Троянов Вениамин Иванович
Первая схватка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Вениамин Иванович Троянов. Первая схватка (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. XXХI)

0x01 graphic

0x01 graphic

ПЕРВАЯ СХВАТКА
(Из записок пекаря Лисичкина)

I
СЛЕД ШПИОНА

   Итак, у нас в красном штабе был шпион!..
   Сомнения не оставалось никакого. Подряд, в течение десяти дней, проваливались один за другим придуманные нами сюрпризы белым.
   Предполагалось захватить белогвардейский транспорт около деревни Листвяны, взорвать железнодорожный мост в тылу белых через реку Каменку и, наконец, захватить в плен штаб 6-го белогвардейского кавалерийского отряда.
   Все эти три операции должны были быть выполнены без всякого риска, наверняка, так как заранее были учтены все условия.
   И вдруг -- все провалилось!..
   Я сидел у себя в кабинете, когда мне были поданы последние сводки -- наши и белогвардейские.
   Из сводок я увидал, что красные партизаны т. Щеткина нарвались при налете на штаб 6-го отряда на засаду и все поголовно были уничтожены.
   Таково было сообщение последней белогвардейской сводки, которые мы вообще получали так же регулярно, как и сами белые.
   У нас дело разведки, я могу с гордостью сознаться, в этом отношении было поставлено прекрасно.
   Я вертел в руках листок сводки, прочитывал ее раз за разом, стараясь понять что-нибудь между строк, найти какие-нибудь новые слова, объяснение нашей неудачи.
   Знаменательны были слова:
   "Как и следовало ожидать..."
   Все три операции, в том числе и план тов. Щеткина, вырабатывались и обдумывались только командармом т. Петровым, мною -- членом Ревсовета армии и начальником штаба тов. Хозовым. Кроме нас троих, в эти планы, конечно, посвящался поочередно тот предводитель отряда партизан, на которого возлагалось непосредственное выполнение операции. Причем каждый из них знал только о своем деле.
   И вдруг -- слова:
   "Как и следовало ожидать..."
   Значит, даже главный штаб белых знал заранее о наших операциях, заранее известил штаб 6-го отряда, и начальство транспорта, и охрану моста, и там заранее были устроены засады!..
   Черт возьми!.. Вся дальнейшая наша боевая работа будет сведена к нулю. У нас в штабе оказался шпион!
   Кто же? Каким образом он получает такие секретнейшие сведения? Как он их передает? Каким образом так быстро попадают наши секреты в главный штаб белых?..
   Прежде всего, у меня явилась догадка, не включились ли белые в наш провод. Ведь это часто практиковалось и у нас, и у них.
   Но это не могло быть. Только о первой операции с транспортом была дана соответствующая телеграмма нашему начдиву, против фронта которого и должно было быть отбитие транспорта. Об этом необходимо было его информировать, чтобы он был наготове. Но эта телефонограмма была зашифрована секретнейшим шифром, известным в штабе дивизии только двум товарищам -- начдиву и начштаба дивизии.
   О второй и третьей операции никому никаких сообщений не давалось.
   Кроме нас троих и начальника партии, решительно никто не знал. Я отбросил всю текущую переписку, донесения, телеграммы, сидел, курил и думал.
   

