта; тот родился с мелкой душонкой; Вавазор же сознательно воспитал в себе все свои пороки. Он умел отличать добро от зла, но предпочитал зло, приучив себя считать его делом более сподручным. Бедняжка же мистер Бот, напротив, вполне был убежден, что поступает, как нельзя лучше. Он был лизоблюд и наушник, но и не подозревал, что делает дурно, стараясь выйти в люди посредством лизоблюдства и наушничества. Тщеславие сливалось в нем с подлостью, наглость с трусостью, и мне кажется, что в политической своей деятельности он был не слишком-то разборчив на средства, не смотря на исповедуемую им либеральную доктрину; но он был искренно убежден, что человеку, желающему составить себе политическую карьеру, без этих средств обойдтись нельзя, и что они вполне позволительны.
   В минуты раздумья, которые иногда находили на Джоржа Вавазора, он чувствовал сильное искушение перерезать себе горло и, таким образом, разом положить конец своему испорченному существованию. Тоскливо спрашивал он самого себя: да неужели и впрямь для него уже нет более возврата? и каждый раз порешал, что нет. Так и теперь: вслед за движением честной гордости, о котором я говорил, в нем шевельнулось старое, безнадежное чувство. И в самом деле, что же оставалось ему делать, удрученному таким тяжким бременем, как долг его Алисе, да еще в виду увеличения этого долга до- неопределенных размеров? Но мужество его не так легко было сокрушить, и он решился доиграть игру до конца.
   Мистер Бот взял нового депутата под свое покровительство не потому, чтобы между ними существовала предварительно какая-либо особенно тесная дружба, а просто потому, что для мистера Бота важно было навербовать побольше сторонников в свою партию, а для Вавазора важно было примкнуть к какой-нибудь партии. Поддерживать ту партию, которую застаешь уже в силе,-- дело неблагодарное. Никго не мешал нашему герою записаться в ряды приверженцев правительства; но, в таком случае, имя его стало бы в конце и без того уже длинного списка, и прошло бы незамеченным. Мистер же Паллизер только что начинал подниматься в гору, и вокруг него, почти помимо его желания, образовывалась партия. Если ему суждено было достигнуть власти -- а что он ее достигнет, об этом положительно пророчествовали мистер Бот и другие,-- тогда люди, приветствовавшие новое светило, прежде чем оно достигло своего зенита, могли ожидать себе награды.
   Вавазор был не в разговорчивом расположении духа, когда, опираясь на руку мистера Бота, вошел в, переднюю Палаты Депутатов, и в тайне досадовал на болтливость своего товарища. Его тревожило не недоверие к своим собственным способностям, не сомнение в собственном мужестве,-- страшила его прошлая его жизнь, страшило еще более то, до чего могла его довести роковая необходимость в будущем, и что грозило отнять всякий нравственный авторитет у его речей и навеки заградить ему доступ к высшим должностям.
   -- Вы, конечно, уже имеете понятие о прении в парламенте? спросил мистер Бот.
   -- Да, отвечал, Джорж, не желая пускаться в дальнейшие разговоры.
   -- Много вы их, слыхали?
   -- Нет, немного.
   -- Но вы слышали их с галлереи, теперь же вы услышите прение, сидя в самой зале собрания, и вы увидите, что это совсем иное дело. Тот, кто никогда не быль членом палаты, не может, составить себе настоящего понятия о парламенте; мало того, ему никогда не постигнуть самую суть английской конституции. Я еще в молодых годах почувствовал, что на этом пути лежит мое призвание, и, хотя работа эта самая трудная и неблагодарная, я с нею и не думаю расстаться... Как поживаете, Томпсон? Вы знакомы с Вавазором? Он только-что избран представителем Чельсийского округа и вот я ввожу его в парламент. Ныньче, я думаю, мы не будем заявлять оппозиции,.-- так, что ли? Посмотрите, вон идет Фарингкарт; когда этот человек говорит, можно слышать, как муха пролетит в собрании; а, между тем, он только и наровит, как бы у кого перехватить полкрону, другую взаймы.-- Как ваше здорорье, милорд?-- И мистер Бот низко поклонился мимо проходившему лорду, торопившемуся в залу собрания, на сколько позволяли ему старые, еле передвигавшияся ноги.-- Вы, конечно, знаете, кто это?
   Оказалось, однакож, что Вавазор этого не знал, в чем и принужден был сознаться.
   -- А я было думал, что вы посвящены во все эти вещи, проговорил Бот.
   -- Ну, нет, что касается пэрства, то я вовсе не посвящен во всю его подноготную, отвечал Вавазор с презрительным подергиваньем губ.
   -- Но как же этого-то не знать? Ведь это виконт Мидльсекс; он будет сладко говорить об ирландской церкви. Отцу его девяносто лет, а. ему самому за шестьдесят.-- Однако, войдемте же в залу. Только послушайтесь вы, Вавазор, моего совета и не помышляйте говорить речи в эту сессию. Для того, чтобы из вашего ораторства мог быть какой-нибудь толк, вам нужно сперва ознакомиться со всей парламентской процедурой. Внешняя процедура -- первое дело; ужь верьте мне, что это так...
   -- Это мистер Вавазор, новый представитель Чельсийского округа.
   Так отрекомендовал мистер Бот нашего героя сторожу, стоявшему у входа в залу; сторож дружески улыбнулся и как-будто подмигнул глазом. Затем Джорж Вавазор под крылышком мистера Бота вступил в самое святое святых.
   Странным показалось Вавазору, что когда он направился к столу письмоводителя, чтобы принять обычную присягу, и затем возвратился на свое место, никто не обратил на него особенного внимания. У него, конечно, и в мыслях не было произвести эффект своим появлением, но настоящая минута была так глубоко знаменательна для него, что полное равнодушие окружающих шло в разрез с его собственным настроением. Когда он сел на свое место, несколько человек знакомых подошло к нему и поздоровались с ним; по делали они это как бы мимоходом.
   Как ни старался Вавазор избегнуть соседства мистера Бота, но это ему не удалось. Господин этот ходил за ним по пятам и, то и дело, подавал ему советы, которых, между тем, наш герой не мог пока не слушаться.-- И так, он очутился позади мистера Паллизера и возле самого мистера Бота.
   Прения уже начались, когда наши депутаты расселись по своим местам. Как скоро Джорж на столько совладел с своим волнением, чтобы уметь критически относиться к делу, он нашел, что история эта пока прескучная. А между тем, говорил сам канцлер казначейства, и мистер Паллизер сторожил его, точно кот сторожит мышь. Оратор, как и подобает канцлеру казначейства, так и сыпал цифрами; но при каждом новом бюджете, который изрекали его уста, мистер Бот наклонялся к своему принципалу и явственно нашотывал ему собственные свои комментарии, клонившиеся все больше ж тому, чтобы доказать, что канцлер казначейства что ни слово скажет, то соврет.
   Вавазору казалось, что мистеру Паллизеру эти усердные подсказыванья не совсем-то по душе. Если он и слушал их, то слушал с таким видом, как-будто не ему говорят, и только изредка делал нетерпеливое движение головой.
   Но мистер Бот был нецеремонного десятка: чем больше сторонился от него мистер Паллизер, тем неотвязнее преследовал он его своими нашоптываниями.
   По поводу речи министра не воспоследовало особенно жарких прений, и когда он сел на свое место, мистер Паллизер и не подумал возражать ему, как ни подбивал его к этому мистер Бот. Тем дело на этот вечер и покончилось. Настал черед лорда Мидльсекса. Благородный пэр поднялся с своего места с свертком бумаг в руках и с жаром повел речь о различных церковных реформах. Но увы! прежде чем он успел договориться до настоящего пафoca, депутаты один за другим повалили к выходу. Мистер Паллизер встал, а за ним последовал и мистер Бот, который таки ухитрился подцепить его в передней под руку. Зала все пустела и пустела, но благородный лорд старался из всех сил поддерживать пыл своего красноречия, делая вид, что и не замечает бегства своих слушателей. Трудно было представить себе более печальное положение. Он знал, что в газетных отчетах не будет напечатано и двадцатой доли того, что он говорил. Проработав в поте лица своего целые дни и недели над собиранием фактов, он начинал убеждаться, что труд его пропал даром. Когда он, собравшись с духом, окинул взглядом собрание,-- в нем проснулось опасение, чтобы какой-нибудь недоброжелатель не вздумал проверить число оставшихся наличных членов, и тем окончательно погубить его. А между тем, он всею душою был предан своему делу. Его девиз был не то, что девиз Вавазора -- о речной плотине; он твердо веровал, что работает на пользу и счастье людей, и проработал таким образом целую жизнь. Но те, для кого он так трудился, упорно отказывались признать действительность его заслуг. Разве-разве, когда кости его будут покоиться в могиле, люди помянут его добрым словом и признают, что он кое-что да сделал. Будем надеяться, что хоть эта поздняя благодарность утешит его тень. Но пока -- в его положении было мало утешительного. Президент сидел на своем месте и, сохраняя выражение приветливости на лице, глядел на злополучного оратора; но кроме президента, никто его не слушал. Из стенографов только двое оставались на местах, да и те очень вяло поводили своими перьями, зная, что работа их все равно пропадет даром. Вавазор досидел до конца, так как тут ему представлялся случай ознакомиться с частью той парламентской процедуры, которую мистер Бот совершенно справедливо представил ему делом такой важности для новичка. И вот он узнал в заключение, как производится проверка членов. Кто-то пробормотал что-то на задней скамье, и президент мигом смекнул в чем дело. Сам по себе, этот высокий сановник до конца бы глядел сквозь пальцы на факт, на который обращали теперь его внимание; но тут делать нечего; он проверил состав собрания, и так как наличных членов оказалось всего двадцать три, то он поспешил избавить себя и несчастного лорда Мидльеекса от напрасного труда. Легко можно вообразить себе, с какими чувствами благородный лорд возвратится домой. Человек он был с большими денежными средствами; были у него и дети, которыми он мог по праву гордиться,-- и жена, веровавшая в него, как в Бога; жизнь его не была запятнана ни одним чорным делом. Казалось бы, все ему было дано. А между тем, как бы вы думали, кому он завидовал в эту минуту?-- В начале этого же заседания говорил Фарингварт, бобыль бобылем, никем нелюбимый, человек, сидевший по уши в долгах и уходивший от долговой тюрьмы, только благодаря своему званию депутата. А между тем, триста человек, притаив дыхание, внимали его слову. В тех местах его речи, где он смеялся, они вторили его смеху; когда он с негодованием говорил о действиях министра, все собрание замирало, точно испанский амфитеатр в минуту, когда быку наносится роковой удар. Как скоро разносился слух, что этот отпетый человек собирается говорить, депутаты, рассеянные по читальным и курильным комнатам, спешили в валу собрания. Галлерея ломилась от напора посторонних посетителей; у стенографов пот проступал на лбу, и они едва успевали перевертыват страницы, исписанные их усталыми пальцами. Когда же он с особенно ядовитою ирониею принялся отделывать первого министра, тогда все в один голос порешили, что министру ничего более не остается, как завербовать оратора в ряды своих товарищей, не смотря на ходившие про него дурные слухи. Человека, умеющего мстить такими громами, надо задобрить, чтобы он мстил ими только против ваших врагов.-- И этому-то человеку завидовал лорд Мидльсекс, сидя один с своим горем да с чистою совестью в тишине своего кабинета.
   Мистер Бот вышел из комнаты вслед за мистером Паллизером, и Вавазор возвращался домой один. Он упорно старался заверить себя, что положение, завоеванное им,-- дело великое, но в нем уже начинало пробуждаться то странное человеческое чувство, которое отнимает у всякого приобретенного блага половину его цены. Будничный директор заседания далеко не соответствовал ожиданиям нашего героя. Великие мужи, имена которых гремели в газетах, сидели по своим местам молчаливые, угрюмые и, по-видимому, безучастные; при первом же удобном случае, они кинулись, из палаты ни дать, ни взять, как мальчишки из школы. Чтобы попасть в эту палату, Вавазор все поставил на карту, а теперь у него вдруг являлось сомнение: ужь полно, стоило ли покупать эту удачу такою дорогою ценою?
   Но мужество не покидало его и он оставался при своей решимости биться до конца. Завтра же он отправится в улицу Королевы Анны и будет искать внимания у той, которая обещала горячо сочувствовать его политическим стремлениям. В ее глазах, по крайней мере, блеск завоеванного им положения еще не потускнел от прикосновения действительности. Она видела драму только из ложи и добродушно верила, что платья актеров из настоящего бархата и мечи их из настоящей стали.
   

ГЛАВА VI.
ДАР ЛЮБВИ.

   Когда до Алисы дошла весть об избрании ее двоюродного брата, она решилась настроить себя на торжествующий лад. Не даром же принесла она все в жертву своему желанию -- видеть его политическим деятелем; безумием было бы теперь с ее стороны отказываться от участия в его торжестве. Если она теперь не могла радоваться, то какая же радость оставалась ей в жизни? Она обещалась быть его женою, обещалась потому, что желала слить его интересы с своими, желая действовать с ним в его борьбе и служить ему смиренно. И вот, благодаря ей, он добился удачи на политическом поприще; как же ей было не радоваться за него! Но она чувствовала, что все усилия ее в этом отношении напрасны и что последствия сделанной ею ошибки начинают сказываться ей с страшною силою.
   Первое известие об избрании Джоржа принесла Алисе ее горничная, и она тотчас же села написать ему поздравительную записку. Но оказалось, что дело это не совсем легкое: она ни слова не писала к нему с самого того дня, когда он ушел от нее, глубоко оскорбленный ее холодностью, и она не знала, с чего начать. Нет ужь, подумала она, лучше подожду его самого,-- на словах будет легче, чем на бумаге.-- Но кузине Кэт она высказалась письменно и ухитрилась придать своему письму торжествующий тон. Еще прежде того получила она от Кэт длинное письмо, наполненное излияниями самой искренней, безпредельной, радости. Бедняжке Кэт в ее уэстморлендской глуши казалось, что брат ее всего уже достиг и поборол единственное препятствие, стоявшее поперег его дороги.-- Я горжусь им, писала она Алисе; когда я подумаю, что он завоевал себе место в парламенте без протекции, без всякой посторонней помощи, силою одного своего ума. (Кэт позабыла существенную помощь, которую оказали ему Алисины деньги), и когда я вспомню, что он одержал эту победу в столице, среди самого богатого и взыскательного населения богатейшего города в мире, то я не могу не гордиться моим братом. Сознайся, Алиса, ведь и ты гордишься твоим возлюбленным?:-- Возлюбленным!-- Нет, подумала Алиса, не возлюбленный он мой, и сам он это очень хорошо знает.-- А если он не возлюбленный твой, то что же он такое для тебя? И что ты такое для него, если ты не его милая?-- И почувствовала Алиса, что ступила на роковой путь и что неотразимая сила вещей влечет ее на дно пропасти. Она погрузилась в угрюмое раздумье и долго-долго не могла справиться с ответом на письмо кузине.
   В тот же день у нее был следующий разговор с отцом:
   -- Так вот как! Джорж добился таки представительства, заметил мистер Вавазор, приподнимая брови.
   -- Да, счастье ему улыбнулось. Надеюсь, папа, что вы этому рады?
   -- Ну, нет, коли хочешь знать правду, нисколько. Он купил себе представительство на каких-нибудь три месяца, а позвольте узнать, на чьи денежки он его купил?
   -- Охота вам, папа, вечно говорить о деньгах.
   -- Когда ты рассуждаешь о ценности покупки, то прежде, чем решишь, хорошо или дурно поступил покупщик, ты должна знать, во сколько ему обошлась эта покупка. Потраченной им суммы оказалось достаточно, чтобы открыть перед ним двери парламента, по той прямой причине, что до общих выборов остается всего несколько месяцев. А сколько он забрал у тебя? Если не ошибаюсь, две тысячи?
   -- Так что-ж? Если при следующих выборах ему понадобится еще столько же, то я и не задумаюсь ему дать.
   -- Ладно у ладно, милая; если тебе так хочется пойдти по миру, то я тебе помешать не могу. Говоря откровенно, я не стану тужить, если он оберет-тебя, как липку, и свадьба ваша в заключение все-таки не состоится.
   На это Алиса ничего не отвечала. В этом отношении собственное ее желание начинало все более и более совпадать с желанием отца.
   -- Я говорю тебе мое мнение без утаек, продолжал он. По мне, худшего для тебя исхода, как выйти за него замуж, и быть не может. Ты говоришь мне, что решилась быть его женою, и я знаю, что отговаривать тебя -- напрасный труд. Но я убежден, что как скоро он приберета в рукам все твое состояние, он сам от тебя откажется, и только тогда ты будешь спасена. Зная мое мнение о нем, ты не должна удивляться, что меня вовсе не радует тот факт, что он пробился то парламент с помощью твоих денег.
   На следующее утро явился Джорж.-- Читатель припомнит, конечно, подробности их последнего свиданья. Он просил ее запечатлеть примирение их -- поцелуем и получил отказ. Она с содроганьем отшатнулась от его прикосновения и без слов дала ему почувствовать, что любви к нему в ее сердце нет и следа. Он ушел от нее глубоко оскорбленный. После того он в два приема обращался к ней с просьбою о деньгах, а теперь явился сообщить ей о том, какую службу сослужили ему эти деньги.-- Когда он вошел в комнату, Алиса взглянула на него почти украдкой; -- она уже начинала его бояться. Но этот робкий взгляд несколько успокоил ее: шрам, рассекавший его лицо, почти сгладился; последние следы гнева исчезли с этого лица. Он пришел к ней, видимо, с самыми миролюбивыми намереньями. Некоторая изысканность в его туалете свидетельствовала, что он собирается еще раз попытать счастья в роли любовника.
   Алиса заговорила первая.
   -- Как я рада, Джорж, вашему успеху, начала она. Поздравляю вас от всего сердца.
   -- Благодарю, моя дорогая. Но прежде, чем я поведу речь о другом, дайте же мне высказать вам мою признательность за денежную помощь, которую вы мне оказали. Без нее мне не было бы удачи.
   -- О, Джорж, прошу вас, не говорите об этом.
   -- Напротив, дайте мне высказаться теперь, чтобы более к этому предмету не возвращаться. Если вы хоть с минуту подумаете, то сами поймете, что, рано или поздно, я должен же бы был о нем заговорить.
   -- Ну-ну, хорошо; в таком случае говорите скорее, чтобы нам больше не возвращаться к этому разговору.
   -- Надеюсь, что, отдав таким образом ваше состояние в мое распоряжение, вы были уверены, что отдали его в надежные руки?
   -- О да, конечно.
   -- И я так это понял. Излишне было бы говорить вам, что без этих денег я не мог бы баллотироваться в эти выборы; а я должен был воспользоваться открывавшеюся теперь вакансиею, потому что без этого мне нечего было и думать об успехе при будущих выборах. Иначе я, конечно, не в праве был бы расходовать так много денег; на покупку представительства, долженствующего продолжаться всего только одну сессию.-- Понятно это для вас, Алиса?
   -- Да, кажется.
   -- Каждый вам это подтвердит, даже ваш отец, хотя он, по всем вероятиям, смотрит на мое желание быть членом парламента, как на чистейшее безумие.-- Но возвратимся к денежному вопросу: обстоятельства так сложились, что осенью я, по всем вероятиям, буду принужден обратиться к вам с просьбою о новой ссуде.
   -- Мои деньги к вашим услугам, Джорж.
   -- Благодарю вас, Алиса. А теперь я должен сообщить вам, какой я план имею в виду. Вы слышали, конечно, что между мной и дедом состоялось нечто в роде примирения?-- Как только я свалю с плеч вторые выборы, так я намереваюсь сказать ему о моем долге вам.
   -- Но не будемте говорить об этом теперь, Джорж. Я хочу, чтобы вы вполне наслаждались настоящим вашим успехом, а для этого вы должны выкинуть на время все денежные заботы из головы.
   -- Хорошо, я изгоню их, по крайней мере, на то время, которое пробуду с вами, отвечал Джорж. Смотрите, вот я пускаю их по ветру!-- И приподняв правую руку, он дунул на кончики пальцев.-- Пускай себе разлетятся на все четыре стороны. Вообще, не мешает подчас отвязаться от подобного рода забот, хоть на время.
   Не мешает-то оно не мешает, да не всегда-то это можно сделать безнаказанно. Когда печень у человека до того расстроена, что отказывается служить ему, то неблагоразумно с его стороны стараться выкинуть из головы это обстоятельство в ту самую минуту, как он садится за обед.
   -- Я уже вступил в исправление своей должности, заговорил Джорж.
   -- Да, я читала об этом в газетах. Круг моих парламентских знакомых очень ограничен, но я случайно знаю того самого депутата, который вас, как говорится, представил -- Мистер Вот вам приятель?
   -- Ну нет, отнюдь не приятель; но мне, по всем вероятиям, придется; действовать в политике с ним за одно.
   -- A! вот то же самое говорят и про мистера Паллизера, когда хотят оправдать его в том, что он такого господина принимает к себе в дом. Мне кажется, что будь я политическим деятелем, я. старалась бы действовать, за одно только с такими людьми, которые мне приходились бы по душе.
   -- Так мистер Вот вам крепко не нравится?
   -- Нельзя сказать, чтобы я особенно долюбливала его, но у меня нет в отношении его никакого положительно, неприязненного чувства.
   -- Он пошлейший болван, проговорил Джорж, и столько же имеет прав на звание джентльмена, как и ваш лакей.
   -- Которого у меня нет.
   -- Но в парламенте он составит себе известного рода карьеру.
   -- Я не совсем ясно понимаю, что именно требуется для успеха в парламенте. Думаете ли вы, что его стремления схожи с вашими?
   -- Полагаю, что его честолюбие не простирается далее желания занять должность прихвостня при какой-нибудь парламентской звезде первой величины, с жалованьем, если это окажется возможным, а то так, и без жалованья.
   -- А к чему стремится: ваше честолюбие?
   -- О, что касается моего честолюбия... Знаете ли, Алиса, есть вещи, о которых человек никому не говорит.
   -- Будто? Но это, должно быть, ужасные вещи.
   -- Школьник, садясь за свое первое стихотворение; не говорит даже своей сестре, что он надеется со временем превзойдти Мильтона. Проповедник, обдумывая свою проповедь, не поверяет даже жене свои мечты о том, что тысячи слушателей будут обращены им на путь истины,-- в душе он все же имеет эту уверенность.
   -- А вы, хотя и умалчиваете об этом, надеятесь со временем сравняться с Чатамом и обратить тысячи слушателей к вашей политической доктрине,-- так, что ли?
   -- Меня радуют ваши насмешки надо мною. Оттенок старой иронии в вашем голосе напоминает мне наше былое,-- то былое, на которое, я надеюсь, нам скоро можно будет оглянуться без горечи. Не так ли, милая?
   Ее игривость разом исчезла. И нужно же было ему подступиться к ней с этой неловкой попыткой нежности!
   -- Не знаю, отвечала она угрюмо.
   Прошло несколько минут, в продолжение которых он сидел молча и вертел в руках небольшой разрезной ножь, валявшийся на столе. Лезвее этого ножа было стальное, ручка литая и украшена позолотой, и вся-то цена атому предмету была каких-нибудь пять шиллингов.
   -- Кто вам подарил этот ножь? спросил он вдруг.
   -- Боже мой! с какой стати вы предлагаете мне этот вопрос и, главное, предлагаете его таким тоном?
   -- Я спросил вас просто потому, что если это чей-нибудь ножик, то я не хочу его держать в руках.
   -- Это подарок мистера Грея.
   Он с шумом бросил нож на стол и оттолкнул его от себя с такою силою, что он пролетел через весь стол и упал на пол возле самой Алисы.
   -- Джоржь, проговорила она, наклоняясь и подымая нож: ваша горячность безрассудна; прошу вас не повторять подобные выходки.
   -- Это случилось помимо моего желания, и я прошу вас извинить меня. И нужно же мне было так неудачно выбрать себе игрушку!-- А кто подарил вам вот эту вещицу?-- И он взял со стола небольшую складную линейку слоновой, кости.
   -- Этой мне никто не дарил, я сама купила ее на глупейшем базаре.
   -- Ну, это другое дело. Вы подарите мне эту линейку в тот день, когда между нами воскреснет старая любовь.
   -- Такая безделушка не годится в подарок, проговорила Алиса еще угрюмее прежнего.
   -- Ничуть не бывало; для такого рода подарка все годится, лента ли, перчатка ли, обломок ли шести-пенсовой монеты.-- Так как же? Согласны вы подарить мне что-нибудь такое, что я мог бы принять, зная, что вы отдаете мне и сердце ваше вместе с этим подарком?
   -- Если вам угодно, возьмите линейку, проговорила она.
   -- А сердце?.. спросил он.
   Нет! одно из двух: или ему следовало иметь более медный лоб, чем он имел, или ужь быть честным человеком. Будь он мошенник с головы до ног, он удовольствовался бы возможностью прибрать к рукам ее деньги и не тревожился бы заботою о ее любви. Но на деле было иначе. Ему нужно было для успокоения совести услышать из ее уст, что она его любит.
   -- Так как же с сердцем то, Алиса? переспросил он
   -- Будемте лучше говорить о политике, Джорж, проговорила она.
   Шрам начал явственно обозначаться на его лице. Куда девался легкий, добродушный тон, принятый им в начале! Заложив оба большие пальцы в проймы жилета, он уставился на нее пристальным взглядом.
   -- Алиса, проговорил он, разве так честные люди поступают? Вы сказали мне, что согласны быть моею женою, и после этого-то вы так безжалостно терзаете меня,-- хорошо ли это?
   -- Я не терзаю вас, по крайней мере, у меня нет этого в намерениях.
   -- Скажите: подразумевалось ли что-нибудь в этом письме, которое вы написали мне из Уэстморленда, или нет?
   -- Зачем вы стараетесь, Джорж, заверить меня, что в нем подразумевалось более, чем оно говорило?
   -- А коли так, то не лучше ли разом высказать всю правду?
   Алиса и рада была бы это сделать, но у нее не хватало духу. Она угрюмо молчала и думала только: хоть бы поскорее кончилось это свиданье! Она чувствовала, что потеряла всякое право на самоуважение.
   -- Послушайте, Алиса! я решительно становлюсь в тупик, как мне понимать ваш настоящий образ действий, в связи со всем вашим прошлым. Вы для меня живая загадка.
   -- Боюсь, что не в моей власти подсказать вам разгадку.
   -- Когда вы любили меня в самом начале -- а что вы любили меня, в этом вы не можете не сознаться, я -- умел читать в вашем сердце. Да и какой молодой человек не съумеет разобрать самую поэтическую страницу в своей жизни?-- Потом вы разошлись со мною, осудив меня, быть может, слишком строго за мои проступки. Но и это было для меня понятно: я знал, что женщины вообще склонны строго относиться к подобного рода проступкам. Мне казалось, что я не разучился понимать вас и тогда, когда мне сказали о вашей помолвке с этим джентльменом из Кембриджшейра; мне казалось, как нельзя более, таинственным с вашей стороны искать какого-нибудь средства залечить вашу рану. Не вас я обвинял, а себя за то, что довел вас до такой печальной крайности.
   Тут Алиса сделала нетерпеливое движение, как бы собираясь перебить его, но, промолчала, хотя он и остановился, выжидая, что она скажет.
   -- Когда я узнал, что вы оттолкнули от себя роковое лекарство, продолжал он, это меня нисколько не удивило. Я ничего не имею сказать против самого джентльмена: он мог бы быть отличным мужем для всякой другой женщины, только не для вас, и вы не могли это не понять.-- При этих словах она снова взглянула на него и во взгляде ее на этот раз изобразилось то же гневное выражение, которое исказило ее лицо; казалось, она готовилась вступить с ним в бой, но и тут она не сказала ни слова, и он продолжал: -- Наконец, Алиса, вы снова согласились быть моей женою; мне казалось, что так тому и быть надлежит. Быть может, я увлекался тщеславною мечтою, но это было естественно с моей стороны. Я думал, что старая любовь воротилась и снова согрела ваше сердце. Скажите: на моем месте, не поддались ли бы и вы тому же заблуждению? Я сказал себе, что вы поступили, как честная, любящая и порядочная женщина.-- Последнее слово неприятно отозвалось в ушах Алисы и она сердито застучала по полу ногою. Это движение не ускользнуло от Джоржа, но он сделал вид, что ничего не замечает, и продолжал: -- Но настоящий ваш образ действий превращает для меня все остальное в загадку. Вы сказали мне, что согласны быть моей женою, и этим, как мне казалось, дали мне залог примирения и любви, а между тем, ваше обращение со мною дышет ледяною холодностью. Как должен я понимать все это? Намедни я попросил у вас поцелуя... Тут он взглянул на нее пристальным взглядом; из-за полураскрытых губ виднелись оконечности его белых зубов; старый шрам как бы раскрылся и красною чертою перерезывал его лицо. Он приостановился и, казалось, выжидал, но даст ли она ему теперь то, о чем он безуспешно просил ее тогда. Я готов подумать, что в эту минуту в нем говорила неподдельная страсть, под влиянием которой он позабыл все, что было корыстного и бесчестного в его видах на нее и помнил только нанесенную ему обиду.-- Я просил у вас поцелуя; если вы действительно согласны быть моей женою, то подобная просьба не заключала в себе ничего такого, что могло бы смутить вас. Но скажите, что должен я думать о вашем обещании, если вы отказываете мне в обыкновенных, обычных ласках, столь естественных между женихом и невестою?
   Алиса почувствовала, что далее отмалчиваться невозможно.
   -- Удивляюсь, проговорила она, как вы не можете понять, что я слишком много выстрадала за все это время.
   -- И это ваш единственный ответ?
   -- Не знаю, какого вам еще нужно ответа.
   -- Полноте, Алиса, не кривите душою; вы очень хорошо знаете, какого ответа мне нужно и какого я в праве добиваться.
   -- Никто еще до сих пор не обвинял мне в криводушии.
   -- Вы знаете, как нельзя лучше, чего я желаю, я желаю уверенности, что женщина, которая обещалась быть моей женою, действительно меня любит.
   Она поднялась с своего места и он последовал ее примеру. В руках у него была маленькая линейка, которую она ему позволила взять, но он держал ее с таким видом, как-будто не знал, что ему с ней делать.
   -- Так как же, Алиса, проговорил он:-- дождусь я от вас какого-нибудь ответа?
   -- Не теперь только, Джорж; вы слишком раздражены, чтобы меня выслушать.
   -- Что-ж, разве я не имею полнейшего права быть раздраженным? Или вы не дадите, что ваш образ действий в отношении меня из рук вон оскорбителен.
   -- Ничего я не вижу; знаю только, что у меня болит голова и что на душе у меня очень тяжело. Прошу вас, оставьте меня.
   -- Так возьмите же назад ваш подарок! воскликнул он, бросая линейку на диван, стоявший позади ее; а вот и та побрякушка, которую я было хотел, чтобы вы носили на память обо мне.-- И с этими словами он вынул какой-то предмет из жилетного кармана и швырнул его в камин. Затем он быстрыми шагами направился к двери; у порога он еще раз остановился и обернулся к ней.-- Алиса, проговорил он, когда вы останетесь одни, подумайте безпристрастно, если можете, о ваших поступках со мною.
   Первым движением Алисы, когда она услышала шум захлопнувшейся за ним наружной двери, было отыскать побрякушку, брошенную им в камин.
   Читатель найдет это движение довольно пошленьким, но оно было совершенно естественно с ее стороны. Им руководило не личное желание и даже не любопытство; в нем просто на просто сказалось то чисто женское чувство, которое не любит, чтобы даром пропадала какая-нибудь ценная вещь.-- И так, она раскопала лопаткою пепел в камине и отыскала кольцо, заброшенное в него Джоржем. Кольцо оказалось очень дорогое; по средине был вделан рубин, а по бокам два небольших брильянта; но один из брильянтов выскочил от сильного толчка во время падения и, сколько не искала его Алиса в куче золы, ей так и не удалось его найдти. Она бережно завернула кольцо в лист почтовой бумаги и положила его в свой рабочий ящик. Затем она снова села пораздумать о своем положении, но голова ее и в самом деле трещала, и она была не в состоянии додуматься до какого набудь окончательного решения.
   

ГЛАВА VII.
ОБМАНУТЫЕ ОЖИДАНИЯ МИСТЕРА ЧИЗСАКЕРА.

   Когда мистрис Гринау осталась одна после достопамятного обеда, данного ею обоим ее поклониками, она задала себе не на шутку вопрос: как поступить при настоящем положении ее дел? При выхода открывалось перед нею: она могла принять предложение мистера Чизсакера, могла взять капитана Бельфильда и могла подать карету, как тому, так и другому.
   Многое говорило в пользу мистера Чизсакера: спальни, наполненные мебелью красного дерева, в немалой мере содействуют удобствам сеи бренной жизни; кучи удобрения, хотя и не совсем уместны в романе, но очень полезны в сельском хозяйстве; а мистрис Гринау вовсе не пренебрегала существенными благами жизни.
   Что же касается до личности их обладателя, то мистрис Гринау понимала, что, при всей его шероховатости, умная жена всегда съумеет исправить или, по крайней мере, смягчить эти недостатки. Но она была уже раз замужем по рассчету -- как она в настоящем случае, не обинуясь, признавалась перед самой собою,-- а теперь, думала она, не худо бы отведать брака по любви. Первый ее брак задался, как нельзя лучше. Ухаживанье за стариком Гринау было для нее не слишком обременительно и не затянулось в долгий ящик; награда за труды вполне соответствовала ее ожиданиям, и она питала искреннее чувство признательности к его памяти. Женщина она была с самым счастливым характером; природа наградила ее отличным пищеварением, на прошлое свое и на будущее она глядела равно, светло.-- К чему жадничать? рассуждала она сама с собою. Денег у нее и своих довольно, а потому ей не надобно денег мистера Чизсакера. На этом она и порешила, но в то же время порешила, что не худо бы присовокупить спальни с мебелью из красного дерева к родовому имуществу Вавазоров и схлопотать, чтобы они достались ее племяннице, Кэт.
   Теперь ей оставалось решить: идти ли ей замуж по любви, и если да, то остановить ли свои выбор на капитане Бельфильде?-- Как ни странным это покажется, но ее не пугала ни бедность его, ни плутоватость, ни наклонность к вранью. Что за беда, думала она, что он врет небылицы про свои Инкерманские подвиги? Разве и у нее нет своих Инкерманов, которые она умеет пускать в них не хуже самого капитана Бельфильда? У него есть долги, это так, но что же прикажете делать человеку, когда у него нет наличных денег? Она и сама забирала в долг корсеты и перчатки в до-гринауский период своих похождений. Страшила ее опасность совсем иного рода. Кто поручатся ей, что, в одно прекрасное утро, другая мистрис Бельфильд не предъявит свои права? А ну, как окажется, что он совсем не капитан, а какой-нибудь искатель приключений самого низшего разряда? Впрочем ее успокоивало то соображение, что мистер Чизсакер, знавший его столько лет, наверное не преминул бы выболтать всякое обстоятельство, говорящее но в его пользу, если бы оно было ему известно. Но как бы то ни было, она находилась в нерешимости, как ей распорядиться капитаном Бельфильдом.
   Часу в десятом вечера, Жанета принесла своей госпоже обычный ее ужин, состоявший из арагута, к которому прибавлялось небольшое количество хереса.
   -- Жанета, обратилась к ней мистрис Гринау, размешивая сахар в стакапе:-- я боюсь, что наши гости повздорили сегодня друг с другом.
   -- А-то как же бы вы думали, сударыня? Еще бы им не грызться!
   При подобного рода разговорах Жанета обыкновенно становилась за стулом своей госпожи. Если разговор затягивался, она понемногу опускалась на кончик стула и обе женщины продолжали беседовать вместе, причем Жанета никогда не забывала, что она служанка, а мистрис Гринау не упускала из виду, что она госпожа.
   -- Но скажи, пожалуйста, Жанета, с какой стати им ссориться? Это ужасно глупо.
   -- Не знаю, сударыня, глупо ли оно, или нет, только оно вполне естественно. Если бы за мною два молодчика волочились в одно и тоже время, то меня нисколько не удивляло бы, что они друг другу головы наровят размозжить. Иные девушки еще нарочно для потехи натравливают своих обожателей друг против друга. Ну, на мой вкус, и одного обожателя за раз довольно.
   -- Ты еще очень молода, Жанета!
   -- Так-то оно так, сударыня; по что-ж из этого? Даром, что я на вид такая молоденькая, а не потаюсь: бывали и у меня обожатели.
   -- Неужто ты воображаешь, что я хочу окружить себя обожателями, как ты их называешь?
   -- Этого я, сударыня, не знаю; может быть, вы этого и не хотите, да тем не менее они около вас увиваются. Я того только и жду, что, не доехав до Ойлимида, они всадят друг другу по пуле в лоб. Разве-разве за пуншем поуспокоятся; а то дело плохо.-- И сказав это, Жанета тихонько опустилась на стул.
   -- Ах ты, глупенькая! Да они сегодня вовсе и не вернутся вместе в Ойлимид. Разве ты не заметила, что капитан Бельфильд ушел от меня раньше мистера Чизсасакера?
   -- Какже, сударыня, заметила, только я поняла это так, что он, может, отправился за пистолетами.
   -- Не беспокойся, Жанета, драться они не будут:-- дуэли теперь вышли из моды у джентльменов.
   -- Неужто, сударыня? Ну, в таком случае, конечно, дамам теперь повольготнее. Может статься, со временем, и наш брат переймет эту моду. Дай-то Бог! мне оно будет на руку, потому что человек я миролюбивый и терпеть не могу смотреть, как это мужчины грызется промеж себя.-- Так вы говорите, сударыня, что мистер Чизсакер и капитан Бельфильд не подерутся друг с другом?
   -- Да нет же, глупенькая, выкинь ты эту мысль из голове.
   -- Так вот как! А я было только того и ждала, что эту историю напечатают во всех газетах и, чего доброго, один из них лишится жизни, только не знала, кому-то из них лучше быть убитым? Я уж так про себя порешила, что капитан Бельфильд ни за что не получит смертельной раны, окромя разве сердечной раны; ну; это, сударыня, сами знаете, совсем другое дело.
   -- Но, скажи на милость, Жанета, с какой стати им ссориться? Ведь глупее этого ничего выдумать нельзя.
   -- Так, сударыня, глупо ли оно, умно ли, я не знаю; только не ссориться им никак нельзя. Есть, конечно, такия вещи, которые можно поделить поровну; ну, а этого добра не поделишь.
   -- Какого такого добра, Жанета?
   -- Да вашу милость, сударыня,
   -- Меня удивляет, Жанета, как ты можешь говорить такия вещи; как-будто я, в моем положении, хоть одним словом дала кому-нибудь из них право надеяться? Сама ты знаешь, что это неправда, и грешно тебе говорить такия вещи.-- И мистрис Гринау привела в действие носовой платок. Жанета, в знак раскаянья, тоже сочла нужным поднести фартух к глазам.
   -- Что и говорить, сударыня, вы все время держали себя примерным образом, и уж подлинно можно сказать, чтобы мученица были.
   -- Это правда, Жанета.
   -- И не ваша вина, что джентльменам дурь взбрела в голову....
   -- Но мне прискорбно знать, что они поссорились. Сама ты знаешь, какие они были друзья закадычные: просто, можно сказать, души друг в друге не чаяли.
   -- А вот, когда от вас выйдет решение либо тому, либо другому, тогда все опять пойдет на лад.-- Тут произошла небольшая пауза.-- Мне так думается, сударыня, что мистеру Чизсакеру вашим мужем не бывать. Оно, конечно, денег у него и куры не клюют...
   -- Что мне в его деньгах, Жанета? Я всегда буду относиться к мистеру Чизсакеру, как к доброму другу, который не оставил меня в пору тяжелого испытания; но более, чем другом, он для меня никогда не будет.
   -- Так, стало быть, вы предпочтете капитана, сударыня? Мне и самой всегда казалось, что уж коли выбирать, так выбирать капитана. Он, супротив мистера Чизсакера куда из себя авантажнее будет.
   -- Да мне-то оно, душа моя, все равно, что пятый и десятый,
   -- Ну, а что беден, он, так и то сказать, что проку в излишнем богатстве? Была бы только с его стороны любовь, а денег у вас, и своих довольно.
   -- Говорят тебе, что он мне все равно, что пятый и десятый,-- повторила мистрис Гринау.
   -- А будто оно и всегда так будет? отважилась Жанета уже на прямой вопрос.
   -- Однако, на что-ж это похоже? С которых это пор служанки стали себе позволять допрашивать свою госпожу, рассевшись на стуле?-- Ступай спать, слышишь ли? Скоро десять часов.
   -- Что же я такого дурного сказала, сударыня? спросила Жанета, вставая со стула.
   -- Сама я виновата, что избаловала тебя, продолжала мистрис Гринау.-- Извольте идти вниз и ложиться спать. На будущей неделе мы уезжаем отсюда и надо будет перед укладкой пересмотреть весь мой гардероб.
   Когда мистер Чизсакер проснулся на следующее утро, первою его мыслью была мистрис Гринау; с горьким чувством припомнил он те жалкия истины, которые она ему высказала накануне. Да! теперь он и сам видел ясно, что не так взялся за дело ухаживанья и твердо решился избегать наперед подобных же приманок. Она поставила ему в упрек, что он слишком мало распространялся о своей любви. Что-ж? он немедленно исправит эту ошибку. Она не велела ему через каждые пять слов хвастаться своим богатством,-- с этой минуты он о своих деньгах не заикнется. Ему и в голову не приходило, что дело его в конец проиграно. Сказать правду, ему порядком надоела вся эта процедура ухаживанья, и он от души желал скорейшей развязки; но он вовсе не был расположен отступиться от своих притязании.-- И так, он решился еще раз попытать счастья и для этого стал собираться в Норвич. На этот раз он не надел ни шитой рубашки на розовой подкладке, ни лакированных сапогов, столь жестоко осмеянных капитаном Бельфильдом; но, тем не менее, наряд его отличался большою изысканностью. На ноги он напялил кожаные яркого цвета штиблеты. Он надел новый охотничий казакин, изукрашенный очень вычурными пуговицами, и жилет с необыкновенным шитьем, изображавшим лисьи головы. Наряд его довершался шляпою с низкой тульею, перчатками из собачей кожи и хлыстиком. Подкатив в гостинице, где он обыкновенно останавливался в Норвиче, он передал возжи содержателю гостиницы, выпил в буфете рюмку вишневки и твердыми, решительными шагами направился к дому своей возлюбленной.
   -- Что мне трусить перед бабой? рассуждал он с самим собою. Однако, проходя мимо знакомой кандитерской, он завернул в нее и выпил еще рюмку вишневки для куражу.
   -- Мистрис Гринау дома, утвердительно обратился он к Жанете, не удостоивая даже выразиться в форме вопроса.
   -- Какже, сэр, дома,-- отвечала Жанета, разом смекнув, что тут затевается что-то решительное.
   Минуту спустя, он очутился лицом к лицу с своей богиней.
   -- Мистер Чизсакер! вас ли я вижу? Как это вы попали в Норвич не в базарный день?-- Этими словами встретила его вдовушка. Странное дело! почему бы ему не побывать в Ноорвиче и по простым дням, так же как и всякому другому? Или ужь в самом деле воображают, что он так и прикован к своей ферме? Нет, он должен показать вдовушке, что она ошибочно о нем судит
   -- У меня, мистрис Гринау, нет положенных дней, что бы ездить в Норвич, отвечал он. Я вообще из тех людей, про которых никто наперед не может сказать, что вот они сделают то-то и то-то; в одном только смело можно за меня поручиться на всякое время,-- это, что я плачу чистаганом... Но тут он вспомнил, что ему запрещено хвастать своими деньгами и постарался загладить свою ошибку.-- Можно, пожалуй, и еще кое в чем за меня поручиться, ну, да об этом мы пока не станем говорить.
   -- Что-ж вы не садитесь, мистер Чизсакер?
   -- Покорно благодарю; с вашего позволения, я на минутку присяду.-- Мистрис Гринау! Я в таком ужасном состоянии духа, что должен непременно выйти из него так или иначе, не то -- я с ума сойду и бед больших наделаю.
   -- Боже мой! что с вами такое приключилось? Вы, если не ошибаюсь, собираетесь на охоту? проговорила мистрис Гринау, осматривая его наряд.
   -- Нет, мистрис Гринау, я не собирался на охоту. Оделся я так потому, что думал было поохотиться по дороге сюда, но почему-то не мог сделать ни одного выстрела. Переодеваться мне не захотелось, вот я и явился к вам в этом наряде. Коли так рассуждать, не все ли равно, во что одет человек?
   -- Действительно все равно, лишь бы он был одет прилично.
   -- Надеюсь, мистрис. Гринау, что меня в этом отношении нельзя упрекнуть?
   -- Еще бы! Вы одеваетесь не только прилично, но даже щеголевато.
   -- Ну, за этим я, мистрис Гринау, не гонюсь. Я люблю, правда, чтобы на мне все было аккуратно. Есть люди, которые думают, что уж коли человек обработывает свою землю, то он и должен ходить вечно в грязи. Они, конечно, правы относительно тех хлебопашцев, которым и самим-то надо кормиться землею, да еще и ренту платить... Тут он вспомнил, что опять коснулся запрещенного предмета разговора, и во время остановился.-- Но опять-таки повторяю: не все ли равно, что у человека на плечах, когда на сердце у него кошки скребут?
   -- Не знаю, мистер Чизсакер, какая у вас может быть кручина, но мне это состояние духа слишком хорошо знакомо с той поры, как я лишилась моего милого Гринау.
   Мистер Чизсакер решительно не знал, как ему приступить к задуманному объяснению. Последние слова безутешной вдовушки ни на волос не уменьшили затруднительность его положения. А между тем, он ясно видел, что надо же договориться до чего-нибудь решительного. Пира темных намеков прошла. Не сама ли мистрис Гринау сказала ему, что он должен побольше распространяться о своей любви? Вот он для того собственно и вишневки выпил, и новые штиблеты надел, чтобы смелее высказать обуревавшую его страсть. Но как, с чего начать? В этом состояло для него все затруднение.
   -- Мистрис Гринау! воскликнул он наконец, вскакивая со стула:-- милая мистрис Гринау, голубушка мистрис Гринау, согласны ли вы быть женою... Уф! прорвалось таки наконец.-- Все что мое, будет вашим,-- под этим я, конечно, главным образом разумею свою руку и сердце. О, Арабелла! вы не знаете, как я способен любить! В целом Норвиче не найдете вы другого человека, который был бы так способен любить женщину. С самой той поры, как я увидел вас в Ярмоуте, я был сам не свой. Спросите у моих домашних и они скажут вам, что я был, как в воду опущенный; даже хозяйство мне опостыло. Не знаю, заглядывал ли я и шесть раз в счетную книгу с самого июля месяца.
   -- Но разве это моя вина, мистер Чизсакер?
   -- А то чья же? Куда бы я ни пошел, всюду мысль о вас преследует меня. Я уж решился: если вы не согласитесь переехать в Ойлимид и сделаться его хозяйкою, и сам в нем ни за что не останусь.
   -- Как! вы хотите покинуть Ойлимид?
   -- Хочу. Я сдам ферму в аренду, а сам отправлюсь куда-нибудь путешествовать. Что мне в этом уголке, когда избранница моего сердца не хочет разделить его со мною! Правда, у меня там все есть, что только можно купать на деньги, да не на радость все эти удобства, когда любовь замешалась в дело.-- Знаете ли, что я теперь ни во что ставлю и богатство, и всю эту суету? Поверите ли, я уже месяца три, как не сводил счеты с моим банкиром!
   -- Но чем же я-то могу вам помочь, мистер Чизсакер?
   -- Вам стоит сказать одно только слово: скажите, что вы согласны быть моею женою. Я просто буду вас на руках носить,-- верьте моему слову. А что на счет ваших денег, так я об них и не думаю. Я не то, что иные, прочие: мне вы сами по себе дороги. Вы до конца дней будете моей милою жонушкой, моей кралечкой.
   -- Нет, мистер Чизсакер, вы требуете невозможного.
   -- Но почему же невозмоашего? Послушайте, Арабелла!.. и с этими словами мистер Чизсакер брякнулся перед, ней на колени. Вишневка видимым образом начинала действовать. Стать-то на колени было недолго, но при этом штиблеты его слегка затрещали. В пылу увлечения, он этого, конечно, и не заметил; но обстоятельство это не ускользнуло от мистрис Гринау и не на шутку смутило ее опасением: а ну, как он не в состоянии будет подняться на ноги без ее помощи?
   -- Полноте, мистер Чизсакер, проговорила она, не дурачьтесь,-- встаньте.
   -- Не встану я, пока не услышу от вас, что вы согланы быть моею.
   -- В таком случае, вам придется простоять на коленях всю свою жизнь, а это, согласитесь, будет очень неудобно. Прошу вас, мистер Чизсакер, оставьте мою руку в покое, слышите ли?
   Руку ее он выпустил, но колено-преклоненную позу и не думал покидать.
   -- Что за шутовская поза, продолжала мистрис Гринау. Вы наконец меня заставите оттолкнуть вас. Разве вы не слышите? кто-то идет.
   Но мистер Чизсакер ничего не слышал.
   -- Я не встану, отвечал он, пока вы мне не дадите позволения надеяться.
   -- И, подите вы со всеми с вашими глупостями. Говорят вам -- вставайте. Ну вот, я так и знала...
   Тут и Чизсакер расслышал шум шагов; он было начал примеряться, как ему встать с полу, но в эту самую минуту дверь отворилась и вошел капитан Бельфильд.
   -- Извините, заговорил он: -- Жанеты мне не попалось на встречу, а потому я позволил себе войдти без доклада; если не ошибаюсь, я могу поздравить моего друга, Чизсакера, с успехом?
   Пока он говорил, мистеру Чизсакеру удалось, хотя и не без усилий, подняться на ноги.
   -- Я попрошу вас выдти из комнаты, капитан Бельфильд, проговорил он. Я имею до мистрис Гринау одно крайне важное дело, о чем каждый порядочный человек на вашем месте мог бы и сам догадаться.
   -- Как не догадаться, дружище, отвечал капитан Бельфильд. Так что-ж, поздравлять вас что ли?
   -- Я попрошу вас, сэр, выйти из этой комнаты, повторил мистер Чизсакер, наступая на него.
   -- Я готов, если мистрис Гринау этого желает.
   Мистрис Гринау почувствовала, что настала ей пора вмешаться в дело.
   -- Господа, заговорила она, позвольте вас попросить не затевать ссор в моей гостиной.-- Капитан Бельфильд! Bot избежание недоразумений, я должна вам сказать, что поза, в которой вы застали мистера Чизсакера, была принята им по собственной доброй воле, без всякого с моей стороны поощрения.
   -- Мне и самому так казалось, мистрис Гринау.
   -- Кому какое дело, что вам казалось, сэр? перебил его мистер Чизсакер.
   -- Господа, господа, это, наконец, ни на что непохоже. Капитал Бельфильд! я, кажется, буду принуждена; попросить вас удалиться. После того, что случилось, я поставлена в необходимость дать мистеру Чизсакеру решительный ответ.
   -- Конечно, конечно, отвечал Бельфильд. Я найду другой случай засвидетельствовать вам свое почтение. Быть может, вы позволите мне побывать у вас вечерком?
   На это мистрис Гринау отвечала не совсем решительным наклонением головы, и капитан удалился. Как только захлопнулась за ним дверь, мистер Чизсакер сделал новую попытку броситься на колени, но этому мистрис Гринау положительно воспротивилась.
   -- Полноте, мистер Чизсакер, осадила она его,-- пора кончить эту комедию.
   -- Комедию! повторил ен, прижимая руку к сердцу и рисуясь в своих штиблетах.
   -- Конечно, одно из двух: или это комедия, или недооразумение. В последнем случае, вся вина за случившееся падает на меня, и я смиренно прошу у вас прощения.
   -- Но ведь вы, не правда ли, согласны быть моею женою?
   -- Нет, мистер Чизсакер, мужа своего я схоронила, будет с меня и одного брака.
   -- Черт побери!-- воскликнул мистер Чизсакер, взбешеный этим новым появлением на сцену мистера Гринау. Восклицание его, бесспорно, грешило против правил вежливости, но даже мистрис Гринау не могла не почувствовать, что в его положении подобная выходка извинительна.
   -- Расстанемся друзьями, проговорила она, протягивая ему руку.
   Но он повернулся к ней спиною, чтобы скрыть пробившуюся у него слезу. Должно полагать, что он искренно любил ее, и взял бы ее даже и тогда, если бы ему сказали, что все ее состояние пошло прахом.
   -- Что-ж, вы не хотите дать мне руку в залог примирения? проговорила она.
   -- Эх, подумайте прежде, чем вы провожаете меня. Право подумайте, настаивал он. Если вам мой образ жизни не нравится, то только скажите, все можно будет переменить. Я и ферму брошу, если вам неприятно соседство скотного двора. Я все готов для вас сделать, мистрис Гринау! Если бы вы знали, как я вас крепко полюбил!
   На этом месте голос его оборвался и выдал слезы, которые он так тщательно скрывал.
   Мистрис Гринау была слегка растрогана. Конечно, ни одной женщине не пришло бы в голову выйти замуж за человека из-за того только, что он перед ней расплакался, и мистрис Гринау, менее чем кто-либо, была способна на такую глупость; но это не мешало ей чувствовать к нему сострадание.
   -- Друг мой, заговорила она, дотрогиваясь рукою его руки:-- выкиньте эту мысль из головы.
   -- Вам-то хорошо говорить... как я ее выкину из головы? отвечал он, чуть не всхлипывая.
   -- Полноте, полноте, продолжала она. И что нашли вы, мистер Чизсакер, в такой старухе, как я, когда столько молодых девушек готовы Бог знает что дать за одно ваше ласковое слово.
   -- Ненужно мне молодых.
   -- Ну вот, хоть бы Чарли Ферстерс, чем она вам не жена?
   -- Нашли кого! с негодованием воскликнул он,
   -- Или моя племянница, Кэт Вавазор, у которой есть свое маленькое состояние, не говоря уже о ее красоте и талантах.
   -- Бог с ней совсем, мистрис Гринау.
   -- Это вы потому так говорите, что ни разу не взглянули на дело с настоящей точки зрения.-- Слушайте, мистер Чизсакер! если я приглашу ее на будущее лето к себе в Яррмоуте, обещаетесь ли вы серьезно подумать об этом деле? Вам нужна жена, а лучшей жены вам не найдти, хоть изъездите всю Англию.
   -- Мистрис Гринау, в настоящую минуту я ни о какой другой женщине не могу думав...
   -- Кроме моей племянницы?
   -- Нет, кроме вас самих. Я человек, как есть, убитый. В жизнь свою я не поверил бы, что любовь меня так перевернет. Я просто не знаю, куда деваться. Ну да, что толковать? Видно, надо мне собираться назад в Ойлимид. Опостылел мне этот Ойлимид, на всегда опостылел.
   -- Это вам теперь только так кажется. Еще посмотрите, как весело заживете в нем с моею племянницею.
   -- А вы тогда что будете делать мистрис Гринау?
   -- Что я буду делать?
   -- Ну да, что вы будете делать?
   -- Когда вы женитесь на Кэт? Как что? Я буду наезжать к вам и гостить по целым месяцам; стану няньчить ваших ребятишек,-- на то я и бабушка буду.
   -- Нет, я не на счет этого...
   Он остановился в нерешимости, так что, наконец, мистрис Гринау сама спросила у него, что он хочет сказать.
   -- Ведь вы не выйдите замуж за этого, как его?-- Бельфильда.
   -- Полноте, мистер Чизсакер: -- ужь это просто на просто гнусная ревность. Какое право имеете вы допрашивать меня -- пойду ли я замуж за того или за другого? По всем вероятиям, я навсегда останусь вдовою, но я вовсе не намерена связывать себя какими бы то ни было обетами.
   -- Вы не знаете, мистрис Гринау, что это за человек; я вам, как друг, говорю: берегитесь его. Оно, конечно, хорошо на словах рассуждать о том, что не след человеку, коли он ухаживает за женщиной, слишком много толковать про свои деньги; а не поверю я, чтобы голь какая-нибудь могла быть хорошим мужем. Ну, а ужь по части лганья он собаку съел.
   -- А если так, то почему же вы были с ним такие приятели?
   -- Гм! почему? Потому что я глуп был; понравился он мне, должно полагать, своими бойкими, веселыми речами.
   -- Ну, вот видите ли! А мне вы хотите помешать следовать вашему примеру.
   -- Если вы выйдете за него замуж, мистрис Гринау, я чувствую, что не сдобровать ему от меня; вот вы сами увидите. Я чувствую, что стерпеть это будет свыше моих сил. Как подумаю, что этот подлый оборванец может сделаться вашим мужем!-- Ну-с, а теперь полагаю, что мне всего лучше убираться отсюда.
   -- Конечно, если вы намерены так честить моих друзей.
   -- Хороши друзья, нечего сказать! Ну, да об этом мы пока помолчим. Ведь сколько я ни говори, из этого толку никакого не будет.
   -- Вот если бы вы побольше говорили с моей племянницей, Кэт Вавазор, то из этого мог бы быть толке, мистер Чизсакер.
   На это он ничего не отвечал и с горечью в сердце отправился во свояси.
   -- Ну, думал ли я когда-нибудь, что меня так скрутит любовь? воскликнул он про себя, ложась и тот вечер в постель.
   Когда капитан Бельфильд, верный своему слову, явился в этот вечер на квартиру мистрис Гринау, его не приняли. Жанета объявила, что у госпожи ее болит голова и она не может к нему выйти.
   

ГЛАВА VIII.

