# Случай у Пяткина

Константин Андреевич Тренёв

## Константин Тренёв. Случай у Пяткина


## I


Сейчас у Пяткина остались одни только неприятности.

На прошлой неделе вступил было в колхоз "Красный", но уже и оттуда исключен, как находящийся под судом.

-- Позвольте! Когда же суд? -- спрашивает Пяткин, как человек очень нетерпеливый, и вынимает при этом записную книжку и испорченное самопишущее перо.

Пяткин вообще человек стремительный, черный глаз у него наметан. Больше всего он любит в деле ударный порядок. Так и говорит о себе:

-- Я, братишка, бью с лету!

Но все пролетело очень быстро, в два-три месяца: слетел с председательства и прочно влетел под суд. Должно быть, правду говорил Репа:

-- Раз отрежь, а семь раз ешь.

А к чему говорил, черт его, кулацкую морду, знает! Нужно было тогда же ликвиднуть -- и совсем бы другой оборот был. А то, полюбуйтесь! До дружбы допустил!

Начало дружбы было незаметное, издалека.

У Репы исчез пегий подсвинок. Два дня жена искала -- не находила. А на третий, когда проходила мимо Гараськина двора, услыхала в хлеву знакомое хрюканье. Позвала:

-- Паць-паць!

Подсвинок завизжал.

Тогда поднялся во дворе бабий крик, в котором визг поросенка сразу утонул:

-- Вы что же это чужих подсвинков прятаете?

-- Мы его не прятаем, а называется -- заняли в шкоде. Пол-огорода картошки перекопал да мешок разорвал, -- сам того не стоит.

-- А раз вы чужую имуществу загнали, -- должны хозяину сказать!

-- Так у этого ж имущества хозяин ни на рыле, ни на хвосте не прописан!

-- Да что это вам тут -- Париж какой, что вы не всех подсвинков на улице знаете?

-- Заплатите за шкоду, не говоря, что два дня кормили, без Парижа узнаем хозяина!

-- И так знаем, что вы до чужого имущества любители!

-- А за это еще не так ответите!!

Пошли стороны в сельсовет -- наскочили прямо на Пяткина: бежал куда-то, блестит кожанка и черный чуб. Остановился, окинул стороны прищуренным взглядом, сразу же схватил сущность дела и, держа вечное испорченное перо над книжкой, объявил резолюцию:

-- Дело взаимное и обратно уголовное. За потраву подсвинком бедняцкой картошки и разрыв мешка, как дефицитной тары, пять рублей. За злостное сокрытие подсвинка пять рублей пятьдесят... Сумму внести немедленно мне на руки. Точка! Что? Не согласны? Так я пошлю сельполномоченного отобрать подсвинка, как заподозреваемую в покраже вещь, и отчислю для временного пользования колхоза, а дело направлю по инстанции.

Жена прибежала домой, рассказала Репе, который в это время молотил на току ячмень. Репа сказал:

-- Отнеси два пятьдесят, пущай подавится, бандитюга!

Это была первая ступень к сближению.


## II


Когда Репа обмолотился, он отвез девять пудов ячменя в фонд. Зерно Пяткин принял сам лично и отметил у себя в книжечке.

-- За квитанцией к секретарю зайдешь через неделю.

-- Чего ж это так, что зерно сейчас, а квитанцию через неделю?

-- Оттого и так! -- пояснил Пяткин и побежал в амбар, на ходу перелистывая книжку.

Через неделю послал Репа жену за квитанцией. Принесла, а в квитанции вместо девяти пять пудов стоит. Пошел Репа в сельсовет воевать, и -- не с кем. Секретарь говорит:

-- Я выдаю квитанции согласно реестру. А под реестром подпись преда есть. А против Репы стоит пять пудов.

Подпись преда есть, а самого его нет. В район на конференцию уехал.

-- Вот бандитюги!

-- Это кто же именно в точности? -- переспросил секретарь, комсомолец Будько, подняв голову и взглянув на круглое, как тыква, обожженное солнцем лицо Репы.

-- А кто вас знает, -- уклончиво сказал Репа, погладил свисшие на раздвоенный подбородок забелевшиеся усы.