II
НЕРАЗРЕШИМАЯ ЗАДАЧА

   Кто же шпион? Кто?..
   Мысленно перебирал состав нашего штаба. Достал было анкеты всех сотрудников штаба. Они были у меня всегда под рукой в ящике письменного стола.
   Состав нашего штаба: тов. Петров. Мой начальник и мой старый друг и товарищ по партии, бывший путиловский рабочий, отбывавший при царизме каторгу и ссылку, один из виднейших работников в революции, в настоящее время -- командарм, краснознаменец -- гроза и жуть всех белогвардейских генералов. От одного имени тов. Петрова у золотопогонников душа убегала в пятки.
   Второй -- я, Лисичкин. Старый большевик-пекарь, еще мальчишкой, учеником пекарни, я ушел в революцию, в 1905 году дрался на баррикадах, эмигрировал, работал пекарем за границей -- в Константинополе, в Париже и в Лондоне и только с 17 года возвратился в Россию, принявшись с жаром за революционную работу. Недавно я был мобилизован партией и назначен сюда членом Ревсовета армии.
   Третий -- тов. Хозов. Наш начальник штаба. Еще молодой сравнительно человек, лет 26-27. Бывший прапорщик, но имеющий огромный революционный стаж. Он в 17 году определенно встал на сторону пролетариата, был первым красным комендантом одного из крупных городов на юге, затем там же, на южном фронте, арестовал весь офицерский съезд, за что и был приговорен к смерти, скрылся, будучи разыскиваем офицерским союзом, бежал, был опознан, арестован, ждал расстрела, снова бежал, жил в подполье до октября 17 года, а затем, в ноябре, дрался во главе значительного отряда красногвардейцев, им же самим сформированного. Со своим отрядом он взял несколько городов и организовал в них первую власть советов. Назначенный к нам начальником штаба, он сразу зарекомендовал себя лояльнейшим и преданнейшим работником революции. Он был дорог нам, как стратег-самородок.
   Затем шли остальные сотрудники штаба.
   Я хотел было еще раз проштудировать их анкеты, но бросил. Это было бы совершенно бесцельно.
   Знали только мы трое.
   Я окончательно стал в тупик.
   Знали только мы трое!..
   Проклятые строки -- "как и следовало ожидать"!
   Эх я, простота! Я даже привскочил. Не у нас в штабе, а в штабе белых, в их главном штабе надо искать начало нитей от шпионского клубка. Да! Там и только там! Достаточно узнать, как они получают наши секретнейшие сведения, а затем можно будет выяснить, кто им дает этот материал, кто шпион.
   

III
К БЕЛЫМ В ГОСТИ

   Решено. Я должен отправиться к белым. Только я, и никто другой. Слишком неотвратима, слишком очевидна та огромная опасность, которая грозит нашему делу. Шпион! Шпион -- в самом сердце, мозгу красного штаба!
   Я встал и направился в кабинет к тов. Петрову.
   Мы столкнулись с ним в дверях. Он шел ко мне.
   Я показал ему белогвардейскую сводку. Говорить с ним мне пришлось недолго.
   -- Знаешь, Вася, -- сказал он, -- я не Пинкертон, не Шерлок Холмс. Мое дело бить белых, бить и бить. Ты первым открыл шпиона. Ты член Ревсовета. Тебе и книги в руки. Действуй в интересах революции и никаких. Одобряю и соглашаюсь заранее.
   Никаких приказов о моем отъезде решено было не отдавать, никого не извещать в интересах конспирации.
   -- Я буду тебя ждать, -- говорил Петров, -- когда сделаешь все, приедешь, доложишь. Вот и баста! Закуривай!.. Когда едешь?..
   -- Сегодня... Сейчас... Как и каким образом -- покажут обстоятельства. Главное -- еду! До свиданья!