   В первых числах апреля, лэди Монк давала большой бал. Городской дом лэди Монк был настоящий дворец, и балы ее славились в целом Лондоне. Обыкновенно она давала их, по-два или по-три каждый сезон, и значительную часть своего, времени тратила на приготовления к этим торжествам. Они составляли ее специальность, а потому неудача в таком важном деле была бы для нее крайне прискорбна. Но неудачи были ей почти неизвестны. Она умела выбирать такие дни, когда не предвиделось ни интересных прений в парламенте, ни других каких либо событий в великосветских кружках, которые грозили бы отвлечь посетителей от ее бала.
   Всеми было признано, что ездить на балы лэди Монк -- составляет один из признаков порядочности. В числе ее посетителей были такие, которые неизбежно приглашались каждый раз, как она давала бал, и точно так же неизбежно являлись на приглашение. Люди эти вовсе не стояли да особенно короткой ноге ни с ней, ни с ее мужем, но их всюду принимали и они преклонялись перед этим фактом. Были и такие посетители, которых она звала изредка, для того только, чтобы от них как-нибудь отделаться и не быть принужденной приглашать их в другой раз. В этот разряд входили люди, имевшие, быть может, самые законные права на ее гостеприимство, старинные друзья ее мужа, молоденькия девушки, любившие от души повеселиться, почтенные матроны, знававшие всю родню лэди Монк. Наконец, третий разряд состоял из людей, которые сами всячески домогались чести получить от ее сиятельства пригласительный билет. Против этого-то лэди Монк вела постоянную войну; дай она им поблажку, они наводнили бы ее гостиную -- и тогда прощай репутация ее балов! Но, тем не менее, ей и в голову не приходило всем им поголовно запереть двери своего дома; она знала, что без уступок дело не обойдется, но старалась, по возможности, ограничить количество этих уступок. Так, когда один из фактотумов ее по этим делам объявил ей, что мистер Бот домогается приглашения, она было на отрез отказалась принять его. Тщетно выставляли ей на вид, что герцогиня Сент-Бонгай этого желает; она только презрительно усмехнулась. Но когда ей сказали, что этого желает мистер Паллизер и, до всем вероятиям, не приедет сам, если не будет приглашен мистер Бот, то она уступила. Для нее особенно важно было, чтобы лэди Гленкора явилась на ее праздник, а она знала, что без мужа лэди Гленкора не поедет.
   -- Борго, обратилась она однажды утром, к своему племяннику, послушай-ка, что я тебе скажу!
   Борго в это время гостил в доме своей тетки, к великой досаде сэра Казмо, которому племянничек успел до смерти надоесть. Между теткой и племянником происходили за последнее время долгие разговоры с глазу на глаз, и они, по-видимому, начинали лучше понимать друг друга, чем в Монкшэде. Лэди Монк передала Борго коротенькую записочку, и когда тот пробежал ее, заметила:
   -- Как видишь, она не боится приехать.
   -- А мне так кажется, возразил Борго, что она всему этому делу не придает большой важности.
   -- Если бы действительно таково было твое убеждение, то ужь лучше бы с твоей стороны было бросить это дело. Одно только и может служить тебе оправданием: это глубокая уверенность в ее привязанности к тебе.
   Борго уставился в камин почти с свирепым выражением на лице; тетка, между тем, следила за ним пытливым взглядом.-- Ну что-ж, проговорила она, если ужь на то пошло,-- можно и бросить это дело.
   -- Мне, как видно, один конец -- повеситься, проговорил он.
   -- Если ты намерен говорить такой вздор, Борго, то лучше и не показывайся мне на глаза. Я делаю все, что могу, чтобы поправить твою первую неудачу, но если ты будешь так глупо держать себя, то я на все махну рукой.
   -- И прекрасно сделаете.
   -- Или ты начинаешь трусить? Ужь этого-то, при всех твоих недостатках, я бы от тебя никак не ожидала.
   -- Нет, я не трус. Я хоть завтра готов вызвать его за дуэль и драться, на каких угодно условиях.
   -- Полно, Борго, ведь ты сам знаешь, что говоришь пустяки. Ну, кто ныньче дерется? Да и вообще, слыханное ли дело -- вызывать человека за дуэль из-за того только, что тебе хочется отнять у него жену? Еще хоть бы ты ее, до крайней мере, и впрямь у него отнял.
   -- Легко сказать -- отнял! За мной бы дело не стало, если бы я только знал, как взяться. Никто не скажет про меня, чтобы я был трус.
   -- Но полагаю, что многое тут и от нее зависит?
   -- То есть вы хотите знать, любит ли она меня? Думаю, что да.
   -- Слушай, Борго: во всей этой истории, по моему мнению, если кто был обижен, так это ты. После всего, что произошло между вами, казалось бы, что ты был в праве считать лэди Гленору своею женою. Мистер Паллизер по моему поступил крайне предосудительно, отбив у тебя такую выгодную партию. С его стороны, было бы смешно и требовать, чтобы жена после всего этого любила его. Ты знаешь, я сама терпеть не могу, чтобы замужния женщины позволяли себе какие бы то ни было вольности. Когда лэди Мадлейн Малинн разошлась с своим мужем,-- я же первая отказала ей от дома, хотя и была убеждена, что муж обходится с ней из рук вон грубо, и что все эти толки про ее отношения к полковнику Грагаму были не более, как пустая сплетня. Я того мнения, что в этих вещах излишняя строгость никогда не мешает. Но в настоящем случае совсем другое дело; я всегда буду смотреть на замужество лэди Гленкоры с мистером Паллизером, как на трагический эпизод в ее жизни. Бедняжка! Ее отдали замуж точь в точь, как в католических странах молоденьких девушек запирают в монастырь. И точно так же, как я не задумала бы помочь монахине бежать из монастыря, так и теперь совесть моя совершенно спокойна относительно моего участия в этом деле. Если тебе нужно передать ей что-нибудь, то на балу это всего удобнее будет сделать.
   Борго по прежнему глядел на огонь, пылавший в камине и не отвечал ни слова.
   -- Советую тебе, Борго, подумать о том, что я сказала, продолжала лэди Монк, давая, ему этим знать, что аудиенция кончилась. Но он не трогался с места.
   -- Быть может, ты еще что-нибудь желаешь мне сказать? спросила она.
   -- У меня денег нет, проговорил он, не сводя глаз с камина.
   -- У тебя вечно денег нет, заметила она почти гневно.
   -- Да я-то чем же виноват? Делать я их не умею. Будь у меня хоть двести фунтов, с которыми бы я мог извернуться на первое время, я бежал бы с нею, и думаю, что она охотно бы за мною последовала. Если бы она тогда приехала в Монкшэд, все дело было бы давным давно улажено.
   -- Я не могу тебе помочь, Борго. У меня нет и пяти фунтов, которыми я могла бы располагать, как своими.
   -- Но у вас есть...
   -- Что у меня есть? Говори! воскликнула лэди Монк.
   -- Не даст ли мне Казмо взаймы? проговорил он решительным голосом.
   Этот Казмо был не дядя его, а двоюродный брат. Что касалось первого, то никакие убеждения в мире не заставили бы его снова раскошелиться для племянника. Но у него был сын, имевший свое собственное хорошее состояние; на этого сына Борго и рассчитывал, как на непочатый еще денежный источник.
   -- Не знаю, проговорила лэди Монк:-- мы с ним не видимся. Но думаю, что вряд ли.
   -- В таком случае, дело плохо. И как подумать, что человек должен погибнуть из-за того только, что у него в критическую минуту не оказалось в руках каких-нибудь двухсот фунтов!-- Тетушка, продолжал Борго, отважно хватаясь за последнее средство, у вас есть бриллианты: не достанете ли вы мне денег под залог их? Ручаюсь вам, я бы выкупил их при первых же деньгах.
   Грозно поднялась лэди Монк с своего места, услышав подобное предложение, но свиданье между теткой и племянником таки кончилось тем, что она обещала ему как-нибудь извернуться, чтобы достать ему денег. Не даром же он был ее любимец; с родным своим сыном она была в ссоре, с дочерью почти никогда не видалась; весь скудный запас любви, который вмещало ее сердце, сосредоточился на Борго. И так, она обещала достать ему денег, хотя и знала, что для этого ей придется пуститься на какую нибдь бессовестную выдумку перед мужем.
   В это же утро лэди Гленкора отправилась в улицу Королевы Анны с целью уговорить Алису ехать на бал лэди Монк; но Алиса об этом и слышать не хотела.
   -- Как же я поеду, когда я с ней незнакома? отвечала она на убеждения лэди Гленкоры.
   -- Так чтож из этого? Половина людей, которые там будут, незнакомы с нею.
   -- Но они вращаются в том же кругу, как и она, они знакомы между собою; а я буду только вам в тягость без малейшего удовольствия для себя самой.-- И что это вам вдруг приняла такая охота?
   -- Мистер Фицджеральд будет там, проговорила лэди Гленкора изменившимся голосом. Я знаю, что он там будет, хотя мне и никто не говорил.
   -- Тем более причин вам остаться дома, медленно проговорила Алиса. Меня же это отнюдь не может прельстить.
   Лэди Гленкоре почему-то неловко было прямо высказать своему другу, что она ищет в ней защиты от себя самой; но дорого бы она дала, чтобы Алиса поняла намек, скрытый в ее словах.-- А я было думала, что вы поедете со мною, проговорила она,
   -- Это было бы прямо против всех моих правил, отвечала Алиса. Я терпеть не могу ездить в дом к незнакомым людям. Лучше и не просите меня.
   -- Ну, что-ж делать. Если вы не хотите, то я и настаивать не буду.-- За минуту перед тем, лэди Гленкора было сделала движение, чтобы достать письмо, все еще лежавшее у нее в кармане; но при последних, холодных словах Алисы она оставила это намеренье,
   -- Что-ж, продолжала она с тем оттенком ребяческого комизма, которым так мило владела,-- авось он меня не укусит.
   -- Конечно, он вас не укусит, если вы сами ему не поддадитесь.
   -- Знаете ли, Алиса, хоть и все говорят, что Плантагенет один из умнейших людей в целом Лондоне, мне порой кажется, что он величайший из глупцов. Вскоре после того, как мы переехали в Лондон, я сказала ему, что, по моему, лучше бы было не ездить нам в дом к этой женщине. И что же бы, вы думали, он отвечал мне на это?-- Он отвечал, что терпеть, не может никаких эскцентричностей и что не видит причины, почему бы его жене, не ездить к леди Монк точно так же, как и во всякий другой дом. И мало того, что он настаивает, чтобы я ехала, он еще навязывает мне мою дуэнну. Милейшая мистрис Маршам тоже там будет.
   -- От этого вам, полагаю, ни тепло, ни холодно.
   -- Не совсем то так. Во-первых, что за удовольствие знать, что за вами вечно следит полисмэн, ни дать, ни взять, точно вы уличный воришка. И потом, во мне сидит бесенок, который подбивает меня надуть полисмэна; я понимаю, что женщина может пуститься во все нелегкия, ради одного удовольстия доказать своему полисмэну, что она похитрее его будет.
   -- Если бы вы знали, Гленкора, как мне больно слушать от вас такия речи.
   -- Так согласитесь же ехать со мною, тогда у меня, по крайней мере, будет такой полисмэн, которого я сама себе выбрала. Скажите, что вы поедете.
   Алиса колебалась.
   -- Ради Бога, скажите! и в голосе ее звучала такая убедительная просьба, что грешно было Алисе упорствовать в своем отказе.
   -- Такие выезды слишком идут в разрез с целым складом моей жизни. К тому же, Гленкора, у меня и у самой невесело на душе, и не до балов мне в настоящую минуту. Еще я могла бы себя принудить, если бы действительно не была убеждена...
   -- Ну, да хорошо-хорошо, не будем об этом больше говорить. Я и одна как-нибудь справлюсь. Если он пригласит меня танцовать, то я пойду с ним, как ни в чем не бывало. Обещаетесь ли вы, по крайней мере, приехать ко мне на другое утро после бала? проговорила лэди Гленкора, уходя.-- Алиса обещалась, и приятельницы расстались.
   Оставшись одна, Алиса почувствовала горькое раскаянье в том, что поддалась себялюбивому побуждению и упустила случай спасти, быть может, лэди Гленкору от действительной опасности. Но раскаянье пришло слишком поздно; для успокоения своего, она остановилась на той мысли, что случайная встреча на балу не может иметь таких серьозных последствий, как несколько дней, проведенных вместе в деревне.
   

ГЛАВА IX.
СТАРЫЙ СКВАЙР ПРИКАЗАЛ ДОЛГО ЖИТЬ.

   Между тем, Кэт Вавазор по прежнему жила в Уэстморлэнде одна одинешенька с дедом, и нельзя сказать, чтобы ее житье было веселее. Джорж привык смотреть на старика, как на старую башню, которая хотя и грозит с виду падением, а между тем, стоит себе да стоит. Но Джорж видел то, что ему хотелось, или, вернее, прямо противоположное тому, что ему хотелось бы видеть. В течении многих лет, он ждал и не мог дождаться смерти деда; он обвинял судьбу в жестокой несправедливости за то, что она так долго мешкала перерезать нить этой жизни; не мудрено, что, при таком настроении, он с каким-то озлоблением преувеличивал ту долю силы, которую старику удалось сохранить. Он почти освоился с мыслью, что нехудо было бы придушить это крикливое старое горло, так упорно отказывавшееся испустить дух. Но на самом деле жизненная искра еле тлелась в теле старика, и если бы Джорж мог знать, как обстояло дело, то он вряд ли бы стал питать такия преступные мысли.
   Старик быстро дряхлел и почти уже стоял, одной ногой в гробу, хотя он по прежнему каждое утро выходил из своей комнаты и отправлялся, через силу, бродить по хозяйству. В обычные часы они садился за стол и выпивал, на зло докторскому предписанию, свою обычную порцию портвейна. Доктор вовсе и не желал лишать его этой последней утехи, он только советовал ему раздробить ту же порцию на несколько приемов. Но и этому предписанию старик противился с негодованием и безпощадно ругал Кэт каждый раз, как она позволяла себе напоминать ему о нем.
   -- Есть из чего хлопотать, сказал он ей однажды вечером:-- точно не все равно, жив ли я или умер; разве вот только что: Джорж выгонит тебя из этого дома, как скоро он ему достанется.
   -- Я не о себе забочусь, сэр, отвечала Кэт со слезами на глазах: у меня была на уме только ваша польза.
   -- Ну, недолго тебе придется утруждать себя заботою о мне, отвечал старый сквайр, выпивая одним залпом свой стакан вина.
   Кэт ходила за ним с безграничною преданностью. Женщины вообще умеют быть преданными в подобных случаях; она заботилась о нем, как о малом ребенке, и с добродушною веселостью скорее, чем с покорностью, переносила вспышки его гнева; случалось ли ему разражаться ругательствами на внука, она не противоречила ему прямо, но умела вставить одно-другое словцо в оправдание брата.-- А вот погоди, отвечал он ей на это: еще доживешь до того, что он оберет тебя до последней нитки и нагую выгонит на улицу.-- Кэт горячилась и объявляла, что, каковы бы ни были недостатки ее брата, он не давал ей до сих пор ни малейшего повода сомневаться в его привязанности к ней. Но старый сквайр насмешливо улыбался.
   Однажды утром, вскоре после этого разговора, Кэт вошла в комнату в деду с завтраком, состоявшим из жиденького бульона, который он глотал через силу. Старик усадил ее возле себя и повел речь об именьи.
   -- Я знаю, заговорил он, что в денежных делах ты, как есть, дура. И все-то женщины по этой части немного смыслят, а ты менее, чем всякая другая.
   На это Кэт отвечала только легкой улыбкой, выражавшей что она и сама сознает за собой тот же грешок.
   -- Мне нужно повидаться с Гогремом, продолжал он. Напиши ему два слова и скажи, чтобы он приезжал сегодня или прислал кого-нибудь из своих клерков.
   Гогрем был стряпчий, проживавший в Пенрите и приглашавшийся в Вавазорский замок только в тех случаях, когда сквайру нужно было что-нибудь изменить в своем завещании.
   -- Не лучше ли повременить этим делом, пока вам будет полегче? заметила Кэт. Но старик обрушился на нее с таким градом ругательств, что она вскочила с своего места и, не помня себя, бросилась к письменному столу, чтобы написать требуемую записку.
   -- Как бы ты распорядилась с именьем, если бы я оставил его тебе? спросил сквайр, когда она воротилась, отправив посланного.
   Трудно было сразу отвечать на такой вопрос. Она простояла с минуту в раздумьи, держа за руку старика и опустив глаза на его кровать. А он, между тем, пытливо глядел ей в лицо своими мутными старческими глазами, как бы стараясь прочесть ее сокровенную думу.
   -- Мне кажется, проговорила она наконец, что я отдала бы его брату.
   -- Так не оставлю же я его тебе, черт побери! воскликнул он.
   На этот раз Кэт не вскочила и, не выпуская его руки из своей, продолжала глядеть на кровать.
   -- Если бы я была, дедушка, на вашем месте, отвечала она почти шопотом, я бы не рискнула делать такия важные распоряжения под влиянием болезни. Да и сами вы, я убеждена в том, отсоветовали бы это всякому другому.
   -- Оставить именье Алисе? продолжал старик, рассуждая вслух с самим собою,-- и та тоже отдаст все ему. И чем только приворожил он вас обеих?-- хоть убей, не понимаю! Дурен он, как смертный грех; один этот шрам, что бороздит ему рожу, чего стоит. Ума в нем особенного я тоже не вижу; по крайней мере, до сих пор он ничего такого умного на своем веку не сделал.--Дай-ка мне, Кэт, этой дряни, что принесли из аптеки.
   Кэт подала ему лекарство.
   -- И откуда достал он денег, чтобы купить себе голоса на выборах? продолжал старик, приняв лекарство. Такому молодцу, как он, никто ничего в долг не поверит.
   -- Не знаю, откуда он взял деньги, солгала Кэт.
   -- Ведь ты ему не давала взаймы, не так ли?
   -- Он сам на отрез отказался занимать у меня
   -- А ты таки предлагала ему?
   -- Да, сэр.
   -- И он не взял у тебя?
   -- Не взял ни единого пенни, сэр.
   -- Что же побудило тебя делать ему подобное предложение после того, что я тебе сказал?
   -- Деньги мои, и я могу распоряжаться ими, как хочу, твердо отвечала Кэт.
   -- Глупа же ты, как я на тебя посмотрю,-- куда как глупа! После и будешь каяться, да поздно. А теперь ступай и пришли мне сказать, когда приедет Гогрем.
   Кэт ушла и, справив кое-какие дела по хозяйству, присела в столовой -- поразмыслить о настоящем своем положении. Невзрачна была эта старомодная столовая с своим выцветшим ковром и жосткою мебелью, обитою такою же полинялою материею. Вообще Вавазорский замок не мог похвалиться особенным комфортом. Лет двадцать тому назад, владелец его находился в стесненном положении и принужден был жить крайне рассчетливо. Нельзя сказать, чтобы он, вследствие этого, сделался скрягою, за столом у него елось и пилось в волю, внучке его, Кэт, никогда не было отказа в деньгах; но на починку и меблировку дома он ничего не расходовал, сад тоже запустил; вследствие этого, всюду царствовал какой-то грязный, унылый, неприветливый колорит.
   И так, Кэт задавала себе вопрос, как ей поступать при настоящем положении дел? Она знала, что дед ее умирал и что по многим причинам, не следует ей оставаться одной при его смертном одре. Надо было известить остальных членов семейства. Но при этом представлялся вопрос: чье присутствие было бы всего уместнее в настоящую минуту? По всей справедливости, ей следовало прежде всего известить Джоржа, как прямого наследника и будущего главу дома, тем более, что старик поговаривал о перемене своего завещания. Но при этом представлялось опасение: не принесет ли присутствие Джоржа в Вавазоре более вреда, чем польза его же собственным интересам? Нечего было и думать, чтобы Джорж смягчил обычную грубость своего обращения даже у смертного одра старика, и надо было готовиться, что сквайр, умирая, проклянет своего наследника. Ничто, конечно, не мешало Кэт послать за дядей Джоном, но не могла же она этого сделать, не предупредив брата, а вряд ли можно было ожидать, чтобы дядя и племянник поладили, при каких бы то ни было обстоятельствах.-- Наконец, Кэт решилась написать тетушке Гринау и попросить ее приехать в Вавазор; затем она решилась написать Джоржу о том, как обстоят дела, и предоставить на его усмотрение:-- приезжать ему или нет; она рассчитывала, что Джорж обо всем скажет Алисе, а Алиса отцу, который уже сам решит, как ему поступить в настоящем случае.
   Через несколько времени приехал мистер Гогрем и был принят старым сквайром наедине. Приехал и доктор и, покачивая головою, объявил Кэт, что дед ее слабеет не по дням, а по часам. Кэт пристала к нему с расспросами, и тогда доктор прямо высказался, что жизни старику осталось неделя, быть может, две, и что разве-разве ужь он будет очень осторожен, тогда протянется, пожалуй, и месяц.
   Гогрем уехал, не повидавшись с Кэт, которая все еще льстила себя надеждою, что новое завещание так и не состоится. А между тем, завещание было сделано и подписано двумя свидетелями -- приходским причетником и одним из фермеров, которых нарочно для этого призывали в комнату больного.
   В сумерки старик сошел к обеду; перед этим он с четверть часа походил, едва передвигая ноги, по большой аллее перед домом; день был холодный и ненастный, и Кэт укутала его потеплее с головы до ног. Старик сел за стол и попробовал есть, но пища не шла ему в горло.
   -- Не хочется мне что-то есть, проговорил он. Я полагаю, что тебе никакой обиды не будет, если я разом выпью свою кружку вина?
   -- А все же лучше покушали бы вы прежде чего-нибудь, сэр. Хотите, я принесу вам несколько сухарей:-- вы бы могли макать их в вино.
   Выражение макать было выбрано неудачно, и старик рассердился.
   -- Моченые сухари? это еще что за новости? Стану я портить ими вино -- единственную вещь, которая идет мне в душу!
   -- Но вино больше подкрепило бы вас при какой-нибудь пище.
   -- Подкрепило, как бы не так! Меня ужь ничто больше не подкрепит. Охота тебе приставать ко мне с такими вздорными просьбами.
   И он налил себе вина, в твердой решимости выпить свои обычные четыре стакана, пока рука его не откажется подносить стакан в губам.
   Кэт на скорую руку проглотила свой обед, потом поправила уголья в камине, опустила занавесы на окнах и придала всей комнате, по возможности, уютный вид. Старик следил глазами за ее неслышными движениями; когда она подошла к его стулу и придвинула к нему графин с вином, он положил свою мохнатую, жосткую руку на ее руку, покоившуюся на столе, с несвойственным ему выражением нежности.-- Добрая ты у меня девка, Кэт, проговорил он. Жаль, что ты не мальчиком родилась.
   -- Но тогда, быть может, я не могла бы быть здесь и ходить за вами, отвечала она, улыбаясь.
   -- Это так. Ты вышла бы тогда, наверное, такою же, как твой братец, хоть и вряд ли, на мой взгляд, может уродиться другое подобное сокровище.
   -- Ах, дедушка! если он в чем и виноват перед вами, не лучше ли стараться простить ему?
   -- Стараться простить ему! А сколько раз я прощал ему, вовсе и не стараясь об этом? Очень нужно ему было приезжать сюда намедни с тем только, чтобы нагрубить мне еще на последях! Зачем не сохранил он моего запрета -- показываться мне на глаза?
   -- Но сами же вы позволили ему приехать сюда.
   -- Так-то так, но я не позволял ему делать мне грубость на грубости. Ну, да дай только срок:-- он еще убедится, что я даром что стар, а своему обидчику отплатить умею.
   -- Скажите, сэр: вы не сделали ничего такого, что могло бы послужить ему во вред? спросила Кэт.
   -- Я переменил свое завещание -- вот и все. Или ты думаешь, что я стал бы по пустякам выписывать стряпчего из Пенрита?
   -- Но завещание еще, не правда ли, не написано?
   -- Говорят тебе, что написано. Если бы я оставил именье в полное его распоряжение, то он прожил бы его в каких-нибудь два года.
   -- Но, сэр, пожизненное пользование -- другое дело. Ведь сами же вы обещались оставить ему именье в пожизненное пользование.
   -- Как ты смеешь говорить это? Никогда я ничего не обещал. Если бы он вел себя, как следует в отношении меня, то я все бы ему оставил, как прямому моему наследнику, и не посмотрел бы на то, что собственно у меня никогда не лежало к нему сердце.
   -- А теперь вы лишили его всего?
   -- Отстань ты от меня, Кэт, с своими расспросами.
   Тут его схватил припадок кашля, и разговор на эту тэму более не возвращался. Вечером она прочитала ему главу из священного писания, но он слушал ее неохотно и положительно отказался от добавочной главы, которую она было вызвалась прочитать. После чтения он задремал и провел таким образом с полчаса в своем кресле. Когда он проснулся, Кэт с трудом могла уговорить его отправиться в постель. Ни разу еще не видала его Кэт таким слабым: он едва-едва мог подняться по лестнице с помощью внучки и старой служанки. Но обычная сварливость и тут не покидала его; очутившись в своей комнате, он задал порядочную головомойку внучке и служанке за то, что туфли его были переставлены.
   -- Дедушка, сказала Кэт, не остаться ли мне с вами эту ночь?
   Но он еще пуще рассердился за такое предложение; наконец, кое-как с помощью служанки удалось уложить его в постель.
   Удалившись к себе в комнату, Кэт села за письма. Прежде всего написала она тетушке Гринау; тут ей не над чем было долго думать: она просто сообщала тетке об опасности, в которой находится старик, и просила ее приехать проститься с ним.-- "Ваше присутствие, писала она, будет для меня большим утешением в эти тяжелые минуты; да и у вас на душе будет спокойнее после того, как вы повидаетесь с отцом пред его кончиной." -- Кэт запечатала это письмо в полной уверенности, что тетка непременно приедет.
   Не так-то легко далось ей письмо к брату. Начала она с того, что описала ему положение старика, дни которого, видимо, были сочтены. Затем она писала ему, что пригласила тетушку Гринау.-- "Что же касается твоего присутствия здесь, продолжала она, то предоставляю тебе решить самому -- необходимо оно или нет. В случае чего-нибудь (в таких случаях редко решаются назвать смерть без обиняков), я дам тебе знать, и ты, конечно, тотчас же приедешь." -- Наконец, волей-неволей, надо же было упомянуть о завещании. Кэт могла бы еще обойдти этот предмет молчанием, если бы ее не беспокоила мысль, что сама она замешана в это дело; но теперь она боялась брата, боялась, чтобы он не перетолковал ее образ действий в дурную сторону. Впоследствии он мог ее же обвинить в том, что она, своим молчанием, помешала ему принять меры для отвращения беды. И так, она подробно изложила ему как было дело.-- "Не легко мне писать тебе об этом, продолжала она. Я знаю, что для тебя это будет тяжелым ударом. Сколько я могла понять из его слов, в этом последнем завещании он отстраняет тебя совершенно от наследства. Я не запомню в точности его выражений, но таково было общее впечатление, вынесенное мною из этого разговора. Накануне он спросил у меня, что бы я сделала с именьем, если бы он оставил его мне? Я, конечно, приняла такой вопрос за шутку.-- О содержании его завещания я решительно не имею и приблизительного понятия. Больше я тебе сказать ничего не могу: я сказала тебе все, что знаю..."
   На следующий день, рано утром, она тихонько вошла в спальню старика; больной, по-видимому, спал, и она так же тихо удалилась. Раза четыре в течение этого утра заглядывала она в спальню деда, но он, казалось, не замечал ее. Наконец ее стало тревожить опасение: ужь не умер ли он, и она осторожно дотронулась рукою до его плеча. Он отвечал ей тихим пожатием руки, свидетельствовавшим, что он не только жив, но еще в полном сознании.
   В двенадцать часов ей принесли с почты письмо. Она тотчас узнала почерк Алисы и, распечатав письмо, увидела, что оно очень длинно; прочитать его тотчас же у нее не было времени, но несколько слов, бросившихся ей в глаза, заставили ее страшно желать поскорее ознакомиться с его содержанием. Но ей нельзя было ни на минуту отлучиться от деда. В два часа приехал доктор и пробыл вплоть до вечерних сумерок. В восемь часов вечера старика не стало.
   

ГЛАВА X.
ИЗ КОТОРОЙ МЫ УЗНАЕМ, КАКОЕ НАКАЗАНИЕ ПОСТИГЛО АЛИСУ.

   Невесело было положение бедняжки Кэт среди старого замка. Не то, чтобы смерть деда была для нее неожиданным ударом:-- она давно к ней приготовилась. Старик довольно таки пожил на свой пай и сам знал, что пора ему на покой, но все же присутствие смерти имеет в себе что-то плачевное и торжественное. К тому же, Кэт была одна-одинешевька в Вавазорском замке; по соседству у нее не было ни души знакомой. До приезда тетушки Гр.инау и брата должно было пройдти, по меньшей мере, дня два, а тут еще у нее были полны руки самых неприятных хлопот. Прислуга замка была для нее плохой подмогой. Весь домашний штат состоял из старого дворецкого, до того удрученного ревматизмами и различными немощами, что он почти никогда не выходил из своей коморки; из мальчика, справлявшего за последнее время и свои дела, и дела дворецкого; из старухи, годной только в должность сиделки, и из двух неотесанных крестьянок, числившихся в должностях кухарки и горничной.
   В день смерти старого сквайра Кэт часа два бродила по комнатам без всякой определенной цели. Письмо, лежавшее в ее кармане, не выходило у нее из ума, и в душе она сгорала нетерпением поскорее црочитать его; но ее удерживало какое-то ложное чувство приличия: ей казалось, что в такую минуту все ее мысли должны принадлежать усопшему.
   Такого рода обязательное гореванье невольно приводит на память анекдот о той даме, которая осведомлялась по секрету у своей приятельницы -- уместна ли при глубоком трауре жареная курица под хлебным соусом; или другой анекдот о коронованной особе, ощутившей великое облегчение в своей горести после того, как один из придворных заверил ее, что пикет -- траурная игра.
   Наконец, часов в одиннадцать, Кэт решилась прочитать письмо.-- Так как письмо это находится в связи с ходом моего рассказа, то я привожу его здесь целиком:

Улица королевы Анны. Апрель 186...

Милая Кэт,

   "Я не знаю, с чего начать это письмо, как высказать тебе все, что у меня на душе; а между тем, мне так много нужно сказать тебе. Я должна тебе все сказать, но, кроме тебя, никто не услышит от меня подробностей того, что случилось. Мне бы следовало написать тебе еще вчера, но вчера мне было так дурно, что у меня не хватало на это сил. После того, как брат твой ушел от меня, я была как потерянная и могла только плакать,-- плакать, как дитя.
   "Милая Кэт, надеюсь, что ты не рассердишься на меня за то, что я должна сообщить тебе факт, что твой брат поссорился со мною; это не может долее оставаться для тебя тайною, а я не хочу, чтобы ты узнала все подробности случившегося через него. Он пришел ко мне вчера в ужасном гневе. Стоя передо мною, он спросил у меня, по какому случаю та сумма денег, которую он просил у меня взаймы, попала к нему через руки мистера Грея? Само собою разумеется, я была непричастна к этому делу, и ничего не могла ему сказать. Я никому не говорила об этих деньгах, кроме папа, который и взялся сделать все нужные распоряжения. Я и до сих пор еще не возьму в толк, как-то так случилось; с отцом я еще не успела переговорить. Но Джорж напрямик объявил мне, что не верит мне и что я сговорилась с другими, чтобы унизить его в общественном мнении.
   "Потом он спросил у меня, люблю ли я его?-- Кэт, я ничего от тебя не утаю, как ни тяжело мне писать тебе об этом. Помнишь ли ты, как было дело на рождество, когда мы обе с тобою гостили в Уэстморленде? Не в обвинение тебе говорю я это, но мне кажется, что я слишком поторопилась тогда отвечать ему. Мне казалось, что я могу быть полезна ему, сделавшись его женою: а надо же мне, думала я, приносить хоть какую-нибудь пользу.-- На его вчерашний вопрос я ничего не отвечала. И могла ли я отвечать ему утвердительно после всех оскорблений, которые я от него только-что вынесла? Тогда он снова возвысил голос и потребовал от меня, чтобы я отослала назад мистеру Грею все подарки, полученные мною от него; при этом он перебросил во мне через стол небольшой нож для разрезания бумаги, подаренный мне мистером Греем. Не подчиняться же мне было его прихоти, высказанной в таком повелительном тоне; я ничего не отвечала и спокойно положила нож на прежнее место. Но он снова схватил его и бросил в камин.-- Я имею полное право смотреть на вас, как на мою жену, проговорил он; а как жене моей, я не позволю вам хранить у себя подарки этого человека.-- На это я, кажется, отвечала ему, что никогда не буду его женою,-- наверное не знаю, хотя многия из его слов запечатлелись у меня в памяти; своих слов я в точности не припомню. Помню только, что он с клятвою объявил мне на мои слова, что если я вторично возьму назад свое слово, то я от него так дешево не отделаюсь; он грозил отомстить мне за мое вероломство какою-то страшною местью. Ах, Кэт, ты не можешь себе представить, какой у него был страшный вид в эту минуту! Он наступал на меня все ближе и ближе, и я, помнится, задрожала перед ним,-- мне так вот и казалось, что он меня ударит. Само собою разумеется, я не отвечала ему ни слова; да и что могла я отвечать человеку, позволившему себе, относительно меня, такия выходки? Затем, сколько я помню, он сел и повел речь о деньгах. Я сказала ему, что он может брать у меня, сколько ему будет угодно, что себе я удержу лишь столько, сколько мне будет нужно, чтобы не обременять отца моим содержанием. Затем он принялся объяснять мне, что после всего, что произошло между нами, я не в праве отказывать ему в обещанных деньгах и расстроивать через это все его планы в будущем. В этом, Кэт, он, конечно, был совершенно прав; но не думаю, чтобы он был прав, употребляя со мною такой грубый, безпощадный тон, тем более, что я никогда и не думала отказывать ему. Что касается моих денег, то пускай его пользуется ими, пока от них хоть что-нибудь уцелело; но затем, всякия дальнейшие отношения должны между нами прекратиться. И напрасно думает он испугать меня угрозою мщения. Какого еще худшего мщения ожидать мне после его последнего поступка со мною?
   "Потом он потребовал от меня письмо на его имя, которое он мог бы показать нашему адвокату, чтобы тот выдал ему сумму, необходимую для покрытия предстоящих ему издержек и для возвращения мистеру Грею забранных у него денег. Сколько помню, он мне сказал, что все это вместе составит до пяти тысячь фунтов. На эти речи его я ничего не отвечала,-- на меня просто нашел столбняк. Тогда он заговорил со мною в самых грубых выражениях; потом принес чернил и бумаги и снова принялся настаивать, чтобы я написала письмо. Я до того перепугалась, что готова была броситься к двери и бежать, но ноги мои отказались служить мне; казалось, что, если бы дело шло о спасении моей жизни, и тут я не в состоянии была бы написать это письмо. Если память не изменяет мне, я, кажется, расплакалась; по крайней мере, я знаю, что откинулась в кресле и закрыла лицо руками. Тогда он сед возле меня и схватил меня за руки... О, Кэт! у меня недостает духу рассказать тебе все, как было. Он нагнулся ко мне и проговорил мне на ухо какие-то ужасные, непонятные для меня слова. В точности я этих слов не припомню; знаю только, что он грозил мне каким-то страшным мщением, если я не исполню его желание. Прежде чем он ушел, я кое-как собралась с духом и сказала ему, чтобы он не беспокоился на счет денег, что они у него будут. И я сдержу свое слово. Я сама поеду к мистеру Раунду и настою, чтобы это так было. Деньги мои, и я могу распоряжаться ими, как мне угодно. Но я надеюсь, что буду избавлена на будущее время от необходимости видеться с моим двоюродным братом.
   "Легко может статься, что ты не поверишь всему здесь сказанному, подумаешь, что я сошла с ума и вообразила себе небылицы. Очень естественно, что все твои симпатии будут на стороне брата, а не на моей. Если это действительно будет так и нам суждено разойдтись, то мне еще тяжелее будет переносить свое горе, но помешать этому не в моей власти. Я не могла сохранить от тебя все случившееся в тайне. Он поступил со мною дурно, так дурно, как я никогда и не думала, чтобы мужчина мог поступить с женщиной. Не знаю, понял ли он, что между нами все должно быть, кончено; если же нет, то я прошу тебя объяснить ему это. Передай ему, чтобы он не трудился более ездить в улицу Королевы Анны; ничто в мире не заставит меня принять его. Что же касается денег, о которых он говорил, то я пришлю ему их, как скоро мистер Раунд достанет мне нужную сумму.
   "Прощай, моя дорогая Кэт. Надеюсь, что ты не откажешь мне в сочувствии. Если я не получу от тебя никакого ответа, то я сочту это за знак, что ты считаешь своим долгом держать сторону брата и во всем обвиняешь меня. Мне это будет очень тяжело, но я буду помнить, что он тебе брат, и в сердце у меня против тебя не будет горечи."

Неизменно преданная тебе
Алиса Вавазор.

   Письмо это до того поглотило внимание Кэт, что заставило ее почти позабыть о покойнике, лежавшем наверху. Быстрыми шагами принялась она расхаживать по комнате; кровь кипела в ней от негодования. Все ее сочувствие на этот раз было на стороне Алисы; ей и в голову не приходило заподозрить истинность ее показаний. Она знала строгую правдивость Алисы; с другой стороны, при всей своей любви к брату и неизменной готовности поставить для него на карту все свое достояние, она знала, что доверять ему нельзя. Ее связывала с братом кровная привязанность и сила привычки; она все еще верила в силу его ума, но начинала сомневаться в честности его образа действий. Она сознавала, что, связывая свою участь с его участью, она, быть может, идет на встречу своей же погибели, но это не изменяло ее мужественной решимости. В такой готовности жертвовать собою было много благородства, но неблагородно поступала Кэт, пуская в ход всевозможные средства, чтобы втравить и Алису в подобный же риск; невольное угрызение совести проснулось в Кэт, когда она, в глухую полночь, расхаживала с письмом кузины в руке.
   Краска стыда кинулась ей в лицо при мысли о сцене, описанной в этом письме. Еще безпощаднее, чем Алиса, относилась она к поступку своего брата. В этом проступке было нечто такое, что во сто-крат увеличивало вину его в ее глазах, хотя это нечто и казалось Алисе совершенно естественным.-- Как мог он требовать денег от девушки, на которой собирался жениться! Хорошо было Алисе признавать законность подобного требованья; Кэт смотрела на это дело иначе. Она скажет ему здесь же, в этом доме, который так недавно посетила смерть,-- что считает его поступок подлым и недостойным мужчины. Кэт была неробкого десятка; она дала себе слово высказать ему всю правду в глаза, как бы зловеще не исказилось при этом его лицо, какими бы страшными угрозами не отвечал он на ее речи.
   Пробило час и два, а Кэт все еще сидела в гостиной. Огонь в камине погас и, хотя дело было уже в половине апреля,-- ее начинала пробирать дрожь. Но прежде, чем лечь в постель, она хотела написать несколько слов Алисе. Брату она порешила телеграфировать на следующее утро, так же как и тетушке Гринау; но Алисе ей непременно хотелось написать, хотя бы то было несколько строк.-- И так, дрожа от холода, она достала все письменные принадлежности и, не откладывая до другого дня, написала следующее коротенькое письмо:
   "Милая Алиса, я получила сегодня твое письмо и сегодня же скончался наш бедный старый дед. Передай об этом дяде Джону. Ты поймешь, что в настоящую минуту я не могу распространяться о том деле, про которое ты пишешь; но, даже в такую минуту, я должна тебе сказать, что между нами ссоры не будет; по крайней мере, я, с своей стороны, останусь в отношении тебя тем же, чем и была. Пока, я не могу ничего более сказать,-- ведь в комнате наверху лежит бездыханный труп моего деда. Я телеграфировала Джоржу и жду его сюда. Думаю также, что приедет тетушка Гринау, которой я писала еще за несколько времени перед тем, прося ее приехать для моего успокоения. Что касается дяди Джона, то пускай его сам решает, как ему поступить в настоящем случае; меня приезд его очень бы обрадовал, насколько вообще что-нибудь может меня обрадовать в настоящую минуту. Стряпчий взялся распорядиться похоронами, для которых, думаю, надо будет подождать приезда Джоржа. Твоя кузина и друг твой, Кэт Вавазор".
   Внизу она сделала маленькую приписку.
   "Дорогая Алиса, если только ты хочешь, ты будешь мне сестрою, самым дорогим, и близким мне человеком".
   Получив это письмо, Алиса была до того поражена известием о смерти дяди, что на минуту забыла даже личное свое горе. Она отправилась к отцу и подала ему письмо Кэт.
   -- Папа, проговорила она, есть вести из Уэстморлэнда,-- такия вести, которые, по всем вероятиям, будут для вас неожиданностью.
   -- Верно отец умер, проговорил на это Джон Вавазор.
   Тут Алиса передала ему письмо, чтобы он сам прочитал его.
   -- Нечего и говорить, что я поеду, заметил он, дойдя до того места, где Кэт упоминала о нем. Ужь не воображает ли она, что я откажусь провожать отца на кладбище из-за того только, что не долюбливаю ее братца?-- А что значат эти уверения, что между вами не будет никакой ссоры?
   -- Я объясню вам это в другой раз, проговорила Алиса.
   И он удовольствовался этим ответом. Затем он объявил, что в тот же вечер отправятся с почтовым поездом.
   -- Скучновато оно будет, добавил он, но мне хочется присутствовать при вскрытии завещания.
   Этим и кончился разговор. В шесть часов отец и дочь пообедали и, вскоре после обеда, мистер Вавазор отправился в свою комнату -- уложить свои вещи. Несколько времени спустя, Алиса последовала за ним, но так рассчитала, чтобы придти как раз за несколько минут перед его отъездом.
   -- Папа, проговорила она, притворив за собою дверь:-- прежде чем вы уедете, я должна сказать вам, что между мною и Джоржем все кончено.
   -- Как! ты и с ним рассорилась? воскликнул отец с непритворным изумлением.
   -- Вернее будет сказать, что он со мной рассорился. Но, папа, прошу вас, не разворашивайте меня ни о чем в настоящую минуту. Я все расскажу вам, когда вы вернетесь домой; сказала же я вам об этом теперь потому, что мне казалось, что вы должны знать, как обстоит дело, прежде, чем отправитесь в Вавазор.
   -- Так это его проделки?
   -- Я не могу вам всего объяснить в нескольких словах.-- Папа! поймите же наконец, как мне больно и стыдно в настоящую минуту, и не расспрашивайте меня так.
   -- Ну, а как же на счет Джона Грея?
   -- Мои намерения относительно его нисколько не изменились.
   -- Хоть убей, ничего не понимаю. Ты знаешь, что Джоржу было выдано из твоих денег две тысячи фунтов... т. е. из твоих, либо из чьих других -- не в том дело. Теперь мне некогда об этом распространяться. Ты знаешь мое мнение о Джорже и поймешь, что я, с своей стороны, очень рад, что дело у вас разошлось. Пока я ничего больше не скажу.
   И с этими словами он вышел, оставив Алису наедине с ее мыслями.
   Джорж Вавазор отправился с тем же поездом, с которым поехал и его дядя. Расхаживая по платформе и заглядывая в вагоны, чтобы приискать себе место, он встретил взгляд Джоржа Вавазора; но дядя и племянник ни слова нё сказали друг другу, и Джорж отправился в другой вагон. На следующее утро, перед рассветом, они снова столкнулись лицом к лицу в буфете на Ланкастерской станции.
   -- Так-то, Джорж, обратился дядя к племяннику: -- старик приказал долго жить.
   Мистер Вавазор рассудил, что так как оба они едут в один и тот же дом, то приличнее им обменяться дорогою хоть несколькими словами.
   -- Да, отвечал Джорж, наконец-то прибрал его Бог. Любопытно было бы мне знать, какую еще пакость сочинил он перед смертью?
   Джон Вавазор отвернулся, возмущенный до глубины души. Как ни мало была в нем развита известного рода деликатность чувства, в настоящем случае он был чужд всяких своекорыстных рассчетов. Он не ожидал ничего для себя и не завидовал племяннику, к которому должно было перейдти все наследство. В эту минуту он вспоминал о старом сквайре просто, как о добром отце, и слова, сказанные Джоржем в такую минуту, казались ему противоестественными.
   -- Вряд, ли мы найдем экипаж в Шэпе, заговорил, в свою очередь, Джорж. Не лучше ли нам нанять карету в Кендэле?
   Джон Вавазор согласился на это предложение, и дядя с племянником окончили свое путешествие вместе. Дорогого Джорж не выпускал сигару изо рта, и спутники перекинулись всего несколькими словами.
   В старом замке они встретили мистрис Гринау, успевшую почти одновременно с ними приехать из Норвича.
   

ГЛАВА XI.
ЗАВЕЩАНИЕ.

   Приезд мистрис Гринау в эту минуту был большим облегчением для Кэт. Без нее она положительно не знала бы, как встретить дядю и брата. Теперь же все они поневоле должны были оставаться в границах той вежливости, которую посторонние люди обязаны соблюдать в отношении друг друга. Джорж был представлен тетке, которую ни разу не видал с самого детства.
   -- Так это вы, Джорж, проговорила мистрис Гринау, улыбаясь и протягивая ему руку.
   -- Да, я Джорж, отвечал он.
   -- И член парламента в придачу, продолжала мистрис Гринау. Шутка ли, какая честь для всего нашего семейства! Когда я узнала об этом, я почувствовала такую гордость!..
   Мистрис Гринау проговорила это очень любезно, стараясь придать своим словам оттенок искренности; затем она обратилась к брату:
   -- Папа таки пожил довольно на своем веку, хотя, говоря откровенно, я никак не думала, чтобы он был так слаб, как оказывается по рассказам Кэт.
   -- Я и сам этого никак не ожидал, отвечал Джон Вавазор:-- еще на рождество он ездил с нами в церковь.
   -- В самом деле? Те-те! Как видно, он скончался точь в точь, как мой бедный Гринау.-- И при этом воспоминании она поднесла платок к глазам.-- Ты ведь, кажется, совсем не знал моего Гринау, Джон?
   -- Я видел его только раз.
   -- О, так ты не мог вполне оценить этого человека! Я знаю, что против него были отчасти предубеждены за то, что он был негоциантом; но теперь мы не будем об этом говорить. Чем была бы я без него, без этого негоцианта?
   -- Я нисколько не сомневаюсь, что он был прекраснейший человек.
   -- Да, Джорж, таких людей мало на свете. Ну, да таков ужь удел всего прекрасного на земле.
   Здесь будет кстати заметить, что мистрис Гринау перед отъездом из Норвича объявила капитану Бельфильду, что при известных условиях,-- если он будет вести себя хорошо,-- счастье, быть может, ему и улыбнется. Вследствие этого, капитан Бельфильд отправился к лучшему портному города, рассказал ему о славной своей женитьбе и заказал кучу всевозможного платья.
   -- Все мы под Богом ходим, продолжала мистрис Гринау, проводя рукою по глазам, и должны ожидать, что, рано или поздно, настанет наш черед.
   На это брат ее отвечал легким вздохом, долженствовавшим выразить сочувствие; затем он объявил, что желает немного пройдтись по саду. Джорж, между тем, попросил сестру проводить его в ее комнату и отправился с нею наверх.
   Кэт порешила не говорить ему пока ни слова об Алисе и отложить это объяснение до окончания похорон. Идя перед ним по лестнице, она почти дрожала от страха, предчувствуя, что по поводу завещания ей предстоит пренеприятный разговор, а может быт, даже и положительная ссора.
   -- Какая нелегкая принесла эту бабу сюда? был первый вопрос Джоржа.
   -- Я сама просила ее приехать, отвечала Кэт.
   -- Это зачем? сердито проговорил Джорж, и в тоне, которым были сказаны эти слова, Кэт явственно послышалось, что он уже считает себя полным хозяином, дома и намерен стать таким же хозяином и над личностью сестры. Но Кэт с некоторых пор начинала приходить к убеждению, что не след ей поддаваться брату.
   -- Я просила ее приехать, Джорж, когда дедушка был еще в живых, и я думала, что он протянет еще несколько недель. Я была с ним совершенно одна, в целом доме не было, кроме прислуги, ни одной женщины;-- такая жизнь была мне не под силу.
   -- Отчего ты не выписала к себе Алису?
   -- Алисе нельзя было приехать, отвечала Кэт, немного помолчав.
   -- Не понимаю, почему бы это ей нельзя было приехать? А я не хочу, чтобы эта женщина таскалась сюда. Она уронила себя, вышедши замуж за кузнеца.
   -- Но, Джорж, не ты ли сам советовал, мне принять ее приглашение?
   -- Это совсем другое дело. Блого муж ее умер и денежки его остались при ней,-- отчего же тебе и не съездить к ней иной раз -- погостить? Но я не хочу, чтобы она сюда таскалась.
   -- Казалось бы, что может быть естественнее, как дочери приехать в дом своего умирающего отца?
   -- Сделай милость, уволь меня от подобных рассуждений. Все эти так называемые естественные чувства -- чепуха. О старике она столько же жалеет, как и я, и все ее вздохи столько же искренны, как и ее печаль по муже. Все это лицемерие и больше ничего. Вот и дядя Джон тоже считает долгом корчить постное лицо, пока в доме лежит покойник, а спроси-ка у него: охотно ли он ездил в гости к отцу за последние двадцать лет?-- Да ему эти поездки были тошнее смерти.-- Когда его хоронят?
   -- В субботу, после завтра.
   -- Почему бы не завтра? Тогда мы могли бы уехать в субботу.
   -- Ты забываешь, Джорж, что он только в понедельник испустил дух, проговорила Кэт тоном серьезной укоризны.
   -- Так что-ж из этого?.. У кого завещание?
   -- У мистера Гогрема. Он был здесь вчера и просил меня передать тебе и дяде Джону, что он привезет его с собою, возвратившись с похорон.
   -- Дядя-то Джон причем тут? резко заметил Джорж. Я сегодня же отправлюсь в Пенрит и заставлю Гогрема выдать мне завещание.
   -- Не думаю, Джорж, чтобы он на это согласился.
   -- Какое право имеет он удерживать завещание у себя? Кто мне поручится в том, что это действительно последнее завещание старика?-- Где хранились у него все бумаги?
   -- В старом бюро, что стоит в столовой. Оно запечатано.
   -- Кто наложил печати?
   -- Мистер Гогрем и я.
   -- Тебя-то кто просил мешаться не в свое дело?
   -- Я только помогала ему. Но мне кажется, что он был совершенно прав. Если не ошибаюсь, так обыкновенно делают в подобных случаях.
   -- Полно врать; это ты все на старый аршин меришь. Пока я не убедился в противном, все здесь принадлежит мне, как законному наследнику, и я не потерплю постороннего вмешательства, пока не узнаю, что меня действительно лишили моих прав. Да еще вопрос,-- подчинюсь ли я безпрекословно завещанию, писанному при последнем издыхании? Мало ли что человеку вздумается написать, когда его пальцы уже еле владеют пером! Такия последние распоряжения не имеют никакой законной силы.
   -- Не заподозришь же ты меня в желании отнять у тебя то, что принадлежит тебе по праву.
   -- Надеюсь, что до этого еще не дошло.
   -- Грешно тебе, Джорж, так говорить.
   -- Что ты, что ты? Ведь я же говорю, что не думаю этого. За то другие были бы не прочь;-- хоть бы тот же дядя Джон. Ну, да сунься он только, черт возьми! Я ему такую тяжбу затею, что он жизни нерад будет.
   В эту минуту вошла старая служанка и доложила, что мистрис Гринау и мистер Вавазор собираются в комнату старого сквайра -- взглянуть на покойника; так не угодно ли будет мистеру Джоржу и мисс Кэт идти вместе с ними.
   -- Ты пойдешь, Джорж? спросила Кэт.
   -- Нет; что мне там делать? С какой стати стану я лицемерить перед трупом человека, которого я ненавидел и который мне платил такою же ненавистью, человека, который еще при последнем издыхании покушался ограбить меня? Не пойду я туда.
   Кэт ушла, обрадовавшись случаю вырваться от брата. С каждым часом росло в ней сознание, что, так или иначе, им следует разойдтись. За последнее время в нем стало проявляться какое-то свирепое озлобление, делавшее его невыносимым.
   Кэт присоединилась к дяде и тетке и пошла проститься с дедом.
   -- Бедный, бедный старик! проговорила мистрис Гринау, и всегда готовые слезы хлынули у нее из глаз.-- Помнишь ли, Джон, как он бывало журил меня и пророчил, что из меня проку не выйдет?.. Признайся, Кэт, ведь он и тебе говорил то же самое?
   -- Он всегда был очень добр ко мне, отвечала Кэт.
   У нее слезы были не так-то дешевы.
   -- Славный он был старик и истый джентльмен, заметил Джон Вавазор. Люди этого закала переводятся в наши дни, но, тем не менее, он был в полном смысле слова джентльмен; я не запомню за ним ни одного несправедливого поступка.-- Как ты думаешь, Кэт, не пойдти ли нам вниз?
   Мистрис Гринау замешкалась еще несколько минут, чтобы рассказать старой служанке некоторые подробности погребения покойного Гринау, и затем последовала за братом и племянницей.
   Джордж не осуществил свое намеренье -- съездить в Пенрит и повидаться с мистером Гогремом, которого увидел только в день похорон, когда этот почтенный стряпчий явился, чтобы присутствовать при церемонии.
   Печально прошли два дня, предшествовавшие похоронам, для всего общества, собравшегося в Вавазоре, кроме мистрис Гринау, которая делала вид, что не замечает дурного расположения духа своего племянника. Она называла его "бедным Джоржем" и снисходительно относилась к грубым его выходкам, как-будто они были следствием глубокого огорчения. Она предлагала ему разные вопросы о парламенте,-- вопросы, на которые он, конечно, и не думал отвечать, и, нисколько не смущаясь явными выражениями отвращения с его стороны, рассказывала ему различные анекдоты про своего милого покойного Гринау.
   Наконец, эти тяжелые два дня миновались и настал день похорон. Провожатыми были доктор с стряпчим и дядя с племянником. Во время церемонии Джорж, видимо, старался занять самое видное место, как бы желая заявит этим, что продолжает считать себя законным наследником.
   -- Мне сказали, что завещание моего деда у вас, обратился Джорж к мистеру Гогрему, как только увидел его.
   -- Оно у меня в кармане, отвечал стряпчий, и я намерен приступить к чтению его тотчас же по возвращении из церкви.
   -- Разве везде так заведено, чтобы завещание отбиралось по смерти завещателя посторонними лицами? спросил Джорж.
   -- Везде, отвечал стряпчий; к тому же, на этот раз это было сделано по желанию самого завещателя.
   -- Сколько я знаю, таков общий обычай, заметил Джон Вавазор.
   При этих словах Джорж оглянулся на дядю. Казалось, он был готов тут же на него броситься, но он удержался и не сказал ни слова, только оскалил зубы.
   Во всю дорогу в церковь и назад в замок Джорж не проронил ни слова. Джон Вавазор предложил доктору несколько вопросов о последних днях жизни старого сквайра, и как доктор, так и стряпчий подтвердили, что старик оставался в полном сознании до последней минуты.
   Когда общество возвратилось в замок, мистрис Гринау пригласила всех в столовую -- закусить. Выпили по стакану хереса, а Джорж выпил даже цельных два или три.
   Затем доктор удалился и стряпчий предложил отправиться в другую комнату.
   Все три джентльмена встали и направились в гостиную. Джорж шел впереди всех; за ним следовал стряпчий, и шествие за мыкалось Джоном Вавазором. По лицам двух последних легко было угадать, что они готовятся в неприятной сцене.
   -- Джентльмены, начал мистер Гогрем:-- не угодно ли вам будет присесть.
   Джон Вавазор сел.
   -- Я предпочитаю слушать стоя, отозвался Джорж.
   Мистер Гогрем развернул бумагу, которую держал в руках.
   -- Прежде чем вы приступите к чтению, перебил его Джорж, я считаю нужным сказать несколько слов. Я не знаю содержания этого завещания. На сколько мне известно, оно было написано моим дедом за час или за два до его смерти.
   -- Не совсем так; оно было написано за сутки слишком до его смерти, возразил стряпчий.
   -- Или за сутки это все равно. Дело в том, что он уже был при смерти; -- ведь после того он уже не вставал с постели?
   -- Нет, мистер Вавазор, он в то время быЛ еще на ногах, еще в тот же день он сходил в столовую в обеду. Впрочем, обстоятельство это не имеет никакого значения относительно действительности завещания, и я не понимаю, с какою целью вы налегаете на него?
   -- А вот выслушайте меня, тогда поймете. Я налегаю на это обстоятельство потому, что отрицаю компетентность моего деда делать посмертные распоряжения перед сааою смертью и в таких преклонных летах. Я видел его за несколько недель до его смерти; он и тогда уже был неспособен управлять делами по именью.
   -- Мне кажется, Джорж, что теперь же время делать подобные возражения, заметил дядя.
   -- А я так думаю, что теперь-то и время, возразил Джорж. Если не ошибаюсь, содержание завещания таково, что если признать его действительность, то я лишаюсь через него самым противозаконным образом того, что принадлежит мне по праву. А потому, я протестую против него теперь и намерен оспаривать его законным порядком, если будет приступлено к его исполнению.-- Можете теперь читать завещание, если вам угодно.
   -- Я и буду его читать, отвечал мистер Гогрем, и, с своей стороны, утверждаю, что оно имеет полную силу.
   -- А я утверждаю, что нет. В этом-то мы с вами и расходимся.
   Началось чтение, прерываемое гневными восклицаниями со стороны Джоржа. Завещатель начал с того, что выразил свое желание, чтобы поместье осталось в его роде и в фамилии Вавазоров. Затем он объявлял, что находится вынужденным обойдти своего прямого наследника, которого не считает способным сохранить именье в неприкосновенности; а потому временным владельцем, и в то же время, своим душеприкащиком назначает сына своего, Джона Вавазора. В случае, если Джоржь женится и у него родится сын, именье долженствовало перейдти к этому сыну по достижении им совершеннолетия. До тех пор Джону Вавазору разрешалось пользование доходами с обязательством выплачивать внучке завещателя, Кэт, ежегодно пятьсот фунтов стерлингов. В случае, если у Джоржа не будет сына, именье отказывалось старшему сыну Кэт, или же, в случае бездетности последней,-- старшему сыну Алисы, долженствовавшему принять имя Вавазор. Все движимое свое имущество старый сквайр отказывал сыну своему, Джону Вавазору.
   -- Как я думал, так и оказалось, проговорил Джорж.-- Голос его звучал неприятно и какой-то зловещий огонь горел у него в глазах.-- Злой старик сделал все, что мог, чтобы ограбить меня до последней нитки, за то, что я не потакал ему во всех его съумасбродствахь, когда был здесь в последний раз, за несколько времени до его смерти:-- Такое завещание не признают ни в одном судебном месте.
   -- Что касается этого, то я пока ничего не могу вам сказать, заметил стряпчий.
   -- Где его первое завещание?
   -- Если не ошибаюсь, мы писали перед этих еще два других завещания.
   -- Так где же они?
   -- Этого я не обязан знать, мистер Вавазор. Одно он, кажется, уничтожил, но я не могу этого положительно утверждать. Что же касается другого, то я о нем положительно ничего не знаю.
   -- Скажите, как вы намерены поступить? обратился Джорж к дяде.
   -- Что тут спрашивать? Конечно, я исполню завещание,-- мне другого и выбора нет. Дело это всего ближе касается вашей сестры, так как, в силу завещаний, она получает пожизненную ренту в пятьсот фунтов; а в случае у яея будем сын, а у вас нет, все именье переходить к ее сыну.
   Джорж простоял несколько минут в раздумии. Нельзя ли ему было как-нибудь через Алису и Кэт, женившись на первой, прибрать именье к рукам? Но нет! Для него было важно тотчас же получить имение в полное свое распоряжение, чтобы он мог под залог его достать денег; эта возможность совершенно уничтожалась завещанием.
   -- Это просто на просто, мошенническая штука, проговорил он.
   -- Что вы хотите сказать этим, сэр? спросил стряпчий.
   -- Я хочу сказать именно то, что говорил:-- это, просто на просто, мошенническая штука. Кто присутствовал при составлении этого завещания?
   -- Подпись засвидетельствована...
   -- Я не про подпись спрашиваю. Кто был в комнате, когда писалось это завещание?
   -- Я был при вашем деде.
   -- И кроме вас, никого больше?
   -- Никого. Присутствие еще третьяго лица при составлении подобного документа было бы несогласно с общепринятым обычаем.
   -- В таком случае, я смотрю на этот документ, как на клочек никуда негодной бумаги, проговорил Джорж и вышел вон, хлопнув дверьми.
   -- Никогда еще в жизни мне не наносили подобного оскорбления, проговорил стряпчий чуть не со слезами на глазах.
   -- Он раздражен неудачей; дела его, если не ошибаюсь, безнадежно плохи, отвечал Джон Вавазор. Не стоит обращать внимание на его слова.
   -- Но это не дает ему права оскорблять меня. Я только исполнил свой долг. Я даже не позволил себе давать вашему отцу никаких советов. Обвинять человека голословно,-- разве так поступают честные люди? Попадись он мне только на глаза, я ему выскажу это.
   -- Можете быть уверены, мистер Гогрем, что сам он вряд ли будет искать новой встречи с вами.
   Затем стряпчий удалился, посоветовав мистеру Вавазору дать знать своему лондонскому стряпчему, чтобы он принял меры для засвидетельствования подлинности завещания.-- Оно составлено так, что под него иголочки подточить нельзя, добавил мистер Гогрем. Если это завещание признают недействительным, то я после этого ни бельмеса не смыслю в своем деле.
   Кто теперь сообщит эту новость Кэт? было первою мыслью Джона Вавазора, когда он остался один. Как воротиться ему в Лондон без дальнейших столкновений с племянником? Как приступить ему к исполнению непосредственных обязанностей, налагаемых на него новым его званием душеприкащика и временного владельца. Ну, как Джорж насильственно вступит в права хозяина дома и вытребует у Кэт все ключи? Что тогда делать? Ясно было, что о немедленном возвращении в Лондон, в мирным удовольствиям столь любезного клуба, нечего было и думать. Новые обязанности Джона Вавазора были таковы, что не радовало его положение, в которое ставило его завещание отца. Правда, благодаря этому завещанию, доходы его значительно увеличивались, но за то сколько же и хлопот влекло оно за собою!
   В столовой он застал мистрис Гринау одну.
   -- Ну что, Джон, спросила она:-- что хорошего узнали вы из завещания?
   -- Где Кэт? спросил он.
   -- Она ушла с братом.
   -- Она захватила шляпу с собою?
   -- Да, он позвал ее прогуляться, и она тотчас же пошла.
   -- Ну, так он ей, конечно, скажет, проговорил Джон Вавазор.
   Затем он изложил сестре все подробности завещания.
   -- Браво! воскликнула вдовушка;-- это отлично. Я очень люблю Кэт, а теперь она может выйти замуж, за кого ей вздумается.
   

ГЛАВА XII.
НОВАЯ ПРОГУЛКА ПО ГОРАМ.