-- Говоришь, так должен знать... Значит, ты засыпал в фонд девять пудов? Кто при этом присутствовал?

-- Кто свистнул четыре пуда, тот и присутствовал.

-- Ладно, иди!

И уткнулся белыми вихрами в бумагу.

Вскоре на мельнице увидал Репа чью-то дерть в своем мешке (сбоку латочка знакомая). Спросил мельника:

-- Это кому?

Мельник, сухой дед, проскрипел:

-- Это важному лицу. По-старому -- граху. Словом сказать: предовому кабану-рябому.

-- Так. Ну, я ж этих грахьев достигну!

Вошел к Пяткину прямо в хату, уперся шапкой в потолок.

-- Я желаю с тобой разговор иметь.

-- Какой разговор? -- спросил Пяткин.

-- Большой разговор: верни хоть пустой мешок.

-- Какой мешок?

-- Мой мешок, -- сказал Репа, вынув табак и делая громадными, как палки, пальцами папиросу. -- В амбаре у тебя. Верни -- и квит.

-- Этот мешок идет в государство как дефицитная тара, когда желаешь знать.

Репа проследил задумчиво кольца дыма, уходившие из-под усов, и сказал:

-- Отдай, Пяткин, мешок. А за ячменем не успариваю.

Пяткин скосил на Репу прищуренный глаз и спросил:

-- Зачем тебе мешок, когда у тебя зерно насыпом в яме спрятано?

Репа заплевал огонь папиросы и сказал:

-- Ничего у меня не спрятано.

-- Спрятано, брат.

-- А где?

-- Сам знаешь. Не я прятал.

-- Сколько же спрятано?

-- Там подсчитаем. А покамест -- у меня другие дела, и -- кончен разговор.

Тогда Репа сел и сказал:

-- Я так, Карпо Иванович, думаю, что когда-то вы там еще придете с комиссией яму искать, тем больше, что никакой ямы у меня сроду не было, то зашел бы лучше один. Принять уважаемого человека у меня, слава богу, есть чем.

-- Я в угощении не нуждаюсь.

-- Как раз вчера в госспирте две бутылки получил.

-- Это не суть, конечно.


## III


Вечером Пяткин все-таки зашел.

Жена нарезала сала и помидоров, а Репа поставил сначала одну бутылку и, когда пили, между прочим спросил про облигации, купленные накануне:

-- Фальшивые из них не попадаются?

Тут, конечно, Пяткин успокоил:

-- Раз что ты их купил не на базаре где-нибудь, а в учреждении, то тебе уже нечего беспокоиться, кроме как за пшеницу в яме.

-- За пшеницу в яме у меня и за ухом не свербит, -- сказал Репа, плеснув пол чайного стакана под усы, -- потому что у меня ее там нету.

-- Где нету? -- спросил Пяткин, прищуриваясь на свой стакан.

-- Да в яме.

-- Значит, у тебя яма стоит пустая?

-- Оно, положим, не пустая! -- Репа почесал стриженую серебряную голову.

-- С чем? -- тихо спросил Пяткин.

-- А ни с чем. Раз ямы нету, так и быть ей ни с чем не полагается. Вот это сало у меня еще от прошлогоднего кабана задержалось. Кабан был прямо на красоту.

-- Так. Значит, куда ж ты пшеницу запрятал, раз уже у тебя и ямы нету?

-- Да нехай кого-нибудь черт так под хвост спрячет, как я ее прятал! -- сказал Репа, посадив на огромную, как тарелка, ладонь вторую бутылку. Пробка, как пуля, пролетела над головой председателя, и он запротестовал:

-- Вторую это ты зря. Я, может, от тебя и пить больше не желаю.

-- Через что ж это, Карпо Иванович?

-- Через то, что ты как гад извиваешься. Но я тебе на хвост наступлю и кулацкое жало вырву! Не таких мальчиков ловил.

При этом вынул из кожаной тужурки книжку, а потом и вечное перо.

-- Эх, Карпо Иванович, друг! Вместе с твоим батькой покойником когда-то хозяиновали. Чего ж нам теперь за хлебом-солью гадиться? Не тую ты яму, Карпо Иванович, ищешь. Ищи тую яму, где моя хозяйская душа закопанная.