   -- До свиданья, братишка! Счастливо!
   Мы поцеловались. Я вышел из штаба.
   Всякому, знакомому с положением дел на гражданской войне, хорошо известно, что перейти боевой фронт, -- перебраться с одной воюющей стороны на другую, забраться в чужой тыл не представляет особых затруднений. Гражданский фронт не есть непрерывная линия окопов, укреплений, застав. Только в боевых местах, главное, по коммуникационным линиям, вдоль железнодорожного полотна, вдоль больших судоходных рек имеются заслоны, смычки, фронты. Отдаляясь от фронта вправо или влево, вы всегда можете попасть в такую местность, где нет ни той, ни другой воюющей стороны. В эти "нейтральные" местности являются поочередно то белые, то красные, иногда уходят далее, иногда остаются здесь в виду стратегической важности, иногда здесь возникает новый фронт, а иногда и сами жители не знают, "чи они красные, чи они белые"!..
   Я, осведомленный одинаково с расположением наших и белогвардейских частей, знал, что севернее нас верст приблизительно на 200 попадаются деревушки, где ни красных, ни белых нет. Туда я думал и направиться, а оттуда пробраться в штаб белых. От этих деревушек было около 40 верст до ст. "Омулево" -- крайнего пункта железнодорожной линии, находящейся в зоне белых и ведущей в гор. Тайгинск, где и был штаб действующей против нас белой армии.
   Я мог бы, конечно, направиться прямо через оба фронта и, конечно, меня пропустили бы наши заставы и <я> мог бы сразу очутиться у белых. Но не решился.
   Не потому, что это было более рискованно. Я тут выигрывал во времени, но потому, что здесь меня знала в лицо красноармейская масса и появление мое на передовой линии, а затем и переход через заставу вызвал бы наверняка разговоры среди товарищей красноармейцев. Эти разговоры смогли бы дойти случайно до населения. От них -- до белых.
   Я пришел домой, тщательно обдумал первоначальные шаги, собрал, что считал необходимым... а через полчаса штабной "Мерседес" мчал меня на север по отличному шоссе. Шофером был мой старый приятель-механик, с которым мы давно жили душа в душу и который не раз спасал меня во всех случаях боевой жизни. В нем я был уверен, как в самом себе, но и он знал только, что меня надо довезти до определенного пункта и потом ему надлежало возвратиться в штаб и быть немым, как рыба...
   Ровно через 48 часов после получения в штабе белогвардейской сводки к ст. "Омулево" подошел солдатик-инвалид на костыле... Вместо левой руки у него болтался пустой рукав с приколотым на нем замусоленным Георгием.
   Инвалид побродил по станции, узнал, когда уходит поезд в Тайгинск и подсел к группе кондукторов, которые с сундучками вышли принимать поезд.
   Когда подали состав, инвалид явился к коменданту станции и, предъявив свои документы, получил разрешение сесть на поезд.
   В документах было сказано, что калека-инвалид, возвратившийся из германского плена, пробирается к себе на родину, в город Тайгинск.
   У инвалида оказались деньжонки и обер-кондуктор милостиво разрешил ему сесть в служебное отделение.
   Инвалид расщедрился на бутылку монопольки и был принят бригадой, как родной. Только из себя был не очень разговорчив: "Еду, мол!.. Кого-то найду дома? Шесть лет не был!"
   Однако, за компанию стаканчик пропустил...
   