   Наговорив дерзостей стряпчему, Джорж тотчас же отправился в гостиную, где сидели его сестра и тетка.-- Кэт, сказал он, надень шляпу и пойдем прогуляться со мною: Я свалил эту процедуру с плеч.-- Кэт тотчас же оделась и последовала за братом.
   Они прошли порядочный клочок дороги, не говоря ни слова. Кэт выжидала, чтобы брат первый заговорим, о завещании, и не отваживалась предлагать ему никаких вопросов. Джорж и сам собирался завести речь о завещании, но приступить к подобному разговору было не так-то легко.
   -- Куда мы пойдем? спросила Кэт, когда они оставили за собою старые, заплесневшие ворота, служившие входом в усадьбу.
   -- Пойдем на тот скат холмов, отвечал Джорж; погода хорошая, а мне хотелось бы избавиться на время от дяди Джона.
   И они обогнули лесистый холм,-- тот самый, который, несколько времени тому назад, был свидетелем достопамятного разговора между Алисой и ее кузиной. Молча взобрались они на самую вершину холма; любопытство Кэт дошло до последней степени напряжения, по у нее не хватало духу на вопросы.
   -- Ну-с, заговорил Джорж, когда они остановились на минуту у межевой канавки, через которую единственной переправой служила перекинутая доска:-- не полюбопытствуешь ли ты узнать, как облагодетельствовал тебя твой любезный дедушка?-- И он пристально посмотрел ей в лицо.-- Или, быть может, ты уже все знаешь?
   Он было вышел из дому в твердой решимости не ссориться с сестрою; он сообразил, что в его же собственном интересе ему надо стараться о поддержании с нею доброго согласия, что в этом его единственный якорь спасения. Но гнев и досада брали свое; постоянное озлобление, кипевшее в нем против целого света, помрачало в нем рассудок, и он сам не владел собою.
   -- Ничего я не знаю, отвечала Кэт. Если бы я что знала, то, конечно, передала бы тебе. Грешно тебе и делать-то мне такие вопросы.
   -- Я, право, начинаю сомневаться, отвечал он:-- есть ли хоть один человек на свете, на которого можно было бы положиться. Мой дед сделал, с своей стороны, все, что мог, чтобы вырвать у меня именье из рук.
   -- Я тебе говорила, что боюсь этого.
   -- И наследницей своей он назначил тебя.
   -- Меня?
   -- Да, тебя.
   -- Он мне положительно говорил, что не сделает этого.
   -- А между тем, он это сделал.
   -- В таком случае, Джорж, и я сделаю то, что обещалась ему сделать, если он составит подобное завещание. Я сказала ему, что передам именье тебе; и тогда-то он поклялся, что не назначит меня своей наследницей.
   -- Ну, не дура ли ты была! воскликнул Джорж. Кто просил тебя говорить ему это? Ведь ты же знала, что, этим не заставишь его поступить со мною по долгу совести.
   -- Я отвечала на его вопрос, Джорж.
   -- Эх, слушать-то тебя тошно. Ты погубила меня, а между тем, в твоей власти было меня спасти.
   -- Но я еще спасу тебя и теперь, если именье завещано мне. Я не желаю отнимать его у тебя. Бог мне свидетель, что я всегда старалась действовать в Вавазоре в твоих интересах. Я готова подписать любой документ, в силу которого именье перешло бы к тебе.
   Несколько времени они продолжали дорогу молча. Шли они той же самой тропинкой, по которой Алиса и Кэт направлялись прошлой зимой. Невольно вспоминались теперь бедняжке Кэт пламенные речи, которыми она тогда ходатайствовала за Джоржа. Как искусно переплетала она тогда ложь с истиной, чтобы выставить брага в самом выгодном свете перед кузиной. Вспомнился ей и Джон Грей, и почувствовала она, что недоброе тогда сделала дело. Она уже не могла более боготворить брата и во всем безпрекословно исполнять его волю; но относительно именья, на которое он мог иметь притязания в качестве прямого наследника, она с радостью была готова уступить ему свои права.
   -- Если завещание действительно так составлено, как ты говоришь, Джорж, то я передам тебе именье.
   -- Ничего-то ты, не можешь мне передать. Старый разбойник был себе на уме; он все отдал в руки дяди Джона, черт бы их обоих побрал!
   -- Джорж, Джорж, ведь он ужь покойник!
   -- Так что-ж, что покойник? Я об одном только жалею, что он не умер десять или двадцать лет тому назад. Ужь не думаешь ли ты, что я прощу ему обиду за то только, что его уже нет в живых? Нет, я и память его не оставлю в покое, если только мои проклятья могут хоть отчасти отплатить ему за зло, которое он цне сделал.
   -- Проклятьями можно мстить только живым.
   -- Ну, с живыми-то я иначе разделаюсь. Я так насолю дяде Джону, что он проклянет тот час, когда вздумал посягнуть на мои права.
   -- Не думаю, чтобы он посягал на них.
   -- Не думаешь? А зачем он приезжал сюда на рождество? Или ты воображаешь, что это завещание состоялось без его ведома?
   -- Я убеждена, что он ничего о нем не знал. План этот вряд ли созрел и у самого дедушки за неделю до его смерти.
   -- В самом деле? Помни, что тебе придется присягнуть в этом перед судом. Я этого дела не оставлю так. Ты должна будешь явиться в качестве свидетеля.-- Сколько времени тому назад спрашивал он у тебя, как ты распорядишься с именьем, если он оставит его тебе?
   -- Не помню наверное; кажется, дня за два до смерти.
   -- Постарайся припомнить. Ведь с тебя потребуют присягу. А теперь ответь мне чистосердечно: был ли он, по твоему мнению, в состоянии зрело обдумать такое важное дело, как завещание?
   -- Я советовала ему отложить это дело.
   -- Советовала? На каком основании?
   -- Я говорила ему, что посмертные распоряжения вообще не следует делать под влиянием болезни.
   -- Так-так. А что он на это отвечал?
   -- Он очень рассердился и велел мне послать за мистером Гогремом.
   -- А теперь скажи-ка мне, Кэт... да подумай хорошенько прежде, чем отвечать. От тебя зависит оказать мне важную услугу. И притом, не думай, чтобы я хотел обобрать тебя; та доля, которую ты сама считаешь принадлежащею тебе по праву, так и останется за тобою.
   Как видите, недалеко ушел Джорж в понимании характера своей сестры.
   -- Ничего мне ненужно, отвечала она, сердито топая ногою по измятой траве. Ты неспособен даже понять, Джорж, что такое честность.
   Легкая, наглая усмешка промелькнула на его лице и тотчас же исчезла.-- Твоя правда, говорила эта усмешка, я не могу похвастаться этого рода пониманием.
   -- Ну, да не в том дело, отвечал он. Ты говоришь, что отсоветывала деду не писать завещание; следовательно, ты находила, что он не вполне владеет своими умственными способностями?
   Она отвечала ему не вдруг.
   -- Не то, чтобы он не вполне владел своими умственными способностями, проговорила она, подумав с минуту; но мне казалось, что ему не следует действовать под влиянием того настроения духа, которое болезнь обыкновенно влечет за собою.
   -- Слушай, Кэт: я верю, что ты, по крайней мере, не желаешь быть соучастницей в этой мошеннической проделке. Что вся штука эта мошенническая, в этом ты не можешь сомневаться. Ты слышала от меня, что он завещал именье тебе; это неправда. Он завещал его дяде Джону.
   -- Зачем же ты меня обманул?
   -- А что, обидно тебе, небось, что не ты наследница?
   -- Конечно обидно; дядя Джон не уступит тебе своих нрав. Знаешь ли, Джорж, я не понимаю тебя: с какой стати ты все это делаешь?
   -- Тут и понимать тебе нечего; слушай только меня. Именье оставлено дяде Джону, но он должен выплачивать тебе ежегодно пятьсот фунтов до совершеннолетия другого лица, которое пока еще и на свет не родилось и, по всем вероятиям, никогда и не родится. Ну, не доказывает ли самое содержание завещания, что старик был не в своем уме?
   -- Он столько же был помешан, как и ты, Джорж.
   -- Не перебивай меня и слушай. Я не говорю, что он был изступленный безумец. Но ведь ты же сама советовала ему не делать нового завещания на том основании, что он, как тебе казалось, не в состоянии был зрело обдумать такое важное дело.
   -- Да, я советовала ему не делать этого.
   -- И ты можешь присягнуть в этом?
   -- Надеюсь, что я буду избавлена от этой необходимости; но если меня спросят, я должна буду клятвенно подтвердить то, что говорю теперь.
   -- Так. Теперь слушай меня и вникай хорошенько в мои слова. Завещание, в настоящем своем виде, делает полным распорядителем над именьем -- Джона Вавазора. Если бы ты даже и хотела помочь мне, ты ничего не можешь сделать;, а, между тем, та более всего заинтересована в этом завещании, потому что, в случае у меня не будет сына, все именье переходит к твоему.-- Поняла ты теперь?
   -- Кажется, поняла.
   -- И твое свидетельство против действительности завещания будет иметь всего более веса.
   -- Я готова подтвердить перед судом то, что сказала тебе, если из этого будет какой-нибудь прок.
   -- Этого мало. Слушай, Кэт: сколько раз ты мне говорила, что готова идти за меня в огонь и в воду; теперь пришло время доказать мне твою привязанность на деле.
   Кэт чувствовала, что отвращение ее к нему, ко всему, что он делал и требовал от нее, ростет с каждым его словом. Она мало по малу начинала понимать, что он хочет подбить ее на такое дело, на которое она не может согласиться, и что отказ с ее стороны вызовет страшную бурю. Она стиснула зубы и крепко сжала свой маленький кулак. В случае надобности, она готова была вступить с ним хоть в рукопашный бой. Под пристальным зловещим взглядом его глаз, вся любовь ее к нему перешла почти в ненависть.
   -- Да, пришло время доказать мне твою привязанность на деле, повторил он. Ты отсоветывала ему делать завещание, потому что тебе казалось, что он не в здравом уме,-- не так ли?
   -- Нет, не так.
   -- Постой, Кэт! Подумай хорошенько, и ты сама увидишь, что это так. Что же значат твои слова, что он не вполне владел своими рассудочными способностями?
   -- Я этого никогда не говорила.
   -- Но зачем же, в таком случае, ты предостерегала его против тогдашнего его настроения духа?
   -- Слушай, Джорж: я, кажется, начинаю понимать, к чему ты ведешь речь. Если меня спросят: правда ли, что он был в безпамятстве или помешательстве, я должна буду ответить, что нет.
   -- И ты так ответишь?
   -- Да. Всякий другой ответ был бы ложью.
   -- Так ты решалась погубить меня и прибрать именье к рукам? И он снова бросил на нее у стращающий взгляд.-- И ты за одно с моими врагами? Смотри, Кэт, берегись.
   В эту минуту они находились милях в трех от замка. Кэт поглядела кругом и увидела, что они совершенно одни. Кругом не было видно ни жилья, ни следа человеческого. Кэт поняла всю критичность своего положения, но в то же время в ней с новой силой воспрянула решимость противиться ему до конца. Она скажет ему на прямик, что дороги их с этой минуты должны разойдтись. Не напугают ее никакие взгляды, никакие речи. Невероятным казалось ей, чтобы родной ее брат решился прибегнуть к физическому насилию; но, хотя бы и так, хотя бы он схватил ее за руку так же грубо, как недавно схватил Алису, хотя бы он и того хуже с ней поступил,-- она не поддастся ему. Не даром в жилах ее течет та же кровь, как и в его жилах; она докажет ему, что в чем другом, а в мужестве она поспорит с ним.
   ...Иточно было чего испугаться при взгляде на его лицо. Он с намерением хотел застращать ее, дав ей почувствовать, что он собирается сделать что-то ужаное. В сущности он и сам еще не решил, что такое сделает. Какая-то слепая сила толкала его на недоброе дело.
   -- Кэт, проговорил он, удерживая ее за руку:-- надо нам, там или иначе, теперь же покончить этот разговор. Ты мне наобещалась и я было поверил твоим обещаниям. Теперь ты можешь разом исполнить их: стоит тебе указать, что старик уже, из ума выжил, когда писал завещание; ты же сама знаешь, что это правда.-- Итак, отвечай: согласна ли ты помочь мне в моем кривом деле? Подумай хорошенько прежде, нем ответишь, потому что, вот тебе Бог, если я не добьюсь от вас справедливости, то я съумею вознаградить себя хоть местью.
   И говоря это, он положил ей руку на грудь возле самого горла.
   -- Отними руку, Джорж, сказала она. Ни на такую ты дуру напал, чтобы заругать меня подобными выходками.
   -- Отвечай же мне, проговорил он, потрясая ее за ворот платья, которое он сжимал в руках.
   -- Боже мой, до чего я дожила, Джорж! Я должна стыдиться своего брата.
   -- Отвечай мне, повторил он и снова тряхнул ее.
   -- Ты уже слышал мой ответ. Не скажу я того, чего ты от меня требуешь. Покойный дед был до последней минуты в полном сознании и не думал выживать из ума. Как мне кажется, он приводил в исполнение намерение, которое зрело в нем давно. Сколько ты не бросай на меня угрожающих взглядов, сколько ни тряси за платье, ты не заставишь меня отступиться от моих слов. Плохо ты меня знаешь, если воображаешь, что можешь запугать меня, как ребенка.
   Он выслушал ее до последнего слова, не изменяя своего положения; но рука, сжимавшая платье, мало по малу разжималась, и он дал ей спокойно договорить.
   -- Так вот как! протянул он, когда она кончила. Так-то ты понимаешь честность. А туда же, чуть не зажала уши, когда тебе заговорили о деньгах. А любопытно было бы мне знать,-- заранее ли все это было условлено между тобою и дядей Джоном?
   -- У него ты не посмеешь об этом спросить, потому что он мужчина, отвечала Кэт, и глаза ее наполнились слезами; но то были слезы не страха, а негодования на взводимое на нее обвинение.
   -- Ты думаешь?-- Ну, это еще мы увидим. Что же касается тебя со всеми твоими обещаниями... слушай, Кэт: ты знаешь, что я сдержу свое слово; обещайся исполнить то, чего я от тебя требую, не то беда тебе будет от меня.
   -- Ужь не хочешь ли ты этим сказать, что убьешь меня? проговорила она.
   -- А почему бы и не убить тебя? После зла, которое вы мне сделали, неужели я остановлюсь перед какою бы то ни было местью? Почему бы мне не убить и тебя, и Алису в отплату за ваши предательские поступки со мною?
   -- Бедная Алиса! промолвила Кэт и смело, каким-то вызывающим взглядом взглянула ему в лицо.
   -- Как бы не так,-- бедная! Проклятая притворщица. Впрочем вы с ней два сапога с одной ноги -- лживые, вечно ноющие, лицемерные интригантки. Пошла теперь, жалуйся своему дядюшке и той, как бишь ее-то? старой кумушке, что я грозил убить тебя. Да не забудь и судье об этом рассказать, когда тебя призовут к присяге, чтобы удобнее было обобрать меня. Лгунья! притворщица!
   И с этими словами он так сильно оттолкнул ее от себя, что она со всего размаху упала на каменную почву.
   И не останавливаясь, чтобы приподнять ее, даже не оглянувшись на нее, он пошел далее по направлению к северу. Кэт встала и, присев на случившуюся тут кучку каменьев, проводила его глазами, пока он не скрылся из виду за склоном горы.
   В первые минуты после паденья мысли ее были исключительно заняты им. Ей и в голову не приходило опасаться покушения на свою личность, даже в ту минуту, когда она спросила,-- ужь не собирается ли он убить ее? Кровь кипела в ее жилах и сердце было полно гордого презрения к опасности. Даже и теперь ей было не до страха: позор и несчастье брата не выходили у нее из ума. Теперь для нее было ясно, что он погиб для нее и для себя безвозвратно. И это был тот самый брат, в которого она так восторженно веровала, которому она готова была принести в жертву не только себя, но и кузину!
   Она чувствовала, что при падении ушибла себе руку; но в первые минуты ей не хотелось шевелить ею, не хотелось вообще заниматься собою. Только несколько времени спустя, встав на ноги, она заметила, что малейшее движение причиняет ей сильную боль и что она совсем не владеет правою рукою; тогда она ощупала ее левою и убедилась, что кость сломана пониже локтя. Первою ее мыслью было: что скажет она брату при встрече с ним в замке? Открыть ли ему правду, или же прибегнуть ко лжи и сказать, что она упала, спускаясь с горы после того, как он ушел? Конечно, он не поверит ей, но все же выдумка вывела бы их обоих из затруднительного положения.
   Она пошла домой, крепко придерживая сломанную руку здоровою. Когда она вошла в лес, начинало сильно темнет. Небо заволокло тучами и начинал накрапывать дождь. Не прошла она и четверти мили, как дождь перещед в ливень. Не смотря на физическое страдание, она приостановилась на минуту под деревом, чтобы обдумать, как ей лучше вывернуться из неловкого положения относительно брата. Она сообразила, что очень легко может статься, что она встретить его, не доходя еще до дому, и, тут в первый раз в ней проснулся страз. Ну, как он выскочит из чащи и в самом деле убьет ее? Не для того ли он отправился другою дорогою, чтобы напасть на нее неожиданно и исполнить свою страшную угрозу? При этой мысли она было попробовала бежать, но пробежала немного, потому что быстрое движение причиняло ей сильную боль. Она пошла тише, храбро шагая под дождем и оглядываясь; каждую минуту в ту сторону, откуда Джорж мог нагнать ее. Но никто не показывался из-за деревьев, и возвращение ее домой не ознаменовалось никакими приключениями. Если бы она была спокойнее, то она сообразила бы, что Джоржу не было ни какой физической возможности нагнать ее так скоро, чтобы вернуться назад, ему бы надо было снова взобраться по крутому скату холма, тогда как ее путь лежал под гору. Но он и не думал возвращаться назад; гонимый преследовавшею его фуриею он шел, куда глаза глядят, и подвигался по направлению к Бамптону.
   В замке обед был заказан, по заведенному обычаю, к пяти часам. Ровно в пять часов Кэт дотащилась до парадной двери. Она отворила ее левою рукою и прямо прошло в столовую, где застала дядю и тетку перед камином.
   -- Обед на столе, сказал Джон Вавазор. Где же Джорж?
   -- Ты промокла, Кэт, заметила, мистрис Гринау.
   -- Да, я промокла до костей, отвечала Кэт. Мне надо отправиться наверх; не пойдете ли и вы, тетушка, со мною?
   -- Отчего бы не пойдти,-- с удовольствием.
   Тетушка Грицау тотчас же заметила, что случилось что-то неладное.
   -- Где же Джорж? повторил Джон Вавазор. Он вернулся с тобою или нам еще его надо дожидаться?
   Кэт присела на стул.
   -- Я не могу вам в точности сказать, куда он девался, отвечала она.
   Между тем, тетка подошла к ней и только успела подхватить ее, потому что в эту самую минуту она свалилась со стула.
   -- Тише, руку мне не разбередите, проговорила Кэт чуть слышно и без чувств упала к тетке на руки.
   -- Он ей что-то недоброе сделал, указала мистрис Гринау, глядя на брата. Это его штука.
   Джон Вавазор стоял, как громом пораженный, и от души был бы рад снова очутиться в улице Королевы Анны.
   

ГЛАВА XIII.
В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О ТОМ, КАК ДИКИЙ ЗВЕРЬ УДАЛИЛСЯ ИЗ УЭСТМОРЛЭНДА.

   Часов около одиннадцати вечера, в тот самый день, когда Кэт сломала себе руку, кто-то тихо постучался в дверь ее спальни. Тетка сидела у ее изголовья и доктор, вправивший ей руку, не уезжал еще из замка; он был в столовой и говорил с Джоном Вавазором о происшествий этого дня.
   -- Она скоро оправится, говорил доктор; это простой перелом. Я побываю после завтра.
   -- Но не кажется ли вам этот случай крайне странным? Хитро что-то, чтобы можно было сломать себе руку, споткнувшись на ходу.
   Доктор пожал плечами.
   -- Мало ли какие бывают странные случаи, проговорил он. Я знал одну женщину, которая сломала себе бедренную кость, толкнув кошку ногою; по крайней мере, она сама утверждала, что так было дело,
   -- Да! Но взяли ли вы на себя труд навести более точные справки?
   -- Не мое дело наводить подобного рода справки. Хлопотали об этом другие, но она стояла на своем и ничего из всех этих розысков не вышло.-- Покойной ночи, мистер Вавазор; не приставайте б ней с расспросами и дайте ей, по крайней мере, выспаться хорошенько несколько часов.
   И доктор удалился, оставив Джона Вавазора одного.
   В первые минуты смятения, последовавшие за обмороком Кэт, Джон Вавазор решительно не мог собраться с мыслями и взять в толк, что такое случилось. Мистрис Гринау тотчас же увидела, что рука у Кэт сломана, и послала за доктором. Между тем, Кэт успела придти в себя и рассказала подробности случившегося с нею несчастья в следующем виде. Во время прогулки брат разбранился с нею из-за завещания и ушел, оставив ее одну на вершине холма. Не успела она отойдти от него несколько шагов, как споткнулась и упала. При этом она тотчас же почувствовала, что повредила себе руку, но, будучи сердита на брата, не захотела призвать его на помощь; да и сама она догадалась, что тут дело посерьезнее простого ушиба, только тогда, когда Джорж уже скрылся из виду.-- Само собою разумеется, ни дядя, ни тетка не верили этому рассказу, и Кэт это очень хорошо знала. Отсутствие Джоржа, грубые его выходки, которых они были свидетелями за последнее время, наконец, самый факт перелома, заставлявший предполагать внешнее насилие,-- все это наводило на мысль о том, что Кэт кое-что скрывает от них. Но в настоящем ее положении нельзя было подвергать ее дальнейшим расспросам. Мистрис Гринау осведомилась только, как она думает,-- вернется ли Джорж или нет?
   -- Я могу вам только сказать, отвечала Кэт, что он пошел по направлению в Бамптону, может статься, что он пройдет в Пэнрит. Он ужасно зол на всех нас и, по всем вероятиям, не захочет провести другую ночь в этом доме, который не принадлежит ему. А впрочем, кто его знает? Когда он раздражен, он обыкновенно бывает сам не свой.
   Между тем, тетушку Гринау, которая расположилась в спальне племянницы, вызвали к двери; одна из служанок подала ей клочек бумаги, сказав, что. его привез какой-то парень из Шэпа, приехавший в тележке;-- бумажку это, добавила горничная, велели отдать мисс Вавазор. Записка была незапечатана и без адреса. На скомканном клочке бумаги были написаны следующие слова: "Пришли мне мои платья с подателем этой записки. Я не вернусь больше в замок." -- Мистрис Гринау передала письмо племяннице, а сама отправилась уложить вещи Джоржа в чемодан, который и был вручен посланному.-- В тот же вечер сказали об этом происшествии Джону Вавазору.
   Во всю эту ночь и на следующий день мистрис Гринау не делала племяннице никаких вопросов; по когда на третий день доктор объявил, что сломанная рука идет хорошо, мистрис Гринау не выдержала и дала волю своему любопытству. Да и не одно любопытство побуждало ее разузнать правду. В ее характере было меньше беспечности и, пожалуй, меньше эгоизма, чем в характере ее брата. Если бы подозрение ее относительно Джоржа действительно подтвердилось, она бы ни за что не оставила так этого дела и постаралась бы подвести Джоржа под заслуженное наказание.
   -- Кэт, заговорила она по уходе доктора: -- надеюсь, что ты расскажешь мне всю правду о том, что произошло между тобою и братом в тот день, когда ты сломала себе руку?
   -- Я и так вам правду сказала.
   -- Но не всю.
   -- Больше я вам ничего не могу сказать, тетушка. Он поссорился со мною, как мне кажется, совершенно напрасно; но не станете же вы от меня требовать, чтобы я передала вам все подробности нашей ссоры. По всем вероятиям, сба мы были неправы, а потому лучше вовсе не возобновлять разговор об этом.
   -- Он не позволил себе в отношении тебя никаких грубостей?
   -- Он всегда бывает груб в выражениях, когда сердится.
   -- Но он не ударил тебя?
   -- Милая тетя! не сердитесь на меня, если я вам на это скажу, что не желаю, чтобы меня расспрашивали; это ни к чему не поведет.
   Мистрис Гринау хорошо знала характер племянницы и поняла, что другого ответа ей не добиться; но теперь для нее стало ясно, что не просто падение было причиною случившегося с Кэт несчастья.
   -- С тобой не столкуешь, отвечала мистрис Гринау; но знай, что, повстречайся я с твоим братом,-- ему от меня спуску не будет.
   -- Вряд ли вам придется с ним встретиться, сказала Кэт; особенно, если вы останетесь здесь до моего выздоровления.
   Не бог знает каких хлопот стоило Кэт отделаться от любопытства окружающих, пристававших к ней с расспросами; но не так-то легко было ей порешить с самой собою, как ей на будущее время относиться к брату. Отречься ли ей от него с этой минуты, оставаться ли спокойной свидетельницей его борьбы с безденежьем и конечного разорения, между тем, как сама она будет безмятежно наслаждаться теми благами жизни, которые доставило ей завещание деда?
   Читатель припомнит, что вся ее жизнь была до сих пор посвящена этому брату; она привыкла считать своим долгом жертвовать ему собою. Тяжело расставаться с тем, что было единственною целью в жизни, и вырвать из сердца единственную привязанность, которая его наполняла.
   Но он решился поднять на нее руку! Какая женщина простит такую обиду? Вера Кэт в брата пошатнулась уже тогда, когда он принудил ее написать Алисе о деньгах. Теперь он пошел еще далее: он потребовал от нее клятвопреступничества; он грозился убить ее и поднял на нее руку, когда она отказалась исполнить его волю; он обвинил ее в умышленном обмане и в желании присвоить себе его собственность. Могла ли она после всего этого желать его видеть? Но даже в эту минуту она дорого бы дала за возможность уступить ему свою долю в пользовании поместьем. Беда только в том, что подобная уступка была положительно невозможна.
   Джон Вавазор пробыл в Устморлэнде около недели; в течение этой недели, мистер Доунд побывал в Вавазоре и виделся в мистером Гогремом в Пэнрите. Относительно действительности завещания, мистер Доунд объявил, что тут не может быть и тени сомнения. И так, избрали поверенного для собирания ренты и положили, по истечении шести месяцев, отдать замок в наймы. А пока решено было, что Кэт останется в замке до своего выздоровления. Тетушка Гринау обещалась продлить свое пребывание в Вавазоре на неопределенное время, и обещалась с такою готовностью, жак-будто капитана Бельфильда вовсе не существовало на свете. О мистере Чизсакере она продолжала говорить, как о записном поклоннике Кэт. Но хотя мистер Чизсакер все еще оставался в ее глазах очень приличною партиею для племянницы, она уже не навязывала ей этот брак в виде непременного долга. Кэт, в качестве богатой невесты, могла надеяться теперь, что не засидится в девках, если даже и откажет мистеру Чизсакеру.
   -- Молодая девушка с шестью стами фунтов годового дохода, твердила тетушка Гринау, почти во всем сама себе госпожа и может выбирать, кого ей вздумается.
   Кэт очень хотелось, чтобы Алиса приехала погостить к ней в Уэстморлэнд до истечения шести-месячного срока, и она высказала это желание дяде, который обещался передать его Алисе. Затем Джон Вавазор уехал и тетка с племянницей остались в замке вдвоем.
   -- Как нам быть, если это дикое животное вдруг нагрянет сюда опять? спросила мистрис Гринау у брата.-- Ведь мы тут остаемся одинокими женщинами.
   Брат мог только на это ответить, что дикое животное, но всем вероятиям, глаз не покажет в замок.
   И предсказание мистера Вавазора сбылось. Во все время пребывания мистрис Гринау в замке, дикое животное не показывало туда глаз.
   

ГЛАВА XIV.
ДЖОРЖ ПРЕДАЕТСЯ МЕЧТАМ ОБ УБИЙСТВЕ.

   Но мы должны возвратиться к "дикому животному" и сделать тут небольшое отступление. После известного читателю свиданья Джоржа с кузиною, свиданья, во время которого принесенное им кольцо полетело в камин, наш герой не в слишком-то веселом настроении духа покинул улицу Королевы Анны. Он вообще оставался довольно равнодушен к тому, что про него думают и как к нему относятся лица одного с ним пола. Но он дорожил добрым мнением или, вернее, личным расположением каждой женщины, обратившей на себя его внимание. А между тем, если не из слов Алисы, то из поступков ее была одно, что она идет за него замуж не потому, чтобы любила его, но потому, что, по некоторым соображениям, брак этот представлялся ей лучшим, что она могла избрать в настоящую минуту. Любов же ее, видимо, принадлежала другому; только вследствие тех же соображений, ей почему-то не заблагорассудилось идти замуж за этого другого. Так, по крайней мере, истолковывал Джорж ее поведение в отношении себя.
   Будь у него развязаны руки, он, без сомнения, отказался бы от Алисы и так ухитрился это бы сделать, что, при всем ее желании избавиться от него, не на радость бы было ей исполнение этого желания. Но мог ли он так поступить с женщиной, у которой был в долгу и к которой ему предстояло снова обратиться за денежной ссудой? Правда, переступив через порог ее дома, он клялся и божился, что ничто в мире не заставит его снова призанять у нее денег, но не прошел он и нескольких шагов, как положение его явственно обрисовалось перед ним. Он был членом парламента, но через три месяца парламент будет распущен; неужели же он поступится настоящим своим положением, для достижения которого он принес уже столько жертв? А проклятый этот старик все жил да жил в своем Уэстморлэнде, точно век его был заколдован, и крепко держался за свою дрянную землишку, которою внучек съумел бы так хорошо распорядиться! И невольно Джоржу стало мечтаться о том, как хорошо бы было, если бы старику приключилось что-нибудь такое, что положило бы конец его существованию. Я не скажу, чтобы у него в мыслях было покушение на жизнь деда; но ему невольно припоминались слышанные им рассказы о знаменитых преступниках, которые в глазах его являлись великими, людьми.-- Что все ваши Нельсоны, говаривал он не раз в обществе,-- в сравнении с каким-нибудь Рошем, который входит в дом с заряженными пистолетами и перестреливает всех, находящихся в нем, с таким же хладнокровием, как если бы он имел дело с крысами? Что толку во всей нашей трусливой нравственности, во всех этих пугалах, которые создает наше ребяческое воображение? Не лучше ли к черту отбросить все это лицемерие?-- И окончить свое земное странствование на виселице, замечал на это кто-нибудь из слушателей.-- Хоть бы и на виселице, ужь коли ваша судьба такая. Только вы забываете, что на одного повешенного приходится двадцать таких, которым удается избежать виселицы.
   Среди подобных размышлений, Джорж достиг конторы мистера Скреби в Реджент Стрите. Стряпчий тотчас же повел речь о предстоящих выборах и из тона его можно было заметить, что он знать не хочет никаких затруднений в выдаче требуемых им денег.
   -- У меня еще за прошлые выборы есть за вами маленький счетец, мистер Вавазор, сказал он.-- Но это не ваша вина, конечно: обстоятельства тогда застигли нас врасплох. Только вот не задержите меня в июню...
   -- Разве выборы начнутся в июне?
   -- Поговаривают, что в июне. Так не задержите меня к июню, а ужь я оба счета солью в один.
   В течение этого разговора, мистер Скреби неосмотрительно упомянул имя мистера Томба. Хотя мистеру Скреби и не было дано положительных инструкций о том, чтобы он помалчивал, через какие руки идут к нему деньги, но он и сам смекнул, что обстоятельство это должно оставаться тайной для его клиента. Он и сам не знал, как имя мистера Томба сорвалось у него с языка; но Джорж тотчас подхватил это имя и потребовал объяснений. Скреби, с которым подобного рода грех не часто случался, тотчас же поспешил поправиться и объявил, что обмолвился. Джорж, по-видимому, удовольствовался этим объяснением и не сказал мистеру Скреби более ни слова об этом предмете. Но слышанное не скользнуло по нем бесследно; память у Джоржа была отличная и, услышав имя мистера Томба, он тотчас же вспомнил, что так звали стряпчего мистера Грея.
   Уловив первую удобную минуту, он оставил контору мистера Скреби и отправился к мистеру Тоибу.-- Неужели Алиса и Джон Грей в стачке между собою и он в долгу у мистера Грея? Еще куда ее шло быт должником Алисы, как ни тяжело это было после всего, что произошло между ними; но браггь деньги у Джона Грея... нет, уж это черезчур. И Джорж, направляясь в контору мистера Томба, не мог не похвалят себя за благородство своих чувств.
   При появление Вавазора стряпчий встал и добродушно кивнул своей напудренной головою.-- Мистер Вавазор -- очень приятно познакомиться, заговорил он. Я уже имею удовольствие знать вас по наслышке.... Какке-какже, я заведую делами мистера Джона Грея. Еще я был поверенным его батюшки. Наша фирма уже лет пятьдесят заведует делами Греев. Смело могу сказать: в жизнь свою не встретил более благородного джентльмена, как мистер Джон Грей; я еще ребенком его знал: что это за прелестное было дитя!-- И на каждом слове мистер Томб, страдавший одышкой, переводил дух и кивал своею добродушною старческою головою, как бы прося извинения у Джоржа, что не умеет угадать, за каким делом явился к нему неожиданный посетитель. Но старик был травленый заяц и обдумывал про себя, на сколько ему можно быть откровенным с этим посетителем? Он пришел к тому заключению, что, если Джорж Вавазор станет предлагать ему вопросы, ему лучше отвечать на них чистую правду. Ясно было, что уж если Вавазор пришел его распрашивать, то пришел потому, что кое-что уже узнал и имеет возможность узнать стороною еще более. Вывернуться в настоящем случае ложью нечего было и думать.
   -- В жизнь свою, мистер Вавазор, не видал я такого прелестного ребенка, проговорил мистер Томб и закашлялся.
   Люди, коротко знавшие мистера Томба, утверждали, что он дорожил своим кашлем, как неоцененным подспорьем в известных случаях.
   -- Охотно верю вам, отвечал Джорж. Скажите, пожалуйста, миртер Томб; не были, ли переведены вами или им известные суммы денег на мое имя через контору Гока и Блока?
   -- Гока и Блока... это вы про банкиров изводите говорить? выговорил мистер Томб, не торопясь.
   -- Ну да, нетерпеливо отвечал Джорж; это мои банкиры.
   -- Дом в полном смысле слова солидный.
   -- Так не переводили ли вы денег на мое имя через эту контору, мистер Томб?
   -- Позвольте спросить вас, мистер Вавазор, с какою целью предлагаете вы мне этот вопрос?
   -- Не думаю, чтобы вы были в праве спрашивать меня об этом. Какова бы ни была моя цель, она не может никаким образом влиять на ваш ответ. Если вы не причастны к тому делу, о котором идет речь, то тем разговор наш и кончится, и и не вижу никакой надобности отнимать у вас, своими объяснениями драгоценное время.
   -- По чести, мистер Вавазор, вы меня застали совершенно врасплох. Позвольте, дайте мне припомнить. Эй, Пинкль, Пинкль!
   Пинклем, звали писца, сидевшего в другой комнате, и мистеру Томбу стоило, по-видимому, большого труда его дозваться. Но Пинкль понял, как нельзя лучше, интонацию голоса своего патрона и явился на зов.
   -- Скажите, Пинкль, были ли нами внесены деньги на имя мистера Вавазора в контору Гока. и Блока несколько недель тому назад?
   -- Что-то хорошенько не припомню, сэр, отвечал Пинкль, успевший отчасти усвоить себе диски замашки своего господина,.
   -- Кажется, были. Справьтесь-ка, Пинкль, в книгах; да вот что, Пинкль: посмотрите, которого числа, и скажите мне...-- Славная стоит погода, мистер Вавазор; только этот восточный ветер ужь больно донимает.
   И при этом последовал новый припадок кашля.
   Целою вечностью показались Вавазору те минуты, которые он провел с глазу на глазе с мистером Томбом, в ожидании интересовавшей его справки, и он, не стесняясь, высказывал свое нетерпенье.
   -- Да не лучше ли мне уведомить вас письменно, когда я отыщу в своих книгах, что вам нужно? спросил мистер Томб.
   -- Нет, ужь мне бы лучше хотелось разом покончить это дело. Полагаю, что на это немного понадобится времени.
   -- Пинкль, Пинкль! крикнул старик, задыхаясь от кашля.
   Пинкль явился.
   -- Ну, что-ж, Пинкль, верно я сказал или напутал?
   Мистер Томб явным образом лгал без зазрения совести; все подробности дела были ему, без сомнения, как нельзя лучше известны; с Джоржа было довольно и того, что он видел и слышал, чтобы подтвердить его догадку.
   -- Я только-что было собирался справиться.
   -- Мне досадно, что я наделал столько хлопот вашему писцу, проговорил Вавазор недовольным голосом,-- и хлопот, как мне кажется, вовсе ненужных. По всем вероятиям, вам и так нетрудно припомнить, поручал ли вам мистер Грей, или нет взносить за него деньги на мое имя?
   -- Видите ли, мистер Вавазор, у нас не одно дело и не один клиент. Но если память не обманывает меня, то точно было что-то такое в этом роде.
   -- Можете вы мне сказать адрес мистера Грея? резко спросил Джорж.
   -- Какже, могу: No 5. Соффальк-Стрит, отвечал мистер Томб.
   Тут мистер Томб дал большого маху. Мистер Грей был действительно в городе, но обстоятельство это не было известно Вавазору, и стряпчий мог бы, просто на просто, дать его кембриджшайрский адрес.
   -- No 5, Соффальк-Стрит, повторил Джорж, записывая адрес.-- Делать нечего, придется мне отправиться к нему, так как вы, по-видимому, не расположены дать мне никакого положительного ответа.
   И, едва удостоив мистера Томба легкого наклонения головы, он вышел из комнаты.
   

ГЛАВА XV.
ТРАКТУЮЩАЯ О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО В СОФФАЛЬК-СТРИТЕ.

   Мистер Томб ничего не достиг своими недомолвками. Джорж Вавазор вынес из разговора с ним положительную уверенность, что деньги, израсходованные им, прошли, так или иначе, через руки мистера Грея. Ему дела не было до того, принадлежали ли эти деньги его сопернику, или же соперник этот действовал только в качестве поверенного Алисы. В обоих случаях рол его, Вавазора, была самая пошлая. Что же касается того простого предположения, что Алиса ничего не знала об этом деле и что ненавистный ему Джон Грей действовал по предварительному соглашению с его дядей, то оно ему и в голову не приходило. Для него не подлежало никакому сомнению, что Грей и Алиса в этом деле за одно; а если так, то что же он должен думать об Алисе?
   Дорогою он осыпал Алису самыми оскорбительными именами, какими только можно назвать женщину. Он ненавидел ее в эту минуту даже более, чем Джона Грея. С какою наглостью обманула она его и сестру его, Кэт. Или, быть может, и Кэт была в заговоре с нею? Если так, то и ее не минует его мщение. Но с какою же целью сговорились они обмануть его этими деньгами? Что касалось самых денег, то в этом отношении не было и тени подлога. Они были выплачены ему в достодолжной исправности и он был уверен, что новые ссуды не замедлят явиться по первому его требованью, если только он сделает вид, что ничего не подозревает. Или ужь и в самом деле не скрыть ли ему свое бешенство до поры, до времени, пока средства к вторичному избранию будут у него в руках? Алиса и мистер Грей -- его враги; с какой стати ему с ними церемониться?-- Невыносима была для него мысль, что он обязан Джону Грею, но факта этого уже нельзя было изменить; а что выиграет он, отрезав всякую возможность дальнейших ссуд?
   Джорж так и не успел придти ни к какому окончательному решению. Завернув за угол Соффальк-Стрита, он наткнулся на самого Джона Грея.
   -- А я шел к вам, мистер Грей, остановил его Джорж.
   -- Ко мне? Так воротиться мне домой?
   -- Да ужь сделайте одолжение, воротитесь, отвечал Джорж, продолжая путь.
   Обстоятельства так сложились, что об особенно дружеским обращении между соперниками не могло быть и речи. Тем не менее, мистер Грей, когда Джорж заговорил с ним, счел за нужное придать своему лицу то выражение вежливости, которое говорит о желании избежать всякого повода к ссоре. Вавазор же, напротив, изобразил на своем лице того рода вежливость, которая ясно показывает, что человек напрашивается на ссору.
   -- Позвольте, ключ у меня, проговорил Грей, когда они вошли в дом.
   Взбираясь по лестнице, вместе с своим посетителем, Грей досадовал на себя, что впустил к себе в дом своего заклятого врага, тогда как он легко мог избежать этого при встрече с ним на улице. Но дело было уже сделано и Грею ничего более не оставалось, как покориться своей участи.
   -- Не угодно ли вам присесть, мистер Вавазор, проговорил он.
   -- Нет, я предпочитаю стоять, отвечал Вавазор.
   И он остановился, заложив левую руку, державшую шляпу, за спину, отставив правую ногу и запустив большой палец правой руки в жилетный карман. Он пристально глядел в лицо Грея, и Грей также пристально глядел на него. В эту минуту шрам на его лице широко раскрылся и сквозь него, казалось, съизнова выступила алая кров.
   -- Я прямо из конторы мистера Томба, заговорил Джорж: -- и пришел спросить у вас, какого рода было ваше вмешательство в мои денежные дела?
   Мистер Грей был не приготовлен к подобного рода вопросу и не мог на него тотчас же отвечать.
   -- Вы говорите, что пришли от мистера Томба? спросил он.
   -- Я уже имел честь вам сказать, что пришел прямо от него. Если не ошибаюсь, он ваш поверенный по делам?
   -- Да.
   -- И я пришел от него, с целью спросить у вас, какого рода было ваше вмешательство в мои денежные дела? Когда вы мне ответите на этот вопрос, я не буду докучать вам дальнейшими вопросами.
   -- Но, мистер Вавазор, подумали ли вы, что я могу быть и нерасположен отвечать на вопросы, предлагаемые в таком тоне?
   -- Нет, я никак не думал, что вы станете отлынивать от прямого ответа. Если подобного вмешательства с вашей стороны вовсе не было, то мне ничего более не останется, как извиниться перед вами и уйдти. Если же оно действительно было, то я, кажется, в праве требовать, чтобы вы объяснили мне, в чем оно заключалось.
   Грей порешил с самим собою, что лучше ужь сказать всю правду, без утаек,-- лучше не только для него самого, но и для всех Вавазоров, в том числе и для самого сердитого господина, стоявшего перед ним. Сердитый господин, видимо, кое-что уже знал,-- так пускай ужь лучше узнает всю правду.
   -- Действительно, мистер Вавазор, отвечал он: -- я позволил себе, как вам угодно было выразиться, вмешательство в ваши денежные дела. Мистер Томб, но моему поручению, взнес на ваше имя сумму, простирающуюся, если не ошибаюсь, до двух тысяч фунтов.
   -- Ну-с, что же далее? проговорил Джорж, вынимая правую руку из жилетного кармана и принимаясь нетерпеливо барабанить пальцами по столу.
   -- Я, собственно говоря, не знаю, как объяснить вам соображения, заставившие меня так поступить.
   -- Еще бы! А между тем, вам все-таки придется объяснить их.
   Грей был человек очень ровного характера и не охотник до ссор. Дорого бы он дал, чтобы избежать всяких сцен, в роде той, которая теперь представлялась ему неизбежной; но он был не робкого десятка и в деле мужества мог поспорить с своим противником. Вавазор, видимо, напрашивался на ссору, а Грею было равно ненавистно, как самому выступать в роли обидчика, так и подчиняться наглости других.
   -- Но я затрудняюсь единственно потому, что желал бы пощадить ваше самолюбие, проговорил он.
   -- О! в таком случае, пожалуйста, не стесняйтесь и не щадите меня. Мы так поставлены, что все эти тонкости обращения смешны между нами. По крайней мере, я, с своей стороны, вовсе не намерен соблюдать ох в отношении вас. И так, не угодно ли вам будет сказать мне, что заставило вас вмешаться в мои дела?
   -- Я бы охотнее попросил вас обратиться за разъяснением этого дела к вашему дядюшке.
   -- Нет, милостивый государь! мистер Томб вовсе не стряпчий моего дяди. Он и имени-то его никогда не слыхал, если только вы ему не потрудились сообщить его.
   -- Но, поручая мистеру Томбу взнести на ваше имя те деньги, которые вы желали занять у вашей кузины, я действовал по предварительному соглашению с вашим дядей. Оба мы сочли за лучшее оставить ее деньги пока неприкосновенными.
   -- Вам-то какое было до этого дело? И, начиная с того, что я не верю этой басне, с какой стати было ему обратиться именно к вам за деньгами, которые понадобились для его дочери?
   -- Не угодно ли вам будет, мистер Вавазор, выражаться приличнее, не то я вас попрошу оставить эту комнату, заметил Грей.
   Вавазор только усмехнулся и не отвечал ни слова. Грей продолжал:
   -- Я сам подал вашему дяде мысль о подобного рода сделке. Я не желал, чтобы состояние мисс Вавазор пошло прахом.
   -- Но вам-то, милостивый государь, какое дело до ее состояния? Да знаете ли вы, милостивый государь, что она обещалась быть моею женою?
   -- Я не имею ни малейшего желания говорить с вами о положении мисс Вавазор в настоящем или в будущем.
   -- Так я же, черт возьми, заставлю вас, по крайней мере, слушать меня!
   -- Она была вашею невестою и отказала вам. Если бы вы имели малейшее понятие о том, как принято поступать в подобных случаях джентльменам, и если бы в вас была хоть капля гордости,-- вы оставили бы ее в покое и никогда бы не помянули ее имени. А вы, вместо того, вмешиваетесь в ее денежные дела, с целью прибрать ее состояние к рукам.
   -- Ее состояние никоим образом не может попасть в мои руки.
   -- Как бы не так! Небось, рискнули бы вы суммою в две тысячи фунтов, если бы не имели в виду надежной гарантии. Она отвергла вас; вот вы, в отплату, и выдумали этот мошеннический способ прибрать ее доходы к рукам, так чтобы она снова очутилась в вашей власти. Но я приму меры, чтобы затраченная вами сумма была вам немедленно возвращена сполна, и Боже вас сохрани, если я снова поймаю вас в подобных проделках.
   -- Мистер Вавазор, проговорил Грей, не возвышая голоса и очень медленно, но с таким выражением лица, которое ясно говорило, что он не шутки намерен шутить:-- вы употребили такия выражения, которые я спустить вам не могу. Не угодно ли вам будет взять их назад?
   -- Какие такия выражения я употребил? Я сказал, что вы мошенник, и повторяю это теперь.
   И говоря это, он надел шляпу, с целью иметь руки свободными, на случай если они ему понадобятся..
   Грей был выше ростом и сильнее своего противника. Не знаю, сознавал ли он свое превосходство, но, как бы то ни было, он решился прибегнуть к физической силе.
   -- Ну, делать нечего, проговорил он:-- как видно, без этого не обойдешься.
   И растворил дверь.
   Но в эту самую минуту он почувствовал, что рот его наполнился кровью: Вавазор нанес ему кулаком удар в губы. Затем последовала свалка в рукопашную, и Грей вскоре осилил своего противника. Он схватил его за ворот и вытолкал за дверь, на площадку. Отсюда он столкнул его вниз по лестнице и имел удовольствие видеть, как его недруг растянулся на следующей площадке. Вавазор вскочил на ноги и ринулся было снова наверх, но в эту самую минуту хозяин квартиры, живший внизу, заслышав шум, подоспел на место битвы.
   -- Мистер Джонс, обратился к нему Грей:-- если этот господин не уберется тотчас же из дому, я принужден буду попросить вас сходить за полисмэном.
   Хозяин квартиры успел схватить Вавазора за ворот его сюртука, и Джоржу ничего более не оставалось, как отказаться от дальнейшего сопротивления.
   -- Из-за чего это вышло, сэр? спросил мистер Джонс, который был портной по ремеслу, а потому и сам кое-что смыслил в кулачном деле. (Из всех классов лондонского населения, портные отличаются самыми воинственными наклонностями.) Из-за чего это вышло, сэр? спросил он, не выпуская Вавазора из рук.
   -- Человек этот скверно поступил со мною, а я его проучил, вот и все, отвечал Вавазор.
   -- Проучили ли вы его там, или нет, этого я не знаю, проговорил портной. Вижу только, что он важно спустил вас вниз по лестнице, и думаю, что всего умнее будет с вашей стороны убраться отсюда по добру, по здорову.
   И точно, Вавазору ничего более не оставалось, как последовать этому совету. Он зашел домой, чтобы расправить свои перья, слегка помятые в недавнем бою, а оттуда отправился в Уэстминстер -- занять свое место в палате депутатов. Впрочем, не думаю, чтобы в этот день, после постигшего его позорного поражения, он был в особенном ударе ратовать за плотину через Темзу.
   

ГЛАВА XVI.
БАЛ ЛЭДИ МОНК.

   Утром того самого дня, когда лэди Монк давала свой знаменитый бал, между мистером Паллизером и его женою произошел следующий разговор:
   -- Так твоя кузина не едет с тобою? спросил он.
   -- Алиса не едет.
   -- В таком случае, ты можешь захватить с собою мистрис Маршам.
   -- Это невозможно, Плантагенет. Ведь я же тебе, кажется, сказала, что обещалась кузине Джен взять ее с собою.
   -- Но разве вам нельзя ехать втроем?
   -- Конечно, нельзя. Не на козлы же мне взобраться; а трем дамам, одетым но бальному, нет никакой физической возможности уместиться в одной карете.
   -- Напрасно ты поторопилась предложить место в карете лэди Джен, когда мисс Вавазор отказалась. Я заранее просил тебя о мистрис Маршам.
   -- А я тебе тогда же сказала, что терпеть не могу выезжать со старухами. Не люблю и баста!
   -- Гленкора, к чему ты употребляешь такия выражения?
   -- А чем же они не хороши? Небось, лучше выразился мистер Бот намедни в парламенте, когда сказал, что в отчетах правительства черт ногу переломит? Видишь ли, и я умею следить за политикой, и напрасно ты на меня сердишься.
   -- Я не сержусь на тебя; ты рассуждаешь точно ребенок.-- Так как же быть с мистрис Маршам? Придется вам ехать вперед, а потом послать за ней карету.
   -- Пускай себе едет прежде нас. Мы с Джен подождем.
   -- Жаль только, что она будет в праве обидеться. Я было сказал ей, что ей можно будет ехать с тобою, когда узнал, что мисс Вавазор отказалась.
   -- А кто тебя просил говорить ей это? Промолчал бы и баст... да, бишь, мне не велено употреблять это выражение.-- Видишь ли, Плантагенет, там где ты положительно велишь мне что-нибудь сделаться буду повиноваться тебе, насколько это будет возможно. Но раз предоставив мне свободу поступать по моему усмотрению, ты не в праве потом бранить, меня.
   -- Я и не думал бранить тебя.
   -- Какже не думал! Ты сказал, что я поступила невежливо.
   -- Я сказал только, что мистрис Маршам будет в праве обидеться.
   -- О! она-то пускай обижается. Я не люблю ее и не хочу делать вид, будто люблю. Я твердо убеждена, что она следит за каждым моим шагом, чтобы потом рассказать тебе, если что ей покажется не так.
   -- Гленкора!...
   -- И эта противная, рыжеволосая мартышка тем же занимается,-- только тебе он не смеет наушничать, а с нею постоянно шушукается.
   -- Гленкора! повторил мистер Паллизер, как громом пораженный такой неожиданной выходкой, и остановился, потому что не знал, что сказать далее.
   -- Что же, друг мой, надо же, чтобы ты, наконец, знал, как я смотрю на эти вещи. Положим, что я далеко не совершенство; но ведь я же не сделаюсь лучше оттого, что эти люди будут за мною шпионить. Вот к испанским дамам тоже приставляют дуэнн, а разве меньше они от этого проказят?
   -- С какой стати ты вспомнила про испанских дуэнн?
   Лэди Гленкора сидела, как ни в чем не бывало, а муж простоял несколько минут, глядя на нее молча. Разговор кончился тем, что мистер Паллизер прочитал жене длинную лекцию, в которой много говорил о своей собственной справедливости и терпимости и не преминул тоже упомянуть о ее легкомыслии и глупости.
   Мистрис Маршам осталась очень недовольна распоряжением лэди Гленкоры. Собственно, для нее не было никакого интереса ехать на бал лэди Монк. Если бы она явилась на этот бал с лэди Гленкорою, под ее крылышком, то на ее долю выпала бы, по крайней мере, часть того почетного приема, который ожидал молодую женщину. К довершению ее досады, карета приехала слишком рано и лакей, дожидавшийся ее у дверцы, исполнил свою обязанность с крайне недовольным видом. В дом лэди Монк она явилась одна, как перст; слуги, докладывавшие о ней, переврали ее фамилию и, под именем мистрис Марш, она прошла в гостиную, не удостоившись даже видеть хозяйку дома.
   Было уже поздно, когда приехала лэди Гленкора, и Борго Фицджеральд начинал думать, что судьба и тут съиграет с ним злую шутку. Целый битый час караулил он на лестнице, стараясь услышать между именами приезжавших гостей то имя, которое так желал и, в тоже время, почти страшился услышать. Многие заговаривали с ним, но он отвечал рассеянно. Тетка кликнула его в маленькую гостиную, в которой она сидела с несколькими избранными гостями и, многознаменательно хмуря брови, велела ему танцовать.-- Не принимай же, ради Бога, такой озабоченный вид, шепнула она ему.-- Но он только тряхнул головою и удалился с озабоченным видом. Танцовать он все-таки не стал. До танцев ли ему было!
   Наконец, часу в двенадцатом доложили о приезде лэди Гленкоры. За четверть часа перед тем, Борго видел, как прошел наверх мистер Паллизер, но что ему было до него! Когда давно ожиданное имя поразило его слух, сердце запрыгало в его груди. Он кинулся из столовой, в которую было удалился, и застал ее как раз в ту самую минуту, когда она поднималась по парадной лестнице. Она заметила его и выражение ее лица при этом видимо изменилось. Она приветствовала его скорее взглядом, чем наклонением головы, но уже и то обрадовало Борго, что в этом взгляде не было и тени гнева.
   Лэди Монк встретила гостью наверху лестницы. Она вышла к ней с самою приветливою улыбкою и тотчас же увела ее в свою маленькую гостиную. Тут лэди Гленкора застала герцогиню Сент-Бонгай, неизменно заседавшую на балах лэди Монк на одном и том же стуле, который так и прозвали стулом герцогини; возле нее помещался мистер Бот. В комнате была еще другая дама, маркиза Гартльтроп, славившаяся в Лондоне своей красотою и уменьем одеваться. Были, правда, люди, которые находили, что красоте ее недостает выражения, но за то никто не умел держать себя с этим тактом, как маркиза. Она никогда не говорила глупостей, подобно герцогине Сент-Бонгай, никогда не употребляла неприличных выражений, в роде "баста", никого не обзывала рыжеволосою мартышкою, не бродила за полночь по развалинам и не якшалась с такими приятельницами, которые были не по душе ее мужу и господину. Правда, нашелся один смертный, осмелившийся взглянуть на нее оком любви, и смертный этот был никто иной, как сам мистер Паллизер; но обстоятельство это послужило только к вашему упроченью за нею ее безукоризненной репутации. Маркиза Гартльтроп сама о всем рассказала своему мужу, чем еще более приобрела его доверие; но она устроила так, что дело обошлось без малейшего скандала, и сама спровадила своего поклонника.
   -- Милая лэди Гленкора, заговорила лэди Монк:-- как мы жалели, что вы не могли приехать в Монкшэд. До нас дошли такие ужасные слухи о вашей болезни.
   Лэди Гленкора отвечала, что это была не более, как простуда.
   -- Какже, какже, мы слышали. Тут были замешаны в дело и лунная ночь, и развалины. Вед вы неисправимы. Я и сама страшная охотница до этих эксцентричностей, но как же быть! не всегда можно безнаказанно удовлетворять таким вкусам.-- Вы знакомы с маркизою Гартльтроп? А вот и герцогиня Сент-Бонгай. Мистер Паллизер был здесь пять минут тому назад.
   Тут лэди Монк принуждена была снова выйти из комнаты и лэди Гленкора очутилась лицом к лицу с маркизой Гартльтроп.
   -- Мистер Паллизер приехал незадолго перед вами; он заходил сюда на минуту, проговорила маркиза совершенно спокойным голосом.
   -- Да, он говорил мне, что будет здесь, ответила лэди Гленкора.
   -- Как здесь тесно, заметила маркиза. Я никак не думала, чтобы Лондон был уже так полон.
   -- Да, здесь ужасно тесно, согласилась лэди Гленкора и затем разговор прекратился.
   -- Какой у вас цветущий вид, обратилась герцогиня к лэди Гленкоре. А мы слышали, что вы были очень больны.
   -- Как ваше здоровье, лэди Гленкора? раздалось над самым ухом молодой женщины, и большая красная лапа протянулась к ее руке.
   -- Ах, это вы, мистер Бот, отвечала лэди Гленкора, не давая ему руки.-- Однако, мне надо пойдти отыскать мужа.
   -- Милая лэди Гленкора, прошептала герцогиня впопыхах:-- возьмите меня с собою. Вон, я вижу, идет эта злющая мистрис Конуэй Спаркс, а вы знаете, что я ее терпеть не могу.
   Делать нечего, лэди Гленкора, волей-неволей, должна была взять герцогиню под свое покровительство и обе они вышли в другую комнату. Я подозреваю, что лэди Монк нарочно привела мистрис Конуэй Спаркс, как единственное средство сдвинуть герцогиню с ее места.
   В дверях той залы, где танцовали, лэди Гленкора встретилась с мужем.
   -- Я уезжаю, обратился он к ней; я и приехал-то только потому, что обещался. Поздно ты вернешься домой?
   -- О, нет, не думаю.
   -- Будешь танцовать?
   -- Протанцую раз-другой, для того только, чтобы не казаться старухой.
   -- Будь осторожнее, чтобы не разгорячиться. Прощай.
   Между тем, Борго бродил из комнаты в комнату, отыскивая удобного случая переговорить с лэди Гленкорою.-- Приглашу ее вальсировать, порешил он, наконец, с самим собою. Почему бы мне и не танцовать с нею так же, как и со всякою другою?-- Пять минут спустя, он отыскал ее в галлерее. Она сидела на скамейке, а возле нее стояла старуха и что-то говорила ей. То была мистрис Маршам, предостерегавшая ее по поводу какой-то маленькой неосторожности; лэди же Гленкора отвечала ей, что не нуждается в ее советах. Борго протеснился сквозь толпу и, пробормотав какие-то невнятные слова, протянул ей руку.
   -- Ну, будет, мистрис Маршам, проговорила лэди Гленкора:-- премного вам благодарна за совет; пожалуйста, не беспокойтесь.
   И с этими словами она взяла протянутую руку Фицджеральда. Борго в глаза не знал мистрис Маршам; но она его знала как нельзя лучше. Ей были известны все подробности его романа с лэди Гленкорою, и почтенная старушка обомлела от ужаса, когда увидела, что он осмеливается касаться руки своей прежней зазнобы, теперешней жены мистера Паллизера.
   -- На тур вальса, проговорил Борго таким тоном, как-будто для них было самым обыкновенным делом вальсировать друг с другом.
   -- Не думаю, чтобы лэди Гленкора была расположена вальсировать сегодня, заметила мистрис Маршам самым нелюбезным тоном.
   Как видно, плохо знала мистрис Маршам обязанности дуэнны, не то она сообразила бы, что ее сопротивление только заставит лэди Гленкору действовать ей прямо наперекор.
   -- А почему бы мне и не вальсировать сегодня, мистрис Маршам? спросила лэди Гленкора. Напротив, я с большим удовольствием сделаю тур с мистером Фицджеральдом, потому что он отлично вальсирует.
   И с этими словами она оперлась рукою на руку Борго.
   Мистрис Маршам сделала последнее, почти бессознательное усилие удержать ее и, положив ей руку на плечо, поглядела ей в глаза с укоризненным, предостерегающим выражением. Но лэди Гленкора сердито дернула плечом и пошла рука об руку с Борго в бальную залу.
   -- Кто эта женщина? спросил Борго.-- То были первые слова, с которыми он обратился к ней после рокового письма, которое она все еще носила в кармане. Голос его звучал так же дружественно и знакомо, как в те дни, когда ничто их не разлучало и вопросы подобного рода были между ними самым обыкновенным делом. И она отвечала в том же тоне:
   -- О, это препротивная старушонка; зовут ее мистрис Маршам; она моя bête noire.
   Минуту спустя, они кружились в вихре вальса.
   Борго был отличный танцор, а лэди Гленкора во дни своего девичества страстно любила танцы. Мистрис Маршам и мистер Бот все видели из другой комнаты и с ужасом переглянулись между собою.
   -- Зачем он уехал и оставил ее одну? прошипел мистер Бот.
   -- Но кто мог этого ожидать, отвечала мистрис Маршам.
   -- Полагаю, что вам надо будет довести до его сведения, какие дела здесь творятся.
   -- Но где я его теперь отыщу?
   -- Ну, да оно и не так к спеху, проговорил мистер Бот.... Так вы думаете, продолжал он, что дело уже зашло так далеко?
   -- Ужь я не знаю, что и думать.
   Танцующие кружились, пока изнеможение не заставило их остановиться.
   -- Я так отвыкла танцовать, проговорила лэди Гленкора; еще я удивляюсь, как я могла сделать столько туров.
   Она говорила, задыхаясь, и ноздри ее раздувались, как у лошади после быстрого бега.
   -- А еще тур? спросил он.
   -- Погодите немного.
   Затем последовала небольшая пауза.
   -- Не напоминает ли это вам прошлое? спросил он вдруг изменившимся голосом.
   Вопрос этот заставил лэди Гленкору очнуться от сладкого оцепенения, в которое она была погружена до сих пор. Действительность разом сказалась ей во всей своей полноте.
   -- Не говорите о нем, отвечала она чуть слышно.
   -- Отчего же мне не говорить о нем? подхватил он с жаром. Ведь то была счастливая пора. Или вы не были счастливы, когда... Эх, да не лучше ли ужь и думать перестать об этом прошлом?
   -- Гораздо лучше.
   -- Одно беда, что это невозможно. Дорого бы я дал, Кора, чтобы заглянуть в самую глубь вашего сердца и узнать, чего вы действительно желаете.
   В былые времена он всегда звал ее Корою, и теперь это имя само собою, как бы по привычке, сорвалось с его языка.
   -- Вы дурно сделали, что отыскали меня в толпе, проговорила она.
   -- Почему же дурно? Кто имел на это больше права, чем я? Кто любил вас так, как я? Кора! получили ли вы мое письмо?
   -- Пойдемте танцовать, сказала она, вместо ответа. Я вижу отсюда пару глаз, которые следят за нами.
   Пара глаз, про которую говорила лэди Гленкора, принадлежала мистеру Боту. Он стоял у притолки и от времени до времени приподнимался на цыпочки, чтобы лучше видеть преступную чету. Мистрис Маршам с ним не было; она уехала в карете лэди Гленкоры в парк Лэн, в надежде застать мистера Паллизера дома.
   -- Беды бы нам только не наделать? заметила она мистеру Боту, который подал ей эту мысль.
   -- Хуже будет беда, если вы останетесь здесь. Он может воротиться, а там пускай поступает, как знает. А я, пока вы ездите, не буду спускать с них глаз.
   А влюбленная чета, между тем, вихрем носилась по комнате. Не один мистер Бот следил за ней в недоуменьи глазами. Глядела герцогиня Сент-Бонгай и с состраданием покачивала головою, потому что в душе она была все-таки добрая женщина; глядела мистрис Конуэй Спаркс и с наслаждением упивалась всеми подробностями этой сцены, потому что в душе мистрис Конуэй Спаркс была недобрая женщина. Глядела и лэди Гартльтроп и только брови приподнимала. Ей было все равно; она считала не лишним принимать к сведению все, что вокруг нее делалось,-- и только; она была ни добра, ни зла и кровь ее всегда текла ровно. Глядела, наконец, и лэди Монк и сердито хмурила брови.-- Съумасшедший! проговорила она про себя. Она поняла, что не слишком-то подвинет он, таким образом, вперед задуманное им дело.
   -- Получили ли вы мое письмо? спросил Борго снова, как только минутная остановка позволила ему перевести дух.
   Она не отвечала, но из самого молчания ее он понял, что письмо точно до нее дошло.
   -- Пойдемте на лестницу, проговорил он:-- мне нужно переговорить с вами. Если бы вы знали, как мне было тяжело, когда я напрасно прождал вас в Монкшэде. Отчего вы тогда не приехали?
   -- Я жалею, что и сюда-то приехала.
   -- Потому, что встретились здесь со мною? Нехорошее это сожаление.
   Говоря это, они медленно пробирались вниз в столовую, вслед за толпою гостей, валившею туда же утолить свой голод и жажду. Лэдй Гленкора машинально подняла глаза и встретилась с взглядом мистера Бота.-- "Человек, которому ни по чем ставить меня в такое положение, заслуживает, чтобы я оставила его",-- мелькнуло у нее в голове.
   -- Я принесу вам шампанского, разбавленного водою, сказал Борго. Я знаю, что это ваше любимое питье.
   -- Не носите мне ничего, проговорила она.-- В эту минуту они вошли в столовую и, таким образом, укрылись на время от взглядов мистера Бота.-- Мистер Фицджеральд, продолжала она, понизив голос до шопота:-- исполните то, о чем я буду просить вас. Ради того прошлого, о котором вы напоминали мне, ради того дорогого прошлого, которое никогда не может возвратиться...
   -- Богом клянусь, оно еще может возвратиться, воскликнул он, и я ворочу его.
   -- Нет, этому не бывать. Но вы еще можете оказать мне одну последнюю услугу: оставьте меня и не приходите более. Вы мне вредите, оставаясь со мною.
   -- Кора! проговорил он.
   -- Я не хочу этого, мистер Фицджеральд, отвечала она почти гневно; я не хочу этого. Поступайте так, как я вам говорю: оставьте меня и не приходите более. За нами следят.
   И действительно, зоркий взгляд мистера Бота успел снова отыскать их в столовой.
   -- Кто за нами следит? спросил Борго, и какое нам до этого дело? Если вы только расположены сделать то, что я вам предлагаю...
   -- Но в том-то и дело, что я этого не хочу. Или вы не понимаете, что оскорбляете меня подобным предложением?
   -- Да, Кора, вы правы: подобное предложение может быть только оскорбительно, если вы радостно не откликнетесь на него всем сердцем. Но какое же в нем может быть оскорбление, если вы сами желаете стать не его, а моею женою?
   -- Как могу я стать вашею женою? проговорила она чуть слышно.
   -- Бегите со мною за границу, там это будет возможно. Ведь вы получили мое письмо? Сделайте то, о чем я вас прошу. Хотите бежать со мною... сегодня же?
   Предложение было слишком неожиданно и требовало слишком скорого решения.
   -- Мистер Фицджеральд, проговорила она, я просила вас оставить меня; если вы этого не сделаете, я буду принуждена сама встать и у идти от вас; это будет гораздо затруднительнее.
   -- И это ваш единственный ответ?
   -- Да... по крайней мере, теперь.
   -- Я не уйду от вас, проговорил он, пристально и сурово глядя ей в лицо,-- пока вы не скажете мне, что мы снова увидимся с вами.
   -- Хорошо, проговорила она чуть слышно.
   -- Когда же? когда?
   Она оглянулась на дверь, боясь снова встретить взгляд мистера Бота, но, вместо его, увидела входившего мистера Паллизера. При виде мужа к ней возвратилось все ее присутствие духа; она не хотела показать, что сробела перед ним.
   -- Вот мистер Паллизер идет, проговорила она своим обыкновенным голосом.
   Мистер Паллизер протеснился сквозь толпу и подошел к жене. И он тоже, с своей стороны, умел владеть выражением своего лица, не выдавая своей тайны. На лице его не было заметно ни гнева, ни испуга, в движениях не высказывалось особенной торопливости. Когда он подошел к жене, Борго посторонился и лэди Гленкора заговорила первая;
   -- А я была уверена, что ты давно уже отправился домой, сказала она.
   -- Я и был дома, но потом мне пришло в голову, что тебе не с кем воротиться, и я приехал за тобою.
   -- Вот так примерный муж. Что-ж? я готова.-- Мистер Фицджеральд, потрудитесь сходить в комнату вашей тетушки; я там позабыла маленький шарфик, чорный с жолтым: сделайте одолжение, принесите мне его.
   -- Я сам схожу за ним, вызвался мистер Паллизер.
   -- Но позвольте же мне... начал было Борго.
   -- Нет, я сам могу это сделать, перебил его мистер Паллизер и скрылся в толпе.
   Лэди Гленкора дала себе слово ничего не говорить Борго Фицджеральду в отсутствие мужа. Великодушная доверчивость, которую он выказал, оставив их вдвоем, тронула ее невольно; к тому же, она видела, что он прошел мимо мистера Бота, не сказав ему ни слова, и была ему благодарна за это. Борго, с своей стороны, по-видимому, понял, что на этот вечер, по крайней мере, его дело проиграно.
   -- Как видно, мне ничего более не остается, как пожелать вам спокойной ночи, проговорил он.
   -- Прощайте, мистер Фицджеральд, отвечала она, протягивая ему руку.
   Он подержал ее с минуту в своей и удалился. Когда мистер Паллизер возвратился,-- его уже не было.
   Лэди Гленкора стояла в дверях столовой, возле самого мистера Бота, когда вошел ее муж. Мистер Бот в несколько приемов пробовал с нею заговорить, но она оставалась неподвижна, точно не к ней обращались.
   -- А куда мы денем мистрис Маршам? спросила она вслух, опираясь на руку мужа. Я совсем было про нее забыла.
   -- Мистрис Маршам уехала домой.
   -- Ты ее видел?
   -- Да.
   -- Когда же ты ее видел?
   -- Она заезжала в парк Лэн.
   -- Это зачем?
   Этими вопросами и ответами супруги обменялись, усаживаясь в карету. Последний вопрос лэди Гленкора предложила в ту самую минуту, когда мистер Паллизер входил, вслед за нею, в карету. Почему-то он не счел нужным отвечать ей. Но молчанием от нее не так-то легко было отделаться.
   -- С какой стати мистрис Маршам прямо от лэди Монк отправилась к тебе? переспросила она.-- Мистер Паллизер снова промолчал, не зная еще хорошенько, что ему отвечать.-- Полагаю, что она заехала, с целью рассказать тебе, что я танцую с мистером Фицджеральдом, продолжала лэди Гленкора.-- Так, что ли?
   -- Мне кажется, Гленкора, что лучше нам отложить эти объяснения до более удобного времени.
   -- Я вовсе не желаю пускаться в объяснения по этому предмету ни теперь, ни после. Если ты не хотел, чтобы я встретилась с мистером Фицджеральдом, то зачем ты настоял, чтобы я ехала к лэди Монк? Но, Плантагенет, не во гнев тебе будь сказано,-- с нынешнего дня никакие соображения в мире не заставят меня принять, как гостей, в моем собственном доме мистера Бота или мистрис Маршам.
   В словах этих звучала вызывающая нота, которой мистер Паллизер до сих пор не слыхал в речах жены. От природы он не обладал ее даром бойкого слова и потому рассудил за лучшее не возражать ей.
   -- Завтра я буду завтракать с тобою, сказал он ей, когда они приехали домой. Сегодня не жди меня; у меня еще много работы и я не хочу утруждать тебя своим приходом.
   -- Надеюсь, что ты не заставишь меня завтра подняться чем свет?
   -- Нет, отвечал он и в голосе его в первый раз послышалась досада.-- Назначь сама, какой тебе угодно час. Мне нужно переговорить завтра с тобою о происшествиях нынешнего вечера.
   -- Не знаю, что такое ты можешь сказать мне о них; но я сойду в столовую в половине двенадцатого, если это будет тебе удобно?
   Мистер Паллизер отвечал, что надо так устроить, чтобы все это было удобно, и супруги расстались.
   