-- Значит, ты против идешь?

-- Зачем мне против идти? -- Зачем друг дружке яму копать, ежели рука руку моет?

Но Пяткин отверг:

-- Отца ты мне не смей поминать, потому что я отрекся как от чуждого элемента и покойного врага. И ты мне чуждый элемент и невидимый враг. Как раньше невидимые враги были черти, ну ликвидировали. Так теперь кулаки и индивидуалисты. Ликвидируем так же точно!

И вообще долго сопротивлялся дружбе и перелистывал книжку.

А Репа говорил жирным тенором:

-- Ну, допустим уже, что я гад и элемент и прочие слова, но ежели я теперь на откровенность, так в чем же дело? Карпо Иванович! По стерне ж, ты сам знаешь, с двух десятин пятьдесят пудов чи набрал, чи нет. На парах озимка суховеем захвачена -- всего с двух гектаров восемьдесят два пуда.

-- А в яму спрятал сто двадцать пудов. Это, ежели перевести на центнеры...

-- Боже мой! Да где ж тая чертова яма и где тыи центнеры?

-- Найдем. И центнеры, и яму.

-- Да где ж вы найдете? В книжечке, что ли?

-- Может, и в книжечке.

На середине второй бутылки Репа сказал:

-- Эх, Карпо Иванович, ведь в том пегом подсвинке, что ты мне у Гараськи отвоевал, ежели его к великодню в саж закинешь -- худо-бедно десять пудов. А разве я за ним устаиваю? Не устаиваю.

-- Я подсвинка хотя и не отрицаюсь, -- отвечал Пяткин, -- тем более, что пегая масть мне ко двору, -- но выявление злостных укрывателей есть особая задача.

Только к рассвету задача была решена, и довольно просто. Насчет ямы Пяткин, конечно, преувеличил: не сто двадцать, а сто пудов. Двадцать пудов разрешается оставить в яме, семьдесят -- ночью частнику, выручку пополам, а десять -- государству.

На рассвете проводил Репа Пяткина за ворота; откуда ни возьмись -- Будько прошел мимо, быстро, как стриж пролетел. Глянул искоса на Репу, как спичкой по лицу черкнул...


## IV


До частника нужно было везти в пригородную слободу Кваши. Ночь случилась -- лучше некуда: с вечера зарядил мелкий осенний дождь; дороги еще не испортились. Репа сходил к Пяткину за мешками. Шел назад -- ни души на улице, темно, хоть глаз выколи, только в избе-читальне свет. Обошел ее задами, зашел во двор, стукнул в окно жене, чтоб тащила лопаты, сам захватил в амбаре коробку и пошел на огород. Там между бузиной и плетнем повыдергивал из земли картофельную ботву. Быстро откопали яму и насыпали четырнадцать мешков и еще два на красный обоз и опять засыпали яму, умяли мешками и заложили ботвой.

Когда сложили на воз и запрягли коней, жена, стоя с пустой коробкой и глядя на мешки, заплакала:

-- Бились-бились, за что ж ему, катюге, половина добра!..

-- Ничего, получит теперь он с меня. Пущай сам яму поищет... Но! Карий... Да чего ж ты, чертова голова, с пустой коробкой дорогу переходишь? Тьфу, невежа!

Сделал поворот назад и тогда уж выехал со двора. Село проехал благополучно. Только что поднялся от плотины к бугру, слышит -- сзади шаги. Оглянулся -- кто-то быстрым шагом догоняет.

-- Ужли какой хам выследил?.. Тпру!..

Прилег на мешки.

-- Не беспокойся, свои, -- тихо сказал Пяткин.

Репа подумал: "Чтоб тебя черти день и ночь успокаивали!"

Спросил ласково:

-- Али что случилось?

-- Ничего не случилось. Подъеду с тобой. Завтра мне в город.

-- Гляди, удобно ль тебе?

-- Удобно. Перед Квашами встану, до города пешком дойду.

Прыгнул Пяткин на мешки -- как из бутылки пахнуло.