IV
У "ПЕКАРЕЙ"

   Я приехал в Тайгинск рано утром. Светало. Расспросив, как пройти на главную улицу, я тихо заковылял.
   Идти, конечно, было очень трудно; с одной стороны, непривычный костыль, с другой стороны погнутая в коленке нога с подвязанной культяпкой.
   Все эти принадлежности я приобрел в нейтральной местности у калеки-пастуха, дав ему компенсацию в виде старой николаевской рублевки, которой он был несказанно доволен.
   -- Милостыню, что ли, подстреливать хочешь? -- спросил меня любопытный старикашка.
   -- Угадал, дедушка! Хочу походить, пособирать. Калеке-то скорей подадут!
   Старый Георгиевский крест я нашел как-то в избе, еще давно, и он все время валялся у меня. Теперь, нацепив его, я еще крепче законспирировал себя инвалидом мировой войны.
   Я знал, что в Тайгинске существовала до сих пор наша не проваленная организация еще с 17 года. Центром организации являлась пекарня на главной улице города, пекарями и хозяином которой были наши товарищи-коммунисты. Из этой пекарни шли красные щупальца по всей белогвардейской округе. Здесь собирались все сведения, составлялись листовки, отсюда шли прокламации. О существовании красной организации в Тайгинске, конечно, знали все -- прокламации нет-нет да появлялись в стенах города. Власти искали гнездо большевиков, но найти не могли. Тайну пекарни знали немногие даже из нас, партийных. Я лично узнал о пекарне только от нашего начальника Особого отдела, который как-то в докладе упомянул об этом в связи с побегом из белогвардейской тюрьмы нашего разведчика.
   Сам я в Тайгинске не бывал никогда и потому мне приходилось спрашивать дорогу.
   Дошел. Вот вывеска пекарни! Наконец-то я среди своих!..
   Но выработанная привычка к конспирации сразу заставила взять себя в руки с того самого момента, как я очутился на враждебной мне почве. Я сразу подобрался, заставил себя почувствовать калекой, согнулся и тихо постучал в дверь пекарни.
   Ведь я не знал наверняка, встречу ли там своих. Может быть, уже был провал.
   Отворил дверь. Там уже шла работа. Пекарня была полна работающих пекарей. Я пошел и попросил калачика калеке-инвалиду.
   -- Подожди, братишка, пока не готовы! Отдохни, покури!..
   Я присел. На меня за работой никто не обращал внимания. Закурив собачью ножку, я присматривался к пекарям.
   Вдруг я чуть не закричал от радости. Петька Мазепа! Петька, мой старый миляга-приятель еще по петербургской пекарне. Еще мальчишкой мы дразнили его "Мазепой". Он стоял теперь у печи и фехтовал подсадком так, как самый опытный фехтовальщик.
   Еще секунда и я бы его окликнул. Но опять благоразумие взяло верх. Надо выждать. Вот Петька отставил подсадок и направился к выходу. Поравнялся со мной.
   -- Милый, -- бросил я, -- мне бы до ветру! Проводи, родимый!
   -- Пойдем, кавалер, пойдем!
   Когда мы очутились на дворе, когда я, внимательно оглядевшись, убедился, что мы совершенно одни -- я тихо бросил ему:
   -- Петька! Мазепа! Помнишь литовский трактир?
   Он присел, хлопнул себя по ляжкам и заорал:
   -- Дружище!..
   Но тут я бросил костыль и единственной свободной рукой зажал ему рот, а затем, потеряв равновесие, покатился на землю.
   -- Ну и история с географией!.. -- бормотал он, поднимая меня, а я наставительно ему названивал:
   -- Не ори, Мазепа!..
   -- Ну и Васька, и Пинкертон! Что отмочил?!
   Напомнил он мне мою старую мальчишескую кличку, которой меня дразнили в детстве в пекарне, когда я постоянно таскал с собой книжки этих романов и однажды запек целую страницу Пинкертона в калач... После этого мальчики меня прозвали Пинкертоном.
   -- Брось! Где говорить-то будем?
   -- Знай. Слушай да запоминай! Записывать долго!.. Возьмешь сейчас у нас горячий калач: и для видимости да и к чаю с дороги пригодится. Потом пойдешь по этой главной улице. Отсюда налево, да по левой стороне. Увидишь большой дом, No 23 -- запомни. Войдешь во двор. Там в полуподвале будет дворницкая. Постучись. Выглянет такой седенький старичок. Скажи ему: "Я к барину Ивану Ефремовичу". Поведет он тебя наверх к самому купцу Ивану Ефремовичу. Высокий, белобрысый такой. Пробор до затылка и морда бритая. Если знакомого в нем не опознаешь -- скажи, что ты "пекарь". Этот самый Иван Ефремович -- наш как есть. Через полчаса и я там буду. Понял?
   -- Готово! Давай калач-то!
   -- Эх ты, ковыляга, иди уж!
   