ГЛАВА XVII.
ПАЛЛИЗЕРЫ ЗА ЗАВТРАКОМ.

   Лэди Гленкора молодцом выдержала характер перед мужем. Во все время, пока она была с ним лицом к лицу, она ни разу не потупила перед ним глаз и, простившись с ним на лестнице, спокойно прошла в свою комнату. Сознание удачно исполненной роли поддерживало ее и тут, в присутствии горничной; но когда горничная, раздев ее, удалилась,-- куда девалось это чувство торжества?
   Оставшись одна, она, как была в блузе, подсела к камельку; поставив ноги, обутые в туфли, на решетку камина, она уперлась локтями в колена и склонила голову на руки. В этом положении она просидела битый час, уставив глаза на изменчивые узоры, видневшиеся в пылающих угольях. Не на торжествующий лад были настроены ее мысли в продолжение этой беседы с самой собою. Что были ей в эту минуту какой-нибудь мистер Бот и какая-нибудь мистрис Маршам? Ведь в сущности-то они были не более, как докучливые мухи, досаждавшие ей своим жужжаньем. Ужь если она захочет уйдти от мужа,-- не им удержать ее.-- Все ее мысли в эту минуту были сосредоточены на муже и на Борго. О своем счастьи и спокойствии она не думала; она знала, что как бы ни сложилось ее будущее, оно ничего не принесет ей, кроме горя. О том всесветном позоре, который должен был выпасть на ее долю, если она нарушит свой брачный обет и последует за человеком, несвязанным с нею брачными узами, она мало думала. То, что для Алисы было все, не имело в ее глазах в эту минуту почти никакого значения. Что до нее касалось, то она сознавала, что давно уже погибла, и погибла по собственной вине, но неуменью отстоять себя там, где было нужно. Ее выдали за человека, для которого жена и вообще женщина была последним делом в жизни, который взял жену для того только, чтобы иметь от нее наследника; но и здесь судьба не захотела помочь лэди Гленкоре, и дом ее мужа оставался для нее неприветным и чуждым.-- Каждый раз, как он глядит на меня, твердила она, он видит во мне причину своего несчастья.
   Думала она и о Борго. Она не скрывала от себя, что человек этот стоит, по своим нравственным достоинствам, несравненно ниже ее мужа. Она знала, что он мот, пьяница, игрок. Но что ей было до всего этого? Она любила его; то был единственный человек, которого она когда-либо любила.-- Все ниже и ниже наклонялась она к камину; когда же уголья померкли и изменчивые узоры в них исчезли, она кинулась в постель. О том, что она скажет мужу на следующий день, она так и не дала себе труда подумать.
   Ровно в половине двенадцатого она вошла в хорошенькую комнату, служившую ей столовой и выходившую окнами в парк. Мистер Паллизер был уже там и пробегал утренний номер газеты. Он сделал несколько шагов к ней на встречу и коснулся губами ее щеки.
   -- Ну что, не болит у тебя сегодня голова? спросил он.
   -- О, нет, нисколько, отвечала она.
   Затем он принялся за свой завтрак, перекинулся с нею несколькими словами о погоде, о новостях дня и снова погрузился в чтение газеты, имевшей для него всепоглощающий интерес. В газете приводилась речь одного благородного пэра, в которой намекалось на весьма, будто бы, близкия перемены в составе кабинета. Оффициальных известии об ожидаемых переменах пока еще не доходило до мистера Паллизера, но он знал, что если слух этот действительно оправдается, то перемена будет неизбежна в его пользу. Он чувствовал, что приближается осуществление самых заветных его желаний, что на руках у него такое дело, которое должно сосредоточить в себе все его помыслы, и в такую-то минуту ему предстояло объясняться с женою о происшествиях вчерашнего вечера! Да ужь полно, необходимо ли было подобное объяснение? Одна мысль о нем отравляла для него всю радость удачи, предвидевшейся ему на политическом поприще. Ему и в голову не приходило, чтобы в отношениях его жены к Фицджеральду было что-нибудь серьезное; он не ревновал, потому что был неспособен на ревность. Он знал, что, при известного рода обстоятельствах, свет потребует от него, чтобы он заявил себя активным вмешательством в дела жены, но это не мешало ему смотреть на предстоявшее объяснение, как на тяжелую обузу. Легче бы ему было отхватать наизусть перед палатой депутатов столбцов десять каких угодно цифр, чем сделать замечание жене. Но лэди Гленкора сама бросила ему перчатку, объявив, что не зачем более принимать его друзей. Воспоминание об этой выходке привело мистера Паллизера к тому заключению, что этого дела так оставить нельзя.
   Тем не менее, пока продолжался завтрак, он не расставался с своею газетою, изредка сообщая жене вычитанные им известия, причем старался поддержать обычный тон, который привык употреблять при чтении подобных матримониальных лекций политики. Но попытка его не удавалась. Лэди Гленкора, у которой не было газеты в руках и которая вовсе не старалась отвести глаза себе или другим, заговорила первая:
   -- Плантагенет, начала она, ты предупредил меня вчера, что имеешь что-то сказать мне, по поводу бала лэди Монк.
   Он медленно отложил в сторону газету и повернулся к ней лицом.
   -- Да, милая, после того, что случилось, мне кажется, я не в праве молчать.
   -- Если тебя беспокоит какая-нибудь мысль, то, пожалуйста, выскажи ее.
   -- Не всегда-то так легко бывает высказать свою мысль, отвечал он. Я боюсь одного, чтобы ты не приписала мне таких мыслей, от которых я, в сущности, далек. И вот почему я предпочел отложить это объяснение до нынешнего утра: я не хотел говорить сгоряча.
   -- Напрасно; когда на меня сердятся, я лучше люблю, чтобы мне это высказывали сгоряча. Терпеть не могу хладнокровного гнева.
   -- Но я не сержусь.
   -- Это все мужья говорят, когда собираются задать головомойку.
   -- Но я никакой головомойки не собираюсь задавать. Я хочу только дать тебе совет.
   -- По мне ужь лучше головомойка. Эти советы на столько же хуже откровенной брани, на сколько хладнокровный гнев хуже слов, сказанных сгоряча.
   -- Но, милая Гленкора, согласись, что если я нахожу нужным высказать свое мнение...
   -- Я вовсе не желаю мешать тебе говорить, Плантагенет. Пожалуйста, продолжай. Только я от души буду рада, когда это объяснение будет у меня за плечами.
   -- Гленкора, заметил он, неужели ты и на минуту не можешь отложить шутки в сторону?
   -- Я во все не шучу, отвечала она и откинулась в кресле с тем шаловливым видом, который так не нравился ее мужу.
   Бедное дитя! Не шутками должен был окончиться для нее этим разговор.
   -- Знаешь ли ты, зачем мистрис Маршам приезжала сюда вчера с бала лэди Монк?
   -- Как не знать! Она приезжала рассказать тебе, что я танцую с Борго Фицджеральдом. Кстати бы ужь ты спросил у меня, знаю ли я, зачем мистер Бот, то и дело, торчал в дверях, не сводя с меня глаз.
   -- Про мистера Бота я ничего не знаю.
   -- За то я кое-что знаю, проговорила она, нетерпеливо повертываясь в кресле.
   -- Я говорю в настоящую минуту про мистрис Маршам.
   -- Говоря про одну, ты непременно должен говорить и про другого. Это неразлучная парочка.
   -- Скажи, пожалуйста, Гленкора: намерена ты меня выслушать или нет? Если ты скажешь, что нет, то я, по крайней мере, буду знать, что мне делать.
   -- Ну, этого я не думаю, Плантагенет.-- И говоря это, она кивнула ему своей маленькой головкой.-- Я, по крайней мере, не знаю, чтобы ты тогда стал делать. Но так и быть, я выслушаю тебя, только, как я уже сказала тебе, я от души была бы рада, если бы это объяснение было у меня за плечами.
   -- Мистрис Маршам приезжала сюда не за тем только, чтобы просто сказать мне, что ты танцуешь с мистером Фицджеральдом... и кстати, я просил бы тебя, когда ты о нем говоришь, называть его мистером Фицджеральдом...
   -- Я так и делаю.
   -- Нет, ты обыкновенно называешь его не только по фамилии, но и по имени, а это совершенно лишнее.
   -- Постараюсь отучиться от этого, кротко проговорила она:-- но с старыми привычками расставаться так трудно. Ты знаешь, что прежде, чем ты женился на мне, мы были на столько близки, что я называла его Борго.
   -- Дай же мне договорить.
   -- Сделай одолжение.
   -- И так, мистрис Маршам приезжала сюда не затем только, чтобы сказать мне, что ты танцуешь с мистером Фицджеральдом...
   -- И не за тем только, чтобы посмотреть, как я танцую, мистер Бот преследовал меня, как тень, из комнаты в комнату.
   -- Перестанешь ли ты, Гленкора, на каждом слове колоть мне глаза мистером Ботом?
   -- А ты, Плантагенет, перестанешь ли колоть мне глаза твоей мистрис Маршам?
   Мистер Паллизер с нетерпеливым движением встал с своего места и через минуту снова сел.
   -- Ну, не сердись, Плантагенет, продолжала она. Если не ошибаюсь, я угадала твою мысль и я буду молчать, пока ты сам не разрешишь мне говорить.
   -- Мистрис Маршам приезжала сюда потому, что заметила, что ты обращаешь на себя внимание целого общества.-- Лэди Гленкора только повернулась в своем кресле, но не сказала ни слова.-- Она видела, что ты непросто танцуешь с мистером Фицджеральдом, но танцуешь... Как бы это мне выразиться?
   -- Право, не могу тебе подсказать.
   -- Танцуешь с полным пренебрежением ко всему остальному.
   -- Вот как! То есть, к чему же это остальному?
   -- К тому, что об этом скажут другие, к тому, как я взгляну на это дело, к твоему собственному положению, наконец.
   -- Позволено мне теперь говорить?
   -- Нет, ужь дай мне лучше кончить. По моему мнению, она очень хорошо сделала, что приехала мне сказать о всем этом.
   -- Еще бы нехорошо! Что проку в шпионах, если они тотчас же не являются докладывать, чуть подметят что-нибудь такое неприличное.
   -- Гленкора, ты, кажется, поклялась рассердить меня. Теперь я действительно сердит, очень сердит на тебя. Я никогда не держал шпионов. Когда до меня дошли кое-какие слухи, то ведь через шпионов, как тебе угодно было выразиться, а через лучших твоих друзей и моих тоже...
   -- До тебя дошли слухи через лучших моих друзей? Что ты хочешь этим сказать?
   -- Не в том дело. Не перебивай меня.
   -- Ну, нет, этого я не могу так оставить. Про каких это моих друзей ты намекаешь? Ужь не про Алису ли Вавазор? У меня нет других друзей.
   -- Про кого бы я ни говорил -- это неважно. И так, когда меня предостерегали, чтобы я не пускал тебя в тот дом, где ты можешь встретиться с этим человеком, я и слышать ничего не хотел. Я сказал на это, что ты моя жена и что, следовательно, я могу смело пускать тебя, куда угодно, не опасаясь никаких встреч. Пускай не доверяют тебе другие, мне до этого дела нет. Когда я настаивал, чтобы ты ехала в Монкшэд,-- кому было там следить за тобою в качестве шпиона? Когда я оставил тебя вчера у лэди Монк, неужели ты думаешь, что я более полагался на мистрис Маршам, чем на твою собственную честность? Или ты думаешь, что мне когда-либо приходило в голову опасаться мистера Фицджеральда?
   -- Нет, Плантагенет, я этого не думаю.
   -- Скажи мне, Гленкора: думаешь ли ты, что я приставил мистера Бота следить за твоим поведением?
   Она промолчала с минуту, не зная хорошенько и сама, что она думает об этом в душе.
   -- А между тем, он видимым образом следит за мною, проговорила она.
   -- Это не ответ на мой вопрос. Скажи мне: думаешь ли ты, что он это делает по моему поручению?
   -- Нет, я этого не думаю.
   -- А если не думаешь, то добросовестно ли с твоей стороны говорить, что я окружаю тебя шпионами? Если бы действительно дошло до того, что я считал бы нужным окружать тебя шпионами, то между нами давно все было бы кончено.
   И в голосе его зазвучало в эту минуту неподдельное, почти горячее чувство, которое не могло не тронуть его жену. Был ли бы какой прок от шпионов, или нет, не в том дело. Она сознавала, что поступила именно так, как он считал ее неспособной поступить. В эту самую минуту у нее в кармане лежало письмо ее прежнего возлюбленного, в котором тот звал ее бежать с собою, а она сама еще не решила, как ей поступить в этом отношении. Полное доверие, которое выказывал ей муж, только глубже давало ей чувствовать, как мало она оправдала это доверие.
   -- Я знаю, что не умела сделать тебя счастливым, проговорила она,-- и никогда не съумею.
   Он поглядел на нее, пораженный ее изменившимся голосом, и увидел, что она вся уже стала не та.
   -- Я не понимаю, что ты хочешь сказать, отвечал он; я никогда и не думал жаловаться. Несчастлив я с тобою не был.
   Он был из тех людей, которым и этого довольно. Правда, жена могла бы дать ему и более: она могла бы родить ему наследника, но человек он был справедливый и не ставил ей в вину того, что было делом несчастного случая.
   Плотина прорвалась и лэди Гленкора продолжала, сначала с расстановкой, потом все свободнее и свободнее, с полным спокойствием глубокого, страстного чувства:
   -- Нет, Плантагенет, я никогда не съумею сделать тебя счастливым. Ты никогда не любил меня, я никогда не любила тебя. Я была неправа, что попрекнула тебя шпионами; я была неправа, что поехала к лэди Монк; во всем, что я ни делала, я была кругом виновата; но первою и худшею моею виною было то, что я пошла за тебя замуж.
   -- Гленкора!
   -- Дай мне договорить, Плантагенет: лучше, если ты узнаешь всю правду и я скажу тебе ее. Я скажу тебе все, все! Я люблю Борго Фицджеральда, люблю его всем сердцем. Да и как мне не любить его? Ведь я любила его с самого начала, прежде еще, чем узнала тебя, и ты знал, что это было так. Когда я вчера поехала к лэди Монк, я поехала почти с твердым намерением сказать ему, что люблю его и готова бежать с ним, хоть на край света. Но когда он подошел ко мне и заговорил со мною...
   -- Так он предлагал тебе бежать? спросил муж, в груди которого яд начинал уже действовать.
   Гленкора тотчас же спохватилась. По ее понятиям о чести, она была властна открывать свои собственные тайны, но это не давало ей права выдавать тайны любовника.
   -- Или ты думаешь, проговорила она, что подобное предложение непременно нужно там, где люди так любят друг друга, как мы с ним?
   -- Так ты хотела бежать с ним?
   -- Разве это не было бы для тебя же лучше Плантагенет? Я не люблю тебя, как другие жоны любят своих мужей, но, Богом клянусь тебе, я прежде всего желаю развязать тебе руки, избавив тебя от такой жены, как я.
   И говоря это, она встала, подошла к нему и взяла его за борт сюртука. Ошеломленный, он сделал шаг назад, но не сказал ни слова и только глядел на нее; а она, между тем, продолжала:
   -- И не все ли равно, куда я избуду себя,-- в воду ли брошусь, или с ним уйду, лишь бы ты мог взять другую жену и иметь от нее ребенка? Я умерла бы охотно, я бы рада была умереть, Плантагенег, я убила бы себя, если бы у меня достало духу.
   Он был высокий мужчина, а она была маленького роста, так что ему приходилось глядеть на нее сверху вниз. Она закинула головку и глядела ему прямо в лицо.-- Видит Бог, твердила она, я желала бы умереть. В жизни мне ничего более не остается.
   Медленно, осторожно, почти робко он обвил рукою ее талью.
   -- В одном ты только ошибаешься, проговорил он:-- я люблю тебя.
   Она покачала головой, причем кудри ее скользнули по его груди.
   -- Я люблю тебя, повторил он. Если ты хотела сказать, что я не умею высказывать своих чувств, то ты права. Голова моя постоянно работает в другом направлении.
   -- Да, проговорила она, голова твоя постоянно работает в другом направлении.
   -- Но все же я люблю тебя. Если ты не можешь любить меня, то это большое несчастье для нас обоих, но это еще не причина идти нам на встречу своему собственному позору. Что же касается до другого обстоятельства, на которое ты намекнула,-- до нашей бездетности -- и говоря это, он плотнее прижал ее к себе рукою,-- то напрасно ты так много об этом думаешь; ни разу, даже в мыслях, я не позволил себе упрекнуть тебя в этом несчастии.
   -- Не говори ты мне этого, я знаю твои мысли.
   -- Верь мне, что ты ошибаешься. Конечно, я желал ребенка и самые старания мои скрыть это желание выдавали его еще более, но я никогда не лгал перед тобою, Гленкора.
   -- Это так; лжи в тебе нет.
   -- Ты мне, хотя бы и бездетная, будешь более милою женою, чем всякая другая женщина, лишь бы ты полюбила меня. Скажи, попытаешься ли ты полюбить меня?
   Она ничего не отвечала. После только-что сделанного ею признания, язык у нее не поварачивался даже сказать, что она попытается: этим она показала бы, что слишком легко принимает его прощение.
   -- Мне кажется, милая, сказал он, все еще продолжая держать ее за талью:-- что нам лучше всего уехать на время из Англии. Я удалюсь от общественных дел на остаток этого сезона. Скажи, где ты хочешь провести лето, в Швейцарии ли, или где-нибудь на водах в Германии? На зиму же мы могли бы уехать в Италию.-- Она все еще молчала.-- Быть может, продолжал он, твоя приятельница, мисс Вавазор, согласится ехать с нами?
   Доброта его действовала на нее убийственно. У нее недоставало сил отвечать ему словами. Но при имени Алисы она тихо приподняла руку и коснулась его руки.
   В эту минуту кто-то громко постучался в дверь. Секунду спустя, стук снова повторился.
   -- Войдите, крикнул мистер Паллизер, выпуская жену из объятий и отступая от нее на несколько шагов.
   

ГЛАВА XVIII.
ГЕРЦОГ СЕНТ-БОНГАЙ ПРИИСКИВАЕТ МИНИСТРА.

   Стучался в дверь никто иной, как сам дворецкий, появление которого заставляло предполагать случай особенной важности: по какому-нибудь обыкновенному делу явился бы с докладом ливрейный лакей.
   -- Честь имею доложить, сэр, что герцог Сент-Бонгай приехал.
   -- Герцог Сент-Бонгай! повторил мистер Паллизер, и лицо его вспыхнуло при этом имени.
   -- Так точно-с. Их светлость прошли в библиотеку и прислали меня сказать, что им очень нужно вас видеть.
   -- Хорошо; скажите его светлости; что я сейчас буду.
   Дворецкий удалился и мистер Паллизер снова остался с глазу на глаз с женою.
   -- Я должен тебя оставить теперь, милая, проговорил он,-- и мы, быть может, не увидимся до вечера.
   -- Не расстроивай из-за меня своих планов.
   -- О, нет, ты и не будешь причиною никакого расстройства. Полагаю, что ты оденешься часам к девяти?
   -- Я не в том смысле говорила. Ты не должен более думать о поездке в Италию; он приехал предложить тебе министерский портфель.
   При этих словах он снова весь вспыхнул.
   -- Быть может, ты угадала, отвечал он, но это еще не обязывает меня принять предложение.-- Однако, мне не следует заставлять герцога дожидаться. Прощай.
   И он направился к двери.
   Она последовала за ним, взяла его за обе руки и, крепко сжимая их, глянула ему в лицо полными слез глазами, он ласково улыбнулся ей, отвечал на ее пожатие и ушел, не поцеловав ее. Не поцеловал же он ее не потому, что бы не хотел, а потому, что в настоящем случае это казалось ему неуместным.-- Он говорит, что любит меня, подумала про себя лэди Гленкора, но он понятия не имеет о том, что такое любовь.
   Но это не мешало ей сознавать, что его поступок в отношении ее дышал истинным, высоким благородством. Оставшись одна, она вынула из кармана роковое письмо и, разорвав его на мелкие куски, бросила в огонь. Этим движением она запечатлела единственное твердое решение, к которому успела придти: будь, что будет, она выкинет на будущее время всякую мысль о бегстве с Борго Фицджеральдом.
   Она могла мечтать об этом бегстве; у нее даже достало мужества во всем признаться мужу; но как скоро дошло дело до исполнения того, о чем она мечтала, мужество изменило ей. И вот почему, сознавая в себе недостаток решимости, она разорвала письмо и бросила его в огонь.
   Что касается мистера Паллизера, то в его распоряжении немного оставалось времени для размышлений до свиданья его с герцогом. Но, по дороге в библиотеку, несколько мыслей мелькнуло у него в голове. Она созналась ему во всем и он простил ее; он не совсем был уверен в том, что был прав, поступая таким образом; но одно было для него ясно: теперь дело уже сделано и все прошлое должно быть предано забвению. Теперь всякие упреки неуместны и надо будет молча отстранить мистрис Маршам от ее надзирательской должности.
   Что же касается мистера Бота, то мистер Паллизер начинал просто ненавидеть этого человека и платил ему самою чорною неблагодарностью за попытку шепнуть ему слова два на ухо в дверях столовой лэди Монк.
   Раз вызвавшись ехать в чужие края и удалиться от общественных дел, мистер Паллизер не взял назад свое слово даже и тогда, когда жена высказала ему предположение, что герцог Сент-Бонгай приехал предложить ему давно желанный портфель. При этой мысли тяжело у него стало на сердце.-- Другого такого случая, думал он, вряд ли ему дождаться в будущем.
   Когда он через год возвратится из за-границы, он будет в политическом мире нулем. Все то, для чего он трудился целую жизнь, будет для него потеряно: безвозвратно. Но человек этот был своему слову господин, и он вошел в библиотеку, твердо решившись сдержать свое обещание.
   -- Извините, герцог, заговорил он:-- я, кажется, заставил вас дожидаться.
   И политические единомышленники пожали друг другу руки.
   Герцог с сияющим лицом поспешил объявить, что это ничего не значит, что он рад-радешенек, что застал своего друга дома и что совсем уже было приготовился, в противном случае, дождаться возвращения мистера Паллизера.
   -- Вы уже, конечно, догадываетесь, заключил он, зачем я приехал?
   -- Я отгадывать не мистер и предпочитаю услышать это от вас, отвечал мистер Паллизер, улыбаясь; но улыбка быстро исчезла с его лица, когда он вспомнил об обещании, данном им жене.
   -- Он наконец-таки подал в отставку. После того, что было сказано вчера в палате пэров, он не мог долее оставаться, или же Лорд-Брок должен был объявить себя достаточно сильным, чтобы отстоять его, будь что будет. Теперь, конечно, я все вам могу сказать. Одному из нас неизбежно надо было выйти из кабинета -- или ему, или мне. Вы знаете, что, как министр, он мне не по душе. Я преклоняюсь перед его нравственными достоинствами, отдаю полную справедливость его блестящим дарованиям, но, как государственный муж, онъу по моему мнению, опаснейший в мире человек. Он руководится возвышенными принципами, до того возвышенными, что они ускользают из глаз обыкновенных смертных. Самая эта возвышенность делает их неприменимыми к обыденной жизни. У него недостает политического чутья; он доходит до своих умозаключений путем философской дедукции. А в политике, по моему мнению, следует гораздо более полагаться на чутье, чем на отвлеченные умозрения. По всем вероятиям, он знает до тонкости, как следовало бы управлять Англиею три века тому назад, но в деле современного управления он ни бельмеса не смыслит. Брок не-то любит, не-то боится его; Он любит в нем его увлекающее красноречие, его мощные дарования; но его пугает его неутомимая деятельность и ему положительно не по сердцу философский склад его ума. Ну, да как бы там ни было, он выбыл из нашей среды и я приехал с тем, чтобы просить вас занять его место.
   Под конец этой маленькой речи герцог сиял удовольствием и какою-то добродушною игривостью. Все, по-видимому, устроивалось так, как он давно желал. В мистере Паллизере он видел надежного практического деятеля; он, по его мнению, принадлежал именно к той породе людей, из которой Англия всегда должна была бы выбирать себе министров. Герцог первый заговорил во всеуслышание о том, что из мистера Паллизера выйдет со временем превосходный канцлер казначейства; и он смотрел на него, в некотором роде, как на своего питомца. Все устроивалось именно так, как желал герцог, и он уже собирался отпраздновать победу вместе с своим молодым другом прежде, чем уехать из его дома.
   -- Кто же еще подает вместе с ним в отставку? спросил мистер Паллизер, желая отсрочить роковую минуту своего собственного приговора. Но он тотчас же вспомнил, что, при существующих обстоятельствах, не имел права предлагать подобный вопрос, неимевший ничего общего с принятым им решением.-- Впрочем, продолжал он, не в том дело. К сожалению, я, кажется, буду вынужден отказаться от того, что вы мне предлагаете.
   -- Отказаться! воскликнул герцог, которого менее изумило бы, если бы мистер Паллизер вздумал отказываться от райского блаженства.
   -- К сожалению, да.
   Герцог встал с своего места и оперся обеими руками о стол. Вся его добродушная веселость исчезла. Красивое круглое лицо его вытянулось почти до смешного. Глаза и губы его силились изобразить упрек, по выражение это терялось в выражении досады. С самого начала сессии, он не переставал напевать в уши первому министру про мистера Паллизера, и вдруг.... Но нет! он не мог, не хотел этому верить.
   -- Быть не может, Паллизер, проговорил он:-- вы, верно, забрали себе в голову какую-нибудь превратную идею. Я не вижу ни малейшей причины, почему бы вам не примкнуть к нам. Сам Файнспон будет нас поддерживать, по крайней мере, на первых порах. (Файнспоном звали того самого джентльмена, об удалении которого из кабинета только-что возвестил герцог Сент-Бонгай).
   -- Меня не это останавливает, отвечал мистер Паллизер, сознавая, быть может, в душе, что он съумел бы управиться с возложенными на него обязанностями, даже и без поддержки мистера Файспона.-- Удерживает меня вовсе не страх перед оппозицией.
   -- Так что же вас, скажите на милость, может удерживать? А я было на вас, Паллизер, как на каменную гору полагался. И я был в праве это делать. Не вы ли сами, месяц тому назад, высказывали полную готовность вступить в наш кабинет, если только случай к тому представится? Ну, скажите, разве это не было так?
   -- Ваша правда, герцог. Но теперь я попрошу вас выслушать меня; то, что я должен вам сказать, я всего охотнее сохранил бы от всех в глубочайшей тайне.
   И при этих словах лицо его исказилось выражением душевной муки.
   -- Не понимаю, возразил герцог, хоть убейте, не понимаю, из-за каких соображений вы выдаете свою партию в самую критическую минуту.
   -- Я обещался жене свозить ее за-границу.
   -- И только-то! проговорил герцог, глядя на него с изумлением и в то же время с легким оттенком прежней добродушной веселости на лице.-- Но кто же ездит в это время года за-границу? А когда парламент разойдется, тогда вам, конечно, ничто не мешает отлучиться на время.
   -- Но я обещался ехать немедленно.
   -- В таком случае, настоящее положение ваше требует, чтобы вы взяли назад свое обещание. Я убежден, что лэди Гленкора съумеет понять это.
   -- Вы не совсем поняли меня, герцог, и я, боюсь, что буду поставлен в необходимость докучать вам изложением таких вещей, которые, при других обстоятельствах, я не позволил бы себе навязывать вашему вниманию.
   -- Вы можете быть уверены, Паллизер, что я вовсе не желаю заглядывать в семейные тайны.
   -- Позвольте, герцог. Сегодня у нас с женою был разговор, вследствие которого я убедился, что для нее необходимо в настоящую минуту удалиться из Англии. Ваш приезд как раз застал нас на этом разговоре и я только-что дал ей слово ехать с нею.
   -- Но, Паллизер, подумайте. Если бы дело это было пустое, я и не настаивал бы; но у человека в вашем положении есть обязанности перед обществом; его деятельность принадлежит его отечеству. Он не в праве идти назад, если бы даже это и было для него возможно.
   -- Раз давши честное слово, не думаю, чтобы человек был в праве от него отступаться.
   -- Конечно, нет; но ему могут возвратить данное слово назад. Лэди Гленкора...
   -- Жена, конечно, охотно возвратила бы мне данное ей слово. Но дело не в том. Ее счастье зависит от этой поездки, и я отчасти сам виноват, что это так. Я не могу вам обстоятельно объяснить, почему именно я нахожусь вынужденным отказаться от того, для чего работал в течение всей своей жизни.
   -- Помилуйте, я и не требую никаких объяснений! Если это дело такой настоятельной необходимости....
   -- Да, это дело действительно самой настоятельной необходимости.
   -- Быть может, не передумаете ли вы еще? Я бы мог дать вам двадцать-четыре часа на размышление.-- Мистер Паллизер отвечал не вдруг, и герцогу показалось, что он слегка колеблется.-- А то нельзя ли мне было бы переговорить с самой лэди Гленкорой?..
   -- Это ни к чему не поведет, герцог. Она, конечно, с первого же слова объявит, что остается в Лондоне; но на мне, тем не менее, останется обязанность увезти ее заграницу.
   -- Ну, об этих вещах я не могу судить. А все же другой такой случай, пожалуй, и не представится. И подумайте, в ваши годы, вы отказываетесь от самого блестящего политического положения, какое только доступно честолюбию мужчины! Слыханное ли дело: человеку еще тридцати лет нет и его считают способным занять должность канцлера казначейства, а он отказывается потому, что хочет везти жену свою за-границу! Да если бы она, Паллизер, умирала, и то вы, при существующих обстоятельствах, должны были бы остаться. Пускай бы она ехала, но ваше место было бы здесь.
   Мистер Паллизер просидел несколько минут молча, потом встал и отошел к окну.
   -- Есть вещи, которые хуже смерти, проговорил он, стоя к герцогу спиною. Слова эти были сказаны очень тихо, почти шопотом и слеза дрожала на его ресницах, когда он их произносил; но, как ни тихо они были сказаны, герцог расслышал их и понял, что ему не следует продолжать разговор на эту тэму.
   -- И вы ни в каком случае не измените своего решения?-- спросил герцог.
   -- Я не могу его изменить. Но ваш приезд так быстро последовал за моим решением ехать за-границу -- оно было принято всего каких-нибудь десять минут перед тем, как мне доложили о вашем посещении,-- а потому вы позволите мне воспользоваться отсрочкой, которую вы мне только-что предлагали. С меня и нескольких часов будет довольно. Можно ли мне будет повидаться с вами сегодня вечером, часов в восемь? Если в верхней палате будет сегодня заседание, то я приеду к вам в Сент-Джемс Сквер.
   -- Заседание, по всем вероятиям, продлится за восемь часов.
   -- Так я повидаюсь с вами там. И вот что, герцог: я просил бы вас относиться ко мне в этом деле, как к другу, а не как к простому политическому союзнику.
   -- Обещаю вам это.
   -- Я сказал вам то, чего никто в мире от меня более не услышит.
   -- Мне кажется, вас нечего уверять в том, что ваша тайна со мной и умрет.
   -- В этом я не сомневаюсь. И верьте мне, герцог, что жертва эта для меня не легка. То, что вы предлагали мне сегодня, было целью всех моих желаний, всех моих стремлений. Я трудился для этого денно и нощно, я чувствовал себя счастливым. Когда самолюбие нашоптывало мне, что я достоен занять этот пост, я мучился по целым неделям сомнениями в своих собственных силах.
   -- Что до этого касается, то ни Брок, ни я не имеем ни малейшего сомнения. Да и никто из нас не сомневается в ваших дарованиях. Сам Файнспон указывает на вас, как на человека, наиболее способного занять это место.
   -- Премного благодарен за такое лестное мнение. Но все это я говорю к тому, чтобы вы поняли, как неумолимы должны быть требования того долга, который заставляет меня отказаться от вашего предложения.
   -- Но вы еще пока не отказались, заметил герцог. Я буду вас, во всяком случае, дожидаться в верхней палате. Хорошо бы вы сделали, если бы приняли министерский портфель. Подумайте-ка об этом. Я ни слова не говорю против того долга, который, как вы утверждаете, на вас лежит; но хорошо бы, если бы можно было согласить его с вашими обязанностями, как общественного деятеля. Вспомните, что такие люди, как вы, принадлежат своему отечеству.
   Сказав это, герцог уехал и мистер Паллизер остался один. В ушах его все еще звенели слова, сказанные недавно его женою; я люблю Борго Фицджеральда, люблю его всем сердцем.-- Не весело молодому мужу слышать такия речи. Есть, конечно, люди, которых подобное открытие сильнее потрясло бы, чем оно потрясло Плантагенета Паллизера. Человек он был ровного, бесстрастного характера. Тем не менее, в этом признании было что-то такое, омрачившее для него божий свет. В первые четверть часа по отъезде герцога, он более думал о жене своей и о Борго Фицджеральде, чем о лорде Броке и о мистере Файнспоне. Он сознавался перед самим собою, что женился на ней, не любя ее и не нуждаясь в ее любви. Не сам ли он был кругом виноват во всем, что случилось? Но теперь... теперь он любил ее. Он чувствовал, что для него будет невыносимо тяжело потерять ее, даже если бы это не было сопряжено с скандалом и позором перед общественным мнением. Ее признание, что она любит другого, ножом поразило его в самое сердце. Наконец-то в этом сердце нашлась живая струна, которую ей удалось задеть!
   Час спустя по отъезде герцога, мистер Паллизер взял шляпу и отправился в парк. Он прошел Гайд-Парком в Кенсингинский сад и провел целый час, расхаживая взад и вперед под вязами. Вернулся он с прогулки в твердом намерении отказаться от открывавшейся перед ним блестящей карьеры.-- Я сам был виноват в том, что случилось, сказал он самаму себе,-- и с божьею помощью, я поправлю свою вину.
   Но не в характере мистера Паллизера было пороть горячку; он условился с герцогом дать ему ответ в восемь часов, а потому и не подумал ускорить час своего свиданья с ним. В нижнюю палату он не пошел, не желая подвергаться распросам, на которые не знал бы, что отвечать. Он пообедал дома один; раз сказав жене, что он увидится с нею в девять часов, он и не подумал идти к ней раньше. Ровно в восемь часов он сел в карету и поехал в верхнюю палату.
   -- Ну, Паллизер, молвил герцог, выслушав его отказ:-- вам, конечно, лучше знать. Все, что я могу сказать вам с своей стороны, это то, что мне очень прискорбно лишиться вас, так прискорбно, что и выразить мудрено.
   Герцог проговорил это очень печальным голосом, и можно было подумать, что он вот-вот прослезится. Ну, не досадно ли было, что все его хлопоты пропали даром из-за прихоти вздорной бабенки!-- У меня никогда к ней не лежало сердце, подумал он про себя, припоминая, быть может, при этом жалобы герцогини на лэди Гленкору... Мне надо сейчас же отправиться к Броку, продолжал он вслух, и сказать ему об этом. Уж, право, не знаю, как мы теперь извернемся. Прощайте, прощайте! Нет, я не сержусь, мы с вами по прежнему останемся друзьями, только жаль мне, очень жал, что так вышло.
   И с этими словами оба политические деятели расстались.
   Мы ужь за одно проследим ход этого политического движения до конца. Герцог в этот же вечер увиделся с лордом Броком; затем, оба наши министра послали за третьим мужем, славившимся великою опытностью в составлении кабинетов. Наши государственные мужи раскинули умом-разумом втроем, а на следующий день лорд Брок произнес перед парламентом речь, в защиту своего сотоварища, мистера Файнспона. Печать казначейства осталась в руках последнего, по крайней мере, до окончания сессии, к великому изумлению всех политических кумушек в стране, которые, покачивая головами, толковали о необычайном влиянии мистера Файнспона и о том, что без него лорд Брок не отваживается стать лицом к лицу с оппозицией.
   Мистер Паллизер, между тем, возвратился к жене и объявил ей о принятом им решении.
   -- Думаю, что нам всего лучше будет ехать, не теряя времени, сказал он ей. По крайней мере, с моей стороны не будет никакой задержки.
   

ГЛАВА XIX.
ИМЯ АЛИСЫ ВАВАЗОР ПОПАДАЕТ НА ДЕНЕЖНЫЙ РЫНОК.

   Дней десять или двенадцать спустя по возвращении Джоржа Вавазора в Лондон, он явился в контору мистера Скреби с четырьмя небольшими клочками бумаги в руке. Мистер Скреби, по обыкновению, приставал за деньгами. Третьи выборы подходили и деньги расточались щедрой рукой между избирателями.-- Я человек семейный, мистер Вавазор, а потому никогда не кидаюсь, очертя голову, в такия предприятия, исход которых неверен.-- Этими словами мистер Скреби отвечал на предложение Джоржа взять от него росписку на ту сумму, которую он затратит в предстоящие выборы, с уплатою в три месяца.-- Вы знаете, сказал ему Джорж, как трудно достать наличные деньги тотчас же по получении наследства, особенно когда все наследство заключается в недвижимом имуществе.-- Трудно-то оно очень трудно, отвечал мистер Скреби, которому были известны, как нельзя лучше, все подробности завещания старого сквайра. Два дня спустя после этого разговора, Джорж снова явился в контору стряпчего, принес с собою те четыре клочка бумаги, о которых было упомянуто выше. Мистер Скреби внимательно рассмотрел их; но прежде, чем мы узнаем его мнение об этих документах, нам необходимо сделать небольшое отступление.
   Однажды утром, когда Алиса сидела одна в своей гостиной, горничная пришла доложить ей, что какой-то "джентльмен" желает ее видеть. При этом, но тону горничной, ясно можно было видеть, что она очень хорошо знает, что посетитель этот вовсе не джентльмен.
   -- Какой-то джентльмен? Кто бы это мог быть?
   -- Не знаю, мисс: кажется мне, что он не из настоящих господ; а впрочем, с виду он ничего.
   -- Проси его сюда. Только не мешало бы, Джен, узнать прежде его имя.-- Джен ушла и через минуту вернулась с известием, что фамилия посетителя -- мистер Леви.
   Алиса встала на встречу гостю и тотчас же поняла, почему горничная доложила о нем таким странным тоном. Мистер Леви, действительно, не принадлежал к разряду тех джентльменов, в кругу которых Алиса привыкла вращаться. То был приземистый, смуглый человечек с лукавыми глазами, помещавшимися очень близко один от другого, с большим, горбатым носом и чорными усиками.-- Не понравилась Алисе наружность этого мистера Леви, но делать было нечего; она приветствовала его легким наклонением головы и попросила садиться.
   -- Папа еще не одет? спросила Алиса у горничной.
   -- Нет, мисс, кажись, еще не одет.
   Алиса сочла не лишним довести до сведения мистера Леви, что в доме есть мужчина.
   -- Я явился к вам, мисс, по одному дельцу, заговорил мистер Леви, когда они остались вдвоем.-- Беспокоиться вам тут нечего; дельце, как вы увидите, не бог знает какое.-- Затем он вынул из жилетного кармана бумажник и отыскал в нем записку, которую и вручил Алисе. По почерку адреса, Алиса тотчас же узнала, что записка эта от ее двоюродного брата.-- Так точно, мисс, проговорил мистер Леви это от Джоржа Вавазора. Меня вы, я полагаю, никогда не изволили видеть?
   -- Нет, сэр; сколько мне известно, я вижу вас в первый раз.
   -- Я письмоводитель вашего двоюродного братца.
   -- А! вы письмоводитель мистера Вавазора. С вашего позволения, сэр, я прочитаю теперь его письмо.
   -- Сделайте одолжение, мисс.
   Письмо Джоржа Вавазора к кузине было следующего содержания:

"Милая Алиса,

   "После того, что произошло между нами в последнее наше свиданье, я был уверен что, по возвращении из Уэстморлэнда, вы распорядитесь о переводе на моих банкиров нужной мне суммы денег. Но оказывается, что вы и не подумали этого сделать. Само собою разумеется, я на вас за это не в претензии, потому что женщины в подобных делах редко умеют во время принять надлежащие меры. Вы уже, без сомнения, слышали, как несправедливо поступил со мною мой дед, и, конечно, разделяете мое негодование. Упоминаю об этом обстоятельстве потому, что содержание его завещания обязывает вас теперь более, чем когда-нибудь, свято соблюсти то, что вы мне обещали.
   "Пока между нами не исчезнут все недоразумения,-- а что они исчезнут, в этом я не сомневаюсь,-- я считаю более благоразумным не являться к вам лично. Вот почему я посылаю к вам моего письмоводителя с четырьмя векселями, в пятьсот фунтов каждый, на которых я и прошу вас подписать ваше имя. Мистер Леви покажет вам, как это сделать. Срок уплаты по этим векселям через две недели, так что деньги должны быть готовы в конторе Дроммондс никак не позже понедельника; хорошо было бы даже, если бы они были на лицо в субботу. Вас так хорошо знают в конторе Дроммондс, что вы, вероятно, не потяготитесь сами заехать туда в субботу после обеда и справиться, все ли в порядке.
   "Нечего и говорить, что замедление в выдаче денег поставило меня в очень неприятное положение. Дальнейшая проволочка будет для меня как нельзя более пагубна. Впрочем, я не сомневаюсь, что вы примете в этом отношении все, зависящие от вас, меры; этого требует и ваша, и моя польза.

Преданный вам,
Джорж Вавазор."

   Безпримерная наглость этого письма произвела именно то действие, на которое рассчитывал писавший его. Оно обратило внимание Алисы на ее собственную оплошность -- если только это можно было назвать оплошностью,-- и отвело ей глаза от бесстыдства самого требованья. Решительный тон, с которым он требовал ее денег, заставил ее на время поверить, что ей действительно ничего более не остается, как удовлетворить его требованье, и что она была неправа, промешкав выдачею обещанных денег.
   Но ее пугала необходимость подписать свое имя под векселями и вверить их потом такому господину, как мистер Леви. Отец ее был дома и всего проще было бы ей посоветоваться с ним, но она знала, что отец положительно воспротивится этой безвозвратной выдаче денег ее двоюродному брату (что деньги эти канут в воду, было теперь для нее ясно, как день); а она, с своей стороны, твердо решилась сдержать слово, данное Джоржу.
   Мистер Леви вынул из того же бумажника четыре векселя и разложил их перед собою на столе.
   -- Мистер Вавазор, если не ошибаюсь, мисс, объяснил вам, что вы должны сделать? проговорил он.
   -- Да, сэр, он объяснил.
   -- Так не угодно ли вам будет подписать свое имя вот под этими документами. Затем я больше ничем не буду вас беспокоить.
   Мистер Леви, услышав, что мистер Джон Вавазор дома, торопился, по возможности сократить свое посещение.
   Но Алиса колебалась. Две тысячи фунтов -- сумма не шуточная. Ну что, как этот человек украдет векселя, подписанные ее именем?-- Она снова перечитала письмо двоюродного брата,-- больше для того, чтобы выиграть время.
   -- Да ужь не извольте беспокоиться, мисс, все в порядке, заметил мистер Леви.
   -- Не можете ли вы оставить эти бумаги у меня? спросила Алиса.
   -- Ну, это не совсем-то будет удобно, мисс. Мистер Вавазор, вероятно, объяснил вам, в чем дело; они должны быть у него в руках сегодня еще до вечера. Эти выборы страсть сколько требуют денег, и если нужная сумма не будет у него сегодня же в руках, то люди, от которых зависит его избрание, перейдут на другую сторону.
   -- Но деньги по этим векселям можно будет получить не раньше, как через две недели.
   -- Так-так, мисс; но вексель за вашею подписью все равно, что чистые денежки.
   Алиса призадумалась, а он, между тем, достал ей перо с письменного стола и подал ей векселя один за другим. Алиса подписала под нами свое имя.
   С этики-то четырьмя клочками бумаги явился Джорж Вавазор в контору мистера Скреби.
   -- Ну, вот вы все приставали за наличными деньгами, проговорил он, важничая, как и подобает капиталисту; нате вам их. Надеюсь, что двухнедельный срок уплаты не испугает вас.
   -- Две-то недели еще куда ни шло, заметил мистер Скреби. Мы можем до тех пор оттянуть платеж. Я пошлю сказать Гримсу, что не могу с ним видеться, раньше 15-го числа.
   Но не этого добивался Джорж Вавазор. Ему хотелось превратить эти векселя тотчас же в наличные деньги, чтобы избавиться самому от необходимости предъявлять их на Алису, в случае, если уплата не будет произведена в срок.
   -- Ничего, подождем до 15-го, проговорил мистер Скреби, возвращая бумаги своему клиенту.
   -- Так вам нужна будет тысяча фунтов? спросил Джорж.
   -- Да, на первых порах довольно будет тысячи, но отнюдь не меньше.
   -- Так ужь не лучше ли вам разом оставить у себя обе тысячи?
   -- Нет, к чему же? Я не вижу никакой необходимости. Ужь вы лучше сами получите деньги по этим векселям через вашего банкира, а мне выдайте 15-го или 16-го числа на них контрамарку.
   -- Что за чертовская недоверчивость, Скреби!
   -- Совсем это не недоверчивость. Я не привык иметь дело с векселями, вот и все.
   -- Но что может быть вернее этих бумаг? Целому свету известно, что моя кузина имеет в полном своем распоряжении довольно значительное состояние.
   -- Да беда-то в том, мистер Вавазор, что мало охотников покупать векселя, подписанные дамами. Попробуйте дисконтировать их в Сити, и вы увидите, что банкиры вам то же самое скажут. Конечно, их можно перевести на ваше имя, против этого я ни слова не говорю.
   -- Вам я могу объяснить сущность нашей семейной сделки, со всяким же другим мне не так-то легко вдаваться в объяснения. Впрочем, я этому делу не придаю особенной важности.
   -- Да и не стоит. Две недели ровно ничего не значат. Вы получите деньги через ваших банкиров, а мне, по истечении срока, пришлете контрамарку на получение тысячи фунтов.
   И сказав это, мистер Скреби принялся перелистывать бумаги, лежавшие перед ним на столе, давая этим знать, что считает ауденцию конченой. Вавазор бросил на него сердитый взгляд, посылая его в душе ко всем чертям. Но мистер Скерби продолжал заниматься своим делом, нисколько не смущаясь тайными проклятиями своего клиента, и Вавазор, не говоря более ни слова, удалился.
   По дороге домой он предался своим любимым мечтам о мщении, включая на этот раз и мистера Скреби в число своих предполагаемых жертв. В обращении с ним стряпчего за последнее время проглядывало какое-то смешение раздражительности и фамильярности, ясно свидетельствовавшее о том, что Вавазор падает во мнении мистера Скреби. Человек этот, казалось, обладал чутьем крысы, и далеко предвидел падение ненадежного дома.
   Нуждаясь сам в наличных деньгах, Джорж не мог последовать совету мистера Скреби и оставить векселя до истечения срока у своего банкира. К тому же, он сильно сомневался в том, что деньги по ним действительно будут уплачены в срок. Алиса, по всем вероятиям, будет вынуждена сказать об этом деле отцу, а Дасон Вавазор, конечно, примет все зависящие от него меры, чтобы помещать уплате.-- И так, он решился отправиться с этими векселями в Сити и сбыть их там на возможно-выгодных условиях. Но в тот день было уже слишком поздно, и потому он отправился домой, а оттуда в парламент, где и просидел весь вечер, нахлобучив шляпу на брови.
   -- Вы слышали новость? шепнул ему на ухо мистер Бот.
   -- Новость? Нет, я никаких новостей не слыхал.
   -- Файнспон подал в отставку и Паллизер в эту минуту сидит с герцогом Сент-Бонгай в библиотеке гиеров.
   -- А хоть бы они оба были в эту минуту у чорта на куличках, так мне, право, все равно, отвечал Вавазор.
   -- Ну, нет, так говорить нельзя, возразил мистер Бот. Ведь Паллизер в настоящую минуту канцлер казначейства. Какое вам счастье везет с самого начала вашей парламентской карьеры! Как только он вступит в исправление своей новой должности, так и мы с вами, конечно, пойдем в гору.
   -- Через месяц будут новые выборы, заметил Джорж.
   -- Ну, я за себя-то не боюсь, отвечал Бот. Никогда не мешает, знаете ли, при выборах быть в ладах с правительственною партиею.
   На следующий день, рано утром, Вавазор отправился в Сити; но оказалось, что биржевой мир очень неблагосклонными глазами взглянул на его четыре векселя. Биржевой мир повертел их в руках, посмотрел на них прямо, посмотрел сбоку; он с сомненьем произносил имя Алисы Вавазор, как бы считая его не надежным. Затем он посоветовал обладателю векселей продержать их до истечения срока у себя,-- блого, срок такой небольшой. Биржевой мир, видимо, подозревал, что тут дело не совсем чисто, и устами одного из своих законодателей напрямик объявил Вавазору, что с векселями, подписанными дамами, связываться не стоит. Джорж мысленно проклял биржу и подумал, как бы хорошо было убить ее огулом. Нельзя ли было так устроить, чтобы целый поток стрихнину наводнил весь квартал Сити во время завтрака?-- Три векселя он оставил у своих банкиров для получения по ним денег по истечении срока, а с четвертым решился попытать счастья на следующий день в тех низших слоях денежного рынка, куда он еще до сих пор не решался спускаться. В этих низших слоях нашелся капиталист, который дал ему в займы двести фунтов, оставив у себя вексель в виде обеспечения. За эту сделку Джорж, кроме того, должен был приплатить капиталисту сорок фунтов. Джорж проклял и капиталиста, и биржу, и палату депутатов. Он проклял Алису и сестру Кэт, проклял память своего деда, проклял, наконец, самого себя.
   Проводив мистера Леви, Алиса, не теряя ни минуты,-- отправилась к отцу и рассказала ему о случившемся.
   -- Надо приготовить деньги, сказала она в заключение.
   На это мистер Вавазор отвечал не вдруг и, покачивая головою, глядел в камин.
   -- Деньги надо приготовить во что бы то ни стало, повторила она. Возметесь ли вы похлопотать об этом? Если вы откажетесь, папа, я принуждена буду сама отправиться к мистеру Доунду. Не захотите же вы, чтобы мое имя было обесчещено.
   -- Ты разоришься в конец, проговорил он; и все для этого мерзавца.
   -- Мерзавец он или нет -- не в том дело, папа; согласитесь, что дед жестоко с ним поступил.
   -- А я так думаю, что это самое умное дело, какое только покойник отец сделал во всю свою жизнь. Если бы он оставил поместье Джоржу, не прошло бы и полгода, как тот спустил бы все до последней десятины.
   -- Но он мог оставить ему имение в пожизненное пользование.
   -- Что проку было бы в этом? Он все равно засел бы по уши в долги.
   -- Но как бы там ни было, папа, надо достать ему эти две тысячи. Обещайтесь мне, что вы об этом похлопочете.
   -- А там ему понадобится еще...
   -- Нет, не думаю, чтобы он потребовал еще. Во всяком случае, не думаю, чтобы я была обязана отдать ему все свое состояние.
   -- Казалось бы, что нет. Желал бы я знать, каким образом ты вообще можешь быть обязана давать ему что бы то ни было?
   -- А таким образом, что я обещалась. Я подписала векселя и теперь отступиться уже поздно. Папа, если вы отстранитесь от этого дела, я сама отправлюсь к мистеру Доунду.
   -- Вряд ли я могу помочь тебе в этом деле, да и мистер Доунд тоже. Большая часть твоих денег помещена под залог.-- Затем в разговоре последовала пауза.-- Слыханное ли дело, продолжал мистер Вавазор:-- в каких-нибудь три месяца передавать четыре тысячи фунтов такому господину! Шутка ли, четыре тысячи фунтов! И ты говоришь, что не хочешь идти за него замуж?
   -- Конечно, не хочу, между нами все кончено.
   -- И он это знает?
   -- Полагаю, что знает.
   -- Гм! ты полагаешь. Да у тебя, в этом отношении, что ни день, то новая затея.
   Упрек этот, быть может, был и заслуженный, но тяжело отозвался он на Алисе. Слезы выступили у нее на глазах и она отвечала не вдруг, боясь зарыдать.
   -- Я знаю, что поступила дурно, проговорила она наконец, но я уже достаточно наказана, и вам бы следовало меня пощадить.
   -- Я вовсе и не хочу тебя наказывать, отвечал он, вставая со стула и принимаясь расхаживать по комнате. Не хочу я только видеть тебя разоренною.
   -- Как видно, мне ничего более не остается, как самой отправиться к мистеру Доунду.
   После долгих переговоров, мистер Вавазор заключил, наконец, с дочерью компромис. Он выговорил себе день на размышление и на следующее утро обещался дать ей решительный ответ.
   

ГЛАВА XX.
О ТОМ, КАК БЫЛА ПРОИЗВЕДЕНА УПЛАТА ПО ВЕКСЕЛЯМ АЛИСЫ.