Перевалили за бугор -- дождь пошел вовсю. Пяткин сказал:

-- Верни вправо, на Куркины хутора, у Гашки обсушимся.

Репа с сомнением крякнул:

-- Как бы у этой Гашки совсем не размокнуть.

Повернули вправо целиком -- уже грязь. И Куркиных хуторов не видать и не слыхать: собаки по дождю не лают. Но вот засерела крайняя хата, лошади уперлись в низенький каменный забор. Залаяла собака -- Гашкин рудой кобель. Въехали в раскрытые ворота.

-- Вы ж, Карпо Иванович, с ней в словах не дюже: не наплела бы чего, шкура. Хотя она, положим, как ведьма, все знает.

-- Я до ей, дай срок, доберусь.

Репа въехал в тьму навеса. Пяткин застучал в окно кнутовищем. Вышла Гашка с лампочкой, держит ее впереди себя, самое не видать.

-- Пущай обсушиться!

-- Что ж, сушитесь.

Вошли в хату. Гашка сбросила свитку с головы, убрала со лба и дряблых щек выбившиеся черные волосы.

-- Ну, давай-ка нам сушиться, чем помокрей, -- сказал Пяткин.

-- Ничего у меня такого нету, -- сказала Гашка, рассматривая свой острый нос.

-- Требую!

-- Да хоть растребуй.

-- Да ты, Гаша, не сомневайся, понюхай человека, -- сказал Репа. -- Дыхни ей, Карпо Иванович, для спокою.

-- Да я его давно разнюхала.

-- То-то и есть. Не со злом каким спрашиваем!

Обсушились бутылкой, а дождь все идет. И время идет. Пяткин посмотрел на часы -- полночь. Репа вспомнил, что Гашка ведьма, как и ее покойная подлюга мать, стал просить переменить погоду. Но Гашка, сидя в стороне, увиливала и только облизывала белые губы.

-- Вот такая и мать твоя была пакостница! Сколько народу заездила, ведьма.

-- Какая может быть ведьма при социализме? -- возмутился Пяткин. -- Сжечь ее к чертям!

И вынул книжку.

-- Кто ж это меня сожгет?

-- Кто? Масса, чертова перечница!

-- Гляди, сам вперед сгоришь.

-- Ой, Гаша, не предрекай человеку, -- сказал Репа, покрутив круглой головой.

-- Я ей предреку! Ты с кем это разговариваешь? А!

-- С вором, -- сказала Гашка, уставившись в Пяткина светлыми глазами. -- С грабителем.

-- Ах ты ж!.. -- Пяткин хотел броситься к ней, но Репа не пустил его.

-- А знаешь, что я ограбил?!

-- Знаю. Откуда на тебе кожанка и сколько с кого взял летом и прошлой весною?

-- Постой, постой! -- цыкнул Пяткин. -- Ты прошлого не трожь. Раз ты ведьма-пророчица, твое дело будущее угадывать.

-- Чего тут угадывать? Все знают.

Облизала губы и вышла, гадина.

-- Это пошла угадывать, с чем едем! -- сказал Репа и вышел следом. Застал Гашку возле мешков.

-- Ты уж, Гашенька, не знаю, как насчет прошлого, а настоящего, бога ради, не касайся.

-- В Кваши везете... Не много ль по грязюке... Коней зарежете.

-- Да полмешка уже сбросим. Ты уж, Гаша, людей не режь.

-- Полмешка -- какое ж облегчение...

-- На! Подавись, гада! -- просипел Репа, сбросив мешок на землю. -- Назад!.. Назад!.. Матери вашей!.. -- шептал, суя кулаком в лошадиные морды и выводя воз из-под навеса.

Заглянул в окно -- Пяткин уже спит, положив голову на стол.

-- Уйми собаку!..

Схватил вожжи, вытянул кнутом лошадей. Только в ворота, а сзади:

-- Стой! Стой, сукин сын! Удрать? Так я тебя арестую, кулацкая морда!

-- Да боже ж меня сохрани! Только бы скорей от этой паскуды! Говорил: не связывайся!

-- Ничего, я ее завтра ликвидну.

-- Она вон нынче мешок уже ликвиднула.

-- Пошел!

Пяткин лег под рядно и сейчас же захрапел. Репа тоже прилег, накрывшись чапаном. Подумал:

"Ликвиднуть бы тут самого тебя, бандитюга! Али сбросить в грязь?.. Чуток, сука! Грец меня, жадюгу, понес тот мешок выручать!"

Лежа слушал, как сквозь чмоканье копыт дождь стучит по чапану, а телегу царапает, как когтями, привешенное сзади ведро. Дремлется. Рядом храпит Пяткин. Долго храпел, а потом поднялся, слез с воза и говорит:

-- Ну, покедова, Репа. Вези свою пшеницу в город на базар, да не завози к Абрашке -- тот всегда пятака недодает. Правься прямо к Устину. А продавши, гребись в трактир -- подле собора, "Свидание всех друзей". Там нынче по случаю праздника играет военная музыка.

-- Хорошо, -- сказал Репа, -- ты ж, пожалуйста, не опоздай, чтобы дело не задерживалось.

-- Как же я могу опоздать, когда уже музыка играет, а ты все лежишь на яме. Вставай!

Музыка действительно заиграла. А Пяткин все пристает:

-- Вставай, черт! Что на дороге стал?

Репа сбросил чапан, сел на мешках, открыл глаза: впереди шоссе, дальше в утреннем тумане дома, сбоку железнодорожный мост -- действительно приехали... Воз на обочине стоит. Какой-то подводчик в буденовке стоит рядом, ругается:

-- Что дорогу, сонные черти, загородили?

Репа всмотрелся -- по шоссе у самого города обозы с красными флагами. Народ толпится. Это оттуда и музыка... Оттуда же и милиционер быстро сюда идет. Оглянулся на воз, -- Пяткин спит под рядном... Репа сбросил с него рядно, захватил ладонями шею, сразу посадил на мешки:

-- Вставай!..

Пяткин обвел красными глазами все поле, прищурился на милиционера, на мост:

-- Пошел вперед!

-- Да куда к черту на рога вперед?

-- Пошел, не твое дело! Вывернемся!

-- Да вон она красная шапка... к возу идет.

-- Не таких обходили.

Схватил вожжи, хлещет лошадей.

-- Здорово, товарищ милиционер, красный обоз догоняем.

Не успел Репа опомниться, Пяткин догнал обоз, врезался в толпу, -- митинг идет. Кто-то с портфелем, стоя на возу, заканчивает приветственную речь. Пяткин вскочил на мешки, вынул книжку:

-- Товарищи, прошу слова! Вот, товарищи, осознавшийся кулак Репа, благодаря что моей разъяснительной работе и также нажиму как предсельсовета, самолично ликвидировал яму и, как отмежевавшись от проклятого гнезда кулаков, вывез под моим контролем государству семьдесят пудов, и я предлагаю на красную доску, чтобы наш сельсовет именно...

Но что именно, Пяткин не договорил, так как рядом кто-то негромко, спокойно сказал:

-- Виноват, одну минуту, товарищи!

И как-то сразу получилось: этот тихий голос рассек голос Пяткина. Пяткин, не оглядываясь, узнал его. Откашлянул перегар в утренний воздух, чтобы продолжать громче, а продолжать уже некуда: Будько продолжает, -- все так же тихо, спокойно, а слышно всем:

-- Товарищи, этот воз из ямы направился Пяткиным в Кваши к спекулянту, да по пьяной ошибке нашего преда заехал не туда. Зерно это, товарищи, для красного обоза совсем не годится. Идет по другой линии.

-- Почему?! -- закричал Пяткин.

-- Отсырело в яме. Отъезжайте, Репа, в сторону.

-- Верно... Спасибо, -- сказал Репа, поворачивая назад.

Но милиционер взял лошадь под уздцы и повел сторонкой к амбарам. Репа застонал.

Пяткин спрыгнул с воза и закричал совсем хрипло, выхватив записную книжку и перо:

-- Я протестуюсь!

-- Не так громко, товарищ, -- сказал тихо кто-то с портфелем и мягко поддержал его под локоть. -- Ступай за мной.