V
НЕ ГЛАЗ, А ЗОЛОТО

   Отыскать 23-й дом, найти седенького старичка-дворника и попросить его проводить к Ивану Ефремовичу не доставило мне много труда, зато я измучился со своей культяпкой, взбираясь по лестнице на второй этаж.
   -- Что, кавалер, чай, не привык еще с костылем-то?
   -- Привык-то привык, дедушка, да больно расхворался. Совсем ходить не могу...
   -- Наш барин Иван Ахремыч посочувствует... Он всем помощь оказывает, кого в больницу, кому деньгами. Сколько к нему народу приходит. Хотя и по заграницам жил, но простыми не гнушается. Вот недавно гошпиталь на свой счет оборудовал. Тоже благодарность от начальства получил...
   Я слушал и мотал на ус. Добрались на второй этаж. Пошли на кухню. В дверях нас встретила кухарка, женщина лет сорока.
   -- Вы к барину Ивану Ефремовичу?
   Опытное мое ухо сразу уловило интеллигентские нотки, но очень, очень незаметные.
   -- Да. Доложите. Лично к Ивану Ефремовичу...
   Старик, сдав меня, отправился в дворницкую. Кухарка ушла с докладом. Я сел в ожидании на скамейку...
   -- Просят вас обождать!.. Он только что встает... Не налить ли вам чашку... -- она внимательно взглянула на меня... -- кофе? Может быть, вы устали?
   -- Приятно иметь дело с умным человеком, -- пробормотал я и, смотря ей прямо в глаза, отчеканил: -- Да, товарищ, я бы с удовольствием выпил стакан кофе!
   -- Я сразу почувствовала, что вы "пекарь"! Здравствуйте, товарищ! -- Протянув мне руку, она прибавила: -- Будьте спокойны: здесь все свои, -- и я, и Иван Ефремович, и лакей, и кучер, и дворник.
   Чем я мог ей ответить, как не крепким товарищеским пожатием?
   -- Берите ваш костыль. Я проведу вас в кабинет.
   И я зашагал по апартаментам одного из самых шикарных особняков города Тайгинска. Единственная "вольная" нога моя утопала в мягком пушистом ковре.
   Пока все шло прекрасно. Но вот мысль, которая сразу навязалась и засверлила мой мозг: "Как это так? Я пробыл "инвалидом" больше суток, меня видели сотни людей и ни у кого не явилось ни малейшего сомнения в моем инвалидном естестве, -- и вот теперь в одну секунду эта женщина, этот товарищ, сразу раскрыла весь мой маскарад".
   -- Простите, товарищ, -- обратился я к ней, -- вы понимаете, что этот вопрос не простое любопытство, этот вопрос для меня чрезвычайно важный, -- как вы открыли, что я не инвалид, а "пекарь"? Что меня выдало?
   Она остановилась, проходя через гостиную.
   -- Я вам сейчас продемонстрирую. Посмотрите на себя в зеркало, да всмотритесь повнимательней. Ну, -- видите?
   -- Ничего решительно не вижу! Лицо как лицо, обросшее бородой!
   -- Плохо смотрите! Видите значки от пенсне? Вы носили всю жизнь пенсне и только недавно сняли. Инвалиды пенсне не носят, а партийные работники сплошь да рядом.
   Я посмотрел.
   Она была права: два красных, едва заметных шрама красовались у меня по бокам переносицы.
   -- Вот так конспирация!.. -- пробормотал я.
   -- Сейчас выйдет товарищ Иван Ефремович. Я вас проведу в комнату, где вы будете, как дома. Он придет туда же.
   Она подняла портьеру, открыла незаметную маленькую дверь и пригласила меня следовать за собой.
   

VI
В КРАСНОМ ТАЙНИКЕ

   Я вошел и осмотрелся.
   Простая обстановка этой комнаты была полной противоположностью всему остальному дому. Стол, крытый клеенкой. Простые клеенчатые кресла, рукомойник, шкаф и кровать.
   -- Здесь, товарищ, сможете отдохнуть, как хотите. Это самое безопасное место в городе Тайгинске для каждого коммуниста. Я сейчас принесу вам кофе.
   Отдохнуть!.. Я меньше всего думал об отдыхе!.. Дорога был каждая минута...
   Когда я отпустил ремни на прикрученной ноге, то к своему ужасу почувствовал, что нога совершено онемела. Неужели вместо работы мне придется действительно отдыхать и лечить ногу?..
   -- Вы ко мне, товарищ? Здравствуйте!..
   Занятый своей ногой, я так и не слыхал, как в комнату вошли.
   Я оглянулся.
   Сегодняшний день был для меня, очевидно, днем сюрпризов. Перед мной стоял товарищ Ефремыч, мой сожитель по комнате в Париже еще в 16 году. Он жил эмигрантом, учился в Высшей Школе, а я бегал печь хлебы в одну булочную на Монмартре. Не раз кормил его своими произведениями.
   Мы расцеловались и... перешли прямо к делу. Ведь мы встретились не для воспоминаний...
   -- Ну, рассказывайте, в чем дело? Откуда и зачем вы к нам пожаловали? -- спросил меня Ефремыч так просто, как будто мы расстались с ним вчера.
   -- Я приехал сюда, товарищ Ефремыч, чтобы сделать вам всем здешним коммунистам хороший нагоняй за вашу работу, верней, за пробелы в вашей работе, -- полушутливо, полусерьезно заявил я.
   -- Не понимаю! объясните точней, в чем наша вина, в чем ошибка?
   -- Ошибка ваша, то есть всех вас, здешних товарищей-коммунистов, в том, что вы, действуя во всех отношениях выше похвал, развив изумительно работу, сохраняя полную конспирацию и войдя в курс всех белогвардейских не только выступлений, но даже и замыслов, -- проморгали одно важнейшее явление. От вас и от вашей организации мы вправе требовать большего и требуем.
   -- Точнее, дорогой товарищ!
   -- Точнее? Кратко: у нас в штабе Красной армии завелся шпион, который уже недели две как дает сведения сюда, в главный штаб белых, и вы, стоящие в курсе всего того, что делается в штабе белых, вы до сих пор не узнали -- от кого, каким образом и какие сведения даются из штаба нашей армии в здешний белогвардейский штаб.
   -- А вы сами чего смотрите?
   В комнату вошел "Мазепа"... Товарищ "кухарка" принесла нам горячий кофе и завтрак...
   Через полчаса нами был выработан дальнейший план...
   