   Мистер Вавазор просто ума не мог приложить, как ему быть с дочерью. Она подписала свое имя под векселями на сумму две тысячи фунтов и ничто не ручалось, что в будущем она не надает на себя еще больших обязательств. Ну, что прикажете делать с такою дочькою?-- Мне ее денег ненужно, рассуждал он с самим собою, и если бы у нее ничего своего не было, я охотно бы поделился с нею всем, что имею. Но не могу же я оставаться равнодушным свидетелем, как она бросает свои деньги в окно.
   Мистер Вавазор отправился в Ченсри-Лэн, но, вместо того, чтобы повидаться с мистером Доундом, отправил с посланным записку в Соффальк-Стрит; ответ на эту записку не замедлил явиться в лице мистера Грея.-- Джон Грей все это время жил в Лондоне и часто видался с Джоном Вавазором. Он успел многое разузнать об образе жизни Джоржа и содрогался при мысли о том, какая участь ожидает девушку, которая решится стать его женою.
   Дорога в контору мистера Вавазора была ему хорошо знакома: он часто хаживал туда поговорить с отцом о его дочери. Терпелмвый и упорный в преследовании своей цели, он не отчаявался в возможности спасти Алису. На ее поступок в отношений его самого и на обещание, данное Джоржжу, он смотрел, как на следствие умственного расстройства; он мог оплакивать этот странный недуг, но он не терял надежды на ее выздоровление и не переставал ее крепко любить. Он уже знал через мистера Вавазора о ее вторичной размолвке с Джоржем, и в нем начинала просыпаться уверенность, что в конце концов ему удастся увезти ее с собою в Недеркотс.
   Широкая каменная лестница привела Джона Грея в ту комнату, где мистер Вавазор еженедельно посвящал двенадцать часов подписыванию бумаг. Как ненавистна была эта комната Джону Вавазору! После того, как ему сделалось известно завещание старого сквайра, он уже почти решился не переступать более ногою за этот печальный порог, на веки распроститься с своей конторой и удовольствоваться половиною того дохода, который доставляло ему это место. Но мог ли он отказаться от нескольких сотен фунтов в год в ту самую минуту, когда его дочь, никого не слушая, сорила тысячами фунтов?
   Когда Джон Грей вошел, мистер Вавазор сидел один, развалившись в кресле, перед камином. Дыхание его сильно смахивало на дыхание спящего человека; Он, видимо, давал себе роздых, черезчур утомившись от многотрудного подписывания своего имени. Среди обширной, мрачной комнаты, выходившей окнами на задний двор, стоял большой стол красного дерева, заваленный кипами бумаг. Кроме бумаг, на столе лежало гусиное перо и лист пропускной бумаги; то были единственные принадлежности, требовавшияся для исправления той должности, которую занимал мистер Вавазор. Тут же помещалось несколько книг оффициального содержания, но мистер Вавазор никогда не заглядывал в них. Вдоль стен были поставлены три-четыре кресла; пол был устлан старым турецким ковром; другой мебели в комнате не было, одиночество мистера Вавазора в этом мрачном убежище разделял служивший у него писарь, подросток лет шестнадцати, помещавшийся в коморке, смежной с большою комнатою, и проводивший все свое время в рисовании каракуль на казенной бумаге. Будь я на месте мистера Вавазора, я сделал бы этого юношу своим закадычным другом, поверял бы ему все свои сердечные тайны и делил бы все его ребяческия забавы.
   -- Войдите! крикнул Джон Вавазор, когда мистер Грей потревожил его сон, постучавшись в дверь.-- А! очень рад вас видеть; садитесь, садитесь. Ужь не взыщите за плохой огонь в камине. Сюда отпускают что ни на есть худшие уголья в целом Лондоне. Ну, что это за уголья? Просто срам.
   И он сердито ткнул щипцами в огонь.
   Дело было в мае, и Грей заметил, что в такую теплую погоду можно обойдтись и без огня в камине.
   -- Ну, нет, просидели бы вы здесь целый день,-- посмотреле бы я, как бы вы обошлись без огня. В жизнь свою не видал я такого холодного дома. Зимою, я иногда бывай принужден оставаться в шинели. Засадил бы я сюда на недельку-другую этого старого чорта Согдена. (Так звали великого юриста, которого мистер Вавазор считал виновником страшного несчастья, отравлявшего все его существование, и на главу которого он, то и дело, призывал разные мелочные невзгоды).
   -- Что поделывает Алиса? спросил Грей, желая положить конец вечным сетованиям своего собеседника.
   -- Ничего, отвечал мистер Вавазор со вздохом,-- кажется, здорова.
   -- У вас в доме случилось что-нибудь необычайное?
   -- Вы мне, пожалуй, не поверите, когда я вам скажу, какие дела у вас делаются. Сказать правду, я и сам не знаю, говорит ли мне вам об этом.
   -- До сих пор мы с вами действовали за одно, а потому, мне кажется, вам следует говорить мне все, касающееся до нее.
   -- Это так. Я хотел переговорить с вами на счет ее денег. Знаете ли, Грей, я начинаю думать, что напрасно я допустил вас взнести за нее такую крупную сумму.
   -- Это почему?
   -- Потому, что я предвижу по этому случаю большие затруднения. Как мы расквитаемся с вами?
   -- Если она выйдет за меня замуж, то об этом нечего будет думать.
   -- Ну, а если она не выйдет за вас замуж? Я, право, не знаю, поступит ли она хоть раз в жизни, как люди.
   -- Мне кажется, вы не так понимаете ее, заметил Грей,-- хотя вам, конечно, следовало бы знать ее лучше, чем кому-либо другому.
   -- Да кто ее поймет! отвечал раздраженный отец.-- Намедни, она сказала мне, как вам уже известно, что знать больше не хочет своего двоюродного брата...
   -- И что же, разве... разве она опять с ним помирилась? проговорил Грей, и при этом два красных пятна выступили у него на щеках.
   -- Нет, этого я не думаю; если не ошибаюсь, она начинает понимать, что он мошенник.
   -- Слава Богу, что она во время поняла это.
   -- Но как вам нравится? она дала ему на себя четыре векселя на сумму две тысячи фунтов, и срок уплаты через две недели. Две тысячи фунтов! Вот что бывает, когда молодым девушкам дают деньги в полное их распоряжение.
   -- Но мы ведь этого ожидали, отвечал Грей, которого, по-видимому, известие это нисколько не смутило.
   -- Как так ожидали?
   -- Конечно. Неужели вы думали, что он удовольствуется тем кушем, который получил перед этим?
   -- Но ведь она ужь разошлась с ним.
   -- Обстоятельство это нисколько не изменит ее решение. Она обещала ему свои деньги, и пускай сдержат свое обещание.
   -- И отдаст ему все? Ну, нет, этому я воспротивлюсь, на сколько станет моих сил. Я осрамлю его, мерзавца.
   -- Этого вы не сделаете, мистер Вавазор:-- вы только повредите этим вашей дочери.
   -- Но, черт возьми! ведь это денной грабеж. Подавай, вишь, ему еще две тысячи фунтов через две недели!
   Двухнедельный срок, по-видимому, всего более огорчал мистера Вавазора. Затем он изложил, как умел, все подробности дела и рассказал, как Алиса грозила сама отправиться к мистеру Доунду, в случае если отец откажет ей в своем содействии.
   -- Ну, представьте себе, мистер Доунд ничего об этом не знает; ему и во сне ничего подобного не снилось. Я ей было посоветовал не признавать этих векселей, но она и слышать не хочет. Теперь мне ничего более не остается, как отправиться к Дроммондсу и объяснить ему, в чем дело.
   -- Нет, этого не делайте, проговорил Грей. Я сам съезжу к Дроммондсу и распоряжусь, чтобы деньги для уплаты по векселям были на готове.
   -- А ну, как она в конце концов все-таки не пойдет за вас замуж, Грей? Мне, ей-богу, сдается, что это будет так. Я, право, думаю, что она никогда не выйдет замуж. В жизнь свою она ничего так не сделает, как добрые люди.
   -- Если, я останусь холостяком, я обойдусь и без этих денег, отвечал Грей, улыбаясь; если же она будет моей женою, то я потребую их у нее назад.
   -- Ну, нет, это не дело вы говорите; если бы она была вашей дочерью, вы знали бы, что она ни за что не согласится так воспользоваться чужими деньгами.
   -- Это я и теперь знаю, хоть она мне и не дочь. Я так только пошутил. Как скоро получу положительную уверенность, что она никогда не может быть моею женою, так я возьму свои деньги назад. В этом отношении вы можете быть совершенно спокойны.
   На этом друзья и порешили, На следующее утро мистер Вавазор объявил дочери, что ее желание исполнено и что деньги будут взнесены банкиром еще до истечения срока уплаты по векселям.
   

ГЛАВА XXI.

   Однажды утром, неделю спустя после описанных нами событий, рослый ливрейный лакей явился в улицу Королевы Анны с запискою от лэди Гленкоры.
   "Приезжайте, если можете, ни теряя не минуты, писала лэди Гленкора Алисе;-- мне многое нужно рассказать вам и о многом придется просить вас. Если вы не можете приехать, то дайте мне знать, когда и где я могу вас видеть."
   Алиса тотчас же оделась и отправилась в Парк-Лэн.
   Она застала свою приятельницу в маленькой столовой, выходившей окнами в парк. Лэди Гленкора еще не видала Алису в трауре, который та носила по деде.
   -- Боже мой! воскликнула она:-- как это платье изменяет вас! У меня, было, совсем и из головы вон, что вы в чорном.
   -- Не знаю, по какому делу вам понадобилось меня видеть, отвечала Алиса, но, может быть, я и в чорном платье могу быть вам так же полезна, как и в цветном?
   -- Вы можете быть мне полезны, в каком бы платье вы ни были, милочка. Но мне так много-много нужно рассказать вам, что право я не знаю, как и начать. У меня будет до вас большая-большая просьба, и я боюсь, что вы мне откажете.
   -- Вы, кажется, вообще не можете пожаловаться на недостаток обязательности с моей стороны.
   -- Ну, этого я не скажу. Вы так редко соглашаетесь что-нибудь сделать по моей просьбе. Но я начну с того, что расскажу вам, в чем дело. Снимите шляпу: пройдет несколько часов прежде, чем я кончу.
   -- Как, вам понадобится несколько часов, чтобы рассказать мне, в чем дело?
   -- Да, и чтобы упросить вас исполнить мою просьбу. Но уж я лучше прямо начну с просьбы. Знаете ли, меня везут заграницу?
   -- Кто с вами едет?
   -- Между прочим, едете вы.
   -- Я?
   -- Да, вы. Из того, что моя юная особа ищет приютиться над вашим крылышком, вы уже можете заключить, что все будет как нельзя более респектабельно; мой муж едет с нами.
   -- Но мистер Паллизер не может отлучиться из Лондона в настоящее время года.
   -- То-то и есть, что может. Не глядите на меня такими глазами; это дело окончательно решенное. Сегодня вторник; мы выезжаем ровно через неделю, если вы можете к тому времени покончить ваши сборы. В среду утром мы будем завтракать в Париже, и затем для всех вас начнется новая жизнь. Мистер Паллизер будет расхаживать взад и вперед но Лувру, а мы с вами будем выступать по обе его стороны,-- ну, точь в точь, как подобает, путешествующим англичанам, и все будет как нельзя более прилично. Потом мы отправимся в Базель (при имени этого города Алиса содрогнулась: ей вспомнился балкон, выходивший на Рейн), а оттуда в Люцерн... или, бишь, нет; это был, наш первоначальный маршрут, и мистер Паллизер потом его изменил. Он целый день провозился здесь со всевозможными гидами и ужасно сердился, что для меня было все равно -- поедем ли мы в Баден, или в другое какое место; как-будто я могла интересоваться подобными вещами! Я сказала ему, что поеду всюду, куда, ему ни вздумается; меня повезти. А он мне на это отвечал, что у меня нет сердца, и я согласилась с ним.-- Нашел ты меня чем попрекать, сказала я ему; как-будто, я и сама не знаю, что у меня нет сердца.-- О, Кора! зачем вы это сказали?-- Мне не хотелось перечить моему мужу. К тому же, это правда. Затем он бросил гид и все карты разлегелись в разные стороны. Я собрала их и объявила,-- чтобы, как-нибудь от него отвязаться,-- что нам всего лучше ехать Швейцарию. На том и порешили, и мистер Паллизер предложил остановиться в Бадене. Если бы он, вместо Бадена, назвал Иерихон, то мне, право, было бы все равно.-- Хотелось бы вам съездить в Иерихон?
   -- По мне, пожалуй; особенных возражений я против Иерихона не имею.
   -- А все хе, вместо Иерихона, вы поедете в Баден.
   -- Об этом я еще. пока ни слова не сказала. Но вы мне еще многое оставили необъясненным. С какой стати мистер Паллизер едет за границу в самом разгаре парламентской сессии?
   -- А! для этого я должна буду начать с самого начала. Только, право, Алиса, я не знаю, как и сказать вам; есть вещи, которые как-то не говорятся. Вы и представить себе не можете, какую жертву он приносит. Вы должны дать мне честное слово, что никому не скажете то, о чем я хочу рассказать вам теперь.
   -- Вы знаете, что я вообще не болтлива, но связывать себя честным словом не стану.
   -- Что вы за воплощенное благоразумие! Вот бы вам быть канцлером казначейства. Жаль только, что вы свои собственные дела не слишком-то хорошо повели.
   -- О моих делах, пожалуйста, не беспокойтесь, Кора.
   -- Легко сказать, не беспокойтесь!-- Но возвращаюсь к моей тайне. Мистеру Паллизеру предлагали быть канцлером казначейства, и он, можете себе представить, отказался!
   -- Но, из-за чего же?
   -- Из-за меня, из-за того, что я съумасбродное, порочное, в конец отпетое создание; из-за того, что он имел глупость связать себя женитьбой, тогда как ему, более чем кому-нибудь, следовало остерегаться от подобной напасти. О, он был так добр во мне! Если бы вы знали, как он желал этого места! Целые дни и ночи коптел он над скучнейшими цифрами, якшался с такими людьми, как Мистер Бот, вместо того, чтобы охотиться, волочиться и кидать деньги, подобно другим мужчинам. Вся жизнь его проходила в мучительном колебании между страхом и надеждою; это заменяло для него те сильные ощущения, которым другие ищут в картах или конских скачках. И вдруг, в ту самую минуту, когда место готово, когда ему предаюи его и упрашивают чуть не на коленях принять его, он отказывается! Теперь уже, кончено, и прежний канцлер, которого все ненавидят, остается на своем месте.
   -- Но что же заставило его отказаться?
   -- Говорят вам, что я этому причиной. Он нашел, что за мной нужно присматривать и что мистер Бот с мистрис Маршам плохия няньки.
   -- И не стыдно вам так говорить, Кора?
   -- Вы еще и не так меня бы пожурили, если бы все знали. Помните бал лэди Монк, на который вы отказались ехать? А напрасно вы отказались. Если бы вы тогда поехали, мистер Паллизер был бы в настоящую минуту канцлером казначейства; так-то! Но за то на этот бал поехали другие, которым гораздо лучше было бы оставаться дома. Вопервых, поехала я, а во-вторых, поехал кое-кто другой.
   -- Вам-то что за дело до этого другого? сердито проговорила Алиса.
   -- Да такое дело, что эта встреча чуть не перевернула всю мою участь.-- И лэди Гленкора рассказала Алисе все подробности этого бала, уже известные читателю.-- И если бы вы знали, каким истым джентльменом показал себя мистер Паллизер в отношении меня, продолжала она, дойдя до того места в своем рассказе, когда муж приехал за нею.-- Я, само собою разумеется, поехала с ним домой и приготовилась, если он только мне слово скажет, признаться ему во всем: я решилась сказать ему, что хочу оставить его и что никакая сила в мире не удержит меня.
   -- Как! вы хотели оставить его, Кора?
   -- Да, и бежать с тем другим, которого вы не позволяете мне называть по имени. В кармане у меня было письмо, в котором он звал меня с собою. Во время бала, он несколько раз заводил со мною речь о бегстве, и я, право, не знаю, как это я не согласилась.
   -- Не согласились на вашу собственную гибель?
   -- Именно так. Я хорошо знаю, что то была бы моя гибель. Но зачем довели меня до этого, зачем мне не дали выйти за него замуж? К тому же, погубив себя, я спасла бы того человека, который все-таки считается моим мужем. Знаете ли, Алиса, я ему все это высказала; я сказала ему, что мое бегство с Борго Фицджеральдом дает ему возможность жениться на другой и иметь детей...
   -- Как? вы сказали вашему мужу, что задумали уйдти от него?
   -- Да; я ничего от него не утаила. Я сказала ему, что крепко люблю этого горемычного человека, которого, кроме меня, вряд ли кто любит на свете.
   -- И что же он сказал на это?
   -- Этого я не съумею вам передать; знаю только, что все мы поедем в Баден, а оттуда в Италию. Но он, по-видимому, нисколько не рассердился. Он вообще редко сердится, а если и сердится, то все больше из-за пустяков, в роде того, как намедни, когда., он швырнул от себя гид. А когда я ему сказала, что для него же лучше взять другую жену и иметь от нее ребенка, то он обнял меня и сказал мне, что вовсе не придает этому делу такой важности, как я думаю. В эту минуту во мне шевельнулось что-то такое, более похожее на любовь, чем все, что я до сих пор к нему испытывала,
   -- Но это не человек, а ангел..
   -- Скажите, лучше, что он рожден, быть министром; это, я убеждена, было бы ему гораздо более по вкусу. Теперь вы все знаете... или нет! вам еще остается узнать одну вещь, и тогда вы его прямо произведете в архангелы или в первые министры.-- Мы поедем заграницу, сказал он мне и, не забывайте, сказал по собственному побуждению, прежде чем я успела вымолвить слово. Мы поедем за-границу и ты упросишь свою кузину, Алису, ехать с нами.-- Ну, что бы я стала делать, если бы он, вместо вас, предложил мистрис Маршам?
   -- Но ведь он меня не слишком-то жалует.
   -- В этом вы ошибаетесь, Алиса. Тут вопрос вовсе не в том, жалует ли он вас, или нет. Ему вообразилось, что вы будете вторым экземпляром мистрис, Маршам; а когда вы, вместо того, позволили себе гулять посреди развалин и кокетничать с Джефри Паллизером...
   -- Я никогда и не думала кокетничать с Джефри Паллизером.
   -- Ну, все равно, он за вами волочился. Когда Плантагенет узнал это, потому что мистер Бот, конечно, успел ему рассказать...
   -- Не может же мистер Бот все видеть.
   -- То-то есть, что может. И что всего хуже, это то, что эти господа обыкновенно видят больше того, что есть. Ну, да как бы там ни было, теперь мистер Паллизер уже забыл про это. Он вам первый протянул руку, и вам ничего более не остается, как принять ее.
   -- Я, с своей стороны, охотно приму его руку.
   -- И ради меня, не правда ли, вы поедете с нами? Он сам понимает, что я ему не товарищ и что мне тяжело будет с глазу на глаз с ним. В вас же как раз соединяется то, что нужно нам обоим,-- и благоразумие, и порядочная доля съумасбродства. С девушкой, которая заварила такую кашу с своими женихами, я буду себя как-то развязнее чувствовать..
   Алиса не хотела дать слово сразу. Первым ее возражением было, что она обещалась проведать больную Кэт в Уэстморлэнде; но так как она намеревалась пронести в Вавазоре не более недели, то и было решено под конец, что Паллизеры отложат свой отъезд дня на четыре и что Алиса поедет с ними тотчас же по возвращении в Лондон.
   -- По мне, пожалуй, ступай, отозвался на этот план ее отец; и в тоне его слышалось, что он, ни в каком случае не намерен разыгрывать роль жертвы.-- Я и в chambres garnies проживу; своим домом нам, полагаю, теперь нечего жить после того, как ты роздала так много из своих денег.
   Алиса не сочла за нужное напомнить ему, что вклад ее в общее хозяйство останется тот же, как и был. Да она и знала, как нельзя лучше, что, возвратясь из своего путешествия, застанет отца, как ни в чем не бывало, на старой квартире. Что же касалось ее самой, то она чувствовала, что отсутствие из Лондона, будет и для нее не менее благодетельно, как и для лэди Гленкоры. Ей нужно было удалиться на время из этого дома, где все будило в ней воспоминания, которым бы лучше было не пробуждаться.
   Мистеру Паллизеру не хотелось, чтобы жена его провела в Лондоне те десять или двенадцать дней, которые оставались до их отъезда; не хотелось ему и отослать ее одну в деревню; а потому он сам повез ее в Мэтчинг-Парк и пробыл с ней там целую неделю. Эта неделя, как лэди Гленкора впоследствии призналась Алисе, была, в полном смысле слова, ужасная. Он не сказал ей ни одного сурового слова, не показал и виду, что имеет повод быть недовольным ею. Он обходился с нею с безукоризненною почтительностью и даже с оттенком небывалой нежности.-- Но при всем том, рассказывала лэди Гленкора, они не оставлял меня ни минуты без надзора. Он просто, мне кажется, побаивался, чтобы Борго Фицджеральд не подкараулил меня в развалинах. Ему, я уверена, и в голову не приходило подозревать меня, но все же он считал своим долгом присматривать за мною.-- Отправлялась ли она кататься на Дэнди и Кокетке, он ехал с нею и даже сам предлагал ей эти прогулки, во время которых оба равно скучали; она из всех сил старалась поддерживать разговор; он не отставал от нее, но самая эта натяжка делала то, что разговор не клеился. Он сидел с ней по утрам, проводил с нею и вечера; они завтракали и обедали вместе; спать он ложился рано, так как теперь у него не было работы, за которою он мог бы просюкивать до поздней ночи. Так прошла неделя.-- Порою он так зевал, рассказывала впоследствии лэди Гленкора, что я боялась, что он челюсть себе вывихнет.
   

ГЛАВА XXII.
МИСТЕР ДЖОН ГРЕЙ ЯВЛЯЕТСЯ ГОСТЕМ В УЛИЦУ КОРОЛЕВЫ АННЫ.

   Алиса непременно хотела повидаться с кузиною Кэт перед отъездом за-границу. Она слышала от отца, как вел себя Джорж при чтении завещания и какие подозрения падали на него но поводу несчастья, случившегося с его сестрою. После всего, что произошло в последнее время, она чувствовала, что Кэт имеет право на участие с ее стороны, а бывают положения, при которых выражения участия не укладываются на бумаге.-- И так, она дала знать в Уэстморлэнд, что будет там дня через два. По возвращении в Лондон, решено было, что она прямо проедет в Парк-Лэн и проночует у Паллизеров те две ночи, которые останутся тогда до отъезда.
   Накануне ее отъезда в Уэстморлэнд, в половине дня, пришел к ней отец и объявил, что мистер Грей будет у них сегодня обедать.
   -- Сегодня, папа?
   -- Ну да, сегодня. Чего же ты испугалась? Ты знаешь, нет человека менее взыскательного на счет еды, чем Грей.
   -- Меня вовсе не это заботит, папа.
   Мистер Вавазор ничего не отвечал и простоял несколько минут, глядя в окно. Затем он собрался было уйдти: подошел сначала к столу, потрогал лежавшую на нем книгу, потом направился к двери, но тут Алиса окликнула его:
   -- Не лучше ли, папа, вам с мистером Греем обедать вдвоем.
   -- То есть, как это вдвоем?
   -- Я хочу сказать без меня. Ведь джентльмены вообще предпочитают обедать холостой компанией.
   -- Если бы я хотел обедать с ним в холостой компании, то я пригласил бы его в клуб, отвечал мистер Вавазор и снова хотел было уйдти.
   -- Но, папа...
   -- Вот что, милая: если ты хочешь этим сказать, что тебе неловко встретиться с мистером Греем после того, что произошло между вами, то я могу тебе на это только сказать, что все это чистейшая чепуха. Если ужь он не находит неловким придти в наш дом, то не вижу, с какой стати тебе от него прятаться.
   -- Но это будет иметь вид, как-будто...
   -- Как-будто что?
   -- Как-будто он зван сюда моим гостем.
   -- Что за вздор! Я виделся с ним вчера и позвал его к себе. Сегодня мы опять с ним встретились и он сказал мне, что будет. Не дурак он, чтобы после этого вообразить, что приглашение идет от тебя.
   -- Нет, этого он не вообразит.
   -- Если же ты будешь прятаться от него, то этим ты только придашь всему делу больше важности, чем оно имеет. Но, само собою разумеется, если ты не хочешь обедать с нами, то я не могу заставить тебя насильно.
   Алиса подумала и нашла, что отец ее действительно был прав. На этот раз она примет мистера Грея, как хозяйка в доме своего отца, а там, когда она на будущий год вернется из за-границы, он будет в Недеркосте и подобного случая не повторится.
   Обычный час обеда уже пришел, а отца ее все еще не было. Она знала очень хорошо, что он дома, и в душе пеняла на него, что он намеренно мешкает, чтобы оставить ее наедине с мистером Греем. Не знаю, была ли она права в своем предположении, но, как бы то ни-было, Джон Грей не воспользовался представлявшимся ему случаем. Мистер Вавазор все-таки пришел раньше его и молча уселся в кресло.
   При появлении мистера Грея, Алиса почувствовала, что обычное спокойствие изменяет ей; но она совладела с собою и приняла его с большим достоинством.
   Что касается его, то он держал себя безукоризненно. Да и то сказать, не легко было вывести его из своей тарелки. Он подошел к ней с своей обычной, спокойной улыбкой, и протянул ей руку. В разговоре он назвал ее Алисою, как-будто для него это было самым естественным делом.
   -- Я слышал, сказал он ей, что вы едете за-границу с вашей кузиной, лэди Гленкорой?
   -- Да, отвечала Алиса, я собираюсь постранствовать не на шутку. По всем вероятиям, мы вернемся только к концу будущей зимы.
   -- Все эти скороспелые планы изменяются так же легко, как и составляются, заметил мистер Вавазор. Ты не от себя будешь зависеть; советую тебе не слишком-то рассчитывать попасть дальше Бадена.
   -- Если мистер Паллизер передумает, то я, конечно, вернусь домой, отвечала Алиса, силясь улыбнуться.
   -- Мистер Паллизер, кажется, не из таких людей, которые легко изменяют раз принятое намерение, проговорил Грей. А впрочем, в настоящую минуту во всем Лондоне только и толков, что о подобном непоследовательном поступке с его стороны. В клубах говорят, что стоило ему захотеть и он был бы министром. Но он забрал себе в голову эту поездку за-границу как раз в ту самую минуту, когда он был нужен в кабинете.
   -- Если не ошибаюсь, всему причиною его жонушка, заметил мистер Вавазор.
   -- Вот оно, несчастье-то, быть членом парламента, заметил Грей. Вы не можете шагу ступить, чтобы у вас не потребовали в нем отчета. Государственные люди, слова нет, необходимы, но, по чести, мне кажется, они приносят нам большую жертву.
   Слова эти напомнили Алисе ее прежние споры с бывшим ее женихом. Собственно по этому-то поводу она и разошлась с ним.
   Он никогда не удостоивал пускаться с ней в рассуждения об этом предмете; а она не могла же усвоить себе, зажмуря глаза, это спокойное миросозерцание и философское отрешение от кипучей деятельности. Собаку можно взять с собою из деревни в город и заставить ее жить городскою жизнью, не приводя ей никаких резонов, но с женщиной нельзя же обходиться, как с собакой.-- Хоть бы он, по крайней мере, удостоил меня серьезного спора, думала она про себя. Но нет! Он будет себе читать свои книги, а я подавай ему туфли, да разливай для него чай.-- Эти мысли мелькнули у нее в голове, когда она, под руку с Греем, шла в столовую.
   -- Мне кажется, проговорила она, что ваше сострадание неуместно. Я не могу себе вообразить положения более завидного, как положение людей, которых вы называете нашими общественными деятелями.
   -- А! это старый наш спор, заметил он, как-будто и в самом деле то было не более, как случайное несогласие, немешающее людям оставаться добрыми друзьями, а не размолвка, разлучившая их на веки. Это старая басня про городскую и про сельскую мышь. Сколько мыши ни делай друг другу любезных уступок, все же, если они договорятся до откровенности, окажется, что каждая предпочитает свои образ жизни. На это она ничего не отвечала, и все трое сели за стол. Непонятным казалось Алисе, что он может говорить об этих вещах, намекать на свои разбитые надежды с таким спокойствием в голосе и, как ей, по крайней мере, казалось, с таким бесстрастием в сердце.
   -- Ну, Алиса, заметил отец:-- суп у твоей кухарки вышел сегодня из рук вон плох.
   -- Вы не довольно поощряете ее, папа; вы так редко даете ей случай выказать перед вами свое искусство. К тому же, вы только в два часа предупредили меня, что будете обедать дома.
   -- Что за кухарка, которая от двух часав до семи не умеет приготовить порядочного суда.
   -- Надеюсь, что мистер Грей не взыщет.
   -- А разве суп и в самом деле дурен? Что до меня касается, то я не берусь произнести над ним приговор; но сам по себе я, право, ничего бы не заметил.
   -- Где вы обыкновенно обедаете, когда бываете в Лондоне? спросил мистер Вавазор.
   -- В старом клубе, на углу Соффолькской улицы. Это старейший клуб в целом Лондоне. Я никогда не был членом другого клуба, а потому и не могу провести между ними параллель; но по моему мнению, стол у нас очень и очень приличный.
   -- Там вас такими супами не угощают? спросила Алиса.
   -- Славный у вас повар, с важностью заметил мистер Вавазор. Это один ил лучших второстепенных поваров в целом Лондоне. Мы чуть не завербовали его в свой клуб, но вы перебили его у нас. Я его хорошо знаю.
   -- Ну, этим я не могу похвастаться. Вот еще одна отрасль общественной жизни, для которой я окончательно не гожусь. Меня равно затруднил бы выбор, как первого министра для страны, так и повара для клуба.
   -- Да оно и понятно, отвечал мистер Вавазор. В Лондоне вам приходится выбирать между дюжиною поваров, тогда как людей, годных в первые министры, никогда не бывает больше двух за раз. А так как из этих двух один обыкновенно подает в отставку, когда призывают другого, то выбор и не представляет большого затруднения. К тому же, в наше время люди сами заведуют своими общественными делами, а кухнею своею предоставляют заведывать другим.
   Обед сошел с рук как нельзя лучше. Мистер Вавазор находил изъян чуть не в каждом блюде, но так как пища и питье были в эту минуту делом второстепенным, то Алиса очень спокойно переносила его ворчанье. Главное было то, чтобы ей и мистеру Грею можно было оставаться друг возле друга, как-будто между ними в прошлом ничего особенного не произошло. Алиса кое-как достигала этой дели, вставляя словцо-другое, в шутливом тоне, в защиту кухарки. Что же касается мистера Грея, то он достигал ее так хорошо, что Алиса готова была почти сердиться на него. По-видимому, это не стоило ему ни малейших усилий.-- Если он может забыть то, что было, тем лучше, порешила она сама с собою, возвращаясь в гостиную. Она села на диван и заплакала. О, как велика была ее потеря, как безумно, как жестоко поступила она! И она могла так поступить, сознавая, что его любит! Выплакав свое горе, она поспешила умыть лицо, чтобы не показать ему заплаканных глаз, когда он придет пить кофе в гостиную.
   -- А по лицу у нее видно, что ей нехорошо, заметил Грей, как только она вышла из столовой.
   -- Еще бы ей было хорошо после всех этих передряг! Подчас я, право, думаю, что поискать, так не найдешь человека, который бы наделал столько глупостей. Но, конечно, не мне говорить худо про свое собственное детище, особенно вам.
   -- Как бы худо вы ни говорили о ней, это не могло бы восстановить меня против нее. Порою мне кажется, что я понимаю ее лучше, чем вы.
   -- И вы думаете, что она еще образумятся?
   -- Этого я не могу сказать. Кто возьмется решить наперед, могут ли заживать подобные раны, или нет? Есть организации, которые никогда не оправляются от тяжелой раны; для других же, напротив, неизлечимых ран не существует. Я знаю одно только, что если она не оправится, то вина будет не в недостатке постоянства с моей стороны.
   -- По чести, Грей, я просто не знаю, как и благодарить вас.
   -- За эти вещи не благодарят.
   -- Это-то я сам знаю. При обыкновенном порядке вещей, ни одному отцу и в голову бы не пришло благодарить человека за то, что он хочет жениться на его дочери. Но у нас все отношения перевернулись. Разве я так поставлен, как другие отцы? С вами я могу говорить откровенно. Я понимаю, что на мне лежит известного рода ответственность, а между тем, что же я могу сделать? Она сама себе госпожа. Когда она мне сказала, что идет замуж за этого бездельника, ее двоюродного брата,-- как мог я ей помешать?
   -- Но это уже дело прошлое и нам нечего к нему возвращаться.
   -- С вашей стороны, конечно, очень великодушно так говорить. Я и сам думаю, что, не смотря ни на что, она все-таки добрая девушка в душе.
   -- В этом отношении я не имею ни малейшего сомнения. Ее поступок со мною не мешает ей оставаться вполне порядочною женщиною. Мне кажется, вы всегда упускали из виду, что для нее это было делом совести.
   -- Нечего сказать, хороша совесть! По моему, та настоящая совесть, которая учит девушку держать данное слово, а не та, которая внушает ей позорить близких к ней людей.
   -- Я не буду считать себя опозоренным, спокойно отвечал Грей, если она согласится быть моею женою. Намерение у нее было честное, и она более заботилась о чужом счастьи, чем о своем собственном.
   -- О моем счастьи она не слишком-то заботилась, заметил мистер Вавазор.
   -- Я без страха вверю ей свое, если только она дозволит мае это сделать. Но она много выстрадала и ей нужно время, чтобы оправиться.
   -- А пока, что нам делать, если она, в одно прекрасное утро, объявит нам, что мистеру Джоржу Вавазору понадобилась новая ссуда? Ведь две тысячи фунтов в три месяца, как вы думаете?-- кусаются.
   -- Будем надеяться, что он удовольствуется тем, что получил.
   -- Как бы не так! Разве такой человек когда-нибудь удовольствуется?
   -- В таком случае, будем надеяться, что она найдет, что с него довольно. А теперь вы мне позволяете идти наверх?
   -- Сделайте одолжение. И я пойду с вами, а то она подумает, что я с умыслом оставляю вас вдвоем.
   -- Так вы и впрямь уезжаете завтра? проговорил Грей, стоя возле самого рабочего столика Алисы.
   Мистер Вавазор расположился в кресле пр другую сторону камина. Вопрос Грея был предложен не шопотом, но в тоне его слышно было, что он не желает, чтобы его слышали на противоположном конце комнаты.
   -- Я уезжаю завтра в Уэстморлэнд. За-границу мы отправляемся не раньше конца будущей недели
   -- Но вы сюда уже не возвратитесь?
   -- Нет, в улицу Королевы Анны я больше не возвращусь.
   -- И вы много месяцев пробудете на континенте?
   -- Мистер Паллизер думает вернуться к святой неделе,-- по крайней мере он назначил этот срок лэди Гленкоре; я сама его не видала и сговорилась ехать с ним заочно.
   -- Что скажете вы, если в ваших странствованиях повстречаетесь где-нибудь со мною?
   -- Это вряд ли будет, отвечала она, не зная, что сказать.
   -- Напротив, это очень и очень вероятно. Сам я терпеть не могу неожиданностей, а потому и не решился бы упасть вам, как снег на голову. Я поеду за-границу, но это будет не раньше осени, когда минуют летние жары, и я постараюсь отыскать вас.
   -- Отыскать меня, мистер Грей!-- И в голосе ее послышалось дрожание, которого она не могла преодолеть, хотя бы и дорого дала за это.-- Мне кажется, с вашей стороны это будет не совсем честно.
   -- В этом не будет ничего бесчестного, так как я заранее предупреждаю вас о своем намерении. Я не желаю застать вас и ваших родственников врасплох.
   -- О них-то я и не думала в настоящую минуту. Они, само собою разумеется, будут рады с вами познакомиться.
   -- И точно также, само собою разумеется, вы не будете рады меня видеть? Это, что ли, вы хотели сказать?
   -- Я только хотела сказать, что нам лучше не искать нарочных встреч.
   -- А я совсем иначе думаю, Алиса. Чем чаще мы будем встречаться, тем лучше. Но я не хочу утомлять вас в настоящую минуту.-- Доброго вечера.
   И с этими словами он встал и ушел. Мистер Вавазор последовал за ним, объявив, что хочет немножко прогуляться; но Алиса очень хорошо знала, что он отправится прямою дорогою в клуб.
   

ГЛАВА XXIII.
ВЕЯНИЕ ГОР И ДОЛИН.

   Между тем, мистрис Гринау хозяйничала в уэстморлэндском замке и ухаживала за больною Кэт.
   Отношения между теткой и племянницей приняли за это время очень интимный характер. Кэт созналась тетке, что брат ее поступил с ней дурно, очень дурно; а тетушка, с своей стороны, не утаила от Кэт, что считает и капитана Бельфильда субъектом, достойным сострадания.
   -- Так он позволил себе насилие в отношении тебя и сломал тебе руку? допрашивала мистрис Гринау.
   Но в этом Кэт не хотела сознаться.-- Что я себе руку сломала, это был несчастный случай, утверждала она. Он ушел от меня, не зная об этом. Да и наконец, если бы он мне обе руки переломал, то я еще могла бы ему простить это.-- Но не могла она ему простить своей собственной ошибки. Для него она сделала все, что могла, чтобы расстроить свадьбу Алисы с Джоном Греем, а оказалось, что из-за Джоржа не стоило брать этот грех на душу.
   -- Я бы все на свете отдала, чтобы свести их опять, говорила Кэт.
   -- Не беспокойся, они и так сойдутся, если только любят друг друга, утешала ее мистрис Гринау, Алиса еще молода и, как говорят, до сих пор еще ничего не утратила из своей красоты; при ее деньгах, она не засидится в девках, даже если это совершенство из Кэмбриджшейра не захочет ее снова взять.
   -- Вы не знаете Алису, тетушка.
   -- Действительно не знаю; но я знаю молодых девушек вообще и знаю молодых людей. Вся эта глупая история с Джоржем ровно ничего не значит. Такой человек, как мистер Грей, не придаст ей никакой важности, особенно если Алиса сама ему о всем скажет. Я того мнения, что девушке всякая глупость может сойдти с рук, лишь бы она сама во всем созналась.
   Но другой предмет разговора был гораздо приятнее и тетушке, и племяннице.
   -- Ты поймешь, душа моя, говаривала мистрис Гринау, что замужество для меня -- ужь если я решусь выйти в другой раз замуж,-- совсем иное дело, чем для тебя или для другой молодой девушки. Что касается любви, то она для меня более не существует с тех пор, как мой бедный Гринау лежит в сырой земле.-- Послушайте, капитан Бельфильд, сказала я ему: -- если бы вы годы провели у моих ног, то и тогда вы не дождались бы от меня нежной страсти.
   -- Что же он отвечал на это?
   -- Как тебе сказать, что он отвечал? Как водится, он наговорил много вздору о моей красоте; все эти мужчины на один покрой. Мне кажется, будь женщина горбатая и об одном глазе, они и то станут уверять ее, что она не хуже Венеры.
   -- Но, тетушка, вы сами знаете, что вы красивы.
   -- И, милая, точно я не понимаю отлично, в чем тут самая суть! Знаешь ли, что за причина, что за нашей сестрой волочатся? Тут дело не в красоте и не в однех деньгах. Я знавала женщин, у которых того и другого было в волю, а между тем, ни один мужчина не решался говорить им о любви. А отчего? Оттого, что они своею чопорностью и недоступностью запугивали всякого поклонника. Ты ведь и сама немножко в этом роде, и я всегда говорила тебе, что это не годится.
   -- Увы! тетушка, я, кажется, уже слишком стара, чтобы исправиться.
   -- Совсем нет, если только постараешься себя переделать. Денег у тебя теперь довольно; собою ты тоже недурна, если только дашь себе труд немножко принарядиться. Но, как я уже тебе сказала, тут дело не в деньгах и не в красоте. Есть такия женщины, от которых так и веет холодом; мужчины называют их: "не тронь меня". Ну, конечно, чтобы подступиться к такой женщине, надо быть неистовым Орландо. Они как-будто воображают, что самый брак -- неприличное дело, точно новорожденных детей и впрямь находят где-нибудь под забором. Эти женщины, по моему мнению, ужь слишком пересаливают.
   -- С такими воззрениями, как ваши, тетушка, очень удобно живется на свете.
   -- Мне этого-то и нужно. Я во всем люблю удобство; с какой стати отказывать себе во всем, когда имеешь средства? А одиночество, что ни говори, прескучное дело. Не даром поется в песне, что кочерге и щипцам друг без дружки не житье. Так-то и женщинам, и мужчинам друг без дружки не житье.
   -- Но может случиться, что тем и другим будет плохое житье вместе?
   -- Это вовсе не так часто случается, как говорят, милая. Люди не сахар, от кипятку не растаят. Я знаю, что если я пойду за Бельфильда,-- а кажется я на это решусь,-- то мне с ним много будет хлопот. Он вечно будет канючить у меня денег и, конечно, выканючит более, чем следовало бы. Я ведь тоже не Соломон и не царица савская. Он будет выкуривать слишком много сигар, а подчас, может, и пуншу лишнее хватит. Я знаю тоже, что он будет с девушками перемигиваться, если только найдутся такия дуры, которые ему позволят.
   -- Но, Боже мой, тетушка! если бы я была о нем такого дурного мнения, я ни за что бы на вашем месте не пошла за него замуж; тем более, что вы говорите, что даже не любите его.
   -- Какая тут любовь, милая! ее уже для меня не существует. Есть женщины, которые могут любить два раза, но я не из таких. О, дорого бы я дала, чтобы быть способной на вторичную любовь!-- Последние слова мистрис Гринау произнесла с какою-то печальною торжественностью, но тон этот она быстро переменила на другой.-- Но, видишь ли, милая, продолжала она:-- замужем гораздо удобнее живется. И к тому же, хотя за капитаном и водятся грешки, я знаю, что в конце концов я его все-тики приберу к рукам. Я, конечно, не буду ему мешать курить сигары и пить пунш; отчего же человеку и не доставить себе удовольствие, если только он не переступает при этом через известные границы? Пускай его себе живет и наслаждается. Да и наконец, милая, заключила она, внезапно переходя в нежный тон:-- ведь он меня действительно любит, в этом я убеждена.
   -- Ужь коли на то пошло, то и мистер Чизсакер вас любит.
   -- Бедняжка Чизи! Я сама думала, что он меня любит, хотя и говорит все больше о деньгах. Я взяла себе за правило всегда думать лучшее о людях. Но беда, видишь ли, в том, что в Чизи не было ни капли поэзии; теперь я могу тебе это сказать, так как ты ужь положительно решила, что не пойдешь за него замуж.
   -- Это-то я положительно решила, тетушка.
   -- Ну да, конечно, с завещанием твоего деда многое изменилось.... И так как я тебе говорю, я люблю в них оттенок романтичности, чуть-чуть, знаешь ли, чтобы от них веяло, как я выражаюсь, горами и долинами. Конечно, в этом существенного значения нет, это-то я хорошо знаю, но это, подобно искусственным цветам, скрашивает человека. Само собою разумеется, одни горы и долины немного тебе дадут, если у тебя не будет хлеба и сыра, но когда есть хлеб насущный,-- к чему желать большего? А благодаря моему милому Гринау...-- Тут она привела в действие носовой платок.-- Благодаря моему милому Гринау, я никогда не буду нуждаться в насущном хлебе. Конечно, я не так глупа, чтобы давать ему, т. е. капитану-то, деньги в руки. Но у меня их, слава Богу, довольно и на нас двоих станет. Что хорошего всем пользоваться одной?
   -- Так вот как, тетушка! Вы не на шутку решились выйти за него замуж и уплатить за него счет его прачки. Помните, что вы мне говорили про него, когда я его увидела в первый раз?
   -- Какже, помню; но что-ж из этого? Если ему нечем отдать долг прачке, то тем более мне причин заплатить за него... Да, я, кажется, решусь за него выйти, т. е. в том только случае, если он согласится на мои условия: оборванцы не должны предлагать свои условия.
   Таким образом, между тетушкой и племянницей установились самые интимные отношения и мистрис Гринау передала Кэт по секрету, что нет ничего невероятного, что капитан Бельфильд, в одно прекрасное утро, очутится в Уэстморлэнде.
   -- Ведь неправда ли, спросила она, беды большой не будет, если мы предложим ему переночевать здесь ночки три? Потому что, видишь ли, из Шэпа слишком далеко ему будет ездить сюда с утренними визитами.-- Кэт не могла сказать, что видит в этом особенную беду, но перспектива иметь капитана Бельфильда своим гостем была ей не слишком-то по душе.-- Впрочем, может статься, он и не приедет, оговорилась мистрис Гринау;-- право, не знаю, откуда он достанет денег на эту поездку, так как он теперь в ссоре с мистером Чизсакером.
   -- Ужь если нельзя избежать посещения капитана Бельфильда, так пускай его, по крайней мере, не приезжает, пока Алиса здесь, так думала Кэт и решилась поверить это желание тетке. Но предупредить приезд нежеланного гостя не было, по-видимому, никакой возможности.
   -- Я, ей-богу, милая, не знаю, где он теперь, отвечала мистрис Гринау; к тому же, я в жизнь свою не писала ему и не съумею начать.
   Мистрис Гринау клялась и божилась, что не думала приглашать его, но в истинности этого уверения Кэт позволяла себе сомневаться.
   Алиса приехала, и дня два наши дамы провели очень приятно втроем. Кэт все еще носила руку на перевязи, но она могла уже выходить из дому и, на зло докторскому запрещению, делала дальния прогулки.-- Читатель догадается, что целью этих прогулок были горы; не сговариваясь наперед, кузины отправлялись туда как бы по взаимному соглашению.
   -- Вот здесь я упала, сказала Кэт, когда они достигли места, бывшего свидетелем ее последнего разговора с братом; отсюда я его увидела в последний раз, когда он спустился в долину, поднявшись на ноги. Я долго глядела ему вслед, но он ни разу не обернулся.-- Знаешь ли, Алиса, мне кажется, что я его никогда более не увижу.
   -- Разве ты думаешь, что он намерен совсем разойдтись с тобою?
   -- Как тебе сказать, что я думаю? Мне казалось, что я его на веки теряю, как-будто он на веки уходил от меня в иной мир. У меня было какое-то предчувствие, что я его никогда более не увижу.
   -- Он тебе не писал с тех пор?
   -- Ни слова. Ты не забывай, что он не знал о случившемся со мною несчастьи. Я знаю наверное, что он ни за что не напишет, и от меня он тоже не дождется письма. Если бы ему понадобились деньги, я бы послала ему, но писать бы не стала.
   -- Я боюсь, Кэт, что, сколько ему ни посылай денег, он никогда не удовольствуется.
   -- И я того же боюсь. Если бы ты знала, что я выстрадала, когда он заставил меня написать тебе это гнусное письмо! Но, конечно, я была кругом виновата: мне не следовало ему поддаваться.
   -- Я не нашла в твоем письме ничего предосудительного.
   -- Не говори, то было подлое письмо, вся эта история была подлая. Лучше бы ему было умереть с голоду, лучше бы ему было отказаться от парламента и от всего остального, чем дотронуться до твоих денег. Моя вера в него и прежде уже начинала колебаться, но этот поступок окончательно восстановил меня против него. Тут только я поняла, что он не тот человек, за которого я принимала его и выдавала тебе.
   -- Мнение свое о нем я составила не из твоих слов.
   -- Так-так, но я старалась расположить тебя в его пользу. Друг мой, Алиса! обе мы много из-за него пострадали; ты, быть может, еще больше, чем я, но ведь и я тоже всем для него пожертвовала. Вся моя жизнь была отдана ему: я была его рабою, исполняла во всем его волю. Он заставлял меня делать такия вещи, которые были против моей совести, против которых все существо мое возмущалось, а между тем, я не переставала боготворить его. Даже теперь, если бы он вернулся, я бы, кажется, простила ему.
   -- Простить-то бы я, быть может, простила ему, но дальше бы не могла идти.
   -- Но он никогда не вернется, никогда не попросит, даже не пожелает, чтобы мы простили его. У него нет сердца.
   -- Любовь к деньгам высушила его сердце, заметила Алиса.
   -- А между тем, как нежен он умел быть порою, сколько ласки было в его словах и взглядах! Помнишь, каков он был с нами в Швейцарии? Помнишь балкон в Базеле и вечер, который мы там провели, глядя на Рейн?
   -- Да, помню.
   -- И я помню, и как еще помню! Все бы на свете я отдала, Алиса, чтобы воротить эту поездку в Швейцарию.
   -- Если ты проклинаешь ее из-за меня...
   -- Да, из-за тебя. В моей участи она ничего не изменила. Все равно, осталась ли бы я в Уэстморлэнде, или поехала за-границу -- рано или поздно, я должна же была узнать, что мой идол сделан не из золота, а из глины. Но ты-то за что подавлена под обломками разбитого идола?
   -- Я не подавлена, Кэт.
   -- Ты слишком горда, чтоб в этом сознаться.
   -- Если ты хочешь сказать, что я разошлась с мистером Греем, то это случилось бы и без поездки за-границу.
   -- Полно! так ли, милая?
   -- Так.
   Кузины возвратились домой, не промолвя почти во всю дорогу ни слова. Но по выходе из леса, в виду мощеной аллеи, которая вола к парадному подъезду замка, их поразило неожиданное зрелище. В некотором расстоянии от них стоял господин с сигарою в зубах и, помахивая тросточкой, смотрел на лес. На нем была щегольская соломенная шляпа, куртка с медными пуговицами и белне панталоны. Хотя дело было в половине мая, но лето в Уэстморлэнде настает поздно, и господину этому, видимо, было не по себе в этом легком наряде. Он еще не успел заметить молодых девушек, которые остановились при входе в аллею, озадаченные его появлением.
   -- Кто это такой? шопотом спросила Алиса.
   -- Капитан Бельфильд, отвечала Кэт почти с отчаянием в голосе.
   -- Как! тетушкин капитан?
   -- Да, тетушкин капитан. Я этого не даром боялась; скажи на милость, что нам теперь с ним делать? Погляди на него; вот что у тетушки называется легким веянием тор и долин...
   Капитан докурил сигару и бросил ее в кусты; при этом взгляд его упал на молодых девушек и он испустил легкое восклицание. Он пошел к ним на встречу, махая своей маленькой соломенной шляпой, и приветствовал их:
   -- Мисс Вавазор, честь имею кланяться... Мисс Алиса Вавазор, если не ошибаюсь? Очаровательная мистрис Гринау поручила мне отыскать вас, но лес, по чести, смотрел так неприветливо, что я не отважился в него заглянуть, и так, конечно, ни за что бы вас не нашел.
   Кэт протянула ему левую руку и представила его своей кузине. Он снова махнул своей шляпой, стараясь показать как можно больше развязности в своем обращении; но это ему почему-то не удавалось. Он был уже не тот Бельфильд, который победоносно состязался с мистером Чизсакером на ярмоутском песчаном прибрежьи, хотя на нем была та же куртка и тот же жилет, и он, еще вдобавок, должен был теперь обладать приятною уверенностью, что ему на будущее время нечего будет заботиться о куске насущного хлеба. При всем том, ему, видимо, было не по себе. Мужества его хватило на то, чтобы последовать в Уэстморленд за своей зазнобой; но, лишь только он очутился на месте, оно изменило ему.-- Смущение его не ускользнуло от Кэт, которая лукаво решила про себя, что ничего не сделает, чтобы вывести его из неловкого положения. Свалив с плечь формальность представлений, она выразила ему свое удивление видеть его в этих краях.
   -- Я и сам никак не думал сюда попасть, отвечал он; ей-богу не думал. Но в Норвиче мне делать было нечего, положительно нечего; а ваша тетушка так часто говорила о красоте здешней местности, что я подумал: а съезжу-ка я туда! и по дороге позволил себе заехать к вам. У меня и в голове не было остаться на ночь; уверяю вас, мисс Вавазор, я был далек от подобной навязчивости, но мистрис Гринау была так добра, что предложила...
   -- Мы живем в таком захолустьи, капитан Бельфильд, что всегда оставляем своих гостей ночевать.
   -- Да я-то на это и не думал рассчитывать, мисс, ей-богу не думал.-- Бедняжка капитан совершенно терялся.-- Я на-скоро уложил кое-что из платья в свой чемодан и отправился, сам хорошенько не зная, где окончится мое путешествие.
   -- Во всяком случае, мы на нынешний день не пустим вас дальше.
   -- Мистрис Гринау была так любезна, что просила меня остаться... до субботы.
   Кэт закусила губы в минутном припадке досады. Ведь хозяйкою в доме была она, а не мистрис Гринау. Но она вспомнила, как добра была к ней тетка в Ярмоуте и в Норвиче и подавила в себе это чувство.
   -- Нам будет очень приятно иметь вас своим гостем, отвечала она. Нас здесь собралось три женщины; я боюсь, что вам с нами будет скучно.
   -- Скучать в вашем обществе! Помилуйте, возможно ли это?
   -- А что поделывает ваш друг, Мистер Чизсакер?
   -- Ничего, покорно благодарю, он здоров. То есть, собственно говоря, за последнее время я его почти не видал. Мы с ним, ведь вы знаете, немножко повздорили.
   -- Почем же мне это было знать, капитан Бельфильд?
   -- Я думал, что вы, может статься, как-нибудь слышали. Ему как-будто показалось, что я перебиваю ему дорогу в известном отношении! Ха-ха-ха! Впрочем это я, барышни, так только... шучу.
   Молодые девушки вошли в дом и капитан последовал за ними. Мистрис Гринау не оказалось ни в одной из комнат, в которых обыкновенно собиралось маленькое общество. И ее тоже появление ее поклонника лишило обычного ее самообладания, и она удалилась в свою комнату, находя более удобным переговорить сначала с Кэт наедине.
   -- Вы, конечно, уже успели повидаться с моей тетушкой? спросила Кэт.
   -- Какже, какже, я видел ее,-- она-то и послала меня за вами.
   -- И вы видели вашу комнату?
   -- Да, она была так добра, что показала мне ее. Премиленькая комната, окна на фасаде, ну и всевозможные удобства. Очень, очень вам благодарен.-- Бедняк, вероятно, сравнивал в эту минуту гостеприимство Вавазорского замка с плохим приемом, встреченным им в Ойлимиде.-- Я недолго буду надоедать вам, мисс Вавазор, не дольше каких-нибудь суток. Но мне так хотелось снова увидеть вашу тетушку... и вас тоже, по чести.
   -- Полноте, капитан Бельфильд, знаем мы, для кого вы приехали.
   Он сконфузился, ни дать, ни взять, как молодая девушка, которой и приятно-то и неловко, когда ее поддразнивают ее возлюбленным. Молодые девушки оставили его одного и отправились в свои комнаты.-- Я сейчас же пойду к тетушке и дознаюсь от нее, что нам с ним делать, сказала Кэт.
   -- Она, кажется, собирается за него замуж?
   -- Да, собирается, и ужь если на то пошло, то чем скорее выйдет, тем лучше. Я знала, что это так будет, на надеялась, что эта чаша минует нас, пока ты будешь здесь. Мне просто совестно перед тобою, что ты должна быть свидетельницей всего этого.
   Кэт отважно постучалась в дверь теткиной комнаты и та отворила ей с многозначительной улыбкой.
   -- Я дожидалась тебя, проговорила мистрис Гринау.
   -- Вот я и пришла, тетушка, и чтобы приступить прямо к делу, вот и капитан Бельфильд приехал и сидит в настоящую минуту в гостиной.
   -- Безтолковый человек!-- я же ему сказала, чтобы он убирался куда-нибудь гулять и не показывался до обеда. Меня разбирает охота отослать его опять в Шеп.
   -- Не делайте этого, тетушка, это было бы недостатком гостеприимства.
   -- Но кто-ж ему велит быть таким дураком? Ты, конечно, поймешь, милая, что все это случилось помимо моего желания.
   -- Но, скажите, тетушка, вы не на шутку собираетесь за него замуж?
   -- Да, Кэт, ужь если говорить правду, я, кажется, не на шутку решилась. Отчего же мне и не выйти за него? Жить так одной куда не весело, а он, сколько я на него посмотрю, право не такой дурной человек.
   -- Я ничего против него и не говорю. Если я предложила вам этот вопрос, то потому, что если это действительно так, то вам не приходится высылать его из дома.
   -- Ты думаешь? А между тем, я могла бы; стоило бы мне слово сказать, и если ты желаешь, я тебе сейчас докажу это.
   -- Ай-ай! тетушка, и вам не стыдно будет так поступить с человеком, от которого веет горами и долинами?
   -- Смейся, смейся, милая, меня от этого не убудет.. Стоило мне захотеть, и Чизсакер был бы моим мужем, и я могла бы держать свой экипаж; но горы и долины помешали этому; да тут же, быть может, замешалось немножко и желание помочь бедняку, которого некому пригреть.
   Говоря это, мистрис Гринау поднесла платок к глазам и осушила навернувшуюся на них влагу. Слезы у мистрис Гринау были всегда на готове; но на этот раз Кэт посмотрела на них почти с уважением.
   -- Будьте уверены, тетушка, что я от души желаю вам счастья.
   -- Если он сделает меня несчастной, то он же за это и поплатится.
   И мистрис Гринау, отдав дань своей слезливости, тряхнула головой с решительным видом.
   За обедом всем было как-то не по себе. Угрюмая ли местность Вавазора так действовала на капитана, или же открывавшаяся перед ним радужная перспектива, только он вел себя, как за обедом, так и после обеда, с изумительною скромностью и вовсе не походил на того капитана, который председательствовал на пикнике мистрис Гринау.
   Оставшись после обеда один, он выпил всего только два стакана портвейна и поспешил присоединиться к дамам, которые гуляли в саду; когда же Кэт предложила ему закурить сигару, то он на отрез отказался.
   На следующее утро мистрис Гринау снова стала сама собою, но капитан Бельфильд все еще не мог оправиться; от своего смущения. После завтрака, он сидел, как на угольях, в гостиной и положительно не знал, что отвечать, когда мистрис Гринау спросила у него, как он думает распорядиться своим временем до обеда.
   -- Мне кажется, всего лучше будет пойдти прогуляться, проговорил он; и если молодым хозяйкам угодно...
   -- Если вы говорите про моих племянниц, отвечала мистрис Гринау, то они, кажется, обе заняты. Но если я не слишком стара, чтоб...
   Капитан поспешил уверить ее, что она как раз в самой поре и что он лучшего товарища себе для прогулки и не желает; затем он пустился в длинное объяснение, имевшее целью поправить неловкость употребленного им выражения, и все три дамы от души посмеялись над ним.
   -- Ну, да будет вам извиняться, капитан, перебила его мистрис Гринау: решено: мы с вами отправимся гулять, а молодежь оставим в покое. Пойдемте.
   И они пустились в путь,-- не в горы, которые были любимою прогулкою Кэт, а по шэпской дороге; шли они шажком, не торопясь, как и приличествовало людям их лет. Капитан предложил было своей спутнице опираться на его руку, но она отказалась, и они прошли несколько шагов молча.
   -- Так как же, капитан Бельфильд, заговорила мистрис Гринау первая, и по тону ее голоса он тотчас же угадал, что она скажет что-то необычайное:--так как же, капитан Бельфильд, раздобриться мне, что ли, как вы думаете?
   -- Арабелла, вы сделаете меня счастливейшим человеком в мире.
   -- Это-то все пустяки.-- Она сказала бы: это все горы и долины, но он бы ее не понял.
   -- Не верите? Даю вам честное слово.
   -- Во всяком случае, надеюсь, что я сделаю вас порядочным человеком.
   -- О, да, конечно, это и мое твердое намерение.
   -- Вот то-то и надо, чтобы вы сами этого захотели. Я, конечно, делаю великую глупость.
   -- Ах, нет, не говорите этого.
   -- Если я этого не буду говорить, то скажут другие. Счастье вам, что я не слишком то обращаю внимание на то, что скажут.
   -- Конечно, счастье; я вполне сознаю, что мне везет счастье. Еще когда я вас увидел в первый раз, я подумал: видно, я родился над счастливою звездою, что повстречался с такой женщиной. Тогда, конечно, я думал только о вашей красоте.
   -- И, полноте, подите вы с вашей лестью.
   -- Не верите? Честное слово. Послушайте, Арабелла: так как мы с вами теперь нареченные муж и жена, то можно и...
   Говоря это, он подошел к ней очень близко и к нему, по-видимому, возвратилась часть его прежней храбрости. Но она не позволила ему даже прикоснуться к ее талье рукою.
   -- На большой-то дороге! воскликнула она; это что за дерзость... и за глупость!
   -- Ну, право, позвольте, хот один разок.
   -- Капитан Бельфильд! я увела вас сюда вовсе не для этого глупого нежничанья, а чтобы поговорить с вами о деле. Если мы с вами, как вы говорите, нареченные муж и жена, то нам надо прежде всего условиться, в каком положении мы будем стоять относительно друг друга. Мне сдается, что собственные ваши средства небольшие?
   -- Мм... да, мистрис Гринау, большого достатка у меня нет.
   -- Есть у вас какое-нибудь состояние?
   Капитан хранил нерешительное молчание и ковырял землю своей тросточкой.
   -- Послушайте, капитан Бельфильд, ужь лучше говорите всю правду, так мы скорее договоримся до дела.
   Но капитан все еще колебался и безмолвствовал.
   -- Должны же вы чем-нибудь жить, подсказала вдова.
   Тут капитан нарушил молчание и, слово за слово, рассказал еи всю свою подноготную. Оказалось, что у него есть замужняя сестра, которая дает ему по гинее в неделю; кроме же этого, у него ничего нет. Он был принужден продать свой чин в армии, и деньги, полученные им, пошли на уплату долгов. Но в настоящую минуту он снова был кругом в долгу: мистеру Чизсакеру он был должен девяносто фунтов; кроме того, он был должен тридцать два фунта портному в Ярмоуте и семнадцать фунтов за квартиру в Норвиче. В настоящую минуту у него в кармане было без малого тридцать шиллингов. Ярмоутский портной снабдил его тремя фунтами, чтобы дать ему возможность съездить в Уэстморлэнд и устроить женитьбу, которая позволила бы ему расквитаться с долгами.
   В продолжении этого допроса, мистрис Гринау успела таки многое от него выпытать и, довольная сознанием, что узнала если не все, то приблизительно все, простила ему все его грешки.
   -- Ну, а теперь вы мне позволите себя поцеловать?.... всего разок только поцеловать, воскликнул капитан, чувствовавший себя наверху блаженства.
   -- Тс! остановила его вдовушка. Вон экипаж какой-то едет по дороге, и прямо к нам.
   

ГЛАВА XXIV.
ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ.