VII
АРЕСТОВАНА, А АРЕСТОВАННОЙ НЕТ!

   Около 6 часов вечера того же дня генерал-майор Попелло-Давыдов, начальник штаба белогвардейского фронта, сидел у себя в вагоне, стучал кулаком по столу и орал так, что даже часовые, находившиеся снаружи вагона, подтягивались и старались стоять смирно...
   Перед генералом стоял, вытянувшись, словно проглотивши красный штык, выхоленный, с вытаращенными глазами офицер-адъютант.
   -- Нет! Черт вас всех позадави! До чего додуматься? Аррестовать без моего разрешения! Аррестовать без моего приказа! Вы, поручик, узнавали, кто ее смел арестовать?.. Узнали?!..
   -- Так точно, ваше высокопревосходительство!.. То есть, никак нет-с! Не узнавал! То есть узнавал, но не узнал!..
   -- Что вы там еще бормочете? Узнавал!.. Не узнал!.. Говорите толком!.. А еще офицер! Кто ее посмел арестовать? Что это за дурацкая записка? Вы читали ее?..
   Он схватил со стола скомканную записку и подал ее адъютанту.
   -- Читайте еще раз, да вслух!
   -- "Его высокопревосходительству, начальнику штаба генерал-майору Попелло-Давыдову.
   Ваше высокопревосходительство, меня сейчас арестовало его благородие с контрразведки. Очень прошу ваше высокопревосходительство застоять меня, так как вы знаете, что я совсем невинна. Известная вам Лукерья Пуговкина, проводница вашего вагона No 4711"...
   -- Ну-с? Что вы скажете? Три часа тому назад она пошла за свечами. Вы тогда изволили где-то бегать!.. Да-с! А я читал газету. Да-с! Проходит час -- ее нет! Другой -- ее нет!.. Мне надо ехать в город и я не могу оставить вагон! И вас нет! Жду и вдруг какой-то болван приходит и дает эту дурацкую записку. Пока ее прочел, и его черти куда-то утащили! И спросить не у кого! Вы говорите, узнавали? Что узнавали?
   -- Согласно вашего приказания, звонил к начальнику контрразведки и передал приказание вашего высокопревосходительства освободить арестованную Пуговки ну.
   -- Ну, а он?
   -- Он навел справки и сказал, что никакой Пуговкиной арестовано не было.
   -- Черт знает! Не может быть! У них у всех затылки не так затесаны! Аррестовать без моего разрешения и потерять аррестованную! Черт!.. Фу!.. Устал... Поручик, немедленно, сейчас же, сию минуту вызвать начальника контрразведки... Арестовать без моего разрешения!.. Мерзавцы!..
   Прибывший к генералу начальник контрразведки ничем не мог успокоить его высокопревосходительство. Наоборот, еще более взбесил его, доложив, что не только Пуговкиной, но и вообще никакой девушки-проводницы в районе вокзала арестовано не было. Куда девалась Пуговкина -- он совершенно не знал.
   Отдышавшись и выпив несколько рюмок коньяку, генерал отдал приказ адъютанту затребовать срочно другого проводника.
   -- Но только проводника, а то проводницу они еще раз украдут. Дьяволы! А чтобы Лукерья Пуговки на мне была разыскана! Слышите, ротмистр? Может идти, без Пуговкиной не смейте показываться. Какая же это, черт подери, разведка, когда у начальника штаба среди бела дня пропадает проводник и разведка не может ничего узнать?
   Начальник разведки печально протрезвонил шпорами и вышел. Адъютант стал писать требование на проводника...
   

VIII
КУДА НИ КИНЬ -- ВСЕ КЛИН!

   А около генеральского вагона мотался какой-то рабочий, видимо, слесарь из депо, с ящиком и инструментами. Он постукивал колеса соседних вагонов молотком, что-то завинчивал, перестукивал по буксам... Часовые не обращали на него внимания, так как из генеральского вагона шел непрерывный вопль и часовые боялись повернуться.
   Слесарь перешел к вагону насупротив генеральского и стал подтягивать буксы.
   Из окна вагона выглянул адъютант.
   -- Эй ты, братец! Вон тот, в блузе! Поди-ка сюда!
   Рабочий оставил буксы и приблизился к окну.
   -- Ты из депо?
   -- Так точно, ваше благородие. Из депа слесарь. Вот буксы проверяю.
   -- Нарядчика, что заведует проводниками, знаешь?
   -- Так точно, знаю. Вижу на работе каждый день.
   -- Вот, отдай ему записку, да живо! Чтоб сегодня же, смотри, -- не позднее вечера был прислан проводник его превосходительству.
   Рабочий взял от адъютанта записку, собрал свои инструменты и зашагал в депо.
   В конторе у нарядчика, распределявшего проводников, рабочий оглянулся и, убедившись, что в конторе ни души, кроме самого нарядчика, нет, подошел к столу и тихо сказал:
   -- Товарищ Соскин! Вот записка начальника штаба. Необходимо сейчас же отправить туда проводника, то есть не проводника, а только дать наряд и листок с фамилией и проводниковской книжкой. Туда в вагон должен отправиться с этими документами один из наших. Вам же придется быть начеку. Коли проводник наш провалится, вы должны сделать так, чтобы вы сами по возможности остались чистым. В крайнем случае, и вам придется отсюда давать ходу.
   -- Есть! -- ответил Соскин, к слову сказать, бывший матрос со знаменитой "Авроры". -- Проводников у меня налицо ни одного. Одни поразбежались, другие в командировках. Человек пять в больнице. Я вам дам наряд на имя, -- он посмотрел в книгу нарядов, -- на имя Василия Курносова. Он как раз недавно отправился, вернее, переправился на родину, в Москву. Наверное, уже там, в Советской России. Я выпишу наряд на его имя. Его никто почти здесь не знал. Только по книге числился. Если выйдет провал и меня спросят, то я скажу, что послал Курносова, а кто такой Курносов -- это не мое дело. Проводник и проводник!..
   

IX
КУДА ПОДЕВАЛАСЬ ПУГОВКИНА

   Когда около часа дня Лукерья Пуговкина направлялась к дежурному по станции за свечами для генеральского вагона, к ней подошел молодой, симпатичный такой офицер и очень вежливо спросил:
   -- Красавица, ты не проводница вагона No 4711?
   Лукерья сказала, что да, проводница, вот иду, дескать, за свечами.
   -- Как фамилия и имя?
   -- Мое-то? Лукерья, а по фамилии Пуговкина.
   Офицер посмотрел в какую-то бумажку и уже серьезно так сказал:
   -- Пуговкина, тебя надо арестовать! Я из контрразведки. Ты только не бойся. Вот, уже ревешь? Тебе ничего не будет. Хочешь, напиши записку своему генералу. Я сейчас же отошлю ее, а он распорядится тебя освободить. Это, наверное, контрразведка напутала и написала бумажку тебя арестовать. Ну, вот что! Пиши записку. Брось реветь!
   Пуговкина, всхлипывая, нацарапала записку, а офицер взял эту записку, подозвал стрелочника из будки и строго так приказал немедленно отнести эту записку самому генералу. Теперь Пуговкина немного успокоилась. Генерал ее в обиду не даст. Как взяли, мол, так и отпустят. Только зря проканителят.
   Около товарных пакгаузов стоил автомобиль, там еще сидел какой-то в военной форме. Офицер вежливенько подсадил Пуговкину рядом с собой и автомобиль помчался, только не в город, а куда-то по большаку.
   Пуговкина забеспокоилась.
   -- Куда вы меня везете, ваше благородие?
   -- Главно