   -- Тс! проговорила мистрис Гринау:-- вон какой-то экипаж едет по дороге и прямо на нас.
   И с этими словами она уклонилась от объятий капитана, не исполнив его законного желания. Промешкай она еще минуту, и бдительный взгляд нового посетителя застал бы их врасплох.-- По дороге, описывавшей в этом месте поворот, ехала крупною рысью шепская почтовая лошадь, запряженная в тот самый кабриолет, в котором накануне капитан Бельфильд приехал в Вавазор, а в кабриолете, поводя широко раскрытыми глазами на все окружающее, сидел... как бы вы думали, кто?-- мистер Чизсакер.
   Зрелище это как громом поразило капитана Бельфильда да и на мистрис Гринау нельзя сказать, чтобы оно особенно приятно подействовало; пуще всего ее смущало, что подумает Алиса о появлении этого нового поклонника. Кэт, по крайней мере, знала, как было дело. Но как объяснить Алисе, что она, мистрис Гринау, ни в чем тут невиновата и давно откровенно предупредила этого неугомонного господина, чтобы он и не думал надеяться? Да и наконец, самая Кэт, которой мистрис Гринау возымела нелепую мысль прочить мистера Чизсакера в женихи, как-то она посмотрит на приезд владельца Ойлимида? Прежде еще, чем экипаж остановился, мистрис Гринау принялась раздумывать о том, нельзя ли как-нибудь спровадить мистера Чизсакера домой, не дав ему побывать в замке. Но если мистрис Гринау была в отчаянии, то каковы же были чувства капитана? Он знал, что мистеру Чизсакеру известны кое-какие его грешки, в которых он еще не покаялся. Как бранил он себя в эту минуту, что в перечне своих долгов, сделанном им мистрис Гринау, позволил себе некоторые пропуски!
   -- Человека этого ищет полиция, заговорил мистер Чизсакер прежде еще, чем кабриолет успел остановиться.
   -- Его ищет полиция, мистрис Гринау, повторил он, указывая на капитана, и в азарте встал в кабриолете. Но экипаж в эту минуту вдруг остановился и мистера Чизсакера со всего размаху откинуло назад.-- Его ищет полиция, прокричал он снова, как только голос к нему возвратился.
   Мистрис Гринау побледнела под своей вдовьей вуалью, которую успела спустить себе на лицо. Почем знать, какие дела наделал ее капитан? Быть может, побуждаемый голодом, он решился на какое-нибудь мошенничество.-- О, Боже мой, воскликнула она, выпуская его руку, на которую опиралась.
   -- Это неправда, возразил капитан Бельфильд.
   -- Нет, правда! проговорил мистер Чизсакер.
   -- За эту клевету я буду с вами ведаться, приятель, судебным порядком, сказал Бельфильд.
   -- Отдайте мне деньги, которые вы у меня занимали, сказал Чизсакер. Вы мот и беспутный человек.
   Вдовушке было очень мало дела до того, что ее поклонник мот и беспутный человек во мнении мистера Чизсакера: подобные обвинения ей проходилось не впервые слышать против него. Но ее сильно смущали поиски полиции, направленные против ее капитана. Если это действительно была правда, то он не мог долее оставаться ее капитаном.
   -- Что это я слышу про вас, капитан Бельфильд? проговорила она.
   -- Это ложь и клевета. Ему только хочется рассорить нас.-- Какая такая полиция отыскивает меня, мистер Чизсакер?
   -- Ну, полиция там или команда шерифа -- все равно.
   -- А! команда шерифа, воскликнула мистрис Гринау таким тоном, как-будто у нее гора с плечь свалилась.-- И стоило вам приезжать из-за этого, мистер Чизсакер! Команде шерифа взносят, что следует, и делу конец.
   -- Я начну против него иск, за клевету, горячился капитан Бельфильд; не будь я Бельфильд, коли я этого не сделаю!
   -- Полноте, капитан Бельфильд, проговорила мистрис Гринау:-- не делайте из себя дурака. Кто не в состоянии платить своих долгов, тот должен покоряться подобного рода неприятностям.-- Скажите, мистер Чизсакер, куда это вы ехали?
   -- Я ехал в Вавазорский замок нарочно, чтобы предостеречь вас.
   -- Ваше предостережение пришло бы уже слишком поздно, проговорила мистрис Гринау.
   -- Как! неужто вы уже со вчерашнего дня успели повенчаться? Ведь он только сутками раньше меня выехал.... Эх, мистрис Гринау!
   Он вышел из экипажа и все трое направились к замку пешком, между тем, как кабриолет с вещами мистера Чизсакера поехал вперед.
   -- Я, право, не знаю, проговорила мистрис Гринау,-- можно ли нам будет принять вас: дом и без того полон гостей, и у нас нет ни одной свободной комнаты.
   -- Я не из тех людей, которые навязывают свое присутствие там, где их не желают видеть. Я за свои деньги везде найду себе поесть, не то что иные, прочие.-- А. любопытно мне знать, лейтенант Бельфильд, когда вы мне отдадите мой долг?
   Но мистрис Гринау удалось помирить соперников, не доходя до замка. Дошло до того, что они пожали друг другу руки и овечка Чизсакер согласился лечь рядом с волком Бельфильдом. В добавок, мистер Чизсакер ухитрился шепнуть вдовушке про настоящую цель своей поездки в Уэстморлэнд. Когда мистрис Гринау заметила, что он ей что-то хочет сказать, наедине, она без церемонии отослала прочь своего жениха.
   -- Ну, послушайте, неужто вы так-таки и не смилуетесь надо мною? шепнул Чизсакер, идя с нею рядом.
   Но мистрис Гринау строго взглянула на него и велела ему убираться. И таким образом, прогулку, начатую в обществе одного поклонника, мистрис Гринау окончила в обществе другого.
   Когда Бельфильд, которого послали вперед, пришел домой, он застал Алису и Кэт рассматривавшими новоприбывший кабриолет.
   -- Да вот он знает, проговорил возничий, указывая на капитана.
   -- Это экипаж вашего старого знакомого, мистера Чизсакера, пояснил Бельфильд, обращаясь к Кэт.
   -- Неужто и он приехал? воскликнула Кэт.
   Капитан пожал плечами и согласился, что это действительно пренеприятная история.
   -- И из-за чего он бьется? продолжал капитан. Ведь сколько он ни хлопочи, ничего-то он там этим не выиграет.
   -- От него слишком мало веет горами и долинами.... так, что ли, капитан Бельфильд, проговорила Кэт.
   Но капитан Бельфильд ничего не смыслил в горах и долинах, хотя и были люди, которые на него самого смотрели, как на олицетворение гор и долин.
   Между тем, мистер Чизсакер ходатайствовал о своем деле.
   -- Неужели, спросил он печальным тоном, для меня и впрямь уже нет никакой надежды? Если у вас дело решено, то я ни слова не скажу против капитана. Я не такой ненавистник, чтобы подставлять кому бы то ни было ногу.
   -- Дело действительно решено, отвечала мистрис Гринау.
   Но он все-таки не утерпел, чтобы не намекнуть на удобство Ойлимида, и тут же заметил, что у Бельфильда нет даже своего матраца. На это мистрис Гринау отвечала, что тем более причин ей снабдить бедняка матрацом.
   -- Ну да, если вы с этой точки зрения смотрите на дело, то конечно так.
   Мистрис Гринау отвечала, что она именно с этой точки зрения смотрит на дело.
   -- Ну, в таком случае, я ничего более не скажу, проговорил мистер Чизсакер. А что он мне там деньги должен, то я могу и подождать, пока он соберется со средствами.
   Мистрис Гринау уверила его, что долг ему будет заплачен тотчас же после свадьбы, и даже вызвалась заплатить немедленно, если он нуждается в деньгах. Но на это мистер Чизсакер презрительно отвечал, что он в деньгах, никогда не нуждается, а только не любит терять свое добро.
   После этого он не сразу перешел к тому, что ему еще оставалось сказать; да оно и понятно: дело было щекотливое. Убедившись, что мистрис Гринау для него недосягаема, он готов был помириться и на Кэт. Об этом-то деле он решился переговорить с мистрис Гринау. До него, без сомнения, дошли, слухи о завещании старого сквайра и он спешил воспользоваться посредничеством мистрис Гринау, которое та ему неоднократно предлагала.
   -- Ведь вы сами же подали мне эту мысль, добавил он.
   -- Но обстоятельства с тех пор переменились, отвечала вдова.
   -- Как так переменились? Я остался все тот же. И Ойлимид стоит на прежнем месте, и обладатель его никому не должен ни единого шиллинга...
   -- Но племянница моя получила наследство.
   -- И это, по вашему, изменяет дело? Не думал я, мистрис Гринау, встретить в вас, такия корыстные соображения. Получила наследство! и из-за этого она так круто ко мне переменится?
   Мистрис Гринау попробовала объяснить, что собственно перемены тут никакой не будет, и наконец, так как мистер Чизсакер все стоял на своем, сделала вид, что рассердилась.
   -- Послушайте, мистер Чизсакер, вы не можете сказать, чтобы она вас поощрила хоть одним словом!
   -- Но вы мне постоянно говорили, что стоит мне посвататься и она будет моею женою.
   -- Ну, а теперь я вам говорю, что это не так-то легко. И советую вам не соваться в замок с этим предложением, а то она вам даст на него такой ответ, который вам не понравится. Слушайте, мистер Чизсакер, вы хотите жениться и вам действительно пора; ну, вот и возьмите мою приятельницу, Чарли Ферстерс. Чем она вам не жена?
   -- Чарли Ферстерс! проговорил мистер Чизсакер, делая презрительную гримасу. Да у нее гроша нет за душою. Нечего сказать, была мне невидаль навязывать себе такую обузу!
   -- Кто теперь руководствуется корыстными соображениями, мистер Чизсакер? Ступайте-ка вы домой, да подумайте об этом. Если вы женитесь на Чарли, я приеду к вам на свадьбу. А свадебное платье мы ей сочиним на славу. Это ужь я беру на себя.
   В эту минуту они достигли ворот, а мистер Чизсакер, прежде чем войдти, остановился.
   -- Так вы думаете, что мне тут нечего и пытать счастья? спросил он.
   -- Положительно нечего. У нас был с ней разговор об этом.
   -- Быть может, выискался другой счастливец?
   -- На счет этого я вам ничего не могу сказать, но я знаю наверное, что за вас она не пойдет. Я-то люблю сельское хозяйство, но она его терпеть не может.
   -- Сельское хозяйство можно было бы и побоку, заметил мистер Чизсакер... по крайней мере, на время.
   -- Нет-нет, все это ни к чему не поведет. Верьте мне, друг мой, что вы тут ничего не поделаете.
   Он все еще стоял перед воротами, не трогаясь с места.
   -- В таком случае, я, право, не вижу, зачем мне и входить в дом, проговорил он.-- На это она ничего не отвечала.-- Я слишком горд, продолжал он, чтобы ходить туда, где мне не рады.
   -- А я, право, не возьму на себя, мистер Чизсакер, заверить вас, что вам тут будут рады в том смысле, как вы хотите.
   -- Так ужь я лучше отправлюсь назад. Не потрудитесь ли вы сказать мальчишке, что привез меня сюда, чтобы он ехал за мною? Поездка эта станет мне шесть фунтов десять шиллингов. Бельфильду она, конечно, обошлась дешевле; ведь он ехал во-втором классе.
   -- Ну, да вам, мистер Чизсакер, расходы ни почем.
   С этим он вполне согласился и начал прощаться с мистрис Гринау. Он протянул было ей руку с видом оскорбленного достоинства, но тут же не выдержал и впал чуть не в униженный тон. Прежде чем удалиться, он пригласил ее с капитаном приехать после свадьбы в Ойлимид и просил ее передать мисс Вавазор, что он очень рад будет и ее видеть.
   -- Смотрите же, мистер Чизсакер, крикнула ему вслед мистрис Гринау: -- не забывайте мою милую Чарли Ферстерс!
   Когда мистрис Гринау вошла во двор, Кэт, Алиса и капитан дожидались ее у парадной двери; тут же стоял мальчишка из Шэпа, лошадь и кабриолет.
   -- Где же он? спросила Кэт в полголоса, и все с напряженным вниманием ожидали ответа.
   -- Уехал, отвечала вдова.
   Бельфильд так обрадовался, что ее мог совладеть с своими чувствами и, сняв свою маленькую соломенную шляпу, подбросил ее в воздухе.
   Не менее его обрадовалась и Кэт.
   -- Ну, слава Богу, проговорила она; а то что бы мы стали с ним делать!
   -- А я так в отчаянии, вмешалась Алиса. Я так много наслышалась о мистере Чизсакере, и вдруг я его теперь не увижу.
   Кэт предложила ей сесть в кабриолет и ехать за ним в догонку.
   -- Так это он неужто дал тягу? проговорил мальчишка из Шэпа, и лицо его вытянулось при этом предположении. Но тут же, с лукавою сообразительностью, свойственною его возрасту, он протянул руку к дорожной сумке и, убедившись, что она не булыжниками набита, совершенно успокоился.
   -- Он пошел по дороге в Шэп и велел вам, молодой человек, ехать за ним, сказала мистрис Гринау.
   -- Смотри не забудь ему передать от меня поклон, крикнул обрадованный капитан, и скажи, что я ему желаю хорошей уборки репы.
   Этот небольшой эпизод выручил капитана из его неловкого положения и дал всему маленькому обществу материал для общего веселого разговора, в котором все сильно нуждались.
   -- Чудак этот Чизсакер, сказал капитан Бельфильд, оставшись наедине с Алисою,-- но при всем том недурной человек. Только ужь деньги свои слишком любит и хвастает ими на каждом шагу.
   -- Это, должно быть, прескучно, заметила Алиса.
   -- Ужасно скучно! Терпеть я не могу этой манеры, мисс Вавазор. По моему, ну, есть у человека состояние, пускай его пользуется им, как знает, да не говоря же о нем всякому встречному. Вот про меня, небось, никто не скажет, чтобы я хвастался своими деньгами.
   Он знал, что Алиса его знает за пролетария; но все же он не мог отказать себе в удовольствии выставить себя человеком достаточным.
   За час до обеда, мистрис Гринау призвала капитана в гостиную и имела с ним деловой разговор. Она задала ему порядочную головомойку за то, что он умолчал ей о взыскании, поступившем на него к шерифу.
   -- Пока я не узнаю всей правды о ваших долгах, я не пойду за вас, объявила она ему.
   Тогда он сказал ей все или, по крайней мере, приблизительно все. Когда долгам его был подведен итог, оказалось, что они составляют не Бог знает какую сумму. И всего-то набралось на каких-нибудь триста -- четыреста фунтов; а что значили эти деньги для такой богатой женщины, как мистрис Гринау?
   -- Я думаю нанять этот дом и поселиться здесь, сказала она своему нареченному.
   -- Как! поселиться в Уэстморлэнде? воскликнул капитан с оттенком испуга в голосе.
   -- Да, в Уэстморлэнде. А почему бы и нет? Если вам не нравится Уэстморлэнд, то подумайте хорошенько, пока еще мы ничем не связаны.
   На это бедный капитан принужден был ответить, что ничего не имеет против Уэстморлэнда.
   -- Я уже переговорила об этом с моей племянницей, продолжала мистрис Гринау, и дело устроивается как нельзя лучше. Именье принадлежит теперь ей и ее дяде, отцу моей другой племянницы, и ни один из них не намеревается жить здесь.
   -- Только не скучно ли вам будет здесь, моя дорогая?
   -- Что ж, в осенние месяцы нам можно будет ездить в Ярмоут.-- Лицо капитана несколько просветлело.-- А там, если вы будете вести себя благоразумно, можно будет как-нибудь зимою собраться на месяц и в Лондон, чтобы сделать, знаете ли, необходимые закупки и побывать в театрах.-- Тут лицо капитана окончательно просияло.-- А что вы про скуку говорите, то не век же плясать. Мы с вами не молоденькие, где нам думать о веселостях!
   В ответ на это, вдовушкин капитан принялся уверять вдовушку, что она совсем не стара. И тут-то была благополучно доведена до окончания та процедура, которой помешало на шэпской дороге появление мистера Чизсакера.
   -- Тише, тише, ах, вы съумасшедший! воскликнула мистрис Гринау:-- весь чепец мне измяли. Что-то скажет Жанета?
   -- А ну ее совсем, вашу Жанету, отвечал капитан наверху блаженства. Руки у нее не отвалятся и другой чепец сделать.
   И затем, если не ошибаюсь, та же процедура повторилась съизнова.
   Решено было, что капитан уедет в субботу утром и поселится, в ожидании свадьбы, в Пенрите. Брачную церемонию положено было совершить в вавазорсной приходской церкве, и Кэт согласилась быть единственной провожатой. Была сначала речь о том, чтобы выписать Чарли Ферстерс, но потом мистрис Гринау передумала.
   -- Лучше я ее приглашу после, когда ты уедешь, сказала она. Тогда она мне будет нужнее. Кстати же я выпишу и Чизсакера и женю его на ней, а то что ему на две поездки расходоваться по пустому.
   Капитану Бельфильду было позволено или, вернее, приказано приезжать из Пенрита, пока он жених, не более двух раз в неделю. Я не берусь решить, каковы были его чувства, когда мистрис Гринау вручила ему пяти-фунтовую ассигнацию, строго на строго наказав ему, чтобы ее достало ему на две недели: -- обуяла ли его при этом одна радость, или же в нем шевельнулось чувство похвальной неловкости?
   -- Капитан Бельфильд из Вавазорского замка в Уэстморлэнде. Что-ж! это звучит недурно, рассуждал он с самим собою, отправляясь в первый раз в Пенрит.
   

ГЛАВА XXV.
План лэди Монк.

   В ночь бала у лэди Монк Борго Фицджеральд исчез; когда гости разъехались и комнаты опустели, тетка хватилась его и обратилась с распросами к слугам, но никто не мог сказать ей куда он девался. Лэди Монк не пожалела своих старых усталых костей и сама пошла на верх, чтобы заглянуть в его комнату; но в открытую дверь она ничего не увидела, кроме различных принадлежностей туалета, небрежно разбросанных но комнатеи От Борго и след простыл.-- А может он и впрямь уладил дело, порешила она сама с собою, возвращаясь в свою спальню.
   Но читатель знает, что Борго ничего не уладил. Когда мистер Паллизер возвратился с шарфом жены в столовую, Фицджеральда уже не было с нею. Он понял, что, по крайней мере, на этот вечер все для него пропало. Бедный безумец, сбитый с толку советами тетки, заранее позаботился нанять карету, дожидавшуюся его не по далеку от дома лэди Монк. У него был заказан и номер в новой гостиннице близь Дуврской станции железной дороги, откуда он предполагал отправиться на следующее утро с поездом, долженствовавшим доставить его в Дуер во времени отхода парохода в Булонь. Из денег, данных ему теткой, он истратил двадцать пять гиней на покупку дорожной сумки; кроме того он запасся всевозможными мелкими принадлежностями дамского туалета, которые, по его соображениям, могли понадобиться при подобных обстоятельствах. Бедный, нерасчетливый безумец!
   Проводив глазами лэди Гленкору, когда она села в карету, он вышел из дома, как был, в лакированных сапогах и во фраке, захватив на обум первую шляпу, попавшуюся ему под руку. Он медленными шагами направился к тому месту, где его дожидалась карета. Кучер не замедлил явиться из соседнего кабака.-- Все готово для вашей милости, проговорил он.
   -- Сегодня вы мне не нужны, отвечал Борго сиплым голосом, ступайте с богом.-- А с вещами, ваша милость, как прикажите быть?-- Ну их к черту! Или нет, постойте! Возьмите их с собою и отдайте кому-нибудь на сбереженье. Дня через два мне опять понадобятся и вещи, и экипаж.-- И дав этому человеку полсоверэна, он пошел далее, не взглянув даже на роскошные безделушки, купленные им дли его возлюбленной.
   Борго направился в Госвенор-сквер, а оттуда в Парк-Стрит и наконец в Парк-Лэн. Он было миновал дом мистера Паллизера, но снова повернул назад и остановился перед самыми окнами лэди Гленкоры. Какая была у него цель при этом? Вряд ли он и сам ясно сознавал, что делает. Если вы лежите под апельсинным деревом с раскрытым ртом, может случиться, что в рот вам упадет апельсин. По всем вероятиям, им руководило смутное ожидание подобного рода. Он стоял, прислонившись к решетке парка, и проклинал свою злую долю; стоял он тихим образом, пока не прозяб и так как слива не падала ему в рот, то он пошел далее. На углу Бонд-Стрита его остановила какая-то девушка и заглянула ему в лице.-- Ах, проговорила она, я уже видела вас прежде.-- В таком случае та видела самого жалкого горемыку в мире, ответил Борго.
   -- Какой вы горемыка! проговорила девушка. Какое у вас может быв горе! Денег у вас в волю.-- Да, кабы было так, воскликнул Борго.-- И еды и литья у вас в волю, продолжала девушка. Вы же такой красавец; я помню вас; вы накормили меня ужиком в один вечер, когда я умирала с голоду. Сегодня я не холодна. Одного я попрошу у вас теперь -- поцелуя.-- Я дам тебе шиллинг, это будет лучше, заметил Борго.-- А поцелуй вы мне все таки дайте, настаивала девушка. Он начал с поцелуя, потом дал ей шиллинг и пошел своей дорогой.-- А черт возьми! подумал он про себя, я бы желал быть на ее месте.-- И что у него такое за горе? недоумевала девушка. Он и в тот раз жаловался на свою судьбу. А чего бы, кажись, я не сделала для такого человека.
   Борго направил свои шаги к Гросвенор-скверу и прокрался в дом своей тетки какими то путями, по всем вероятиям неведомыми его тетке и уж положительно неизвестными его дяде. Прежде чем лечь спать, он сосчитал оставшияся у него деньги; оказалось всего сто тридцать фунтов. Лэди Гленкора дала ему слово, что снова увидится с ним. Но что пользы будет от этого свиданья, если все его деньги будут до этого времени истрачены? А он знал, что беречь деньги для него дело решительно невозможное. Затем ему вспомнилась тетка. Как-то встретится он с нею на следующий день? Нельзя ли ему совсем избежать этой встречи?
   На следующее утро он еще лежал в постели и завтракал небольшим pâté de foi gras, читая французский роман, когда к нему вошла горничная его тетки и объявила, что она желает его видеть.-- Скажи-ка, Льюси, спросил он, в каком расположении духа старая ведьма?
   -- И, мистер Борго, и не спрашивайте: и рвет, и мечет. Нет, мистер Борго, не приставайте, ей богу мне некогда растабаривать с вами. Она меня дожидается.-- Из этого разговора читатель может видеть, что и Льюси питала маленькую слабость в злополучному Борго наравне с остальными субъектами своего пола.
   Делать было нечего: Борго принялся за свой туалет. Но впродолжение этой процедуры, для придания себе бодрости, он заглядывал от времени до времени в свой роман и подкреплялся несколькими глотками из бутылки кюрасо, которую держал у себя в комнате.
   Хотя он и одевался по призыву своей тетки, но он еще не решил, идти ему к ней или нет? Что толку будет в этом свиданьи? Ведь денег она ему больше не даст, а по всем вероятиям задаст ему порядочную головомойку. Очень легко могло статься, что она выгонит его из дома, или, по крайней мере, сделает попытку выгнать. Но он, с своей стороны, твердо решил, что ни в каком случае не оставит ее дома, потому что оставаться тут ему было удобно. И так, рассчитав, что свиданье с теткой не принесет ему ровно никакой пользы, он решился, не являясь на ее зов, отправиться в клуб.
   Но не под силу ему было тягаться с таким тактиком, как его тетка. Он сошел вниз черною лестницею, но все же ему показалось несовсем ловким бежать с заднего крыльца, а в передней он как раз наткнулся на тетку, выходившую в эту минуту из столовой.
   -- Разве Льюси не передана тебе, что я желала тебя видеть? спросила лэди Монк строгим голосом.
   Борго отвечал, нисколько не конфузясь, что он шел к куаферу и через четверть часа был бы назад. Лэди Монк очень хорошо видела, что он лжет, но уличить его она не могла, а потому принуждена была спустить ему эту ложь.
   -- О прическе своей можешь после позаботиться, проговорила она. Мне нужно переговорить с тобою, войди-ка сюда на минутку.
   Все пути в отступлению были отрезаны, и ему ничего более не оставалось делать, как последовать за теткой в столовую.
   -- Борго, говорила она, усевшись и посадив его против себя, я право начинаю отчаяваться, будет ли из тебя когда-нибудь прок.
   -- Я и сам думаю, тетушка, что ничего не будет.
   -- Скажи же мне, что ты думаешь делать?
   -- Право не знаю; я никогда об этом собственно и не думал.
   -- Оставаться здесь ты долее не можешь: сэр Казмо еще вчера утром говорил мне об этом.
   -- Я вовсе не прочь отправиться в Монкшэд, если сэр Казмо находит это более удобным. Только вот дайте немного пройдти самому разгару сезона.
   -- Он не хочет, чтобы ты и в Монкшэд ехал. Он вообще не желает более видеть тебя в своем доме. Ты нарочно обращаешь слова мои в шутку.
   -- Право нет, тетушка.
   -- Полно пожалуйста, как будто я не вижу! В жизнь свою не видала я такого неблагодарного, бездушная созданья, как ты. Говорю тебе еще раз, ты должен оставить наш дом.
   -- Куда же сэр Казмо думает отправить меня?
   -- Да хоть в рабочий дом ступай, ему-то какое дело?
   -- Ну да, конечно, ему нет до этого ни малейшего дела.-- И Борго уставился на тетку с таким выражением лица, как будто он впрямь имел право считать себя жестоко обиженным.
   Но выгнать Борго из дома вовсе не было ближайшею целью лэди Монк. Она знала, что до окончания сезона ей от него не отвязаться. Потом, конечно, она пустит его к себе в том только случае, если ему удастся одно предприятие. Вот для того-то, чтобы выпытать у него, есть ли какая-нибудь надежда на успех этого предприятия, она и подкараулила его в передней.-- А потому она оставила его негодованье без внимания и перешла к другому предмету разговора.-- Ну что за съумасшедшим ты показал себя, Борго, вчера!
   -- А что? Разве более сумасшедшим, чем обыкновенно?
   -- Тебе, что ни говори, ты все шутками отделываешься. Зачем ты так вальсировал, когда ты знаешь, что все на вас смотрят?
   -- Как же мне было не вальсировать, когда это ей нравилось.
   -- Ну да, теперь ты сваливаешь вину на нее. Куда как благородно!
   -- Послушайте, тетушка! Я вовсе не намерен сидеть и выслушивать от вас оскорбленья. Не мог же я схватить ее в охабку и бежать с нею, куда попало.
   -- Кто желает, чтобы ты бежал с нею?
   -- Да уж коли на то пошло, то вы этого, кажется, сильно желаете.
   -- Нет, я этого не желаю.
   -- Ну, так я желаю.
   -- Ты? В тебе нет достаточно удали для этого, да и для чего бы то ни было. Ты настоящий ребенок: тебе бы только позабавиться минуту, а о дальнейших последствиях ты и не думаешь. Ты просто скомпрометировал себя вчера, да и не себя одного, а и меня, и ее... Ну да тебе что до этого за дело!
   -- У меня все было готово: только он помешал. Нужно же было ему воротиться,
   -- Еще бы он не воротился, когда ему дали знать, как вы с нею отличаетесь на бале. А теперь он наверное простил ее и после этого, конечно, все дело пропало.
   -- Я вам вот что скажу, тетушка: она бы охотно бежала со мною, если бы только знала, как это устроить. Когда я принужден был оставить ее вчера, она обещала мне еще раз со мною повидаться. Вы обвиняете меня, что я сижу сложа руки и ничего не делаю: а между тем вчера, когда вы уже спали, я ходил в Парк-Лэн.
   -- Что же из этого вышло?
   -- Случилось так, что ничего не вышло. Но ведь успех не всегда бывает в нашей власти. Мне кажется, что в деревне это было бы легче устроить, особенно теперь, когда ему вздумалось присматривать за нею.
   Лэди Монк просидела несколько минут молча, потом проговорила, понизив голос:
   -- Что она сказала тебе на прощаньи? Передай мне ее подлинные слова.
   -- Она сказала мне, что еще увидится со мною. Она два раза повторила это обещанье.
   -- И только?
   -- Что же больше она могла сказать, когда ее увезли?
   -- Сказала ли она тебе, что готова бежать с тобою?
   -- Я несколько раз заводил с ней речь о бегстве и она ни разу не ответила мне отказом. Я знаю, что она согласна на это, только не знает, как взяться за дело. Она его терпеть не может, это верно. Ну, а положительного ответа в таком деле вы, конечно, не дождетесь от женщины, пока самое дело не будет безвозвратно сделано.
   -- Если бы она действительно думала бежать с тобою, то она так бы тебе и сказала.
   -- Не думаю, чтобы она могла дать мне еще более прямой ответ. Она сказала мне, что еще увидится со мною, она повторила это два раза.
   Лэди Монк снова призадумалась. В голове ее созрел план, но она не совсем еще решилась сообщить Борго подробности этого плана. До сих пор она только молча потворствовала сношениям племянника с женою мистера Паллизера. Но теперь ей представлялась необходимость взять все дело в свои руки, или совсем отказаться от успеха своих замыслов. Даже у нее не хватило духу прямо вы сказаться перед племянником: ее пугала мысль, что он выдаст ее перед светом. Но она скорее все готова была поставить на карту, чем потерпеть, чтобы мистер Паллизер безмятежно наслаждался своим супружеским счастьем.
   -- Я постараюсь помочь тебе, проговорила она наконец сиплым голосом; достанет ли только у тебя смелости на то, что я хочу тебе предложить?
   -- Смелости! повторил он. Уж не думаете ли вы, что я боюсь мистера Паллизера? Да я готов хоть сейчас с ним драться, если только это к чему-нибудь поведет.
   -- Ты все пустяки городить. Никакой тут дуэли не нужно, как ты сам прекрасно знаешь. Эти вещи теперь не в моде. А вот что я тебе скажу: если ты можешь уговорить ее приехать как-нибудь сюда, скажешь... ну хоть скажешь в четверг, в три часа, то я буду дома и приму ее. Только вместо того, чтобы вернуться домой в своей карете, она уедет с тобою в кэбе, который будет дожидаться вас где-нибудь не подалеку.
   -- В кэбе?
   -- Ну да, и пусть она проедется в кэбе, от этого она не распадется, а кэб не так легко выследить, как карету.
   -- Куда же мы поедем?
   -- В четыре часа отходит поезд Соутамптон, а в половине седьмого пароход в Джерси и вы как раз застанете пароход, отходящий в Сен-Мало, так что вы можете прямо пересесть с одного парохода на другой, если только ей силы и мужество не изменят.
   Ну, кто после этого не скажет, что лэди Монк была не тетка, а сущий клад?
   -- Да, это было бы великолепно! проговорил Борго в восхищении.
   -- Трудность в том, как она выйдет из моего дома. Я, конечно, не скажу ей ни слова об этом и сделаю вид, что ничего не знаю. Пускай она отошлет кучера домой, или велит ему куда-нибудь, за кем-нибудь заехать. От меня, она может дойдти до того места, где ты будешь дожидаться с кэбом, пешком. Швейцару она может сказать, что хочет прогуляться до своей кареты. Понял ты?
   Борго объявил, что понял.
   -- Тебе непременно надо пробраться к ней в дом, повидаться с нею и условиться на счет всего этого.
   За тем она осведомилась, сколько у него осталось денег и отобрала у него всю уцелевшую сумму, с обещанием возвратить ее пополненною в четверг утром, но он с плаксивым видом попросил оставить ему хоть пятифунтовую ассигнацию, которую и получил. Затем Борго рассказал ей обо всем, что он закупил для лэди Гленкоры и тетушка с племянником разговорились самым дружеским, задушевным образом.
   -- Скажи ей, чтобы она приехала в плотном, дорожном платье. Сверху она может накинуть что-нибудь кружевное, так что слуги не обратят на нее внимания; я тоже сделаю вид, что ничего не замечаю.
   Ну, не клад ли такая тетушка?
   

ГЛАВА XXVI.
ПОСЛЕДНИЙ ПОЦЕЛУЙ.

   По возвращении из Уэстморленда, Алиса прямо отправилась в Парк-Лэн, куда лэди Гленкора и мистер Паллизер возвратились еще до нее. Она должна была пробыть с ними целые сутки в Лондоне, а на следующий день отправиться с ними в Париж. У Паллизеров в доме она застала совсем иные порядки, чем те, которые она привыкла видеть в Мэтчинге.
   Мистер Паллизер сам вышел к ней на встречу и повел ее на верх, к жене, не дав ей даже снять дорожной шляпы.
   -- Как мы вам благодарны, мисс Вавазор, проговорил он. И я, и Гленкора вполне умеем ценить вашу дружбу.
   : -- Помилуйте, отвечала она, я должна быть вам благодарна за то, что вы меня берете с собой.
   Он только улыбнулся и покачал головою. На лестнице он снова заговорил с ней:
   -- Вы должны мне простить мою резкую выходку в ту ночь, когда вы гуляли в развалинах.
   Алиса пробормотала какую-то невинную ложь в роде того, что она давно забыла об этом и оба пришли в комнату леди Гленкоры. На Алису Паллизер произвел впечатление, как будто он стал как-то меньше и утратил то, что внушало ей страх перед ним в Мэтчинге. Из кандидата в канцлеры казначейства, он сделался обыкновенным, внимательным супругом и эта перемена, казалось, отзывалась в его голосе, в походке, во всем его обращении
   -- Милая Алиса! не знаю, право, как мне и благодарить вас. Вы застаете меня в страшных хлопотах. Я укладываюсь, и Плантагенет помогает мне.
   Плантагенет поморщился при этих словах также как древний герой должен был поморщиться, когда его застали с заступом. К тому же в словах его жены звучала чуть заметная струйка иронии и, как ни легка была эта ирония, мистер Паллизер, быть может, подумал, что можно бы было воздержаться от нее.
   -- У вас уже все уложено, продолжала лэди Гленкора, и я право не знаю, чем бы вам заняться, чтобы не скучать.
   -- Я буду помогать вам, отвечала Алиса.
   -- Но мы уже почти кончили. По моему мнению, нам всего лучше было бы повытаскать все вещи из ящиков и съизнова приняться за укладку, чтобы как-нибудь скоротать время до после завтра. Отчего бы нам, Плантагенет, не ехать завтра?-- Как ты думаешь?
   -- Это было бы не совсем, удобно, потому что я дал знать в Париж, чтобы комнаты для тебя были готовы к назначенному дню.
   -- Как будто мы не найдем комнат в любой гостиннице по дороге! По моему, всего лучше путешествовать так, чтобы не знать наперед ни где остановишься, ни когда выедешь. Я бы желала возить с собою все, что мне можетътпонадобиться просто в корзине.
   Алиса поглядела на груды вещей, которые ее приятельница брала с собою и подумала при этом, что всего этого не втискаешь ни в какую корзину.
   -- И уж если путешествовать, по моему, то только не по христианским государствам. Куда не поевжай среди христианских народов, всюду они носят шляпы цилиндрической формы. Бот я прошу Плантагенета свозить нас к курдам, а он не хочет.
   -- Не думаю, чтобы мисс Вавазор была вам за это особенно благодарна, вмешался мистер Паллизер.
   -- Не сваливай, пожалуйста, вину на нее, проговорила лэди Гленкора. Женщины всегда, на всякое смелое дело, бывают готовы. Ну скажите, Алиса, ведь вы не прочь были бы ехать в курдам?
   -- Я не совсем хорошо знаю, где они живут, отвечала Алиса.
   -- А я разве знаю? Я не имею ни малейшего понятия о том, как к ним попасть. Вот вы раскусили мою шутку, а муж нет. Но я знаю, что курды живут на Востоке, а Восток -- такая поэтическая страна.
   -- Ну, я думаю, что мы на этот раз удовольствуемся Римом, или много, много, что посмотрим Неаполь, проговорил мистер Паллизер.
   Лэди Гленкора хоть и сказала, что сама укладывается, но, но всем вероятиям, сказала только ради шутки, также как и о курдах. Но она ходила из комнаты в комнату и объявляла, что хочет взять с собою то-то и то-то. Алиса не могла надивиться количеству предметов, которые они забирали с собою. Так, лэди Гленкоре должна была сопутствовать ее собственная карета.
   -- Она мне, конечно, ни разу и не понадобится, пояснила она Алисе, но он настаивает, чтобы я взяла ее с собою, чтобы кто-нибудь не подумал, что меня увозят в опале. О, он так добр! не правда ли?
   -- Правда, отвечала Алиса. Я не знаю человека, который мог бы сравняться с ним в этом отношении.
   -- И так скучен, добавила лэди Гленкора. Впрочем, я полагаю, что все мужья, по самому своему положению, должны быть скучные. Если бы я была мужем молодой женщины, я не умела бы сказать ей ни одного слова, от которого не веяло бы скукой.
   Паллизеры брали с собою двух лакеев и двух горничных. Алисе было разрешено взять свою собственную горничную.
   -- Если хотите, можете забрать их хоть целую дюжину, сказала ей лэди Гленкора;-- мистер Паллизер теперь в таком расположении духа, что не знает чем и угодить вам. Стоило бы вам сказать слово, и он повез бы нас в курдам.
   Но так как горничная Алноы не говорила по французски, то последняя предпочла пользоваться услугами одной из горничных своей кузины.
   -- Одна из моих горничных будет совершенно в вашем распоряжении, объявила ей лэди Гленкора. Если я беру двух, то по тем же причинам, по которым беру и карету. Ну точь в точь как когда пожурили ребенка и постом, чтобы утешить его, позволяют ему нарядиться в лучшее его платье для прогулки.
   Алиса пожелала знать, почему ее кузина думает, что мистер Паллизер питает в ней такое особенное расположение?
   -- А потому, милочка, что я ему все рассказала. Я всегда ему все говорю. Ужь вот меня нельзя упрекнуть в недостатке чистосердечия! Он знает, что вы не захотели пустить меня в себе в дом -- помните? Тогда, давно... эх, Алиса, не правы вы были тогда; я всегда это говорила. Ну, да это уже дело прошлое и его не воротишь, а потому всякое сожаление неуместно. Потом я передала ему все, что вы говорили... Ну вы знаете о чем. Мне ведь за последние десять дней решительно нечего было делать, так я все больше, занималась признаниями. А раз женщина ступила на эту дорогу, то чем больше она признается, тем лучше. Я сказала ему так же, что вы отказали Джефри Паллизеру.
   -- Нет, вы глупите?
   -- Право, сказала; и он еще больше жалует вас за это. Мне кажется, что если бы теперь вы захотели выйти замуж за Джефри, он ничего бы не имел против этого. И вдруг, представьте себе! у вас родился бы сын и мы бы усыновили его!
   -- Кора! если вы будете говорить такия глупости, я не останусь с вами.
   -- Ну, нет; теперь вы волей неволей должны остаться с нами, т. е. теперь-то еще вы можете убежать, а вот, когда мы будем в Париже, тогда -- конец! Вы должны извинить мне мои маленькие шалости. Если бы вы знали, какая я была скромная все эти дни! Я научилась править Дэнди и Кокеткой, так что они у меня делали не менее шести миль в час. Я уверена, что бедные животные воображали, что они постоянно следуют за похоронною процессией. Бедный Дэнди, бедняжка Кокетка! Я их целый год не увижу!
   На следующее утро они позавтракали рано; мистер Паллизер объявил, что необходимо распределить день так, чтобы пораньше вставать и пораньше ложиться.
   -- Но почему это необходимо, он мне не хочет сказать, заметила лэди Гленкора.
   -- Мне кажется, что вообще такой порядок дня приятнее во время путешествия, проговорила Аллиса -- Ничего в нем приятного нет, возразила лэди Гленкора; но делать нечего; решено, что мы должны вести себя, как умные дети.
   После завтрака все трое занялись ничего неделаньем. И смешно и жалко было смотреть на мистера Паллизера, как он шатался из комнаты в комнату, считая ящики, как будто и в самом деле из этого мог выйти какой-нибудь прок. В эту критическую минуту его жизни ему ненавистны были любимые его газеты, цифры и статистическия выкладки. Человек этот, никогда не знавший устали в труде, не мог теперь ничем заняться. Не было еще и часу, как все они принялись за чтение романов. Лэди Гленкора и Алиса решили весь этот день просидеть дома.
   -- Хотя между нами и ни слова об этом не было сказано, но я считаю одним из условий нашей сделки, чтобы я никуда не выходила, а то, чего доброго, может случиться, что я как-нибудь забреду в Глостер-сквер.
   Но так как собственно не было никакой необходимости мистеру Паллизеру оставаться безотлучно при них, то около трех часов он собрался прогуляться. В парламент он не хотел идти; парламент утратил для него всякий интерес. Не хотел он заходить и к кому бы то ни было из своих знакомых. Все в городе были в полной уверенности, что он уже уехал. Он умер для целого света, и мог явиться снова только в качестве призрака. О нем говорили, как о покойнике, или, вернее, и говорить о нем перестали. Только бедный герцог Сенг-Бонгай вспоминал о нем иногда с сожалением, когда ему невмочь надоедали вечные его столкновения с мистером Файнспоном. Но даже и герцог начинал мириться с необходимостью. Мистер Паллизер был слишком благоразумен, чтобы нарушить своим появлением мирное течение дел, а потому он избрал целью для своей прогулки Кенсингтонские сады.
   Он только-что надел шляпу в передней и собирался надеть перчатки, как в парадную дверь раздался удар молотка. Швейцар, толстый и полнокровный малый, не отличавшийся большою словоохотливостью, стоял перед ним с его зонтиком в руках и, выражая на своей физиономии желание быть полезным, на сколько это совместимо с занимаемою им должностью. Звонок раздался в ту самую минуту, когда зонтик был еще у него в руке и на лице его изобразилось затруднение, причиняемое многосложностью настоящих его обязанностей.
   -- Отдай мне зонтик, Джон, сказал мистер Паллизер.
   Джон отдал зонтик и отпер дверь. На пороге стоял Борго Фицджеральд.
   -- Дома лэди Гленкора? спросил Борго, прежде чем заметил присутствие мужа. Швейцар с растерянным видом оглянулся на своего господина.
   -- Не знаю на верное, отвечал мистер Паллизер, выходя на улицу. Швейцар вам скажет.
   И он пошел своей дорогой, ни разу даже не оглянувшись, чтобы удостовериться -- вошел ли Борго в дом или нет.
   -- Лэди Гленкора дома, отвечал швейцар, не трогаясь с места. Он рассуждал, что не его дело отказывать этому посетителю, если ужь сам мистер Паллизер ничего не имеет против его появления. Он привел Борго без дальнейших околичностей в ту комнату, где сидела ладя Гленкора. Случилось так, что Алисы в этой комнате не было, и леди Гленкора сидела одна, закрыв лице руками, думая о нем и о том, как могла бы сломиться ее жизнь, если бы добрые люди не вмешались в ее дело.
   Она поспешно встала при его появлении.
   -- Попросите сюда мисс Вавазор, обратилась она в уходившему слуге, и затем сделала несколько шагов на встречу своему любовнику.
   -- Кора, заговорил он, прямо приступая к делу, хотя и не надеясь на успех, я пришел, чтобы уговорить вас бежать со мною.
   -- Я не хочу бежать с вами, отвечала она.
   -- Не торопитесь так отвечать мне, подумайте прежде. Все устроено уже...
   -- Да, все устроено, проговорила она... Но мистер Фицджеральд, прошу вас, оставьте меня и будьте великодушны. Все уже устроено. Вы можете видеть, что все наши вещи уложевы. Мистер Паллизер, я и моя приятельница уезжаем завтра. Пожелайте мне счастливого пути и ступайте с богом.
   -- И это ваш последний ответ?-- Кора, продолжал он, дайте мне руку.
   -- Нет, я вам никогда более не протяну руки. Будьте же великодушны, уйдите. Другого ответа вы от меня не услышите; между нами все кончено.
   -- Кора! любили ли вы меня когда-нибудь?
   -- Да, я вас любила; но нас разлучили, и любви между нами не осталось более места.
   -- Но вы и теперь мне по прежнему дороги, дороже чем когда либо; не глядите на меня так. Не вы ли сами обещали мне, в последнее наше свидание, снова увидеться со множ? Разве мы дети, что другие могут статыиежду нами и разлучить нас?
   -- Да, Борго, мы дети. Вот моя кузина идет, и вы должны меня оставить.
   В эту минуту отворилась дверь и вошла Алиса.
   -- Мисс Вавазор, мистер Фицджеральд, представила их друг другу лэди Гленкора.
   -- Я сказала ему, чтобы он оставил меня, продолжала она; надеюсь, что теперь, когда вы пришли Алиса, он послушается меня.
   Алиса стояла, как громом пораженная; она совсем растерялась и не знала что сказать; перед нею стоял человек, о котором ей столько говорили, и она невольно должна была сознаться, что ни разу в жизни еще не видала такого красивого лица. Когда лэди Гленкора представила их друг другу, она только молча кивнула головою и остановилась, не говоря ни слова, как бы выжидая, чтобы он ушел.
   -- Мистер Фицджеральд, что же вы не уходите? продолжала лэди Гленкора.
   Не легко было и бедному Борго.
   -- Я было надеялся, проговорил он, глядя на Алису, хотя слова его относились к лэди Глееворе,-- я было надеялся, что мне можно будет сказать вам слова два на-едине.
   -- Нет, мистер Фицджеральд, это невозможно. Алиса, не уходите. Я послала за моей кузиною, как только увидела вас, потому что не желала остаться с вами с глазу на глаз. Я просила вас уйдти...
   -- Вы, быть может, не поняли меня?
   -- Я поняла вас, как нельзя лучше.
   -- В таком случае, мистер Фицджеральд, вмешалась Алиса, отчего же вы не повинуетесь желанию лэди Гленкоры? Вы знаете, вы не можете не знать, что вы здесь не безопасны.
   -- Ну, этого я не знаю, отвечал он, не трогаясь с места.
   -- Алиса, проговорила лэди Гленкора, мистер Фицджеральд, кажется, хочет нас выжить из этой комнаты; делать нечего, уйдем.
   При подобного рода столкновениях перевес всегда остается на стороне женщины.
   -- Нет, лэди Гленкора, перебил ее Борго, я не хочу выживать вас из комнаты. Так как кому-нибудь из нас непременно надо уйдти, то ужь лучше уйду я. Признаюсь, я все-таки не ожидал, что вы так жестоко обойдетесь со мною. И он направился к двери, отвесив Алисе легкий поклон.
   Он уже был на пороге, когда голос лэди Гленкоры, заставил его снова воротиться.
   -- О, боже мои, воскликнула она, знаю, что я жестока, безпощадно жестока, Борго!
   И в мгновение ока, он снова вернулся к ней и взял ее за руку.
   -- Гленкора! упрашивала ее Алиса, не удерживайте его, пускай он идет.
   -- Он уйдет, только мне надо еще сказать ему одно слово, отвечала лэди Глецкора.
   -- Борго, продолжала она, повторяя его имя со всею страстною нежностью, какую только могла вложить в это слово,-- Борго, из всего этого, добра не выйдет. Вы должны меня оставить, вы должны уйдти. Я остаюсь с моим мужем. Из-за того, что я дурно поступила с вами, я не хочу так же дурно поступить и с ним. Я любила вас, вы знаете, что я вас любила. Она не выпускала его руки из своей и глядела ему в лице полными слез глазами.
   -- Сэр, вмешалась Алиса, вы услышали от нее все, что для вас важно было услышать. Если в вас осталась хоть капля чести, вы должны уйдти.
   -- Я ни за что не уйду, пока она говорит мне, что любит меня.
   -- Нет, Борго, идите, идите. Того, что я сказала вам теперь, вы от меня никогда более не услышите. Делайте то, что она вам велит, ступайте... Но я не могла равнодушно слышать, как вы обвинили меня в жестокости.
   -- Да вы жестоки, безпощадно жестоки, как вы сами сейчас сказали.
   -- Бог вам судья за эти речи! Пойдемте Алиса.
   Но он не дал ей уйдти и удержал ее, обвив ее талью рукою. Как ни быстро это случилось, все же мне сдается, что лэди Гленкора успела бы ускользнуть, если бы на то было ее положительное желание. Он прижал ее к себе и, наклонившись, поцаловал ее в губы. Потом он выпустил ее из объятий и вышел из комнаты.
   -- Слава Богу, что он ушел, проговорила Алиса.
   -- Вам хорошо так говорить, отвечала лэди Гленкора; вы ничего не потеряли.
   -- А вы все выиграли.
   -- В самом деле? Ну, этого я что-то не вижу. Единственный человек, которого я любила, которому я отдала все свое сердце, ушел от меня, потерян для меня на веки, а вы мне велите благодарить за это Бога. Не вижу я тут повода к благодарности; вижу я одно безъисходное горе. Конечно, я ни в каком случае не бежала бы с ним; у меня нет мужества на это. Я могу мечтать об этом, желать этого, но на исполнение у меня не хватит сил. Мистер Паллизер может быть совершенно спокоен. Напрасно он хлопочет задобривать меня; я и так с ним останусь.
   Лэди Гленкора снова опустилась на низенькую скамеечку возле окна, и Алиса старалась успокоить ее, лаская и гладя по голове, как ребенка.
   -- Конечно, я знаю, что мое место в доме мужа, продолжала лэди Гленкора, почти с изступлением. Или, вы думаете, что я в особенно розовых красках рисую себе жизнь, которая ожидала бы меня, если бы я последовала за этим человеком и сделалась его любовницей? Но за чем довели меня до этого? Толкуют о целомудрии, о нравственности! Нечего сказать, хорошо понимали целомудрие и нравственкость те, которые принудили меня выйти замуж за постылого человека!
   -- Кора, Кора, замолчите!
   -- Я не хочу молчать! Вам хорошо; вы устроили свою жизнь как хотели, и никто не вмешивался в ваши дела. Вам тоже пришлось изведать много горя, но вы, по крайней мере, можете уважать себя. Но будет, я слышу шаги мистера Паллизера, пойдемте... или нет! Вы лучше останьтесь и займите его разговором, пока я немного оправлюсь.
   Алиса находилась в больтом затруднении, как ей поступить в настоящем случае: упомянуть ли о посещении Борго Фицджеральда, или же промолчать? Но мистер Паллизер разом разрешил все ее сомнения.
   -- У вас был без меня гость, проговорил он
   -- Да, отвечала Алиса.
   -- Я встретился с ним, выходя из дому. Он, конечно, был не прав, что явился сюда, так не прав, что заслужил наказание, если только существует наказание за подобные вины.
   -- Он уже был, кажется, достаточно наказан, проговорила Алиса.
   -- Что же касается Гленкоры, продолжал он, не обращая, по видимому, внимания на слова Алисы, я счел за лучшее, предоставить ей решить самой: принять его или нет.
   -- У нее не могло быть выбора в этом деле, так как слуга провел его к ней без доклада. Она тотчас же послала за мною и, по моему мнению, очень хорошо сделала.
   -- Гленкора была одна, когда он пришел?
   -- Всего какую-нибудь минуту, пока я не подошла.
   -- Я не стану вам предлагать никаких вопросов, проговорил он, помолчав с минуту. Я рад за Гленкору, что вы случились под рукою, иначе ее положение могло бы быть тягостью для нее. Что же касается до него, то я, право, не знаю, что и подумать об его поведении. Я могу извинить то, что человек делает в увлечении страсти, но чтобы человек обдуманно стремился разрушить ее и мое счастье, этого я, признаюсь, не понимаю!
   Не знаю, припомнил ли мистер Паллизер, говоря эту тираду, имя лэди Домбелло и один давно минувший вечер в его собственной жизни, когда он осмелился назвать эту лэди Гризельдою.
   

ГЛАВА XXVII.
ОТ ЛОНДОНА ДО БАДЕНА.

   На следующее утро весь дом был чуть свет на ногах, и мистер Паллизер уже более не зевал, как накануне. Сборы в дальнюю дорогу всегда имеют в себе что-то возбуждающее энергию, и чем сложнее эти сборы, тем более в них этого возбуждающего элемента. Лэди Гленкора с своей стороны не преминула усложнить процедуру отправления в дорогу своей неаккуратностью. Она не явилась в урочный час к завтраку; когда же мистер Паллизер разворчался по этому поводу, то она заметила, что беда не велика, можно будет отправиться и с следующим поездом. На это мистер Паллизер возразил, что так они не поспеют в тот же день в Париж, но она объявила, что гораздо удобнее употребить на переезд из Лондона в Париж целую неделю, чем скакать туда сломи голову.
   -- Мне же кстати давно хотелось посмотреть Фолькстон, добавила она.
   -- За чем же ты мне этого раньше не сказала, проговорил мистер Паллизер с недовольным видом. Я услал Ричарда с каретою еще вчера, и в настоящую минуту они уже на пароходе.
   -- Ну, в таком случае, делать нечего, надо отложить посещение Фолькстона до другого раза, отвечала лэди Гленкора. А заметили вы, Алиса, что во время путешествии вами всегда управляет какой-нибудь Ричард и какая-нибудь карета, так что наконец это становится рабством?
   Во время переезда через канал, лэди Гленкора и Алиса, как водится, страдали морскою болезнью; обе горничные, как и быть надлежало, страдали и того пуще; мужская прислуга, как водится, отлынивала от дела и потягивала грог в компании буфетчика внизу. Лэди Гленкора объявила, что дальше Булони в этот день не поедет, но, конечно, принуждена была уступить. Словом, все шло своим чередом. У мистера Паллизера было хлопот полны руки; вряд ли бы ему пришлось больше работать, если бы даже осуществилось его заветное желание -- попасть в канцлеры казначейства.
   В Париже они пробыли неделю и в эту неделю Алиса очень близко сошлась с мистером Паллизером. В Мэтчинге она видела его слишком редко; теперь она начинала лучше понимать его характер и научилась с ним разговаривать. Она выслушивала его, когда он говорил ей о таких вещах, к которым лэди Гленкора относилась совершенно безучастно. Она привела его в восторг, записав в свою памятную книжку количество яиц, ежедневно съедаемых в Париже, на что лэди Гленкора заметила, что подобного рода сведения еще не Бог знает какая находка и что следовало бы разузнать, сколько в этом количестве свежих яиц, и сколько тухлых. Алиса не оставила так же без внимания тот факт, что в Париже числится сто пятьдесят тысячь работниц, по поводу чего лэди Гленкора воскликнула, что это стыд и срам и что всех этих женщин следовало бы пристроить замуж. Когда мистер Паллизер объяснил ей, что это невозможно, так как женское население имеет количественный перевес над мужским, то она вывела его из терпенья, объявив, что все это вздорь, что по улицам слоняется множество мужчин, за которых она поручиться готова, что у них нет жен.
   -- А жаль, право, что не вы его жена! сказала она в этот вечер Алисе. Вы бы вечно носились с записною книжкою и делали бы вид, что интересуетесь количеством потребляемых яиц, бутылок вина и прочею дрянью. А я этого не умею. Если я увижу голодную женщину, я отдам ей свой кошелек; встреться мне больная, я, пожалуй, буду ходить за ней. Когда мы говорим о каком-нибудь страшном злодее, я могу его ненавидеть. Но нищета и порок огулом недоступны моему пониманию. Мне просто не совсем верится им. Ум мой не умеет справиться с этим понятием.
   Наши путешественники вели в Париже жизнь очень уединенную и по прошествии недели были рады радешеньки из него выбраться.
   -- В Бадене тоже, пожалуй, не лучше будет, сказала лэди Гленкора. Ну, да нам никто не мешает пожить там немножко и опять ехать дальше. Таким образом, мы доберемся и до курдов.
   Мистер Паллизер терпеливо сносил взбалмошные выходки жены и, надо отдать ему справедливость, вел себя примерным образом. Но, при всем том, во всех разногласиях ему удавалось поставить на своем. Бедная же лэди Гленкора вела себя далеко не примерным образом, перечила мужу на каждом шагу и все же в конце концов принуждена была ему уступить. В одном только случае ей удалось поставить на своем: мистер Паллизер хотел из Парижа проехать в Кельн, и оттуда спуститься Рейном до Бадена. Но лэди Гленкора объявила, что терпеть не может хваленый Рейн и будет несчастнейшим созданием в мире, если эта поездка состоится. Обратились за решением спора к Алисе, и Алиса, видевшая Рейн в последний раз в обществе кузины Кэт и Джоржа, выразила желание ехать в Баден через Страсбург.
   -- Ну так мы поедем на Страсбург, объявил мистер Паллизер, как вежливый кавалер.
   -- Нечего сказать, тоже куда как весело будет опять увидеть этот противный собор, отозвалась лэди Гленкора.
   -- Тебе, кажется, все в одинаковой мере противно, заметил муж. Ты наперед решила ничем не быть довольной, а потому решительно все равно, какой дорогой мы ни поедем.
   -- Вот это сущая правда, отвечала лэди Гленкора, какой бы дорогой мы ни поехали, для меня решительно все равно.
   В Страсбурге впервые пригодилась карета, взятая из Англии, и хозяйка кареты выразила желание выписать Дэнди и Кокетку. Мистер Паллизер, при котором зашла об этом речь, пресерьёзно заметил жене, что лошади пострадают от этого переезда, так что на них месяца два нельзя будет ездить.
   -- Но я только в том случае попросила бы их выписать, если бы их можно было доставить на аэростате, отвечала лэди Гленкора.
   Это рассердило мистера Паллизера, у которого было промелькнула мысль и впрямь исполнить желание жены.
   -- Алиса, сказала лэди Гленкора как-то за завтраком, не знаете вы, сколько яиц съедается в Бадене каждое утро до десяти часов?
   Мистер Паллизер, который в эту самую минуту ел яйца, бросил ложку и оттолкнул от себя тарелку.
   -- Что с тобой, Плантагенет? спросила она.
   -- Что со мной? О, ничего, ровно ничего. Дурак я, что обращаю внимание на такия вещи.
   -- Ей богу я не знаю, что я такого дурного сказала. Понимаете ли вы тут что-нибудь, Алиса?
   Алиса отвечала, что понимает.
   -- Еще бы она не понимала, проговорил мистер Паклизер. Я, право, не нахожу слов, мисс Вавазор, чтобы выразить вам мое сожаление, что вам приходится выносить все это.
   -- Что ей такое приходится выносить? воскликнула лэди Гленкора. Я, напротив, нахожу, что ей живется как нельзя лучше. Никто не журят ее, никто не говорит ей, что она дурочка; она никогда не глупит, никогда не говорит того, что не следует говорить, за то ей никогда и недостается.
   В тот же день вечерок наши путешественники отправились в курзал. Так как ни Алиса, ни Гленкора не хотели танцовать, то они пошли бродить по другим комнатам.
   -- А что, я думаю, большой беды не будет, если я разок попытаю счастья за этими столами? проговорила лэди Гленкора, проходя мимо игорных столов.
   -- Напротив, будет большая беда, возразила Алиса. И что вам в этом? Не хотите же вы присвоить себе деньги этих отвратительных людей.
   -- Я скажу вам, чего я хочу: я хочу какого-нибудь интереса в жизни, каких ни на есть сильных ощущений. Ну, не обидно ли видеть, что все вокруг меня веселятся, а я одна скучаю. Нет, право, брошу на стол один золотой, для пробы.
   -- Если вы это сделаете, я уйду от вас, проговорила Алиса.
   -- Что вы за святоша! Вы присматриваете за мною не хуже мистрис Маршам и мистера Бота. Но я сама вас выбрала, а потому мне не так-то легко будет от вас отвязаться.
   -- А вам хочется от меня отвязаться, Кора?
   -- Порой, да. Вы знаете, на меня находят минуты, когда я готова бываю очертя голову пуститься во вся тяжкая. Мужчинам хорошо: мужчина может играть и пить, и делать все, что ему угодно, и никто его не презирает за это. Старые тетушки, если он попадется им на глаза, читают ему проповеди, но он не так же глуп, чтобы попадаться. Все, что нужно мужчине, это деньги; есть у него деньги, он и идет своей дорогой, и живет в свое удовольствие. А я? Денег у меня много, или, по крайней мере было много; а я еще ни разу не испробовала, что значит пожить в свое удовольствие. Меня так и подбивает взбунтоваться и пуститься во вся тяжкая.
   -- Но одна ставка не утолит эту жажду сильных ощущений.
   -- Вы думаете, что я, как дикое животное, отведавши крови, не буду знать удержу? Но поглядите на этих людей. Здесь есть мужья, играющие без ведома своих жен, и жены, играющие без ведома своих мужей. Хотелось бы мне знать, случалось ли Плантагенету поддаваться искушению игры? То-то бы весело было его накрыть!
   -- Ну, в этом-то отношении вам, кажется, нечего опасаться.
   -- Опасаться! Да он бы мне через это стал несравненно милее, чем теперь. Если бы он пришел ко мне в одно прекрасное утро и объявил, что проиграл сто тысячи фунтов, я бы освободилась от всякого неловкого чувства в его присутствии.
   -- В таком случае вам на это плоха надежда.
   -- Я и сама так думаю. Посмотрите, вон там очистилось свободное место. Нет, право поставлю один наполеон.
   -- Если вы это сделаете, я тотчас же оставлю вас. Посмотрите на этих играющих женщин. Есть ли хоть одна между ними, прикосновение которой не осквернило бы вас? Хороши и мужчины, подвизающиеся здесь, но женщины смотрят настоящими демонами.
   -- Напрасно вы думаете запугать меня такими страшными изображениями. Ничего я особенного в этих людях не вижу.
   В эту минуту толпа расступилась и открыла доступ к самому столу. Лэди Гленкора оставила Алису и, подойдя к столу, положила на него золотую монету. Потом она отошла с пылающим лицом и схватила Алису за руку.
   -- Ну вот, проговорила она, теперь дело сделано.
   Между тем один из крупьеров продолжал метать банк; другой крупьер провозгласил игру и тихонько придвинул три или четыре золотых монеты к тому месту, где лежала ставка лэди Гленкоры. Кто-то из толпы знаком показал ей, чтобы она подошла и взяла деньги. Она стояла в нерешимости. Тогда крупьер обратился к ней и тихим, равнодушным голосом спросил, не желает ли она оставить деньги на столе? Лэди Гленкора кивнула головою. Снова игра пошла своим чередом и через минуту крупьер придвинул к ней целую кучку золота. Она схватила Алису, которая буквально дрожала, стоя возле нее, и снова пробовала засмеяться. Кто-то подставил ей стул и она в смущении своем, не зная что делать, опустилась на него.
   -- Пойдемте, проговорила Алиса, стараясь увлечь ее, вам не место здесь; я не дам вам здесь оставаться.
   -- Постойте, отвечала лэди Гленкора, дайте мне отвязаться от этих денег, и тогда я уйду. Крупьер снова спросил, желает ли она оставить свои деньги на столе и получил в ответ новое наклонение головы. Она успела сделаться предметом общего внимания. Особенно пристально смотрели на нее женщины с нарумяненными щеками, в шляпках, нахально сидящих на половине головы и белых перчатках, под которыми скрываются грязные руки: Алиса видела все это и внутренно содрогалась.
   Снова счастье повезло лэди Гленкоре; она выиграла.
   -- Оставьте эти деньги, проговорила Алиса и пойдемте прочь.
   -- Не могу я их оставить, отвечала лэди Гленкора, из-за этого подымется шум.
   И снова крупьер повторил свой неизменный вопрос, и снова она кивнула ему головою. На этот раз перед ней очутилась целая груда золота. Алиса ухватилась за спинку стула, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются. Она понятия не имела о правилах игры, но была убеждена, что все эти крупьеры мошенники, готовые пустить в ход всевозможные средства, чтобы залучить лэди Гленкору в свои сети.
   -- Пойдемте, проговорила она, не то я уйду одна.
   В эту минуту крупьер сгреб всю кучку золота и унес ее прочь, но Алиса в своем волнении и не заметила этого.
   Чья-то рука опустилась ей на плечо, она обернулась и встретила взгляд мистера Паллизера.
   -- Ну вот и прощай мое золото, смеясь проговорила лэди Гленкора.
   В эту минуту она тоже оглянулась и заметила своего мужа.
   -- Зачем вы ее привели сюда? проговорили он резким голосом, обращаясь к Алисе. Он взял жену под руку и увел ее с собою, оставив Алису одну. Он направился прямо к выходу, а оттуда в гостинницу. Алиса била глубоко возмущена его резкой выходкой против нее; хотя бы ей пришлось воротиться одной в Англию, она решилась высказать ему свое мнение в глаза. Она последовала за Паллизерами в гостинную и вошла в ту самую минуту, как лэди Гленкора бросилась на диван и разразилась притворным смехом.
   -- И есть из-за чего поднимать шум! проговорила она, из-за пустой случайности.
   -- Это по твоему случайность, сказал мистер Паллизер.
   -- Конечно случайность. Ужь не воображаешь ли ты, что я села с целию выиграть деньги?
   Вместо ответа, он только бросил на нее взгляд полной презрения.
   -- Мистер Паллизер, проговорила Алиса, вы сегодня обошлись со мною так, как я не ожидала от вас. Вы видимым образом находите, что я была виновата.
   -- Я не говорил ни слова, мисс Вавазор.
   -- Это так, но вы и без слов умеете показывать свой гнев. А так как я не желаю подвергать себя вашему неудовольствию, то я намерена возвратиться в Англию одна.
   -- Алиса! Алиса! воскликнула лэди Гленкора, вскакивая с места, это что за глупости? Неужели вы меня оставите из-за того только, что ему угодно сердиться за пустяки?
   -- Я застаю свою жену за игорным столом, в обществе всего, что есть презренного и гнусного в мире, с грудами золота перед нею,-- и это ты называешь пустяками?
   -- Ты клевещешь на меня, Плантагенет, воскликнула лэди Гленкора. Передо мною всего на всего лежала одна кучка золота, да и та оставалась не долго; Алиса свидетельница.
   -- Тебя, как видно, ничем не пристыдишь, проговорил он.
   -- Конечно, я но люблю, чтобы меня стыдили, отвечала она, да и не вижу, чего бы мне стыдиться в настоящем случае.
   -- Позвольте вам пожелать, мистер Паллизер, покойной ночи, проговорила Алиса, завтра вы, может, будете в состоянии хладнокровнее обсудить это дело, да и я тоже. Прощайте, Гленкора.
   И Алиса вышла из комнаты с полным чувством собственного достоинства.
   

ГЛАВА XXVIII.
ИЗ БАДЕНА В ЛЮЦЕРН.

   В половине июля наши путешественники со всем своим домашним штатом поселились в Люцерне, где мистеру Паллизеру уже нечего было опасаться соблазнов немецких игорных домов. Алиса Вавазор все еще была с ними, из чего читатель догадается, что ссора ее с мистером Паллизером не возымела никаких серьозных последствий? Словесного извинения от мистера Паллизера она не дождалась, но из всего его обращения она могла видеть, что он сознается, что был неправ и этого с нее было довольно.
   Прежде чем поселиться в Люцерне, путешественники осмотрели водопады Рейна и побывали в Цюрихе. Дорога в великому прискорбию Алисы, вела их через Базель. Стоило ей, конечно, сказать только слово о том, что с Базелем у нее связаны тягостные воспоминания -- и мистер Паллизер отказался бы от принятого им маршрута, но у нее недоставало духу сказать это. Она вообще очень неохотно говорила о себе и о своих делах, даже с своею кузиною; лэди Гленкора, конечно, знала все подробности ее романа с мистером Греем и знала тоже кое-что из другого ее романа с Джоржем Вавазором. Нечего и говорить, что лэди Гленкора, как и все друзья Алисы, ненавидела Джоржа Вавазора и готова была принять Джона Грея с распростертыми объятиями, лишь бы Алиса согласилась раскрыть ему свои объятия. Но Алиса была так несообщительна, когда речь заходила о ее делах, что лэди Гленкора никак не могла добиться от нее толку.-- Вы хлопочете по напрасну, отвечала ей Алиса. То что я сделала, сделано безвозвратно. Я знаю, что поступила дурно, очень дурно, но все же я убеждена, что все случилось к лучшему. Мне, право, кажется, что я гораздо счастливее проживу свой век одна, или, пожалуй, с кузиною Кэт, чем замужем.
   -- Какой вы вздор говорите!
   -- Может быть, и вздор, но отчего же не попробовать? Все мы, Вавазоры, по-видимому не годимся для супружеской жизни.
   -- Вам, как я вижу, просто хочется, чтобы кто-нибудь с ума сошел по вас, проговорила лэди Гленкора.
   В первый же вечер пребывания наших путешественников в Базеле, Алиса получила письмо от кузины Кэт, в котором говорилось о Джорже.-- "Джорж потерпел поражение на выборах,-- так начиналось письмо. Мы с тетушкой Гринау теперь в Лондоне и только-что узнали об этом. Я третий день здесь и уже два раза давала ему знать о своем приезде, но он не показывает глаз. До меня с каждым днем доходят новые слухи о его похождениях и я начинаю серьезно опасаться за его будущность. Он, кажется, совсем оставил свое дело, так что ему решительно жить нечем. Я бы охотно поделилась с ним всем, что имею, мало того, я уступила бы ему всю свою часть доходов с именья, удержав лишь столько, сколько нужно, чтобы уплатить по частям его долг тебе. Но я не могу этого сделать, пока мы с ним оффицияльно в ссоре. Я собственно за тем и приехала сюда, чтобы посоветываться с адвокатом по поводу кое-каких мер, принимаемых им для уничтожения дедушкина завещания. Адвокат говорит, что все это пустяки и что стряпчий Джоржа и сам серьезно не думает оспаривать действительность завещания, но все же я ничего не могу сделать, пока эти недоразумения не улажены. Милая Алиса! хотя ты и лишилась на время значительной части твоего капитала, все же я не могу не радоваться твоему избавлению от большего несчастия, грозившего тебе. Ты поймешь, каково мне писать это, мне, сделавшей все, что, было в моей власти, чтобы свести тебя снова с ним, и возлагавшей на него такия лестные надежды! Что касается твоих денег, то они не пропадут. Будь уверена, что я не позволю разорить тебя на счет моих ошибок и увлечений. Я надеюсь, что ты простишь мне зло, которое я тебе сделала, и уверена, что ты пожалеешь меня.
   "Я приехала сюда, чтобы повидаться с адвокатом, но у меня кроме того была и другая цель. Тетушка Гринау закупает себе приданое к свадьбе. Капитан Бельфильд квартирует не подалеку от нас и тоже обзаводится всем необходимым, или вернее его обзаводят. В настоящую минуту я далеко не расположена к веселости, но не могу не смеяться про себя, слушая, как она обсуждает состояние его туалета и предлагает различные экономическия сделки, которые ему крепко не по душе. До сих пор она его держит в ежевых рукавицах и требует у него отчета в каждом потраченном шиллинге и в каждом часе, проведенном за ее спиною.-- Он, конечно, закусит удила, как мы только повенчаемся, сказала она мне вчера, и мне с ним много предстоит возни, но чем строже я его поведу теперь, тем менее он будет беситься впоследствии. И хоть я знаю, что мне придется задавать ему от времени до времени головомойки, но я убеждена, что между нами никогда не дойдет до ссоры.-- Я не сомневаюсь, что все это совершенно справедливо, но не съумашедшая ли она, что связывается с таким человеком? Она говорит, что делает это от скуки. Я как то раз собралась с духом и сказала ей, что уж лучше бы она завела от скуки тигра в клетке. На это она ужасно рассердилась и отвечала мне, что вот, я пробовала возиться с тигром и испытала на себе его когти; что она, с своей стороны, предпочитает жертвовать собою там, где из этого может выдти какой-нибудь прок. После этого мне ничего более не оставалось возражать и с тех пор мы живем с нею в отличнейшем ладу. Они переговорили с твоим отцом на счет вавазорского замка и наняли его на три года.
   "Всего вероятнее, что я останусь с ними до твоего возвращения. Как я распоряжусь собою впоследствии, будет зависеть от того, как твоя жизнь сложится.
   "Я чувствую себя одиноким, безприютным существом и никогда не думала, что смерть моего деда так тяжело на мне отзовется. Кроме тебя у меня нет ни души близкой в целом свете, а между тем, я не могу отвязаться от отравляющего сознания, что я годами хлопотала о том, чтобы погубить тебя и что ты должна смотреть на меня, как на злейшего своего врага".
   Пока Алиса читала это письмо, мистер Паллизер, который ей принес его, сидел против нее и весь ушел в чтение газет, сообщавших о результате происходивших в то время выборов.
   Лэди Гленкора стояла возле него и тоже пробегала полученные ею письма.-- Софи пишет мне, что ты выбран представителем Сильвербриджа, проговорила она наконец.
   -- Кто, я? Как же! выбран, отвечал мистер Паллизер с легким оттенком презрения в голосе к тому дерзкому, который отваживался бы оспаривать у него представительство его собственного родового местечка. Мне прискорбно слышать, мисс Вавазор, что ваш двоюродный брат был менее счастлив в этом отношении.
   -- Да; и мне тоже об этом пишут, отвечала Алиса. Для него это большое несчастие.
   -- Еще бы! Эти столичные выборы всегда стоят столько хлопот и столько денег, а между тем в них при самых благоприятных обстоятельствах нельзя полагаться на успех. Надо пройти сквозь эту процедуру три или четыре раза, чтобы иметь право считать представительство за собою.
   -- Это третья попытка моего двоюродного брата, проговорила Алиса, а он небогатый человек.
   -- Ай, ай, ай! отозвался мистер Паллизер, который с своей стороны не имел ни малейшего понятия о подобных невзгодах. Я всегда был того мнения, что эти округи следовало бы предоставить богатым негоциантам, которые имеют средство кидать деньги на эти вещи. А между тем тут-то и являются кандидатами люди с ограниченными средствами. Еще один из моих парламентских союзников потерпел поражение.
   -- Кто же этот несчастный? спросила лэди Гленкора.
   -- Мистер Бот, опрометчиво отвечал мистер Паллизер.
   -- Мистер Бот потерпел поражение! Как я рада! воскликнула лэда Гленкора.-- Ведь и вы тоже рады, Алиса? Помните, тот рыжий исполин, что вечно где-нибудь торчал в Мэтчинге, лишился места в парламенте! Теперь, полагаю, он уберется во свояси и будет где-нибудь торчать в Ланкашейре.
   Мистер Паллизер посоловел за аршинным листом. "Times".-- Я не знал, проговорил он, что мой приятель, мистер Ват, и мисс Вавазор такие враги.
   -- Не думаю, чтобы они были врагами, возразила лэди Гленкора; но он из тех личностей, которые каждому кидаются в глаза и... и внушают антипатию.
   -- Он действительно внушал мне непреодолимую антипатию, отважно объявила Алиса. Быть может он и очень хорош в парламенте, по в жизнь свою я невстречала человека, который умел бы быть так отвратителен в обществе. Я не на шутку его ненавидела.
   -- Браво, Алиса! проговорила лэди Гленкора.
   -- Надеюсь, что он ничего такого не позволил себе в Мэтчинге, что... что могло бы... заговорил мистер Паллизер тоном извинения.
   -- Что могло бы оскорбить меня? подхватила Алиса.-- Ничего ровно, мистер Паллизер. Но у него была пренеприятная манера напрашиваться на интимные разговоры.
   -- К тому же он так безобразен собой, добавила лэди Гленкора.
   -- И я была убеждена, что он затеивает недоброе, продолжала Алиса.
   -- И потом, у него была привычка тереться головою об стену и оставлять пятна на обоях, добавила лэди Гленкора.
   Мистер Паллизер, ошеломленный этим потоком слов, принужден был замолчать и отказаться от защиты своего политического союзника.
   На следующий день маленькое общество отправилось в Люцерн и заняло чуть не целую дюжину комнат в большой гостиннице, стоящей на берегу озера. Тут к нашим путешественникам явился посетитель, о котором будет рассказано в следующей главе.
   

ГЛАВА XXIX.
В Люцерне.

   Не особенно весело жилось мистеру Паллизеру в Швейцарии. Он не был большим поклонником красот природы; перед глазами у него была живописнейшая местность в целой Европе, но мысли его постоянно уносились в палату депутатов или в то высоко-сановитое собрание, которое называется кабинетом, и за действиями которого он прилежно следил по газетным отчетам. Тут ему встречались имена тех героев, к которым судьба была милостивее чем к нему и в нем шевелилось невольное чувство зависти. Воображение рисовало ему высокия почести, которые, по всем вероятиям, достались бы на его долю, если бы он остался в Лондоне, и он с отчаяньем повторял себе, что теперь всякая надежда на успех в политической карьере для него безвозвратно утрачена. В этом он был не совсем прав. Ему всего было каких-нибудь тридцать лет и если бы он в своих собственных делах обладал такою же проницательностью суждения, как в чужих, то понял бы, что кратковременное отсутствие скорее возвысит, чем уронит его цену в общественном мнении. Но дурное настроение его духа не позволяло ему смотреть на свое положение с настоящей точки зрения. Что касается лэди Гленкоры, то она хоть и любила озера и горы, но любила их по своему и всего более была способна оценить их красоты среди веселой суматохи пикника, под хлопанье пробок шампанского. Вначале она была в восторге от Швейцарии и изъявляла желание взобраться на все горы и осмотреть все ущелья. Но восторг ее скоро прошел, и к тому времени, когда они поселились в Люцерне, она принялась утверждать, что не знает ничего скучнее гор и что озера ей положительно ненавистны.
   В Люцерне они веди уединенную жизнь, так как мистер Паллизер не был падок на новые знакомства; они даже не обедали за общим столом, хотя лэди Гленкора и подговаривалась к этому. Мистер Паллизер был против этого, и лэди Гленкора, само собою разумеется, должна была уступить.
   Вдобавок между супругами то и дело происходили маленькие стычки, при которых не слишком-то было приятно присутствовать третьему лицу. Они не бранились, но лэди Гленкора позволяла себе своевольные выходки, к которым ее муж относился неодобрительно; она продолжала ему на смех в том же шутливом тоне. Мистер Паллизер становился раздражительным и начинал хмуриться на целый свет. Вследствие всего этого нельзя сказать, чтобы Алиса особенно приятно проводила первое время своего пребывания в Люцерне.
   Но недели две спустя, после их водворения там, случилось происшествие, которое, по крайней мере, внесло в их жизнь, несколько разнообразия и придало ей более интереса. Они завтракали, обыкновенно в девять часов, потом мистер Паллизер читал часов до трех, около этого времени он отправлялся гулять один, а дамы ехали кататься в своей карете.
   -- Как я ненавижу эту карету, жаловалась лэди Гленкора, то-то бы я обрадовалась, если бы она как-нибудь разбилась в дребезги! А то, право, здешние жители вообразят, что мы в ней веки вечные будем кататься.-- Минутами впрочем, казалось, что лэди Гленкора собирается что-то важное сообщить Алисе, от чего разом бы изменился скучный и однообразный строй их жизни. Но Алиса не допытывалась узнать эту тайну.
   -- Если у вас есть что сказать мне, то от чего же вы прямо не скажете? заметила она однажды.
   -- Да вы такая суровая, проговорила лэди Гленкора.
   -- Это я часто от вас слышу, отвечала Алиса; комплимент незавидный. Но какая бы я там ни была, я не стану напрашиваться к вам на доверие.-- На это лэди Гленкора ответила ей какою-то резкою выходкою и разговор этот долгое время не возобновлялся.
   В одно прекрасное утро мистер Паллизер, усадив дам в карету, остановился у подъезда гостинницы, не зная идти ли ему направо или налево? Тут к нему подошел незнакомец, видимо англичанин и спросил, приподнимая шляпу, не с мистером ли Паллизером он имеет честь говорить?
   -- Да, я мистер Паллизер, отвечал наш герой, с самою безукоризненною вежливостью, тоже приподнимая шляпу и улыбаясь. Но, при всей его вежливости, в его голосе и манере было что-то такое, что отбило бы у всякого другого охоту продолжать с ним разговор.
   -- Имя мое Джон Грей, проговорил незнакомец.
   При этих словах улыбка с лица мистера Паллизера изчезла, вид изысканной вежливости тоже пропал и он протянул незнакомцу свою руку. Того, что он знал о мистере Грее, было достаточно, чтобы заставить его смотреть на него как на человека, с которым ему, мистеру Паллизеру, можно познакомиться. Обменявшись несколькими словами, новыезнакомые отправились гулять вместе.
   -- Быть может, вы не желаете встречаться с каретой? спросил мистер Паллизер. --Если так, то нам всего лучше идти городом, по направлению к реке.
   Так они и сделали. И когда мистер Паллизер на возвратном пути встретился с женою и Алисою, он уже был один. За обедом он не сказал ни слова о случившемся. Остаток дня прошел своим обычным порядком, а мистер Паллизер все еще молчал. Наконец пришло время всему маленькому обществу разойдтись по своим спальням.
   -- Алиса! заговорила лэди Гленкора, когда они очутились вдвоем в коридоре, я насилу могла дождаться этого времени; раньше я не могла вам ничего; сказать, потому что я наделала бы неловкостей, да и вы то же. Пойдемте к вам в комнату.
   -- Как бы вы думали, кто находится в эту минуту здесь, в Люцерне, в этой самой гостиннице?
   Алиса тотчас же догадалась, кто это такой.-- Но у нее не достало духу произнести имя мистера Грея.-- Кто же это, Гленкора? спросила она совершенно спокойным голосом.
   -- А кого бы всего более вы были рады видеть в настоящую минуту? спросила Гленкора.
   -- Конечно, мою кузину Кэт, отвечала Алиса.
   -- Ну так это не ваша кузина Кэт. Впрочем я не верю вам, а то я должна была бы считать вас просто за съумасшедшую.
   -- Быть может, я и съумасшедшая, проговорила Алиса.
   -- Съумасшедшая-то вы не съумасшедшая, а вот что вы не притворщица, так за это я не поручусь. Особа, про которую я говорю, конечно, мужчина. Что же вы и теперь не обнаружите никаких признаков волнения? Когда Плантагенет рассказал мне об этом перед обедом, я чуть не вспрыгнула до потолка. Он было порывался сам известить вас об этом за десертом. Только я пожалела вас и недопустила до этого, а знай я, что вы так спокойно примете эту новость, я не подумала бы ограждать вас. Так как бы вы думали, кто приехал?
   -- Конечно, я знаю теперь, проговорила Алиса, очень ровным голосом, что приехал мистер Джон Грей.
   -- Да, мистер Джон Грей приехал. Он в настоящую минуту здесь, в этом доме или, что еще вероятнее, гуляет по берегу озера и ждет, чтобы свеча мелькнула в окне нашей спальни. Тут лэди Гленкора замолчала, выжидая, что скажет Алиса. Но Алиса не говорила ни слова... Ну, что вы притихли? продолжала лэди Гленкора, вставая с своего места.
   -- А что? спросила Алиса.
   -- Так вам нечего сказать? вам, стало быть, решительно все равно, что он, что какой-нибудь мистер Смит приехал?
   -- Ну, нет, совсем не все равно, отвечала Алиса. Уж если вы непременно желаете знать, что такое для меня приезд мистера Грея, то я должна утешить вас, что ныньче, вероятно, во всю ночь не сомкну глаз. Но сказать мне по этому поводу решительно нечего.
   -- Дура я, что не дала мистеру Паллизеру объявить вам эту новость самым будничным тоном в присутствии слуги. Право дура!
   -- Вышло бы тоже самое что теперь.
   -- Ну да, конечно, вас ничем не проймешь. Я, право, не знаю, любили ли вы хоть кого-нибудь в жизни, кроме вашей кузины Кэт? В тихом омуте, говорят, черти водятся, но ваша душа такой для меня омут, что я в нем ровно ничего не вижу. Теперь, я полагаю мне можно уйдти, так как вам мне больше нечего сказать?
   -- Ну что-ж бы вы хотели, чтобы я вам сказала? Конечно, я знаю зачем он приехал. Он мне заранее сказал, что отыщет меня.
   -- И вы нам об этом ни слова не сказали?
   -- Он мог передумать или что-нибудь могло помешать ему. Я сказала ему, чтобы он не приезжал. И было бы гораздо лучше, если бы он остался дома...
   -- Но почему же лучше? скажите, почему?
   -- Потому что из его приезда не выйдет ничего хорошего.
   -- Не выйдет ничего хорошего! а я так убеждена в противном. Слушайте, Алиса, если вы завтра не помиритесь с ним, я подумаю, что у вас не сердце, а камень. На вашем месте, я бы давным давно была в его объятиях. Теперь я уйду и оставлю вас ворочаться с боку на бок и мечтать о нем.-- Она вышла из комнаты, но через минуту воротилась с новым вопросом.
   -- Он, конечно, просил позволения явиться к вам; что вы ему велите сказать на это?
   -- Пускай его приходит, если хочет. Не думаете ли вы, в самом деле, что я поссорилась с ним и откажусь принять его?
   -- И мы можем пригласить его отобедать с нами?
   -- О, да! конечно.
   -- И пикник можно затеять и другие разные увеселения? Нечего и говорить, что он будет принят у нас на ноге короткого знакомого. Однако прощайте; хоть убейте, я вас не понимаю.
   На следующее утро, за завтраком, мистер Паллизер решился обратиться к Алисе с следующею речью: Гленкора вам, кажется, сказала, что мистер Грей здесь. Если не ошибаюсь, мистер Грей давнишний ваш друг?
   Алиса отвечала, по возможности, спокойным голосом, что мистер Грей действительно был и до сих пор остался одним из лучших ее друзей.-- Я буду очень рада его видеть, если вы ничего не имеете против этого.
   -- Гленкора предполагает пригласить его в обеду, отозвался мистер Паллизер.-- На этом и порешили.
   Но мистер Грей не дождался обеденного часа, чтобы повидаться с Алисою. В тот же день, по утру, ей подали его визитную карточку. Леди Гленкора, как только прочитала его имя, обратилась в бегство.
   -- Право, напрасно вы уходите, заметила Алиса.
   -- Право, не напрасно, возразила ее светлость. Если вы не знаете, чего требуют приличия в подобном случае, то я знаю. И мистер Грей, войдя в комнату, только и видел подол ее платья, мелькнувший за порогом.
   -- Я сказал вам, что приеду, заговорил он с своей обычной приветливой улыбкой. Я сказал вам, что последую за вами, и вот, как видите, я сдержал слово.-- Он взял ее руку и удержал в своей. Она не знала, что отвечать, не знала, как высвободить свою руку.
   -- Я очень рада вам, как старому другу, заговорила она, но надеюсь...
   -- Кончайте же -- чего вы надеетесь?
   -- Но надеюсь, что ваше путешествие имело, кроме желания меня видеть, иную лучшую цель.
   -- Нет, моя дорогая, никакой другой цели оно не имело. Я нарочно приехал для того, чтобы видеть вас. И если бы мистер Паллизер увез вас в Азию или Африку, я и туда бы за вами последовал. А знаете ли почему?
   -- Нет, не совсем, отвечала она, не находя другого ответа.
   -- Потому что я люблю вас. Вы видите, я приступаю к делу сразу, без обиняков. Я хочу, чтобы вы были моею женою, а постоянство в этих делах, говорят, надежнейший способ добиться того, чего желаем.
   -- Вам не следовало бы этого желать, проговорила она в полголоса.
   -- Почему бы мне и не желать этого?
   -- Потому-что я не могу быть вам хорошею женою.
   -- В этом отношении я лучший судья, Алиса; ваше дело решить, могу ли я быть вам хорошим мужем.
   -- Жениться на мне после всего, что случилось, значит опозорить вас. Что скажут о вас другие мужчины?
   -- Другие мужчины скажут, что раз полюбив, я съумел остаться верен своей любви, худшего им обо мне нечего будет сказать. Да и какое мне дело до того, что обо мне скажут?
   -- Да мне-то до этого есть дело, мистер Грей, и хотя бы вы и простили меня, я сама не могу себе простить. После всего, что я сделала, я чувствую, что не имею права выходить за кого бы то ни было замуж.-- Она проговорила эти слова как-то отрывисто, с усилием и под конец залилась слезами.
   Вскоре после того она простилась с ним, объявив на прощанье, что увидится с ним за обедом и попросив его обращаться с нею просто как с другом... Не смотря на все что было, я надеюсь, что мы навсегда останемся друзьями.
   -- И я того же надеюсь, отвечал он.
   За обедом маленькое общество было довольно весело и о любви не было более свазано ни слова. Леди Гленкора болтала вздор, мистер Паллизер противоречил этому вздору, но все это делалось очень мило и способствовало даже общему настроению.
   Безмолвным соглашением решено было -- принимать вперед мистера Грея на правах короткого знакомого, и леди Гленкора ухитрилась-таки шепнуть ему слова два наедине, при чем обещалась усердно хлопотать в его пользу.
   

ГЛАВА XXX.
ДЖОРЖ ВАВАЗОР СХОДИТ СО СЦЕНЫ.

   Мы должны теперь на время возвратиться к происшествиям, ознаменовавшим это лето в Лондоне, и рассказать читателям новую стычку мистера Грея с Джоржом Вавазором, случившуюся не за долго до приезда первого в Люцерн.
   Читателю уже известно, что Джорж провалился на выборах в Чельсийском округе. Из денег, полученных им от Алисы, большая часть перешла в руки мистера Скреби и у Джоржа осталось всего на всего 500 фунтов. Ненасытный мистер Скреби то и дело требовал новых субсидий, уверяя, что это необходимо для обеспечения успеха на выборах. Но Вавазор дал себе слово не расходовать больше ни одного шиллинга. Я сделал все, что вы желали, сказал он мистеру Скреби, и теперь не могу более давать денег до окончания выборов.--Мистер Скреби пожал плечами и сказал, что будет хлопотать из всех сил, как умеет. Но Джорж вскоре стал замечать, что он не только не хлопочет из всех сил, но положительно махнул на его дело рукою. Мистер Скреби, видимо, считал его дело заранее проигранным и день подачи голосов показал, что он был прав. Отвергнутый кандидат, возвратился к себе на квартиру и присел пораздумать о настоящем своем положении. Наследство его было безвозвратно утрачено, честолюбие обмануто; он успел оттолкнуть от себя лучших своих друзей, даже безпредельную любовь сестры, он утратил ее по своей вине. Он ограбил девушку, которую думал сделать своею, и оскорбил ее так глубоко, что всякое чувство приязни сделалось между ними невозможно. Обо всем этом он передумал сидя, с виду спокойный, в своем кресле.
   -- Ха, ха! захохотал он вслух, вставая с места и прошелся по комнате.
   Вдруг он остановился, засунул руки в карманы и снова захохотал. Выражение его лица внезапно изменилось, в глазах сверкнул зловещий огонь, шрам на лице побагровел и он заскрежетал зубами.-- Проклятие его памяти! проговорил он вслух. Его наружное спокойствие оставило его при мысли о старике, который был ему помехою при жизни и разорил его умирая. Он направился к этажерке, стоявшей в углу, и вынул оттуда револьвер. Он тщательно осмотрел дуло и курок, чтобы удостоверится, все ли в порядке, и снова положил оружие в сторону.
   -- Что за пошлость всадить себе пулю в лоб, проговорил он про себя; ужь если на то пойдет, так пускай мой револьвер сослужит мне прежде другую службу.-- Он снова запер пистолет в этажерку и принялся пробегать какие:то печатные объявления, лежавшие у него на столе. То была объявления от различных обществ пароходства, в которых говорилось, что такой-то пароход отходит тогда-то в Нью-Иорк, а такой-то в Новую-Зеландию и Австралию.-- А что же, проговорил он про себя, штука была бы недурная... обыкновенно, пароходы с переселенцами идут ко дну и избавляют вас от всяких дальнейших хлопот о вашей особе.-- За тем он оделся и отправился обедать в свой клуб. В столовой клуба к нему то и дело подходили знакомые с выражением соболезнования и с утешениями. Ему говорили, что он должен радоваться, что избавился от такой обузы, что счастливые его соперники тоже недолго продержутся в парламенте и что через год или через два снова будут общие выборы. На все эти утешения он отвечал в веселом тоне, так что друзья не могли надивиться, каким молодцом он несет свою неудачу. Пробыв часов до одиннадцати в курильной зале, он отправился домой. Возвратившись на свою квартиру, он принялся уничтожать все свои бумаги. Сначала он перебирал их и сжигал по одиночке, но потом это надоело ему и он, не читая, собрал их в кучу и бросил в камин. За тем он отделил то из своего платья, которое было получше, и набил им два чемодана. Окончив все эти приготовления, он лег в постель.
   На следующее утро он встал рано и призвал в себе свою хозяйку.
   -- Я уезжаю, объявил он ей, уезжаю сегодня же. Быть может, я еще передумаю, но на всякий случай я заплачу вам теперь же все, что я вам должен по нынешний день и за неделю вперед.-- Хозяйка поглядела на него с изумлением, поклонилась и взяла деньги.
   Оставшись один, он закутался в толстый плащ, взял пистолет и, тщательно спрятав его в карман, вышел на улицу. Направился он в Соффольк-стрит, к дому мистера Джонса, драчливого портного. Не знаю, помнит ли читатель, кто такой был мистер Джонс, драчливый портной. Впрочем привести ему это на память не трудно. В доме мистера Джонса жил мистер Грей, когда приезжал в Лондон. А в эту минуту он как раз был в Лондоне.
   Вавазор позвонил и как только служанка отперла ему дверь, он поспешно скользнул мимо нее в дом, проговорив: -- мистер Грей дома, я иду к нему.
   Служанка спросила было, как о нем доложит мистеру Грею, но Вавазор был, уже на половине лестницы прежде, чем служанка успела догнать его: он вошел в комнату мистера Грея и затворил за собою дверь.
   Грей сидел у открытого окна и читал. На столе перед ним стояли разные принадлежности завтрака, но он еще видимо за него не принимался. При виде Джоржа Вавазора, он быстро встал с места.
   -- Мистер Вавазор! проговорил он, я никак не ожидал снова увидеть вас у себя в квартире.
   -- Конечно, не ожидали, отвечал Вавазор, а между тем, как видите, я пришел.
   -- Могу я спросить: зачем? проговорил Грей.
   -- Я и без вашего спросу сказал бы вам! Я пришел за тем, чтобы сказать вам в лице то, что я, при случае, говорю за вашею спиною -- именно: что вы негодяй и мошенник! Я пришел наплевать вам в рожу и заставить вас с собою драться. Посмотрю я, можно ли вас пронять каким бы то ни было оскорблением. Мне так сильно сдается, что нет.
   -- Что бы вы не говорили, мистер Вавазор, вам не удастся меня оскорбить. Все что вы можете сделать, это только надоесть мне.
   -- Да я и намереваюсь порядком надоесть вам, прежде чем покончу с вами. Отвечайте, будете вы со мною драться?
   -- Драться, с вами?-- Конечно, нет.
   -- В таком случае вы трус, каким я вас и считал.
   -- Было бы съумасбродством, с моей стороны, стать на барьер с вами.
   -- Слушайте, мистер Грей, вы ухитрились втереться в дружбу к моей кузине, мисс Вавазор, и взять с нее слово, что она будет вашей женой. Но когда она раскусила вас и поняла, что вы за подлое, скаредное, ничтожное создание, она взяла свое слово назад и велела вам оставить ее в покое.
   -- Вы здесь по ее поручению?
   -- Я здесь в качестве ее представителя.
   -- Самозванного, если не ошибаюсь?
   -- Не совсем так, сэр. Я в настоящую минуту ее нареченный муж и предлагаю вам одно из двух; или вы дадите мне письменное обещание, что никогда больше не будете искать с нею встречи, или вы: будете драться со мною.
   -- Я не сделаю ни того, ни другого, вы сами это очень хорошо знаете.
   -- Так вы трус!
   -- Быть может, но от слов ваших я не сделаюсь трусом.
   -- Повторяю -- вы трус, лжец и мошенник. Я дал вам случай поступить, как следует джентельмэну, вы сами этого не захотели. Так слушайте же, я пришел сюда с пистолетом и не выйду из этой комнаты, не разрядив его, если вы не примите моего вызова. С этим словом он вынул револьвер из кармана.
   -- Другими словами, вы собираетесь убить меня?-- Окно, возле которого он стоял, было на самом дальнем конце комнаты от камина и следовательно от сонетки. Противник же его стоял так, что заграждал ему доступ к двери. Грей был не трус; но он знал, что с пистолетом в руках бешаного человека шутить не следует.
   -- Так это значит, что вы собираетсь убить меня? повторил он.
   -- Это значит, что вы живой не выйдете из комнаты, если не дадите мне слово драться со мною на дуэли.-- Грей обратился к колокольчику,-- Если вы хоть шаг сделаете вперед, я в вас выстрелю, проговорил Вавазор. Грей приостановился и поглядел ему прямо в лице.-- Да, да, выстрелю повторил Вввазор.
   -- Но это будет убийство, проговорил Грей.
   -- Страшными словами вам меня не запугать, отвечал Вавазор, уж этот период для меня прошел.-- Грей приостановился, но всего только на одно мгновенье, и направился к сонетке. Он рассчитывал, что Вавазор, может-быть и не выстрелит в него, но все же в голове его мелькнуло сознание грозившей ему опасности. Как знать, быть может, и действительно для него настал роковой час и пришла пора кончить счеты с жизнью? Вдруг он услышал щелканье спускаемого курка, что-то свистнуло в воздухе и он понял что пистолет выстрелил. Но он успел уже схватить снурок сонетки и позвонить и лишь тут удостоверится, что пуля его не задела.
   -- Проклятие! воскликнул Джорж. В волнении минуты он и не сообразил, что целых пять зарядов у него еще в запасе и что один промах еще ничего не значит, если только он хочет упорствовать в своем намерении.
   -- Проклятие! воскликнул он и бросился вон из комнаты.
   Грей удостоверившись, что враг его оставил комнату, обернулся, чтобы отыскать место, куда попала пуля. Вскоре в ставне окна он отыскал круглую дырочку и кончиком своего карандаша мог прощупать кусок свинца, который чуть-чуть не раздробил его голову. Когда, вышла служанка, он тотчас же заметил по ее лицу, что она не подозревала о случившемся.
   -- Что, спросил он, джентльмэн, который был здесь, вышел из дома?
   Девушка отвечала утвердительно.
   -- Не впускайте его, в другой раз, продолжал он. Он, кажется, не в своем уме.-- За тем он послал за своим домохозяином, мистером Джонсом, и минуту спустя воинственный портной вошел в комнату.
   Между тем мистер Грей успел сообразить, что ему делать. Ему не хотелось предать в руки правосудия человека, приходившегося двоюродным братом той самой женщине, которую он еще не отчаивался сделать своею женою. К тому же, при судебных допросах его отношения к семейству Вавазорь сделались бы гласными, а это его сильно пугало. Но, в тоже время, он понимал, что дело нельзя оставить так. Человек, решившийся на такого рода покушение, мог и возобновить его, если попытку его оставить безнаказанною.
   -- Мистер Джонс, заговорил он, тот господин, которого я намедни сбросил с лестницы, опять был здесь.
   -- И что же, сэр, опять была потасовка?
   -- Нет! Но нам надо принять меры, чтобы он больше не приходил сюда.
   Джонс вызвался сейчас же сходить для этого в полицию, но мистер Грей от этого отказался и объявил, что сам повидается с кем нужно.
   В одиннадцать часов он отправился в Скотленд-ярд и переговорил с одним лицом, имевшим великую власть над полисменами.
   Он рассказал этому лицу все обстоятельства дела, конечно, конфиденциально. Важное лицо посоветовало, равным образом, конфиденциально, обратиться в судье, а к вечеру того же дня переодетый полисмен явился по конфиденциальному поручению на квартиру Вавазора в Сесильстрит. Но Вавазора там уже не было. Квартирная хозяйка объявила, конечно, под секретом, загадочному посетителю что жилец съехал от нее в десять часов утра, забрав с собою кой-какую поклажу и, по всему судя, больше не воротится. И Джоржд действительно больше не возвратился. В ту самую минуту, когда полисмен наводил о нем справки в Сесиль-стрите, он стоял на палубе американского парахода, готового выйти в море. В скором времени, конечно, стало известно, что он отправился в Америку, но дальнейших мер к его арестованию не было принято. Мистер Грей решительно объявил себя против подобного рода мер и дело, в великому прискорбию тузов Скотленд-ярда, так и кануло в воду.
   Здесь мы должны проститься с Джоржем Вавазором; мы уже не встретимся с ним более на страницах этого рассказа. Изчезновение его в продолжение девяти дней было предметом изумления и толков в целом городе. До Кэт эти слухи дошли не ранее, как перед отъездом ее в Морлэнд. Известие это принес ей капитан Бельфильд.
   -- Он всегда был какой-то таинственный, отозвалась мистрис Гринау, а я терпеть не могу ни в чем таинственности, и что до меня касается, то желала бы я, чтобы он более не возвращался.
   Быть может, и Кэт желала того же, но, по крайней мере, на словах ничего не высказывала.
   

ГЛАВА XXXI.
В КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ УЗНАЕТ ИЗВЕСТИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ВАЖНОЕ ДЛЯ ВСЕХ ПАЛЛИЗЕРОВ.

   -- Так он покушался убить вас!.. воскликнул мистер Паллизер, когда мистер Грей сообщил ему подробности его встречи с Джоржем. Его следовало бы схватить... и... мистер Паллизер не решался прямо сказать, что следовало бы повесить человека, который приходился двоюродным братом девушке, жившей теперь под его кровом.
   -- Нет ужь пускай все остается так, как, теперь, заметил Грей.
   -- И вы говорите, что он вошел в вашу комнату среди белого для и выстрелил в вас из пистолета! и он сделал это в Лондоне, а там, как ни в чем не бывало, ушел, сел на корабль и был таков!
   Мистер Паллизер стал размышлять, какие бы меры принять, чтобы сделать жизнь более безопасною в столице мира.
   Жизнь наших путешественников в Люцерне шла недели две все тем же ровным порядком. Мистер Грей не говорил Алисе прямо о любви и оставался с нею на прежней дружественной ноге. Он рассказал ей, что двоюродный ее брат оставил Англию и отправился в Америку, откуда, по всем вероятиям; уже более не воротится.
   -- Бедный Джорж! проговорила Алиса. Человек он, по истине, достойный сожаления.
   -- Это так, отвечал Грей.
   После этого между ними о Джорже не было более и помину. От лэди Гленкоры Алиса узнала еще кой-какие подробности, но лэди Гленкора и сама хорошенько не знала, в чем было дело.
   -- Он что-то такое накуралесил, сказала она Алисе. Впрочем ведь он то и дело куралесит. Если не ошибаюсь, он наделал мистеру Грею дерзостей. Советую вам до поры до времени не распрашивать его ни о чем. Впоследствии, конечно, вы у него выпытаете что угодно.
   На это Алиса отвечала своим обычным отнекиванием, а лэди Гленкора, по обыкновению, выбранила ее за это съумасшедшею.
   Дни проходили в Люцерне праздно и монотонно; наши путешественники почитывали -- больше для виду, усердно занимались своею кореспонденциею, катались в лодке, устраивали кавалькады. Но последние вскоре подверглись строжайшему запрещению, об обстоятельствах которого я должен рассказать читателю.
   Мистер Паллизер, раз сказав самому себе, что вернется в Лондон через год, ни за что не хотел сократить срок своего пребывания за-границею, но в тайне он вздыхал о Вестминстере и каждое письмо, получаемое им из Англии, усиливало в нем чувство тоскливой зависти. Около этого-то времени он узнал одно обстоятельство, которое разом перевернуло вверх дном все его планы. Альпы вдруг сделались непроходимы, железные дороги опасны, о Боргофиц-Джеральде мистер Паллизер позабыл и думать, он даже не в состоянии был следить ее ошибками настоящего канцлера казначейства. Лэди Гленкора шепнула ему, что ей кажется.... наверное она не знает, но похоже на то.... и, залившись слезами, она опустила голову на грудь мужа, который сидел возле нее на кровати.
   Как помешанный, вышел он от нее и первым его движением было телеграфировать в Лондон, чтобы выписать оттуда с полдюжины врачебных знаменитостей. Он направился к озеру и минут с десять ходил по берегу в каком-то самозабвении. Ему уже казалось, что каждая рука его покоится на кудрявой головке маленького Паллизера, из которых один будет владеть наследственным Гадерумом, а другой ораторствовать в парламенте. Все, что он в тайне имел против жены, было прощено и забыто. Борго-Фиц-Джеральд сделался мифом, мистрис Маршам никогда не подступится в ней, а о мистере Боте и говорить нечего. Дэнди и Кокетку он велит кормить золоченым овсом и велит устроить искуственную луну, которая бы освещала развалины, когда только жене его заблагорассудится. Только бы эти проклятые люцернские верховые лошади не наделали бед. Он тотчас же пошел в конюшню и распорядился, чтобы лошадей этих куда-нибудь припрятали, хоть на самый дальний конец кантона.
   Потом он вспомнил, что обещался прислать Алису к жене и возвратился домой. Алиса была в столовой одна и дожидалась его и Гленкоры в завтраку. С первого же взгляда на него Алиса поняла, что случилось что-то необычайное. Он смотрел совсем не тем человеком, во всех его движениях проглядывала какая-то небывалая живость.
   -- Алиса! проговорил он, не потрудитесь ли вы сходить к Гленкоре, она желает что-то сказать вам.-- До сих пор он никогда не называл ее Алисою и едва это слово сорвалось у него с языка, как он спохватился и покраснел.
   -- Надеюсь, что она не больна? спросила Длиса.
   -- Нет, не больна, но мне кажется, что ей лучше не торопиться вставать с постели. Не давайте ей слишком волноваться.
   -- Я иду к ней, проговорила Алиса вставая.
   -- Очень, очень вам благодарен. Но, мисс Вавазор....
   -- Вы сейчас назвали меня Алисою, мистер Паллизер, и я приняла это от вас за большой комплимент.
   Он снова покраснел.-- Неужто я вас так назвал? что-ж, если позволите, я и вперед буду называть вас во имени. Только, прошу вас, будьте при ней как можно покойнее. Ведь ее, вы знаете, всякая малость волнует. Конечно, если у нее явится какое-нибудь желание, мы примем меры, чтобы исполнить его, но главное не давайте ей волноваться.
   Когда Алиса вошла в спальню, подруга ее в утреннем капоте лежала на кушетке, стоявшей возле кровати.
   -- Ах Алиса, как я рада что вы пришли, проговорила лэди Глендора, мне так хотелось услышать ваш голос.
   Алиса опустилась возле нее на колени и спросила, не больна ли она.
   -- Так он вам ничего не сказал? Впрочем, что же я спрашиваю, конечно, он ничего не мог вам сказать. Но скажите, Алиса, не заметили вы в нем ничего необычайного. Как он смотрел?-- Довольным?
   -- Я, действительно, заметила в нем что-то странное и он, по видимому, был очень довален. Но чтобы это такое могло быть? Он назвал меня Алисою и вообще как-то сам на себя не был похож. Чтобы это такое могло быть?
   -- Ах, Алиса, неужели вы не догадываетесь?-- тут Алиса догадалась и шепнула свое предположение лэди Гленкоре на ухо.
   -- Кажется, что да, отвечала леди Гленкора. Только они, я знаю, уморят меня своим ухаживанием. Если бы я могла работать как прачка, все обошлось бы как нельзя лучше.
   -- Как я счастлива, говорила она часа два спустя; не отпираюсь, я очень, очень счастлива. Мне прежде казалось, что мне суждено быть только источником горя для всех близких и я часто желала умереть. Теперь я этого больше не буду желать.
   -- Нам, конечно, придется возвратиться домой? спросила Алиса.
   -- Он говорит что да, только, слушая его, можно подумать, что мне отнюдь не следует делать более полуторы мили в день. Когда я предложила подняться вверх по Рейну на пароходе, он чуть в обморок не упал. Я спросила у него в чем дело, но он только кинул на меня убийственный взгляд. Ужь я вижу, что он намерен из себя дурака делать, и, что всего хуже, он и нас всех поставит в преглупое положение.
   Опрометчивость леди Гленкоры доводила ее мужа до изступления. В этот же самый день она предложила устроить пикник и предложила не только в присутствии Алисы, но и мистера Грея! Мистер Паллизер конечно не мог высказать при этом своего мнения, но взгляд его был красноречивее всяких слов.
   -- Что с тобою, Плантагенет? спросила его жена.
   -- О ничего, ровно ничего, отвечал он.
   -- Так как же наша поездка в часовню? спросила она.
   То была часовня Телла и необходимо было отправиться к ней на пароходе.
   -- Этой поездке не бывать! прорычал он на нее.
   -- За что же ты сердишься? проговорила она.
   Он настаивал, чтобы она ела по шести и по семи раз в день, и постоянно твердил, что она ест за раз слишком много. Он следил за нею так внимательно, как и мистер Бот и мистрис Маршам не следили в былые времена. Она еще более усложняла положение дел, предлагая безпрестанно такия вещи, на которые она знала, что он не согласится. Но предлагала она их с тем, чтобы потешаться его испугом.
   -- По чести, Алиса, признавалась она своей кузине, все это уморит меня. Он не позволяет мне шагу сделать из дому иначе как в карете и сам не отстает от меня ни на шаг.
   -- Это недолго будет продолжаться.
   -- Не знаю, как, по вашему, недолго. Ходить с ним пешком нет никакой возможности; он ползет как рак. И я по его милости совсем дурой смотрю; я никак не ожидала, что он будет такой старой бабой.
   -- Небеспокойтесь, скоро он будет бабиться с другим существом.
   -- Но какой же ребенок вынесет такое обращение? Ужь если будет ребенок...
   -- По всем вероятиям, в свое время будет, заметила Алиса.
   -- Полноте вздор говорить! но ужь если будет, говорю я, то я приберу бразды правления к своим рукам. Со мною он может делать что угодно, я съумею за себя постоять, но ни ему, ни кому либо другому я не дам мудрить над своим ребенком. У меня в этих делах гораздо более здравого смысла, чем у него. В своем парламенте он может быть и очень умный человек, но в житейских делах он ровно ничего не смыслит.
   На это Алиса собралась было ответить весьма мудрою речью, но лэди Гленкора разом заставила ее замолчать.
   -- Я уверена, что мистер Грей, в подобных обстоятельствах, не был бы так несносен.
   После этого Алиса волею или неволею должна была прикусить язычек. В свое время пришел из Англии ответ Герцога. "Любезный Плантагенет, писал его светлость, передай от меня приветствие Гленкоре. Если родится мальчик, то нечего и говорить, что я буду одним из восприемников, другим, я надеюсь, удостоит быть принц, который очень благоволит во мне. Мой бы совет тебе был возвратиться как можно скорее в Англию. Твой любящий дядя Омниум."
   Как ни коротко было это письмо, оно, по всем вероятиям, было самое многоречивое из всех когда либо полученных мистером Паллизером от его светлости. Много было толков о том, как возвратиться.
   -- Есть о чем толковать! воскликнула лэди Гленкора, возьмем нарочный поезд и отправимся прямо в Лондон.
   Мистер Паллизер бросил на нее взгляд, полный отчаянной укоризны. Он постоянно бросал на нее теперь такие взгляды.
   -- И зачем только я сказала ему про мое положение? жаловалась Гленкора Алисе. Сам он догадался бы разве тогда, когда вся процедура была бы кончена.
   Наконец мистер Паллизер решился, посоветовавшись с несколькими докторами, ехать по железной дороге; но ехать спокойно, не торопясь, с роздыхами. Первым местом их остановки был конечно Базель, оттуда они должны были ехать на Баден.
   -- Мне особенно хочется побывать опять в Бадене, проговорила лэди Гленкора; быть может, мне удастся отыграть мой наполеон.
   

ГЛАВА XXXII.
ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА КЛАДБИЩЕ.

   -- Надеюсь скоро увидеть вас в Англии, говорил мистер Паллизер мистеру Грею, сообщив ему о своем неожиданно скором отъезде.
   -- Я вряд ли возвращусь в Англию до зимы, отвечал мистер Грей.
   -- И тогда вы, конечно, приедете к нам в Мэтчинг? Мы будем вам очень рады. Дайте слово, что побываете у нас в первых числах декабря.
   Джон Грей крепко полюбился мистеру Паллизеру, который при каждом случае убеждал его искать себе места в парламенте.
   -- Это вовсе не так трудно, как вы думаете, говорил он, посмотрите, какие люди попадают туда. Даже такой человек, как Вавазор добился представительства.
   -- Но оно обошлось ему очень дорого.
   -- Вы могли бы попытать счастья в каком-нибудь скромном маленьком местечке.
   -- Скромные, маленькие местечки имеют, обыкновенно, своих скромных маленьких представителей, заметил Греи.
   -- Они любят перемену, и если вы не прочь бросить 1000 фунтов, то дело можно уладить. Я вас научу, как за это взяться.
   Но мистер Грей стоял на своем и не хотел расстаться с своим настоящим образом жизни.
   -- И так целью вашей жизни будут книги? спросил мистер Паллизер.
   -- Надеюсь, по крайней мере, что они будут моими товарищами, отвечал Грей. Я право не знаю, нужно ли избирать в жизни цель, в том смысле, как вы говорите. Мне кажется, что если человек так прожил свой век, что упрекнуть себя ему не в чем и смерть его не страшит, то он совершил в жизни все что нужно.
   -- Бесспорно, он не мало сделал, отвечал мистер Паллизер, медленный ум которого был не способен отстаивать свое мнение без предварительной подготовки. Но одной безупречной жизни еще мало. Как бы добродетельна ни была жизнь, но если она прошла без борьбы за счастие большинства, за лучшее будущее других поколений, то такая жизнь не может назваться деятельною жизнию. Недеркотский отшельник размышлял об этих предметах гораздо более, чем восходящая звезда палаты депутатов, но миросозерцание последнего было куда лучше.
   Впрочем, не смотря на решительный тон, в котором говорил мистер Грей, он готов был почти сожалеть в душе, что не принял предложение своего друга. Как часто человек с виду непреклонный, как сталь, в душе бывает полон сомнений и колебаний!
   Джон Грей чувствовал, что надо же ему добиться какого-нибудь решительного ответа от Алисы прежде, чем она оставит Люцерн. Если она по прежнему будет упорствовать в своем отказе, чувство собственного достоинства обязывало его оставить ее на время в покое и выжидать, что скажет будущее. Вечером за день до их отъезда, он спросил у нее, не пойдет ли она с ним прогуляться на следующее утро. Алиса понимала как нельзя лучше, к чему клонится этот вопрос, но отвечала утвердительно. Всю ночь провела она, стараясь придти к такому решению, которого уже ничто не могло бы изменить. Но не легко даются подобные решения, и Алиса провела половину ночи в борьбе сама с собою без малейшего результата.
   -- Куда это вы собрались? спросила ее лэди Гленкора, к которой она вошла вскоре после завтрака в шляпе.
   -- Я иду гулять с мистером Греем.
   -- Что же это у вас свидание назначено?
   -- Да, назначено. Он просил меня вчера пройтись с ним.
   -- Так у вас стало быть все уже решено, а вы мне ни слова не сказали!
   -- О том, что между нами давно решено, я сто раз вам говорила. Он просто просил меня вчера прогуляться с ним ныньче утром и мне неловко было ему отказать.
   -- Да и с какой стати было вам ему отказывать?
   -- Я и не говорю, что хотела отказать; но я терпеть не могу сцен и нахожу, что гораздо лучше было бы нам расстаться без всяких объяснений.
   -- Вы просто съумашедшая, Алиса!
   -- Это я часто от вас слышу.
   -- Дело ясное, что он скажет вам теперь то, зачем ехал в такую даль. Да и то сказать, давно пора! впрочем как он ни медленно действует, вы и того медленнее. Если вы не помиритесь с ним теперь, я просто буду думать, что вы злая. Я готова согласиться с лэди Мидлотиан, что во всем этом ровно ничего не понимаю; я знаю, что вам хочется быть его женою, а ему быть вашим мужем; и всему помехой одно ваше упрямство. Если бы лэди Мидлотиан и все мы гладили вас по головке и напевали вам, что вы отлично поступили, вы, на зло нам, стали бы упрашивать его взять вас.
   И много подобных речей пришлось выслушать Алисе, пока мистер Грей пришел за нею. Джон Грей явился с таким спокойным лицом, как будто ему не предстояло ничего, выходившего из ряду его обычных занятий.
   -- Так вот как, обратилась к нему лэди Гленкора, вы отправляетесь с Алисой на прощальную прогулку.
   -- Надо же рано или поздно проститься, отвечал Грей.
   Все, кто бывал в Люцерне, припомнят церьковь, стоящую на небольшом возвышении на лево от большой гостинницы против озера. При церкви находится кладбище, обнесенное монастырскою оградою, в отверстия которой сквозят голубые воды озера, а за ними грозные вершины Пилата. Это одна из живописнейших точек в этой красивой местности. Сюда отправились Алиса и Грей и присели на один из приступок ограды, выходящих на озеро.
   -- Когда-то мы опять увидим эти места? проговорил Грей.
   -- По всем вероятиям, никогда, отвечала Алиса. А впрочем, как подумаю, что нет еще полных двух лет, как я здесь была.
   И она содрогнулась при этом воспоминании. Он дал ей успокоиться и сидел несколько времени молча, глядя на озеро.
   -- А между тем, проговорил он, как постоянное местожительство, я предпочитаю Кэмбридшейер.
   -- Это почему?
   -- Да отчасти потому, что все прекрасное доставляет нам более наслаждения, когда достается нам не слишком легко; отчасти же потому, что поэтическая красота не должна составлять главное содержание нашей жизни. Ужь если она неизбежна, то пускай поскорее делается обыкновенным явлением.
   -- А я так напротив, желала бы постоянно жить среди живописной местности.
   -- И желали бы, конечно, вести романтический образ жизни? Но все эти вещи теряют силу прелести, когда становятся обыденными.
   -- Что там не говорите, а я хотела бы жить среди красивой местности, повторила Алиса.
   -- А я так желаю чтобы вы приехали и поселились среди самой прозаической местности. Сказав это, он замолчал минуты на две, не глядя на нее и продолжая рассматривать дальния горы. Она знала, к чему он ведет дело. Всю ночь размышляла она об этой минуте; но теперь, когда решительная минута настала, она не знала, как ей быть и что сказать.
   -- Не думаю, продолжал он, чтобы это соображение остановило вас, если бы вы вследствие других соображений соглаены были сделаться моею женою.
   -- О каком соображении вы говорите?
   -- О том, что Недеркотс не так красив, как Люцерн.
   -- Это обстоятельство, конечно, не имеет в глазах моих никакого значения, проговорила Алиса.
   -- А если так, то соглашайтесь же поселиться там. Соглашайтесь быть моею женою и сделать меня счастливейшим из смертных среди всей этой прозаической обстановки! Согласитесь быть единственным украшением моей жизни, моим сокровищем, моей радостью, моей опорою и советницею.
   -- Вы не нуждаетесь в советниках, мистер Грей.
   -- Более чем кто либо нуждаюсь, Алиса. Этот год был тяжелый год для нас обоих. Забудемте его! Заживемте так, как будто его и не бывало. Ровно год тому назад вы были моею,-- возвратимся снова к этому прошлому.
   -- Это невозможно, мистер Грей.
   -- Но почему же невозможно?
   -- Потому что я не могу простить себе своего поступка, да и вы не должны бы были прощать его.
   -- А между тем, я прощаю от всего сердца. Никогда, ни на одну минуту не было во мне чувства злобы против вас. Я знал, что вы были ослеплены и действовали под влиянием пустого честолюбия, но что лучшая сторона вашей природы восстанет против поступка, на который вы решились, как скоро вы станете с ним лицом к лицу. Я никогда и не думал, что вы выйдете за вашего двоюродного брата. Ваше собственное сердце обманывало вас и, разойдясь со мною, вы заверили себя, что после этого вам можно махнуть на себя рукою. Вы видите, я говорю о вашей былой любви ко мне со всею самоуверенностью счастливого любовника.
   -- О нет, нет, нет! воскликнула она.
   -- Но буря проносится над деревом, не вырывая его с корнем и не лишая его всей его красы. Алиса! быть может, другим и трудно будет простить вас; вы сами не легко помиритесь с собою; но я -- я знал вас лучше чем это либо другой и давним давно все простил. Отдайтесь мне снова, Алиса, и будьте моим утешением! Отдайтесь мне, потому что вы не знаете, как вы необходимы мне.
   Она сидела неподвижно, глядела на озеро и ничего не отвечала.
   -- Неужели все мои мольбы будут напрасны? продолжал он.
   -- Вы не знаете меня, продолжала она. Вы не знаете, что такое значит для женщины обещать себя одному мужщине, любя другого.
   -- Но ведь вы меня любили? О Алиса! эту-то вину я могу простить. Никогда, ни на одну минуту я не сомневался, что вы, при всех ваших увлечениях, любите меня, меня одного. Так скажите мне, милая, что я не ошибался -- и все прошлое будет казаться сном.
   -- Но сон этот мне будет вечно сниться, заметила Алиса.
   -- Он не страшен будет для вас, когда ваша голова будет покоиться на моей груди. Вы перестанете упрекать себя, когда будете знать, что сделали меня счастливым.
   -- Я никогда не перестану упрекать себя. Есть вещи, которых женщина никогда не может, не должна забывать.
   -- Так неужели же я должен нести наказание за вашу вину? Так-то вы понимаете справедливость?-- Он встал и стоя перед нею продолжал. Алиса, если вы скажете, что не любите меня, я поверю вам и не стану вам больше докучать. Я знаю, что вы не солжете мне. Но если вы любите меня, после всего что было, я имею право требовать вашей руки, и я ее требую. Если вы любите меня, Алиса, вы не смеете мне отказать. Если же вы это сделаете, то не снять вам этого укора с вашей совести.
   Алиса сидела молча, опустив глаза на могильные плиты у ее ног. Конечно ей ничего больше не оставалось как уступить, но она походила на узника, который, получив весть о прощении, все же медлит переступить за порог своей темницы. Быть может, также в сердце ее шевелился остаток того старого непокорного чувства, которое всегда вызывала в ней его спокойная сила. Она чувствовала, что должна уступить ему, что власть его над нею безпредельна, а между тем слово, которого он ждал, не сходило у нее с уст. Тихо опустился он возле нее и медленно обвил ее талию рукою; она было отшатнулась от него и сделала движение рукою чтобы его оттолкнуть; но рука его, так же как и его речи, полна была силы.
   -- Алиса!. проговорил он, крепко прижимая ее к себе, сражение кончилось и я его выиграл.
   -- Вы всегда и во всем выигрываете, проговорила она шепотом, все еще уклоняясь от его объятий.
   -- Выиграв вас, я все выиграл, и с этими словами он наклонился в ней и поцеловал ее в губы.
   

ГЛАВА XXXIII.
Rouge et Noir.

   Алиса осталась на кладбище и Грей возвратился в гостинницу один. В сенях ему встретился мистер Паллизер, распоряжавшийся упаковкою каких-то ящиков и воображавший, что он действительно дело делает. Его деятельная природа не выносила праздности и так как он не мог быть канцлером казначейства, то он утешал себя тем, что смотрел, как увязывают ящики веревками.
   -- Здравствуйте, здравствуйте! проговорил он с озабоченным видом, даже не оборачиваясь к своему приятелю.-- А я отправляюсь на станцию осмотреть вагоны, в которых мы завтра поедем. Не хотите ли ехать со мною?-- Мистер Грей согласился.-- А то знаете ли, продолжал мистер Паллизер, рессоры у этих вагонов бывают иногда очень тряски.-- Затем мистер Грей рассказал ему в немногих словах то, чем ознаменовалось для него это утро. Мистер Паллизер поздравил его от души и побежал наверх за тростью и перчатками. Тут же он сообщил жене о случившемся.
   -- А я, признаться, ни как не ожидал, что Алиса наконец сдастся, сказал он в заключение.
   -- Это потому, что ты ничего не смыслишь в этих делах, объявила лэдй Гленкора.
   Дорогою мистер Паллизер заметил своему спутнику, что блого все так хорошо устроилось, от чего бы и ему не вернуться вместе с ними в Англию, и мистер Грей воспользовался поданной ему мыслью.
   -- Что победили таки вас наконец!-- С этими словами встретила лэди Гленкора Алису, когда та возвратилась домой.
   -- Да победили, если вам так угодно выразиться, отвечала Алиса.
   -- Не мне так угодно выразиться, а вы так чувствуете, возразила лэди Гленкора. Или вы думаете,-- я не знаю, что в настоящую минуту вы воображаете себя несчастной пленницей, взятой с бою и в торжестве уводимой победителем. Бедненькая, я понимаю ваше положение и от души жалею вас.
   -- Ну, да, я так и знала, что вы меня с этим встретите.
   -- А то какже мне вас встретить, по вашему? Если бы я от радости прыгнула вам на шею и стала бы говорить вам, что он прекраснейший человек в целом мире, вы бы сейчас сделали длинное лицо и объявили бы, что хотя, конечно, теперь дело уже решено, но лучше если бы ничего этого не было. Разве я вас не знаю.
   -- Нет, теперь я бы этого не сказала.
   -- Право, мне сдается, что сказали бы. Ну, да как бы там ни было, я от души поздравляю вас. Теперь вы, по крайней мере, в его власти и я не думаю, чтобы даже вы могли попятиться назад.
   -- Нет, я уже больше не попячусь.
   -- Еще бы вы попятились! да я бы тогда вступила в союз с лэди Мидлотиан, чтобы засадить вас в съумашедший дом. Но, шутки в сторону, если бы вы знали, как я рада! Все это время я страх как боялась, ведь вы так суровы и так горды. Да! многое вам придется загладить перед ним.
   -- Я чувствую, что весь свой век должна буду стоять перед ним в одежде кающейся.
   -- Ну, я думаю, ему приятнее будет, если вы будете сидеть на коленях, ведь иные, знаете ли, и в этой позе каются. И как вы счастливы будете! Он никогда не будет объяснять вам пошлин на сахар, и мистера Бота в Недеркотсе не будет. А знаете ли что, Алиса, приезжайте-ка вы в Мэтчинг в августе или в сентябре и мы там съиграем свадьбу, а то иначе мне нельзя будет на ней присутствовать. И если на наше счастье, хоть несколько выглянет солнце, мы устроим завтрак в развалинах.
   На следующее утро все маленькое общество отправилось вместе в первоклассном вагоне железной дороги. Мистер Паллизер, осторожно усаживая в вагон свою жену, земли под ногами не слышал от счастья и гордости. Не менее его был счастлив и мистер Грей, ведя под руку свою нареченную, хотя его радость была и сдержаннее. Люцерн, вообще, принес счастье обоим джентльмэнам. Еще в это самое утро, мистер Паллизер получил от герцога Сент-Бонгай конфиденциальное письмо, в котором говорилось о несогласиях между лордом Броком и мистером Файнспонем по поводу какой-то меры, касавшейся французских вин, несогласии, грозившем зайдти очень далеко. Далее, в письме намекалось, что это снова отличный случай для мистера Паллизера, если бы он мог только возвратиться до зимы!-- Немудрено, что мистер Паллизер, усаживаясь в вагон, напротив жены, земли под ногами не слышал.
   В Бадене наши путешественники остановились на несколько дней.
   -- У меня будет к тебе большая просьба, связала лэди Гленкора своему мужу, как скоро они остались одни в своем номере в баденской гостиннице. Мистер Паллизер объявил, что готов исполнит всякую ее просьбу, если она только не будет во вред ее здоровью.
   -- Зачем я не коровница! воскликнула лэди Гленкора.
   -- Что же делать, милая, ты не родилась коровницей. Ты с детства не привыкла к тому, что может вынести коровница.
   Но в чем же заключалась ее просьба? Если бы она только пожелала брилиантов, он постарался бы достать их, хотя бы то были серги самой великой герцогини. Если бы она захотела подобно Клеопатре выпить растворенную жемчужину, он доставил бы ей и этот напиток, посоветовавшись предварительно с медиком, не повредит ли он женщине в ее положении. Но каждый раз как она обращалась к нему с какой-нибудь просьбою, он боялся, что ей взбрела в голову какая-нибудь неосторожность. Ну, как ей, чего доброго, захотелось выпить стакан пива в общественном саду?
   И просьба лэди Гленкоры, точно, была в этом роде.
   -- Не сводишь ли ты меня в игорные валы?
   -- В игорные залы! повторил мистер Паллизер в испуге.
   -- Да, Плантагенет в игорные залы. Если бы ты в тот раз был со мною, я не наделала бы таких глупостей. Мне хочется посмотреть это место. Тогда я так перепугалась, когда увидела, что мне везет счастье в игре, что ничего не понимала.
   Мистер Паллизер знал, что все в Бадене посещают эти залы. Быть может, в нем самом шевельнулось чувство любопытства. Ему случалось наблюдать министра в тот момент, когда принят или отвергнут предложенный им налог, но он никогда еще не видал, как бедняк ставит на карту последний свой наполеон и сгребает со стола небольшую пригоршню золота. К тому же ему сказали, что небольшой моцион после обеда полезен его жене, а потому он согласился на второй вечер их приезда отправиться всем обществом в Курзал.
   -- Быть может, мне удастся отыграть мой наполеон, сказала Гленкора Алисе.
   -- А мне, быть может, кое-кто простит мою тогдашнюю ошибку, убедившись собственным опытом, что с вами ладить нелегко, отвечала Алиса и взглянула на Паллизера.
   -- Она только шутит, проговорил мистер Паллизер, начиная беспокоиться за последствия предпринимаемого опыта.
   -- Это еще неизвестно, сказала лэди Гленкора.
   Они отправились все вместе. Мистер Паллизер вел под руку, жену, мистер Грей шел с Алисою. Сначала они обошли все залы, шопотом обмениваясь между собою различными замечаниями о личностях, бросавшихся им в глаза и прислушиваясь к тихим, однообразным, отрывистым восклицаниям игроков. Но лэди Гленкора не довольствовалась этим беглым обзором. Ей хотелось посмотреть, что делают все эти мужчины и женщины, ей хотелось удостовериться, действительно ли у крупьеров рога на голове и в самом ли деле они демоны? Ее интересовали физиономии тех, которые выигрывали, и тех, которые проигрывали.
   -- Постоим здесь с минуту, обратилась она к мужу, останавливаясь на углу одного из столов, около которого толпилось множество народа.
   Мистер Паллизер посторонился, чтобы пропустить Алису вперед, а сам с мистером Греем стал позади. С места, на котором стояла, Алиса можно было осмотреть все лица, теснившияся около стола. Взгляд Алисы вскоре упал на лице молодого человека, помещавшегося на противуположном конце. Сначала он сидел небрежно, облокотившись на стол и надвинув шляпу на брови, так что она не могла хорошо рассмотреть его лице, по вскоре он поправил шляпу и взял несколько золотых монет, бывших у него в руке, толкнул их небрежным движением в одно из отделений, намеченных на сукне. Алиса не могла оторвать глаз от этого лица. Глаза его были налиты кровью, волосы в безпорядке, а между тем в этом лице было какое-то непонятное обаяние, невольно располагавшее к нему каждую женщину. Не устояла против этого обаяния и Алиса. Он выиграл и Алиса могла видеть, как он с тою же беспечностью загреб выигрыш, с какой за минуту перед тем оттолкнул от себя деньги. Выждав, пока эта игра кончилась и началась другая, он снова оттолкнул от себя свою маленькую пригоршню золота и по движению его можно было видеть, что он случаю предоставляет решить, в какое отделение попадут его деньги. Одна из золотых монет отскочила в сторону и крупьер, поправляя ее, полувопросительно взглянул на игрока.
   -- Так, хорошо! отвечал голос по английски.-- При звуке этого голоса лэди Гленкора вздрогнула и схватила Алису за руку. Мистер Паллизер объяснял в эту минуту Грею подробности германского финансового управления по отношению к игорным домам, и не заметил ни восклицания, ни движения своей жены. Нужно ли говорить читателям, что игрок был никто иной как Борго-Фиц-Джеральд!
   Лэди Гленкора не вымолвила ни слова; она глядела перед собою каким-то необычайно кротким и в тоже время внимательным взглядом, а он между тем откинул назад свою шлацу и лицо его утратило свое прежнее безучастное выражение. С напряженным вниманием следил он за ходом игры. Когда несколько минут спустя, крупьер назвал роковую карту, у него вырвалось восклицание, которого лэди Гленкора не разобрала. Другой крупьер положил рядом с деньгами Борго несколько свертков золота. Борго приостановился на минуту и хотел было загрести деньги к себе, но вдруг передумал и положил их на прежнее место.
   Алиса и Гленкора видели, что какой-то человек, стоявший около него, сделал движение, чтобы остановить его руку, но Борго сердито оттолкнул его от себя. Крупьер, приостановившийся на минуту, начал снова метать карты, и минуты через две судьба Борго была решена. Бесстрастная рука крупьера загребла все его деньги и свертки золота снова очутились на подносе, с которого были взяты. Борго окинул взглядом присутствующих и улыбнулся. В эту минуту все глаза были устремлены на него. Он был из тех людей, которые где бы они ни были и что бы ни делали, невольно приковывают в себе общее внимание. Он встал и, запустив руки в карманы, посвистывая пошел прочь.
   -- Алиса, проговорила лэди Гленкора, ведь это Борго Фиц-Джеральд. Мистер Паллизер был в эту минуту так занят объяснением германских финансовых операций, что ничего не замечал, что вокруг его происходило.
   -- Алиса, продолжала лэди Гленкора, как бы нам помочь ему? Это Борго.
   -- Неужели это и в самом деле он? опросила Алиса.
   -- Он, он, отвечала лэди Гленкора. Что мне делать, как предупредить беду. Посмотрите на него, Алиса! Если он наложит на себя руки, что тогда со мною станется?
   -- Скажите мистеру Паллизеру, шепнула Алиса.
   Лэди Гленкора тотчас же побежала к своему мужу, отвела его в сторону и торопливо, бессвязно рассказала ему, в чем дело.
   -- Спаси его как-нибудь, прошу тебя, спаси, не то я умру. Тебе нечего бояться.
   -- Я и не боюсь ничего, проговорил мистер Паллизер.
   Леди Гленкора схватила руку мужа и продолжала, лаская ее; ты такой добрый, не выпускай его из виду. Вон он уходит. Я пойду с мистером Греем. Я всегда буду тебе доброю женою; вот увидишь, что буду; только узнай, что ему нужно и ради меня помоги ему. Но не давай ему играть. Если бы ты мог как-нибудь спровадить его домой в Англию, и там что-нибудь для него сделать! Ведь он имеет право на твое участие, Плантагенет, не так ли?
   -- Если только деньги могут что-нибудь сделать, они у него будут.
   -- Ну, спасибо тебе, милый! я никогда более его не увижу. Но если бы ты мог только спасти его. Ах! он уходит, ступай, ступай скорее за ним. Она толкнула его вперед, а сама пошла под руку с мистером Греем, оглядываясь на мужа.
   Борго вышел из курзала, и, миновав длинный ряд строений, свернул с большой дороги на тропинку, извивавшуюся между деревьев по направлению в холмам. Мистер Паллизер не отставал от него; отойдя несколько шагов в сторону, Борго бросился под траву между деревьями.
   

ГЛАВА XXXIV.
Счет в гостинниц.

   -- Если не ошибаюсь, вы в затруднительном положении, мистер Фиц-Джеральд? сказал мистер Паллизер, подходя к Борго, лежавшему на земле. Вечер был темный и Борго, лежавший ничком, не сразу узнал мистера Паллизера, голос которого ему не был почти знаком.
   -- Кто это? спросил он, поспешно оборачиваясь.
   -- Быть может, я не в праве был идти за вами, сказал мистер Паллизер, но мне показалось, что вы попались в неприятную историю и что я могу помочь вам. Имя мое Паллизер.
   -- Плантагенет Паллизер! проговорил Борго, вскакивая на ноги и пристально вглядываясь в лице своего собеседника. Черт возьми! так это Плантагенет Паллизер. Ну-с, мистер Паллизер, что вам от меня угодно?
   -- Мне угодно быть вам полезным, если это только в моей власти. Я и жена моя видели, как вы за минуту перед тем вышли из-за игорного стола.
   -- Так и она здесь?
   -- Да и она здесь. Мы на обратном пути в Англию, но случай привел нас в игорную залу. Ей показалось, что вы в затруднительном положении и что я могу быть вам полезен. Я готов, если вы только мне дозволите.-- Мистер Паллизер чувствовать, что он без больших усилий может быть великодушен. Теперь ему нечего было более опасаться.
   -- Так она здесь! продолжал Фиц-Джеральд; и она видела, как я поставил на карту свое последнее достояние? У меня было бы в настоящую минуту 20 тысячь франков, если бы карты не изменили мне.
   -- Карты никому не бывают верны, мистер Фиц-Джеральд.
   -- Да, никому, никому проговорил Борго. Мне, по крайней мере, они всегда изменяли. Впрочем мне все и все изменяют.
   -- Если вы нуждаетесь в 20 тысячах Франков -- на наши деньги это, если не ошибаюсь, составит 800 фунтов,-- то я могу вам служить ими.
   -- Как же, чорта с два!
   -- Право могу. Так как я путешествую с моим семейством,-- мистер Паллизер, как видите, считал себя теперь в большем праве говорить о своем семействе, чем недели три тому назад,-- так как я путешествую с моим семейством, то я принужден возить с собою довольно крупную сумму денег и могу предложить вам без малейшего затруднения для себя.
   Борго не мог не расхохотаться. Мистер Паллдеер, муж лоди Гленкоры потомок и наследник герцога Омниума, случайно, видите ли, имел при себе довольно крупную сумму денег. Как будто не достаточно было одного движения его руки, в какой угодно части света, чтобы тотсас же к его услугам явились груды золота.
   -- Я нисколько не сомневался, что у вас всегда найдется при себе такая сумма, проговорил он. Но вопрос в том, как и когда я возвращу вам ее?
   -- Это я совершенно предоставляю на ваше усмотрение, проговорил мистер Палиизер.
   -- В этих делах у меня никогда никакого усмотрения не бывает, отвечал Борго. Как это бишь звали тех женщин, которые лили воду в бездонную бочку?. Вот и у моей бочки тоже дна нет.
   -- Вы говорите про дочерей Даная, подсказал мистер Паллизер.
   -- Не знаю там чьи они были дочери, но ужь лучше бы вы им предложили взаймы по 800 фунтов каждой, чем мне.
   -- Их было слишком много, подшутил мистер Паллизер, а вы один и потому, как я уже сказал, мне будет очень приятно услужить вам.
   Они в эту минуту медленно поднимались в гору и услышали позади себя шаги. Борго оглянулся.
   -- Видите ли этого человека, проговорил он, я не знаю его имени, но знаю, что его посылают из гостинницы следить за мною, чтобы я над собою чего не сделал. Я там должен 600 или 700 франков и они хотят выгнать меня, а вещи мои задержать.
   -- Это было бы очень неприятно, заметил мистер Паллизер.
   -- Да, это было бы очень неприятно. Но я не такой дурак, чтоб им дался. Если они держат у себя мое тряпье, так пускай же держат и меня. Знаю чего они боятся. Они боятся, чтобы я не всадил себе пулю в лоб.
   -- Но я надеюсь, что вы не думаете этого сделать?
   -- Я вообще, мистер Паллизер, без крайней необходимости никогда и не об чем не думаю.
   Незнакомец в эту минуту подошел к ним так близко, что мог почти слышать их разговор. Борго заметил это и, направившись к нему, на плохом французском языке велел оставить их в покое.
   -- Разве вы не видите, что я с приятелем?
   -- А! с приятелем, проговорил незнакомец. А приятель не может дать денег?
   -- Может ли там или нет, это до вас не касается. Делайте то, что вам велят и оставьте меня в покое.
   Незнакомец удалился, но в продолжении остального разговора, мистеру Паллизеру казалось не раз, что он не в далеком расстоянии слышит его шаги.
   -- Так лэди Гленкора здесь? смело повторил Борго.
   -- Да, она здесь. Она-то и просила меня идти за вами, отвечал мистер Паллизер.
   Затем оба они прошли несколько шагов в молчании. Ни один из них не знал, как продолжать разговор.
   -- А странно, черт возьми! проговорил наконец Борго, что именно нас с вами свела судьба здесь, в Бадене. Странно не потому, что вы самый богатый человек в целом Лондоне, а я самый бедный, но... было, вы знаете, много и другого, что делает это столкновение таким оригинальным.
   -- Много было такого, что заставляет меня и мою жену от души желать быть вам полезными.
   -- Но подумали ли вы, мистер Паллизер, что именно это-то более и делает вас единственным человеком в мире, от которого я не могу принять помощи.
   -- Я знаю, мистер Фиц-Джеральд, что вы были обмануты в своих ожиданиях.
   -- Обманут! да, черт возьми, был обманут! Видали ли вы когда-нибудь человека, над которым судьба так жестоко подшутила бы, как надо мною. Ведь я любил ее, мистер Паллизер. Какое любил! и теперь люблю. Здесь я не боюсь сознаться в этом, даже вам. Я никогда более не буду искать встречи с нею. Все между нами кончено. Безумец я был и в этом, как во всем остальном. Но я действительно любил ее.
   -- Верю вам, мистер Фиц-Джеральд.
   -- Домогался я не однех ее денег. Но подумайте, мистер Паллизер, что были бы для меня эти деньги! Подумайте, какой я случай упустил; все блага земные были бы моими, а теперь я -- ну что же теперь? Ее состояния хватило бы даже для меня; и тогда, быть может, из меня и вышел бы какой-нибудь прок и не скитался бы я каким-то отверженцем, чуть не дрожа перед этой скотиной, что следит за нами.
   -- Что же делать? заметил мистер Паллизер, не зная, что сказать. Суждено было ипаче.
   -- Да, проклятие! было суждено, чтобы я пропал. Но хотел бы я знать, кто это судил?
   -- Есть, вы знаете, старая пословица, проговорил мистер Паллизер, что исправиться никогда не поздно.
   -- Эта пословица врет! поздно исправляться, когда человеку надета петля на шею.
   -- Быть может, и тогда еще не поздно, если только в человеке уцелела еще способность к добру. Впрочем я не желаю вам читать нравоучений.
   -- Да оно, вы знаете, ни к чему бы и не повело.
   -- Но я от души желаю вам быть полезен. В том, что вы говорите, есть доля правды. Судьба подшутила над вами злую шутку и я, быть может, более чем это либо другой обязан помочь вам в настоящей вашей нужде.
   -- Но как могу я принять помощь от вас, проговорил Борго, чуть не плача.
   -- Так вы ее примете от нее.
   -- Нет, это было бы хуже, во сто раз хуже. Как я приму ее деньги, когда она сама не хотела мне отдаться?
   -- Не вижу, почему бы вам не взять взаймы ее денег или пожалуй, если хотите, моих.
   -- Нет, нет я не хочу этого.
   -- Так что же вы намерены делать?
   -- Что я намерен делать? Гм! в этом-то и вопрос, я и сам не знаю, что я намерен делать. Ключ от моей спальни у меня в кармане и я, по всем вероятиям, лягу сегодня спать. О завтрашнем же дне не в моих правилах думать.
   -- Позволите ли вы мне завтра побывать у вас?
   -- Не вижу, чтобы из этого могла быть какая-нибудь польза. Я встану завтра как можно позднее, чтобы меня чего доброго не выжили из моей комнаты. Я стараюсь за одно выжимать из них как можно больше пользы для себя. Я, кажется, скажусь больным и пролежу целый день в постели.
   -- Не возмете ли вы у меня хоть несколько наполеонов?
   -- Нет, нет, ничего я от вас не возьму. Вы первый человек, у которого я отказываюсь взять денег в займы и мне сдается, что вы последний, решающийся предлагать мне их.
   -- Не знаю, чем другим я могу быть вам полезен?
   -- Ничем вы не можете быть мне полезны. Скажите вашей жене, что я прощаюсь с нею, вот все, что вы можете для меня сделать. Покойной вам ночи, мистер Паллизер, покойной ночи.
   Мистер Паллизер, чувствуя, что все его красноречие истощилось, пожал ему руку и торопливыми шагами отправился домой.
   На следующее утро он отправился в отель, где жил Борго и повидался с хозяином его. Содержатель отеля оказался благоразумным, добродушным господином, имевшим весьма впрочем понятное желание, чтобы живущие у него уплачивали свои счеты, но далеко не выказывавший в этом отношении той алчности, которою отличаются английские содержатели отелей.
   -- Завтракал ли он? осведомился мистер Паллизер.
   -- Какже, завтракал! И хозяин гостинницы засмеялся. Он заказах себе котлеты и при этом объяснил очень подробно, как их приготовить. Главным образом, он настаивал, чтобы в них положили как можно больше каиенского перцу. Потом он потребовал себе бутылку сотерна. Но хозяин гостинницы или главный келнер рассудил, что он может обойтись бутылкою обыкновенного местного вена.
   Мистер Паллизер присел в каморке хозяина и велел подать себе его счеты.
   -- Полагаю, что ничего не будет неловкого, если я уплачу по этому счету?
   -- Это как будет угодно вам, отвечал хозяин, в глазах которого сверкнуло удовольствие.
   Мистер Паллизер незнал, согласно ли будет с законами того общества, к которому он принадлежал, внести деньги по этому счету. Но тут ему вспомнилась его жена и, не долго думая, он заплатил.
   -- Кому прикажите отдать росписку в получении? спросил хозяин.
   -- Да пока оставьте ее у себя, отвечал мистер Паллизер.
   Того, что он сделал, было недостаточно; он знал, что на этом не успокоится его жена. Но теперь представлялся вопрос: какие дальнейшие меры принять для обеспечения Борго? Подумав немного, он решился открыть хозяину гостинницы часть настоящего положения дел и дал ему почувствовать, что не прочь помогать мистеру Фиц-Джеральду деньгами, если бы только эти деньги расходовались путным образом.
   -- Да как вы его удержите, сэр, от игорной залы, если у него хоть франк завелся в кармане?
   Решено было наконец, что хозяин отеля объявит Борго, что он немедленной уплаты за счеты не требует и что отель к его услугам еще на три месяца, считая от этого дня; денег ему в руки положено было не давать, впрочем и это дело было представлено на усмотрение хозяина.
   -- Когда я вернусь в Англию, я повидаюсь с его родными и переговорю с ними, сказал мистер Паллизер. Затем он возвратился домой и сообщил обо всем, что сделал, жене. Его распоряжения несколько успокоили лэди Гленкору.
   По приезде в Англию мистер Паллизер повидался с сэром Чарльзом Монком и, рассыпаясь в извинениях, рассказал ему, что сделал.
   -- Напрасно, право напрасно, заметил раздраженный сэр Чарльз. Денег мне не жаль, а все же, я говорю, напрасно вы о нем хлопотали.
   Впрочем сумма, затраченная мистером Паллизером, была ему возвращена и решено было, что Борго будет получать еженедельно сумму в 15 фунтов через одного члена посольства, с тем чтобы он оставался в одном небольшом германском городке, в котором небыло игорных домов. Лэди Гленкора объявила себя довольною этим решением. Но, что до меня касается, то я сильно сомневаюсь, чтобы Борго надолго удовольствовался указанным ему образом жизни. Здесь мы должны проститься с Борго Фиц-Джеральдом.
   

ГЛАВА XXXV.
Путешественники возвращаются домой.

   Мистер Паллизер не долго оставался в Бадене после встречи своей с Борго. Быть может, просто страх заставил его торопиться своим отъездом. Что бы они стали делать, если бы Борго узнал о принятых ими мерах и явился к нему требовать объяснения? Итак, мистер Паллизер в тот же день отправился в Страсбург, в великому удовольствию лэди Гленкоры.
   Дорогою мистер Паллизер убедился, что гораздо легче поддерживать разговор с мистером Греем, чем с женою; вследствие чего дамы почти все время были предоставлены самим себе, а мужчины вели нескончаемый разговор о политике. Мистер Паллизер, подобно лисице, потерявшей хвост, из всех сил хлопотал, чтобы и новый его приятель уподобился ему в этом отношении. Ему удалось поколебать мистера Грея в его созерцательной философии и мистер Грей удивил и обрадовал Алису двумя-тремя замечаниями, вырвавшимися у него во время прогулки с нею по Лувру.
   -- Здесь нет настоящего содержания, сказал он, когда разговор коснулся французской политики.
   -- Это так, отвечала Алиса, не жаловавшая французскую манеру вести общественные дела.
   -- Из всех образов правления, мне кажется, этот всего вернее ведет к погибели. Людям внушают, что они достаточно выросли, чтобы говорить, но не доросли до права действовать. Это все равно, как если бы человеку сказали, что он сидит на пороховом ящике и запретили иметь при себе огонь, и в тоже время сунули ему в карман зажигательные спички. Я не верю в существование пороха и убежден, что огонь необходим, что чем больше его будет, тем лучше. Но ужь если б я не желал огня, то не допускал бы зажигательных спичек.
   -- Как странно слушать тебя разговаривающим о политике, смеясь заметила Алиса.
   После этого он замолчал, как будто стыдясь чего-то; но через несколько минут мужественно возвратился к тому же разговору.
   -- Мистер Паллизер уговаривает меня вступить в парламент, проговорил он. Алиса ничего не отвечала, но она чувствовала, как дрожали ее пальцы, лежавшие на его руке.
   -- Что сказал ты на это? спросила она.
   -- Что я скажу? Какое я право имею говорить что бы то ни было!
   -- Если ты не имеешь, то кто же имеет? Он утверждает, что теперь это требует меньших денег, чем несколько лет тому назад. Я думаю, что средств моих хватит на это, а там он мне обещал свое содействие.
   -- В этом отношении у меня, конечно, не может быть сомнения.
   -- В этом отношении, конечно, нет. Но допустим, что все устроится так, как мы говорим. Жизнь в Лондоне четыре или пять месяцев в году тоже не составит больших затруднений. Но что скажешь ты о самом образе жизни?
   Тут Алиса не могла далее молчать и дала полную волю своему чувству.
   Он, само собою разумеется, постарался охладить ее энтузиазм. Каждое выражение восторга встречало в нем почти озлобленного противника. Но он был на столько честен, что не дал поколебать себя в своих новых воззрениях тем фактом, что Алиса разделяла их. И Алиса возвратилась в отечество с отрадным сознанием, что единственная черта, которая не нравилась ее в его характере, скоро изгладится.
   В Лондоне же маленькое общество разъехалось; мистер Палллзер торопился отвести лэди Гленкору в Мэтчинг. На прощание решено было, что в сентябре все они снова встретятся в Мэтчинге, куда мистер Паллизер пригласил и отца Алисы.
   Алиса пожелала возвратиться в улицу королевы Анны одна. Ей не хотелось выслушивать первые поздравления отца в присутствии мистера Грея. Но оказалось, что она могла бы дать спокойно проводить себя своему жениху. Отца ее не было дома. Она нашла у себя письмо, заставившее ее забыть на время и о Грее, и об отце. Письмо было из Чельтенгейма от лэди Маклеод, которая была очень больна и желала по, видаться с племянницею перед смертью. "Я получила твое письмо, писала добрая старушка, и теперь совершенно счастлива, только этого не доставало, чтобы помирить меня с мыслию о смерти. Впрочем я никогда не теряла надежды, что моя девочка в конце концев будет счастлива. Позволит ли она сказать мне, что я ее прощаю?" Письмо заключалось просьбою, чтобы Алиса немедленно приезжала в Чельтенгейм.
   Было и еще одно письмо -- от Кэт, полное, конечно, поздравлений и содержавшее в себе обещание приехать на свадьбу, впрочем в том только случае, писала Кэт, "если она не будет справляться в доме кого-нибудь из твоих знатных родственников. Тетушка Гринау выходит замуж через две недели; смотри приезжай непременно к свадьбе. А то подумай, каково будет мое положение, если я останусь при этом одна одинешенька. Ради Бога приевжай."
   Как ни мало оставалось Алисе времени до свадьбы, у нее не хватало духу отказать ни лэди Маклеод, ни Кэт. Она решилась пробыть в Лондоне только день и оттуда отправиться в Чельтенгейм.
   Несколько времени спустя вернулся ее отец.
   -- Я никак не ожидал что ты именно нынче приедешь, начал он прямо с извинения; да и посуди, милая, почему мне было знать? Алиса не сочла нужным напомнить ему, что сама она назначила ему день и поезд, с которым приедет.
   -- Ну да, что об этом говорить, отвечала она, я воспользовалась этим часом, чтобы написать кой-какие письма. Бедная лэди Маклеод очень больна. Мне надо ехать в ней после завтра.
   -- Ах, Боже мой! я тоже слышал, что она очень плоха. Ну да, уже годы ее такие, ты сама знаешь. И так, Алиса, ты наконец-таки поладила с мистером Греем?
   -- Да, папа, если вы это называете поладить.
   -- Ну и слава Богу! все устроилось к лучшему.
   -- Надеюсь, что и он так думает.
   -- Но что ты сама об этом думаешь, милая?
   -- Я нисколько не сомневаюсь, папа, что для меня все устроилось к лучшему.
   -- Конечно, конечно! человек он, я тебе скажу, Алиса, поистинне редкой.
   -- Он говорил тебе на счет денег?
   -- На счет каких денег?
   -- На счет тех денег, которые были даны Джоржу.-- Алиса, конечно, ничего об этих деньгах не знала и отец должен был объяснить ей все подробности сделки.
   -- Надо ему возвратить эти деньги, папа, проговорила она.
   -- Возвратить? Теперь он сам может возвратить их себе.
   -- Не такой он человек, чтобы я позволил себе вмешиваться в его дела. Если бы ты только знала, милая, что я выстрадал за это время!
   Алиса смиренно выразила свое сожаление; вслед за тем отец объявил ей, что и он ей простил.-- Да благословит тебя Господь, дитя мое, и да пошлет тебе счастье и.... э.... всякое благополучие. Проговорив это, он отправился в клуб.
   Путешествие Алисы в Чельтенгейм не ознаменовалось никакими приключениями, и лэди Маклеод приняла ее с распростертыми объятиями.
   -- Спасибо тебе, тысячу раз спасибо тебе, Алиса.
   -- За что вы меня благодарите? отвечала Алиса, разве я не поехала бы за тысячу миль, чтобы увидеться с вами?-- Лэди Маклеод с большим участием распрашивала ее о подробностях приближающейся свадьбы.
   -- Теперь я могу сказать тебе, друг мой, я знала, что это так будет. Он сам сказал мне по секрету, что ни за что не откажется от тебя.
   -- И надо ему отдать справедливость, тетушка, он был постоянен.
   -- И ты, конечно, съумеешь наградить его. Главное, Алиса, постарайся разузнать все его вкусы. Боже мой! как я вспомню, какого труда это мне стоило... ну, да я далеко не так умна была, как ты.
   -- А мне так, под час, кажется, что глупее меня никто не мог быть.
   -- Тут не в глупости дело, душа моя, а ужь если сказать тебе правду, в своеволии; ну, да все это прощено и забыто, не так ли?
   Алиса выслушивала маленькие нравоучения своей престарелой родственницы гораздо терпеливее, чем в былые времена, так что лэди Маклеод наконец приободрилась и вытащила из под своей подушки письмо графини Мидлотиан, полученное ею дня два тому назад.
   -- Я не знала, показать ли тебе его, но когда меня не станет, она будет твоею единственною родственницею с материнской стороны; а ты знаешь, Алиса, что женщина с таким высоким общественным положением.... Но тут Алиса перебила ее и попросила показать ей письмо.
   "Любезнейшая лэди Маклеод!-- писала графиня, мне было очень прискорбно слышать, что вы так больны. Советую вам придерживаться говяжьяго бульона. Главным образом обращайте внимание, чтобы в нем отнюдь не было жиру и чтобы он не слишком был крепок. Если что может восстановить ваши силы -- так это такой бульон. Я бы сама к вам приехала, но, зная вашу впечатлительность, боюсь, чтобы свидание со мною не слишком взволновало вас.
   "Если вы увидите Алису Вавазор, по возвращении ее в Англию, передайте ей мое искреннее поздравление и скажите, что я от души радуюсь настоящему исходу дела. В былое время, она встретила мою попытку поправить беду с незаслуженною суровостью, но я охотно прощаю ей как эту суровость, так и прежний ее поступок в отношении мистера Грея".-- Алисе начинали наконец надоедать амнистии, сыпавшияся со всех сторон.-- "Надеюсь, что мы встретимся с нею опять друзьями, продолжала лэди Мидлотиан; мне очень приятно было слышать, что она была очень хорошо принята у мистера Паллизера. Говорят, что мистер Паллизер и мистер Грей стали большими друзьями; и если это так, то Алиса должна гордиться сознанием, что могла доставить своему будущему мужу такую высокую честь".
   -- Нисколько я не горжусь, и никакой я чести не доставляла мистеру Грею! воскликнула рассерженная Алиса.
   -- Что ты милая, честь это не малая.
   -- Мистер Паллизер столько же выигрывает через это знакомство, как и мистер Грей, а может быть и больше.
   Бедная лэди Маклеод, в своем настоящем печальном положении, не могла вступить с нею в спор. Она только вздохнула и принялась водить своею морщинистою рукою взад и вперед по одеялу. Алиса дочитала письмо без дальнейших примечаний.
   -- Я верю, что намерение у нее хорошее, проговорила она, окончив чтение.
   -- Бесспорно что так, милая, отвечала лэди Маклеод. Ну и потом не забывай, что у тебя могут быть дети. Подумай, какое для них будет счастье знаться с семейством Мидлотиан, не лишай же их тех преимуществ, на которые они имеют право по самому своему происхождению.
   Алиса прогостила у тетки около недели, а от нее прямо отправились в Уэстморлэнд.
   

ГЛАВА XXXVI.
Судьба мистера Чизсакера.

   Когда Алиса приехала в Вавазорский замок, она уже застала там Чарли Ферстерс, приехавшую погостить туда, по-видимому, на неопределенный срок.
   В первый же вечер своего приезда Алиса узнала от Кэт, что многое дает повод надеяться, что владелец Ойлимида попадется таки на удочку. Чарли Ферстерс, правда, всегда стояла у него на очень низком счету, как девица бедная и весьма не знатного происхождения. Правда и то, что Чарли была далеко не красавица и что Чизсакер, за последние десять лет, неизменно встречал ее каждое лето на песчаном прибрежье Ярмута и каждую зиму на улицах Норвича.
   Но дело взяла в свои руки мистрис Гринау и Кэтти Вавазор высказала свое положительное мнение, что тетушка поставит на своем.
   -- Да что она чарами что ли его обошла? спросила Алиса.
   -- Она просто напросто вскружила ему голову лестью. Она такую власть приобрела над ним, что он ни в чем ей не может отказать. Она то и дело шушукается с ним и эти разговоры с глазу на глаз имеют для него такую прелесть, что он не в силах от них оторваться. Вот в один то из этих разговоров он и очутился женихом, сам того не зная как.
   -- Но бедная девушка, ведь она будет несчастнейшим созданием в мире, когда выйдет за него.
   -- Нисколько, она будет ему отличной женою. Он из тех людей, которые, на ком они не женись, через несколько времени сведут на одно. Раз в месяц он будет задавать на нее окрики и быть может станет попрекать ее, что он взял ее без приданого, но от этого ее не убудет и Чарли сама за себя съумеет постоять. Если она не принесет ему приданого, то она съумеет сберегать его деньги и через несколько лет они сживутся друг с другом, как нельзя лучше.
   Мистер Чизсакер и капитан Бельфильд жили в меблированных комнатах в Пенрите и приезжали в Вавазор через день. Когда Алиса приехала, до свадьбы оставалось всего только восемь дней. Приготовления к этому событию были в полном разгаре.
   -- Свадьбу мы отпразднуем как можно тише, сказала ей тетка. Я обязана это сделать из уважения к памяти моего усопшего друга. Я знаю, что он взирает на меня с высоты небес и одобряет все, что я делаю. При жизни он как-то раз сказал мне. что не желает, чтобы я после него свековала век одиноко.
   Она повела Алису к себе в комнату и показала ей свое приданое, при чем дала ей кой-какие советы, которые ей, как невесте, могли пригодиться.
   -- Представь себе, я заплатила за этот кусок всего по три шиллинга и по три пенса. А кружево настоящее, пощупай его. В магазинах ты его дешевле шести шиллингов не купишь. А вот посмотри на эти, они совсем новенькия, еще ни разу не были надеваны, они у меня остались от первого моего приданого. Бережливость, милая, великое дело. Я ненавижу скаредность и никто не скажет про меня, чтобы я была скряга,-- но бережливость великое дело. Вот и ты тоже, родня у тебя все народ богатый и тебе надарят кучу вещей, которые тебе не понадобятся. Отложи-ко их в сторону и прибереги. Как знать, может они тебе и пригодятся?
   На следующий день приехали оба джентльмена, и Алисе кинулось в глаза, что мисс Ферстерс почти не говорит с мистером Чизсакером. Чай пили на открытом воздухе, и когда мистер Чизсакер подсел на конце скамейки, на которой сидела Чарли Ферстерс, то она тотчас же встала и ушла. Потом во время прогулки мистер Чизсакер обратился к нему с каким-то невинным замечанием. Не знаю, сэр, сухо ответила ему Чарли и отойдя от него, подхватила под руку Алису.
   -- Вы недавно вернулись из Швейцарии, заговорила она, прелестная Швейцария! как я вздыхаю о ней. Расскажите мне что-нибудь про Швейцарию.
   Мистрис Гринау на этот раз нежно льнула к своему будущему мужу, так что положение мистера Чизсакера, оставленного всеми, было очень незавидное.
   -- Я кажется сюда больше не поеду, сказал он Бельфильду, возвращаясь с ним в этот вечер в Пенрит.
   -- Что вы, Чизсакер, воскликнул Бельфильд. Вы забыли, что в пятницу мы обедаем в поле. Сами же вы это затеяли.
   -- Ну, положим так, в пятницу я поеду, но уже больше туда ни ногой.
   -- Так неужели же вы на моей свадьбе не будете, дружище?
   -- Что мне делать на вашей свадьбе? Вы обзаведетесь женою, ну и будет с вас. Правду сказать, с тех пор, как эта девчонка приехала из Лондона с своим важничаньем (под именем девчонки подразумевалась, конечно, ни в чем невиноватая Алиса), Вавазорского замка узнать нельзя. Я человек простой и терпеть не могу этих аристократов.
   -- Вы отлично сыграли комедию, душа моя, говорила в этот вечер мистрис Гринау девице Ферстерс. Я, право, не ожидала от вас такой ловкости.
   -- Ах, полноте, за что вы меня так хвалите? проговорила Чарли, краснея.
   -- И это, я вам скажу, единственный способ уладить дело. Только бы нам его в рукам прибрать, а там, вы увидите, он будет отличнейшим мужем.
   -- А мне, так право, кажется, что я ему совсем не нравлюсь, прохныкала Чарли.
   -- И! что за вздор, почем знать молодой девушке, нравится ли она мужчине или нет. Если он вам предложит руку и сердце, надеюсь, что это будет верным признаком, что вы ему нравитесь; если же он этого не сделает, то и в таком случае большей беды не будет.
   -- Если он вообразит, что я из за его денег... начала было Чарли.
   -- Не говорите глупостей, Чарли! перебила ее мистрис Гринау, не бесите вы меня. Конечно, вы более или менее имеете в виду его деньги. Ужь не станете же вы меня уверять, что влюбились бы в него, если бы он, как Бельфильд, не имел ни кола, ни двора? Это я могу позволить себе такую роскошь, а вы нет; из этого, конечно, еще не следует, чтобы вы не долины были любить его. Конечно, вы его полюбите и я не сомневаюсь, что он найдет в вас добрую жену. А пока, милая, приуберитесь-ка хорошенько к пятнице, я его уведу тотчас же после обеда гулять и когда я покончу с ним, надо будет так устроить, чтобы вы тотчас подвернулись ему.
   Маленький пикник, о котором шла речь, был выдумкою мистрис Гринау, которая всегда была рада устроивать всевозможные увеселения. Кроме капитана и мистера Чизсакера был приглашен приходский священник, единственный гость, который случился под рукою. Весь пикник состоял просто в том, что общество должно было со всевозможными неудобствами обедать на открытом воздухе, вместо того чтобы спокойно отобедать дома. Но мистрис Гринау знала, что необычайность обстановки много придает привлекательности Чарли. Человек, который бы не подумал предложить молодой девушке руку и сердце в гостиной, непременно растает перед ней, если проведет с нею вечер в поле.
   -- Ты не поверишь, милая, сказала она Кэт, какое влияние имеет в этих вещах необычайность обстановки.
   В два часа оба джентльмена приехали из Пенрита и стали помогать дамам в приготовлениях к обеду. Капитан и Чарли Ферстерс взялись было за скатерть.
   -- Пустите меня, проговорил Чизсакер, и взял скатерть из рук капитана.
   -- Вам и книги в руки, отвечал капитан, сторонясь.
   -- Капитан Бельфильд накрыл бы гораздо лучше, проговорила Чарли с презрительным движением головы. Он все равно, что женатый человек теперь, а женатые в этих делах гораздо ловчее.
   Погода стояла хорошая и обед сошел с рук как нельзя лучше. Мистер Чизсакер сидел по правую сторону мистрис Гринау, пастор по левую, и с капитаном Бельфильдом она не говорила почти ни слова. С мистером Чизсакером она была любезна как никогда, самые лучезарные ее улыбки были обращены к нему, она льстила ему бессовестно, утверждала, что Ойлимид земной рай, что она никогда его не забудет.
   -- Увы! проговорила она, как вспомню я иногда... ну да что об этом говорить.
   Настала минута, когда ему показалось, что он еще может выиграть приз и наклеить нос капитану Бельфильду. Она тотчас же подметила это и добавила.-- Я знаю, что все устроилось к лучшему, а потому никогда не буду раскаиваться. Впрочем теперь и поздно было бы раскаиваться.
   -- Пока еще не поздно, заметил он жалобным тоном.
   -- Нет, поздно, для меня не существует уже больше возврата. К тому же человек, занимающий, как вы, такое видное место в герцогстве, должен непременно взять себе в жены женщину гораздо моложе его.
   Намек на видное положение в графстве приятно пощекотал самолюбие Чизсакера. Вообще он чувствовал себя на верху блаженства и даже враждебное его чувство к Алисе изчезло. В этот день он был первым лицом и как за обедом, так и после обеда ему позволено было командовать над капитаном Бельфильдом.
   -- Чекнемтесь еще раз шампанским, друг мой, проговорила мистрис Гринау, и мистер Чизсакер выпил новый стакан шампанского. Заметим мимоходом, что это был уже не второй и не третий стакан.
   После обеда все общество отправилось прогуляться и мистрис Гринау пошла с мистером Чизсакером. Чарли Ферстерс осталась дома и воспользовалась этим временем, чтобы привести в порядок свой туалет.-- Чуть ли она не скинула своего платья и не выгладила его съизнова.
   -- Это мы с вами в последний раз так остаемся в двоем, заметила вдовушка своему другу.
   -- О нет! отвечал мистер Чизсакер, надеюсь, что не в последний.
   -- В среду я сделаюсь мистрис Бельфильд, а до тех пор вы поймете, что мне еще о многом нужно передумать. Но, мистер Чизсакер, надеюсь, что мы и впоследствии останемся друзьями.
   Мистер Чизсакер отвечал, что с своей стороны тоже нидеется и что Ойлимид всегда будет к услугам капитана и мистрис Бельфильд.
   -- Все мы знаем ваше гостеприимство, отвечала она. Мне и мужу моему, т. е. будущему, оно не со вчерашнего дня известно. Он всегда говорит, что вы настоящий идеал английского сельского джентльмена.
   -- Какой я джентльмен? помилуйте, я просто Норфольский фермер. Поговаривают, правда, чтобы избрать меня в мировые судьи, да я этому особенной важности и не придаю.
   -- Для него было величайшим счастием, что он с вами познакомился, продолжала мистрис Гринау.
   -- Я делал что мог, вот и все,-- что пользы и жить, мистрис Гринау, коли не делать добро по мере сил и возможности? Бельфильд добрейший малый, мы с ним добивались одного и того же; он был счастливее меня и я на него за это не в претензии.
   -- Это так благородно и великодушно с вашей стороны, мистер Чизсакер, что, право, счастие, которого вы добивались, не стоило ваших усилий.
   -- Об этом мне предоставьте судить, мистрис Гринау.
   -- Право, не стоило. Хозяйкою вашего дома, мистер Чизсакер, не вдова бы должна быть.
   -- Тогда она и не была бы вдовою.
   -- Вам должно бы принадлежать девственное сердце, и девственное сердце будет вашим, если вы только захотите принять его.
   -- О черт возьми, какая скука!
   -- Если вы так принимаете мою заботливость о вашем счастьи, то я конечно замолчу. За минуту перед тем вы были так любезны, что выразили желание видеть меня и моего мужа под вашим гостеприимным кровом, но после всего, что произошло между нами, неужели вы думаете, что я могу быть гостьею в вашем доме, если в нем не будет хозяйки?
   -- По чести, не понимаю, отчего бы вам и так не приехать ко мне.
   -- Нет, мистер Чизсакер, это невозможно. Но вот другое дело; если бы вы была женаты...
   -- Вы вечно хлопочете женить меня, мистрис Гринау.
   -- Хлопочу, конечно. Это единственное условие, при котором дальнейшая дружба между нами возможна. А мне ни за что в мире не хотелось бы лишить моего мужа этой драгоценной дружбы, не говорю уже о себе самой.
   -- Но отчего вы сами не пошли за меня, мистрис Гринау?
   -- Если вы все еще не понимаете, то я вам больше объяснить не могу. Но если пламенная привязанность девственного сердца...
   -- Помилуйте, мистрис Гринау, она мне, вчера целый день не сказала ни слова.
   -- Не сказала вам ни слова?-- и вы больше ничего не подметили? Неужели вы так недальновидны, что не можете понять, когда сердце девушки надрывается под ее корсетом?-- Этот почти неприличный намек возымел надлежащее действие на чувствительную душу мистера Чизсакера.-- Ну а сами вы, сказали ли вы ей вчера хоть слово? А если нет, то зачем же прежде говорили так много?
   -- Ах, мистрис Гринау, полноте.
   -- То-то полноте, мистрис Гринау!-- Но пора нам вернуться к ним.
   Все это время они сидели на скамейке под забором.
   -- Мы будем пить чай и Чарли принесет вам вашу трубку и грог,-- хотите, мистер Чизсакер?
   -- Если она хочет, то конечно.
   -- А вот вы попросите ее, может она и захочет. Только помните, мистер Чизсацер, что я не на шутку говорила, что пора вам обзавестись хозяйкой. Подумайте только, какой вы будете старик, когда, выростут ваши дети, если не женитесь вскоре.
   Они возвратились на лужайку, где обедали, и нашли Чарли под деревьями.-- Я сказала ему, что вы набьете ему трубку, шепнула ей мистрис Гринау.
   -- Ему, кажется, все равно кто не набьет ему трубку, отозвалась Чарли.
   -- Ну да все-таки попробуйте, сказала вдова:-- а я пойду в комнаты и распоряжусь там на счет чая.
   Мистер Чизсакер видел, что ему расставляют ловушку, но не знал, как избежать ее. Чарли, в своем свежем кисейном платье казалась довольно смазливенькою, и он почувствовал, что не прочь бы поцеловать ее. Чтож? ведь поцелуй не обязывал его жениться на ней. Шампанское, создавшее это желание, придало ему и смелость его исполнить. Он оглянулся, не наблюдает ли кто за ним, а за тем поцеловал Чарли Ферстерс.
   -- Ай! мистер Чизсакер, воскликнула Чарли.-- Эй! мистер Чизсакер, послышалось смеющееся эхо, и бедный Чизсакер, оглянувшись, увидел мистрис Гринау, которую предполагал дома, но которая но каким-то неведомым причинам очутилась недалеко от места, избранного им для его любовных проказ.
   -- Мистер Чизсакер, проговорила Чарли, рыдая:-- кто вам позволил это делать, и еще на таком месте, где все могли вас видеть?
   -- Но ведь видела одна только мистрис Гринау, отозвался Чизсакер.
   -- Что она обо мне подумает?
   -- Господь с вами, ничего не подумает.
   -- Да я-то не могу об этом не думать; я ума не приложу, что мне теперь делать.-- И Чарли медленными шагами пошла прочь. Чизсакер с минуту простоял в раздумья, идти ему за нею или нет? Он знал, что он крупная рыба, и что обе женщины изо всех сил стараются поддеть его на удочку. А впрочем, рассудил он, беды большой не будет, если его и подденут. Итак он встал и последовал за нею. Не знаю, намеренно ли она избрала маленькую тропинку, извивавшуюся между деревьями по направлению к полуразвалившейся беседке; полагаю, что она была слишком взволнована, чтобы знать, что делает. Ну да как бы то ни было, она избрала именно эту дорожку и вскоре мистер Чизсакер и она очутились в беседке.
   -- Полно, Сэм, будет! кто-нибудь того и гляди придет. Говорят же тебе будет! так говорила Чарли, запечатлевая на устах мистера Чизсакера последний поцелуй. Но этот последний поцелуй в беседке совершенно оправдывался обстоятельствами: потому что мисс Ферстерс была невестою мистера Чизсакера.
   Слишком долго было бы рассказывать здесь, как мистер Чизсакер старался увернуться и как мистрис Гринау принудила его остаться верным данному обещанию. В этот же вечер мистрис Гринау имела серьозный разговор с любящей четой и назначила день свадьбы.
   -- Помилуйте, шопотом взмолился Чизсакер:-- хоть опомниться дайте. Но мистрис Гринау и знать ничего не хотела. Раз взявшись за что-нибудь, она не любила делать наполовину. И я надеюсь, что мисс Ферстерс умела вполне оценить ее благодеяние.
   -- Свадьба будет тотчас же после нашего возвращения с нашей маленькой свадебной поездки, объявила мистрис Гринау племяннице Кэт на следующее утро. Я дам ей денег взаймы, чтобы она могла закупить себе все, что нужно. Он не улизнет, хотя бы мне самой пришлось отправиться в Норфольк и приволочь его за уши.
   -- И ей чего доброго, в самом деле, придется ехать в Норфольк, заметила Кэт Алисе.
   Оправдалось ли это предположение, мы не беремся решить на страницах нашего рассказа. Если принять во внимание энергичность мистрис Гринау и ее готовность распинаться за друзей, то можно, кажется, с положительною достоверностью сказать, что дело мисс Ферстерс в шляпе.
   Собственная свадьба мистрис Гринау состоялась без дальнейших приключений, и в тот же день Алиса и Кэт отправились в Мэтчингское аббатство.
   

ГЛАВА XXXVII.

   Алиса была бы не прочь отложить свою свадьбу еще на несколько времени, но она чувствовала, что после всей путаницы, которую она наделала своими прежними колебаниями, ей ничего более не остается, как покориться желаниям других. Она вполне отдалась в распоряжение лэди Гленкоры. Не одна поспешность ее свадьбы пугала ее; еще более страшила ее пышность, с которою церемония должна была справляться. К свадьбе ожидали лэди Мидлотиан и маркизу Ольд-Рики. Ожидали также обеих дочерей лэди Мидлотиан, лоди Джэн и лэди Мери и единственную дочь маркизы, то же Лэди Джэн по имени. Кроме того, должны были приехать из Лондона две мисс Гауард. Все эти девицы должны были явиться на церемонию, в качестве подруг невесты. Лэди Гленкора дала себе слово разрядить их на славу. Каждой из них она подарила по платью, а мистер Паллизер по брошке и по браслету.
   -- Ты да Алиса -- единственные люди, которых я желаю баловать, сказала она мужу.
   В ответ на это он предоставил ей полную свободу относительно расходов.
   Когда Алиса и Кэт приехали в Мэтчинг, ни одной из подруг там еще не было, и единственным гостем был мистер Грей. Он вышел навстречу приехавшим вместе с мистером Паллизером и его женою. Алиса миновала обоих и прямо бросилась в объятия своего жениха.
   -- Как видно, я сама должна рекомендоваться вам, обратилась лэди Гленкора к Кэт, и представить вам моего мужа. Я много наслышалась о вас, и знаю, какая вы добрая и какая вы злая, добавила она шопотом.
   Затем мистер Грей был представлен Кэт.
   -- Слышали вы новость? спросила лэди Гленкора Алису, лишь только они остались одни.
   Но Алиса, конечно, ничего не слыхала.-- Мистер Бот женится на мистрис Маршам. Плантагенет просто из себя выходит. Я никогда не видала его в таком негодовании. Вы знаете, как я долюбливаю их обоих, и лучшего наказания я им не могла бы желать. Она ему в матери годится, но во всех остальных отношениях они пара. Но что всего милее, это то, что он этою женидьбою думает снова снискать себе расположение мистера Паллизера. Есть у меня еще другая новость, Алиса.
   -- Какая же такая?
   -- Дело это еще неверное, и я право не знаю, хорошо ли делаю, что говорю вам, но мистер Грей вам все равно расскажет. Если не ошибаюсь, мистер Паллизер будет через месяц канцлером казначейства, и если это состоится, он откажется от представительства Сильвербриджа.
   -- Но он останется в парламенте, не так ли?
   -- О, да, в парламенте-то он останется. Я не совсем ясно понимаю, как это устроится, но один из сторонников герцога, представитель какого-то графства, выходит из парламента и герцог хочет, чтобы Плантагенет занял его место.
   -- Но он будет в кабинете?
   -- О, да, конечно. Но как вы думаете, кто будет представителем Сильвербриджа?
   -- Не знаю, отвечала Алиса, но в тайне она догадывалась.
   -- Поймите, я говорю не на верное,-- но Паллизер рассказывал мне, что говорил с герцогом и указал ему на Джефри, но герцог об этом и слышать не хотел, так как у Джефри нет состояния, и сказал Плантагенету, чтобы он выставил вместо себя в представители Сильвербриджа кого-нибудь из своих друзей, который бы мог стоять на своих ногах, и мне кажется, заметьте,-- только кажется, что Плантагенет указал на одного мистера Грея.
   -- Гленкора!
   -- Если бы вы слышали, как они политизировали с Плантагенетом. Я право начинаю думать, что мистер Грей еще хуже моего мужа. Как начал он намедни говорить в гостиной о пошлинах на сахар, я только подумала: ну пропала Алисина головушка!-- Говоря это, лэди Гленкора знала, что лучшего известия не могла сообщить Алисе.
   Мало по малу начали съезжаться гости. Вслед за девицами Гоуард, веселыми, добродушными девушками, оживившими дом своим присутствием, приехала и грозная гостья, лэди Мидлотиан. Алиса волей или неволей должна была вынесть объяснение с глазу на глаз с ее светлостью. Леди Мидлотиан объявила ей, что вполне одобряет настоящий ее образ действия и прощает ей строптивость, с которую она отвечала на благонамеренные усилия ее светлости обратить ее на путь истины. У Алисы язык чесался объявить старухе, что она не нуждается в ее одобрении; но она вспомнила, как много была виновата в прошлом, и порешила, что должна искупить эту вину, терпеливо снося неприятность настоящего своего положения.
   -- А теперь, милая, сказала лэди Мидлотиан в заключение, поцелуйте меня и примите мои искренния поздравления. При этом она вынула из кармана небольшой ящичек и вручила его Алисе. Эти бриллианты, проговорила она, дарит вам маркиза, средства которой, как вам известно, превосходят мои; гранаты же примите от меня.
   Не знаю, что было хуже: объяснение, поцелуй или подарок? От последнего Алиса охотно отказалась бы, если бы позволило приличие. Но об этом конечно и думать нельзя было.
   За два дня до свадьбы приехала маркиза с своею дочерью. Эта лэди Джон была гораздо величественнее другой лэди, Джэн. У нее были очень длинные белокурые волосы и очень светлые голубые глаза, которые почти всегда оставались неподвижными. Говорила она очень мало и, как было известно, была помолвлена за герцога Домфрисгаейерского. Герцог был вдвое старее ее, но не имел детей от первой своей жены, которую недавно схоронил. Маркиза во все время своего пребывания ни слова не сказала Кэт и почти не говорила с Алисою. Но как она, так и дочь ее были личности довольно безвредные.
   На следующий день после их приезда пришла телеграмма, вызывавшая мистера Паллизера в Лондон. Он пришел к Алисе выразить свое сожаление и обошелся с нею при этом с самою милою задушевностью.
   -- Я понимаю, что вам нельзя не ехать, отвечала она ему:-- и знаю, что дело, по которому вас вызывают, вам по душе.
   -- Это так, оно мне по душе, но мне неприятно, что я не могу присутствовать на вашей свадьбе. Прошу вас извинить меня перед вашим отцом. Впрочем я еще увижусь с ним по возвращении. Ведь с вами я тоже в скором времени увижусь.
   -- Как так?
   -- Грей должен быть в Сильвердбридже к своему избранию. Но впрочем, что же я вам выдаю его тайны?
   Потом он повел ее в столовую и показал ей свой подарок -- великолепный сервиз из севрского фарфора.
   -- Я выбрал это, потому что знаю, что Грей любит фарфор, сказал он ей.
   -- И я тоже люблю фарфор, отвечала она с таким ясным лицом, какого он у нее еще никогда не видал.
   Он пожелал ей счастья и поцеловал ее.
   Свадьба отпраздновалась со всевозможною пышностью в великому ужасу Алисы и к досаде мистера Вавазора, который приехал вечером накануне церемонии. Мистер Грей прошел через всю эту процедуру с величайшим спокойствием, и лэди Гленкора уверяла, что, глядя на него, можно подумать, что он привык жениться, по крайней мере, по разу в год.
   -- Его ничто в мире не выведет из апатии, а потому, милая, советую вам и не пробовать его расшевелить, сказала она Алесе.
   -- Я это знаю, отвечала Алиса, а потому и пробовать никогда не буду.
   Медовый месяц Алиса и Грей провели в Италии. Они посетили Венецию, Флоренцию и Рим. Алиса получала длинные письма от лэди Гленкоры, в которых рассказывалось обо всем что делалось дома. В них писалось о приезде герцога в Мэтчинг и в комичных чертах изображались заботы герцога о будущем его наследнике.-- Если бы вы видели, с каким лицом он подходит во мне и наклоняется надо мною, когда я лежу на диване! он рассматривает меня -- точно женщина, удостоившаяся быть матерью его будущего наследника, должна быть каким-то чудом; он наводит на меня благоговейный ужас, когда решается изречь слово, другое, а и того пуще когда молчит.
   Но декабрь и январь быстро проходили и приближалось время Греям возвратиться в Англию. У мистера Грея были долгие разговоры с женою о предмете его настоящих честолюбивых мечтаний, и он находил в ней внимательную слушательницу. Раз решившись вступить на политическое поприще, он положил себе добросовестно исполнить задуманное дело. И весь ушел в политику не менее самого мистера Паллизера; но он, по крайней мере, не мог пожаловаться на недостаток сочувствия в жене в его стремлениям.
   Когда молодые возвратились в Лондон, они узнали о разрешении от бремени лэди Гленкоры; им сообщил об этом мистер Вавазор, удостоивший на этот раз встретить их на станции железной дороги.
   -- У герцога родился сегодня утром наследник, объявил он им, прежде чем отперли дверцы вагона. Можно было подумать, что не у мистера Паллизера с лэди Гленкорой родился сын, а у самого герцога.
   А теперь мы бросим взгляд на маленького пурпурородного младенца и этим взглядом закончим наш рассказ.
   Дело было в первых числах апреля; мистер и мистрис Грей гостили в Гадерунском замке. То был день выборов в Сильвербридже, и мистер Грей отправился туда вместе с мистером Паллизером отрекомендовать себя своим избирателям под защитою влиятельного члена кабинета.
   Лэди Гленкора и Алиса сидели наверху и ее пурпурородный младенец лежал на коленях Алисы.
   -- Как хорошо, что вся эта процедура у меня за спиною, сказала мать.
   -- Вы неблагодарнейшая из женщин.
   -- Ах, Алиса, если бы вы знали, что мне пришлось вынести. Когда у вас будет ребенок, он может родиться, кем ему вздумается. Вы не будете проводить бессонные ночи и думать о позоре, ожидающем вас, если родится экземпляр презренного, слабейшего пола, на зло ожиданиям ваших повелителей. Ведь у меня их было целых два. Оттого то так и страшно было.
   -- Я убеждена, что мистер Паллизер не сказал бы ни слова.
   -- Так, он ничего не сказал бы, да и герцог бы промолчал. Герцог просто в ту же минуту уехал бы и не пустил меня к себе на глаза, пока я не поправила бы свою провинность; а мистер Паллизер был бы кроток, как голубь, он был бы гораздо мягче, чем теперь; потому что мужчины редко бывают мягки в своем торжестве. Но я бы тем не менее знала, что оба они чувствуют и думают.
   -- Ну, да теперь все ваши заботы кончены.
   -- Да, мой славный мальчик, ты меня выручил!-- и лэди Гленкора взяла ребенка из рук Алисы.-- С тобой кончились все мои заботы, так-то мое сокровище!
   Вечером того же дня мистер Паллизер и мистер Грей возвратились из Сильвербриджа.
   -- Могу ли я поздравить тебя членом парламента? с этим вопросом встретила Грея меня.
   -- Все меня с этим уже поздравляют, хотя в сущности я могу себя считать действительно членом парламента только по принятии присяги.
   -- Как я счастлива! ни одно звание в мире не может сравниться с этим.
   -- Жаль, что ты не жена мистера Паллизера. Он сейчас говорил мне точно тоже что и ты.
   -- О Джон! я так счастлива. Я не заслужила всего этого счастья. Надеюсь.... Знаешь, меня порою смущает мысль....
   -- Какая же мысль тебя смущает, милая?
   -- Надеюсь, что ты не в угоду моим желаниям решился на это?
   -- Я бы и не на то еще решился, моя дорогая, чтобы видеть тебя счастливою, отвечал он, обнимая и целуя ее.

(Окончание).

"Русское Слово", NoNo 5--9, 11, 1864, NoNo 1--8, 1865

   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru