Толстой Сергей Львович
Федор Толстой Американец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Сергей Львович Толстой

Федор Толстой Американец

   Воспроизведено по брошюре: Толстой С.Л. Федор Толстой Американец. М.: Современник, 1990. 64 с. (тираж 300000), текст которой отвечает изданию: Толстой С.Л. Федор Толстой Американец // Гос. акад. худож. наук. Тексты и материалы. Вып. 5. М., 1926
   

СОДЕРЖАНИЕ

   Предисловие
   ГЛАВA I. Происхождение. Детство. Морской корпус. Преображенский полк. Дуэль с Дризеном
   ГЛАВА II. Путешествие вокруг света
   ГЛАВА III. Возвращение. Шведская война. Дуэли с Бруновым и Нарышкиным. Крепость. Разжалование. Бородино. Восстановление в правах
   ГЛАВА IV. Жизнь в Москве. Опять дуэли. Картежная игра. Приятели. Женитьба
   ГЛАВА V. Ссора и примирение с Пушкиным
   ГЛАВА VI. Письма Ф.И. Толстого к князю В.Ф. Гагарину
   ГЛАВА VII. Последние годы Ф. Толстого по рассказам князя П.А. Вяземского, А. Герцена, Л. Толстого, М. Каменской, Ф. Булгарина, А. Стаховича и других
   ГЛАВА VIII. Тип Американца Толстого в русской литературе у Грибоедова, Пушкина, Льва Толстого и других
   ГЛАВА IX. Смерть Федора Толстого. Его семья. Заключение
   Источники
   

Предисловие

   Граф Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем, был человек необыкновенный, преступный и привлекательный; так о нем выразился его двоюродный племянник Лев Толстой. Он прожил бурную жизнь, нередко преступая основы общечеловеческой нравственности и игнорируя уголовный кодекс. Вместе с тем он был человек храбрый, энергичный, неглупый, остроумный, образованный для своего времени и преданный друг своих друзей.
   Его жизнь интересна, во-первых, как жизнь необыкновенного человека, полная занимательных происшествий, во-вторых, потому, что она отражает в себе быт эпохи, в которой он жил, в-третьих, потому, что он был в приятельских отношениях с некоторыми выдающимися людьми своего времени, и, в-четвертых, потому, что его резко выраженная индивидуальность послужила материалом для нескольких произведений лучших русских писателей.
   Материалом для настоящего очерка послужили рассказы и упоминания об Американце Толстом, разбросанные в разных мемуарах и исторических журналах, труды историков литературы, в особенности примечания В.И. Саитова к переписке кн. Вяземского с А.И. Тургеневым, и статьи Лернера в сборнике "Пушкин и его современники", а также недавно найденные 9 писем Ф.И. Толстого к кн. В.Ф. Гагарину и несколько рассказов, мною слышанных от моего отца Л.Н. Толстого и других лиц.
   Из написанного самим Федором Толстым мне известны только его эпиграмма на Пушкина и письма его к кн. В.Ф. Гагарину. Есть указание на то, что он сам писал свои мемуары, но судьба их неизвестна.
   К. сожалению, источники, которыми мне приходилось пользоваться, хотя и многочисленны, но не богаты точными сведениями и нередко недоброкачественны. Вокруг Американца Толстого создался целый цикл легендарных рассказов, записанных авторами разных мемуаров; документальных же данных о его жизни -- очень немного. Поэтому некоторые обстоятельства его жизни, например, вопрос о том, где и как он покинул экспедицию Крузенштерна, остаются невыясненными.
   Считаю своим приятным долгом выразить мою глубокую благодарность М.А. Цявловскому, давшему мне много ценных указаний и позволившему мне пользоваться его библиотекой, и Н.М. Мендельсону, предоставившему мне письма Ф. Толстого к кн. В.Ф. Гагарину.

ГЛАВА I

Происхождение. Детство. Морской корпус. Преображенский полк. Дуэль с Дризеном.

   Граф Федор Иванович Толстой по отцу происходит из обедневшего рода графов Толстых. Родоначальник этого рода, известный Петр Андреевич Толстой, достиг высоких должностей при Петре I, получил титул графа и нажил себе большое состояние, но после смерти Петра за участие в суде над Алексеем Петровичем и интриги против Меншикова был лишен титула, всех чинов и состояния и сослан в Соловки, где и умер 84-х лет. В 1760 году Елизавета Петровна вернула потомков Петра Андреевича из ссылки, и им были возвращены титул и часть их имений, но у Андрея Ивановича Толстого, деда Американца, было 4 брата и 5 сестер, а у его отца Ивана Андреевича было 5 братьев и 5 сестер, достигших зрелых лет, и остатки состояния Толстых распылились между многочисленными потомками Петра Андреевича. Каждому из них досталось немного, и имущественное положение лишь некоторых из них поправилось женитьбою на богатых невестах.
   Отец Федора Ивановича Иван Андреевич родился в 1747 году (то есть еще до восстановления графов Толстых в их правах), служил на военной службе, в 1794 году был кологривским предводителем дворянства, дослужился до генерал-майора и умер в старости после 1811 года.
   Мать Федора Ивановича Анна Федоровна (1761? -1834), дочь сержанта Семеновского полка Федора Ивановича Майкова, происходила из почтенного, но сравнительно незнатного и небогатого рода Майковых. К этому роду принадлежал святой Нил Сорский, "по реклу Майков" (1433-1508). В одном из своих писаний Нил Сорский говорит "О себе же не смею творити что, понеже невежа и поселянин семь". Может быть, он действительно происходил из поселян, но может быть, эти слова имеют лишь риторический смысл. Современником Нила Сорского был дьяк вел. кн. Василия Васильевича Андрей Майко. В 1591 году губным старостой в Рязани был Иван Майков. От него Майковы и ведут свой род. Поэт Аполлон Майков и академик Леонид Майков -- его же потомки.
   Майковы владели имениями в Ярославской и Костромской губерниях. В тех же губерниях находились имения Толстых. Отсюда понятно знакомство между этими двумя семьями, последствием которого была женитьба И.А. Толстого на А.Ф. Майковой.
   Можно предположить, что Иван Андреевич Толстой был верноподданным своих государей и убежденный дворянин, не вольтерианец и не франкмасон, иначе его и не выбрали бы в предводители. Анна Федоровна была вероятно благочестива -- ведь к роду Майковых принадлежал святой Нил Сорский. Они были сравнительно небогатыми, уважаемыми помещиками средней руки, занимавшими видное положение разве только в глуши -- в Кологривском уезде. Il n'y a de vrai bonheur, que dans les voies communes {Истинное счастье бывает лишь на обычных путях (фр.).}, сказал какой-то писатель, и родители Федора Ивановича были, вероятно, счастливы в житейском смысле.
   У них было три сына: Федор, Петр, Януарий и четыре дочери: Мария, Вера, Анна и Екатерина. Надо было устроить будущность этой многочисленной семьи, что и было сделано так, как это полагалось в дворянских семьях. Сыновья были отданы в кадетские корпуса, а дочери, кроме Анны, умершей в молодости, были выданы замуж {Дальнейшая судьба детей Ивана Андреевича Толстого следующая:
   Мария, р. 1779 г., муж Степан Абрамович Лопухин, егермейстер.
   Федор (Американец), р.1782, ум. 1846, отст. полковник, жена А.М. Тугаева.
   Вера, р. 1783, ум. 1879 (96-ти лет), муж Семен Антонович Хлюстин.
   Петр, р.1785, ум. 1861, отст. мичман; жена Елизавета Александровна Ергольская (сестра Т.А. Ергольской, воспитательницы Л.Н. Толстого, и мать Валерьяна П. Толстого, мужа сестры Л.Н. Толстого М.Н. Толстой).
   Януарий, р. 1792, ум. 1835, отст. майор, жена Ек. Дм. Ляпунова (ум. 1882 г.).
   Екатерина, муж капитан гвардии Шулинский. Анна, умерла до 1832 г., девица.}.
   Федор Иванович родился 6 февраля 1782 года, где именно -- сведений нет; вероятно, он родился и провел свое детство в имении своих родителей, в Кологривском уезде. В деревне, в глуши Костромской губернии он запасся хорошим здоровьем и там же, в атмосфере крепостного права, его буйный нрав развертывался вовсю, сдерживаемый разве только его отцом, человеком военным, следовательно, знакомым с дисциплиной. Если верить Вигелю, Федор Иванович уже с юных лет проявлял жестокость. Про него рассказывали, пишет Вигель, будто в отрочестве он любил ловить крыс и лягушек, перочинным ножом разрезывал им брюхо и по целым часам тешился их смертельной мукой.
   Образование он получил в Морском корпусе. Надо предполагать, что там он выказал свои хорошие способности, поведение же его едва ли было образцовым. Из Морского корпуса он почему-то поступил не в моряки, а в гвардию -- в Преображенский полк.
   Федор Иванович был среднего роста, плотен, силен, красив и хорошо сложен, лицо его было кругло, полно и смугло, вьющиеся волосы были черны и густы, черные глаза его блестели, а когда он сердился, говорит Булгарин, страшно было заглянуть ему в глаза.
   Остроумный, страстный и живой, он был привлекателен не только для женщин, но и для тех своих товарищей, с которыми дружил или отношениями с которыми дорожил. Наоборот, люди ему не симпатичные или не нужные не любили его и боялись. Самолюбивый, дерзкий и смелый, он не только не прощал обиды, но сам вел себя вызывающе. Последствием этого являлись дуэли, бывшие в то время в моде. А он не только не избегал дуэлей, но даже любил их. Ф. Булгарин пишет про него:
   "Он был опасный соперник, потому что стрелял превосходно из пистолета, фехтовал не хуже Севербека (общего учителя фехтования того времени) и рубился мастерски на саблях. При этом он был точно храбр и, не взирая на пылкость характера, хладнокровен и в сражении и в поединке".
   В ту эпоху в известной среде поощрялась удаль, в чем бы она ни выражалась; удальцом считался не только человек храбрый на войне, но и смелый человек, пренебрегающий опасностью, общепринятыми формами жизни и даже уголовщиной. Рискованные и нередко предосудительные поступки делались ради шутки, для выигрыша пари, для некоторой славы геростратовского пошиба или просто для собственного удовольствия. Такого рода удаль вполне соответствовала характеру Федора Ивановича.
   К этому его побуждал его буйный нрав, а также некоторого рода тщеславие, желание выдвинуться, заставить о себе говорить. Толстой был
   "человек эксцентрический, -- говорит про него Ф. Булгарин, -- т.е. имел особый характер, выходивший из обыкновенных светских форм, и во всем любил одни крайности. Все, что делали другие, он делал вдесятеро сильнее. Тогда было в моде молодечество, а гр. Толстой довел его до отчаянности. Он поднимался на воздушном шаре вместе с Гарнером и волонтером пустился в путешествие вокруг света вместе с Крузенштерном"  {Здесь и далее выделения сделаны автором -- С.Л. Толстым -- Ред.}.
   Его проказы, дуэли, крупная, нередко недобросовестная игра в карты, его шутки сомнительного достоинства, нарушение дисциплины и т.п. начались уже в Преображенском полку. В истории Преображенского полка значится, что 9 сентября 1798 г. он был произведен из полковых "портупей-прапорщиков" в офицеры. Но через полгода, 5 марта 1799 года он был выписан в гарнизонный Вязьмитинский полк, очевидно, за какую-нибудь проделку. Через несколько дней (19 марта) он был возвращен в полк. Затем у него была дуэль с полковником Дризеном. Д.В. Грудев {Из рассказов Д.В. Грудева // Русский архив, 1898. No 2.} передает рассказ о том, как Федор Иванович "наплевал на полковника Дризена", последствием чего была дуэль. Неизвестно, чем кончилась эта дуэль, был ли ранен или убит полковник Дризен и был ли наказан и как наказан Толстой. В нескольких мемуарах говорится, что тогда он был разжалован в солдаты. Однако это неверно: после этого он был в плавании на "Надежде" в качестве кавалера посольства Резанова в чине поручика гвардии и в мундире Преображенского полка. М.Ф. Каменская, его двоюродная племянница, пишет, что он воспитывался в Морском корпусе вместе с ее отцом Федором Петровичем Толстым (известным впоследствии художником), и когда Федор Петрович, не выносивший морской качки, отказался идти в кругосветное плавание, то на его место был назначен его двоюродный брат Федор Иванович. Вероятно, для того, чтобы Федора Ивановича избавить от наказания, а Федора Петровича избавить oт плавания, Толстые выхлопотали замену одного Федора Толстого другим Федором Толстым.

ГЛАВА II

Путешествие вокруг света.

   Так или иначе, в августе 1803 года Федор Иванович отправился в кругосветное плавание. Экспедиция Крузенштерна была первым кругосветным плаванием русских кораблей. Были снаряжены два парусных корабля "Надежда" и "Нова" под общей командой капитан-лейтенанта Ивана Крузенштерна.
   На "Надежде" находились: командир Иван Крузенштерн, 52 человека команды, естествоиспытатели Тилезиус и Лансдорф, астроном Горнер, живописец Степан Курляндцев, доктор Бринкен, приказчик американской компании Ф. Шемелин, посланник для заключения торгового договора с Японией камергер Николай Петрович Резанов и при нем "молодые благовоспитанные особы в качестве кавалеров посольства": майор свиты Ермолай Фридериций, гвардии поручик граф Ф.И. Толстой, надворный советник Ф. Нос, а также сержант артиллерии Алексей Раевский и кадеты Сухопутного кадетского корпуса Отто и Мориц Коцебу.
   Из этого списка видно, что по иронии судьбы Ф.И. Толстой фигурировал в экспедиции в качестве "молодой благовоспитанной особы".
   На "Неве" находились: командир капитан-лейтенант Юрий Лисянский, команда в 45 человек, доктор, иеромонах Гедеон и приказчик американской компании Коробицын. Кроме того, на корабли были взяты несколько японцев из Иркутска, потерпевших крушение у русских берегов, с тем, чтобы их высадить в Японии.
   "Надежда" и "Нева" отплыли из Кронштадта 7 августа 1803 года по новому стилю. Они останавливались в Копенгагене, в Фальмуте и в Санта-Круце у одного из Канарских островов. Крузенштерн отметил нищету, разврат и вороватость населения Санта-Круца, произвол губернатора и средневековые приемы еще действовавшей там инквизиции.
   14 ноября в первый раз русский флаг вступил в Южное полушарие. При прохождении через экватор матрос Павел Курганов изображал Нептуна с трезубцем, но настоящего празднования не было: Крузенштерн боялся, что команда выйдет из повиновения.
   Следующая стоянка была между островом Св. Екатерины и берегом Бразилии, в виду города Ностера-Сенеро-дель-Дестеро. Здесь семь недель простояли на якоре; делали новую грот-мачту для "Новы" и готовились к трудному переходу вокруг Южной Америки; здесь, по каким-то политическим соображениям, Крузенштерн никого не пускал на берег.
   2 февраля 1804 года отплыли. Проходя мимо Патагонии, встретили более 20 китов, и так близко, что Крузенштерн опасался, как бы киты не попали под корабль и: не опрокинули его. 3 марта благополучно обогнули мыс Горн.
   24 марта "Надежда" потеряла из вида "Неву", а 7 мая кинула якорь у Нука-Гивы, самого большого острова Вашингтоновского архипелага, в настоящее время более известного под названием Маркизских островов.
   Несколько сот голых островитян вплавь окружили "Надежду", предлагая кокосы, плоды хлебного дерева, бананы и т.п. Вслед за ними подплыл англичанин, на котором так же, как и на туземцах, кроме пояса, никакой одежды не было. Он был женат на туземке и уже 7 лет жил на острове. Через него, как толмача, началась оживленная меновая торговля; туземцы были особенно падки на изделия из металлов.
   Затем на корабль прибыл сам король Нука-Гивы Танега Кеттонове, человек лет 45-ти, темнокожий, сильный и благообразный. На нем также ничего, кроме пояса, не было, но он был татуирован с головы до ног. Федор Иванович забавлялся тем, что заставлял короля исполнять должность собаки: поплюет на щепку, закинет в море и крикнет: пиль, апорт! Король плавал за щепкой, схватывал ее зубами и преподносил Толстому {Каменская, рассказывая этот анекдот, относит его к королю Сандвичевых (Гавайских) островов, но этого не может быть, потому, что "Надежда" стояла у Гавайских островов очень недолгое время, и Крузенштерн ни о каком короле этих островов не упоминает.}.
   В один из следующих дней более ста женщин стали плавать вокруг корабля и, пишет Крузенштерн, "употребляли все искусства, как настоящие в том мастерицы, к обнаружению намерения их посещения". Крузенштерн пустил их на два дня на корабль. Очевидно, Федор Иванович не преминул воспользоваться их визитом. Как потом оказалось, эти женщины были посланы их отцами и мужьями для того, чтобы приобрести куски железа, материи и т.д.
   Крузенштерн на катере отправился на остров и отдал визит королю. Его встретил дядя короля, старик лет 75-ти, но сильный и здоровый. Он его повел на участок земли, отведенный королю, куда толпа любопытных туземцев, следовавших за европейцами, не посмела войти; этот участок был заповедный -- табу. Король был гостеприимен, а дочь его красива даже с европейской точки зрения.
   На острове оказалась некоторого рода культура: огороды, шелковичные деревья, банановые пальмы, таро, леса кокосовых и хлебных дерев. Тем не менее нукагивцы были людоедами. Они постоянно воевали с соседними островитянами и съедали убитых и пленных. Естествоиспытатель Тилезиус записал слова и музыку одной песни нукагивцев, воспевающую печаль родственников съеденного мужчины. Эта песня пелась на хроматическом glissando вверх и вниз в пределах малой терции. В сущности это был мрачный вой, а не песня.
   В продолжение всей стоянки "Надежды" у острова один нукагивец находил для себя много работы на корабле. Почти каждый из корабельных служителей приглашал его сделать какой-либо узор на своем теле. Тогда же, вероятно, был татуирован и Федор Иванович.
   На Нука-Гиве, кроме англичанина, жил также уже несколько лет один француз; он враждовал с англичанином и, по словам Крузенштерна, совсем одичал. Он даже охотился на врагов той общины туземцев, среди которых жил, но уверял Крузенштерна, что сам не ел человеческого мяса. Этот "дикой француз", как его называет Крузенштерн, захотел вернуться на родину и был взят на борт "Надежды" с тем, чтобы его высадить в Камчатке.
   У Нука-Гивы "Нева" присоединилась к "Надежде", и оба корабля направились к Сандвичевым (Гавайским) островам. "Надежда" два дня держалась около острова Овага и легла на дрейф около одного большого селения. Гавайцы подплывали к кораблю и здесь, так же, как и в Нука-Гиве, происходила меновая торговля. Здесь корабли расстались, и надолго {"Нева" присоединилась к "Надежде" в Макао 21 ноября 1805 г., т.е. через полтора года.}. "Нева" отплыла к Каракоа и к русским американским колониям, а "Надежда" пошла прямо в Камчатку и через 35 дней, 14 июня 1804 года, вошла в Камчатский порт св. Петра и Павла. Со дня отплытия из Кронштадта прошло более 11 месяцев.
   Крузенштерн в описании своего плавания пишет, что во время пребывания экспедиции в Камчатке в свите посланника Резанова произошла перемена: "Поручик гвардии граф Толстой, доктор посольства Бринкен и живописец Курляндцев оставили корабли и отправились в Петербург сухим путем". Приняты вновь кавалерами посольства капитан Федоров и поручик Кошелев.
   Такова официальная версия. Однако известно, что Федор Иванович покинул "Надежду" не добровольно, а был удален с нее командиром за свое невозможное поведение, и по некоторым данным можно заключить, что он был высажен не в Камчатке, а на каком-то острове.
   Из списка лиц, отправившихся в плавание, видно, что между ними было несколько человек, которым на кораблях нечего было делать; в числе этих праздных людей был Толстой. Между тем его буйный нрав требовал деятельности, и его деятельность проявилась -- в зловредных шалостях. Про его поведение на корабле и его высадку существует несколько рассказов. Эти рассказы довольно противоречивы, и из них нельзя с достоверностью заключить, кем и куда он был высажен на берег.
   Вот что рассказывает его двоюродная племянница М.Ф. Каменская, лично его знавшая.
   "На корабле Федор Иванович придумывал непозволительные шалости. Сначала Крузенштерн смотрел на них сквозь пальцы, но потом пришлось сажать его под арест. Но за каждое наказание он платил начальству новыми выходками, он перессорил всех офицеров и матросов, да как перессорил! Хоть сейчас же на ножи! Всякую минуту могло произойти несчастье, а Федор Иванович потирал себе руки. Старичок корабельный священник был слаб на вино. Федор Иванович напоил его до сложения риз и, когда священник как мертвый лежал на палубе, припечатал его бороду сургучом к полу казенной печатью, украденной у Крузенштерна. Припечатал и сидел над ним; а когда священник проснулся и хотел приподняться, Федор Иванович крикнул: "Лежи, не смей! Видишь, казенная печать!" Пришлось бороду подстричь под самый подбородок".
   "На корабле был ловкий, умный и переимчивый орангутанг. Раз, когда Крузенштерн отплыл на катере куда-то на берег, Толстой затащил орангутанга в его каюту, открыл тетради с его записками, положил их на стол, сверху положил лист чистой бумаги и на глазах обезьяны стал марать и поливать чернилами белый лист... Обезьяна внимательно смотрела. Тогда Федор Иванович снял с записок замазанный лист, положил его себе в карман и вышел из каюты. Орангутанг, оставшись один, так усердно стал подражать Федору Ивановичу, что уничтожил все записи Крузенштерна. За это Крузенштерн высадил Толстого на какой-то малоизвестный остров и сейчас же отплыл. Судя по рассказам Федора Ивановича, он и на острове продолжал бедокурить, живя с дикарями, пока какой-то благодетельный корабль не подобрал его -- татуированного с головы до ног".
   "Он рассказывал, что во время его пребывания в Америке, когда он был на шаг от пропасти, ему явилось лучезарное видение святого, осадило его назад, и он был спасен. Заглянув в им самим устроенный календарь, он увидел, что это произошло 12 декабря. Значит, святой, который его спас, был св. Спиридоний, патрон всех графов Толстых. С тех пор он заказал себе образ св. Спиридония, который постоянно носил на груди".
   Д.В.Грудев передает такой рассказ:
   "На корабле наклонности Толстого скоро обнаружились, и он такую развел игру и питье, что Крузенштерн решил от него отделаться. Сделана была остановка на Алеутских островах, все сошли и разбрелись по берегу. Сигнал к отъезду был подан как-то неожиданно; все собрались и отплыли, как бы не найдя Толстого. При нем была обезьяна; с нею он пошел гулять, а потом рассказывал для смеха, что первые дни своего одиночества он питался своей обезьяной"  {Из рассказов Д.В. Грудева // Русский архив, 1898. No 2.}.
   Новосильцева в своих не всегда достоверных рассказах, слышанных ею от приятеля Толстого Нащокина, говорит:
   "Крузенштерн высадил Толстого на остров, оставил ему на всякий случай немного провианта. Когда корабль тронулся, Толстой снял шляпу и поклонился командиру, стоявшему на палубе. Остров оказался населенным дикарями. Среди них Федор Иванович прожил довольно долго. Когда, бродя по морскому берегу, он увидел на свое счастье корабль, шедший вблизи, он зажег костер. Экипаж увидел сигнал, причалил и принял его".
   Далее Новосильцева пишет, что в день своего возвращения в Россию Толстой, узнав, что Крузенштерн в этот день дает бал, явился к нему и благодарил его за то, что весело провел время на острове.
   Дочь Федора Ивановича, П.Ф. Перфильева, в своих возражениях на воспоминания Новосильцевой отрицает, что ее отец прямо с дороги попал на бал к Крузенштерну, -- он и не мог этого сделать, потому что вернулся в Петербург раньше Крузенштерна, -- но она не возражает против рассказа Новосильцевой о высадке его на остров. Следовательно, можно предполагать, что это верно.
   Вигель слышал, что Федор Иванович был высажен в Камчатке, но он мог знать одну только официальную версию.
   Булгарин пишет:
   "Вмешавшись в спор Крузенштерна с капитаном Лисянским, Толстой довел доброго и скромного Крузенштерна до того, что тот был вынужден оставить Толстого в наших Американских колониях, и не взял его с собою на обратном пути в Россию. Толстой пробыл некоторое время в Америке, объездил от скуки Алеутские острова, посетил дикие племена Колошей, с которыми ходил на охоту, и возвратился через Петропавловский порт сухим путем в Россию. С этих пор его прозвали Американцем. Дома он одевался по-алеутски, и стены его были увешаны оружием и орудиями дикарей, обитающих по соседству с нашими Американскими колониями... Толстой рассказывал, что Колоши предлагали ему быть их царем".
   Из сопоставления вышеприведенных рассказов с описаниями плаваний Крузенштерна и Лисянского можно сделать следующие выводы: во-первых, Федор Иванович покинул "Надежду" не добровольно, а был удален с нее, во-вторых, он побывал в русских американских колониях и, в-третьих, он, вероятно, был высажен не в Камчатке, а на один из островов, принадлежавших к русским владениям. Если, однако, он был высажен на остров, а не в Камчатке, то он не мог быть высажен Крузенштерном. Это следует из того, что Крузенштерн, проплыв безостановочно от Гавайских островов в Камчатку и пробыв в Камчатке до 6-го сентября, оттуда пошел не в американские колонии, а в Японию; в американских же колониях он был гораздо позднее. Из этого, казалось бы, следует, что Толстой был высажен в Камчатке; но почему же тогда почти во всех воспоминаниях о Толстом говорится, что он был высажен на остров? Чтобы примирить эти противоречия, я сделаю такое предположение: после проказ Толстого (может быть, после порчи бумаг Крузенштерна с помощью обезьяны) не мог ли Крузенштерн, решив отделаться от него, пересадить его с "Надежды" на "Неву" и поручить Лисянскому высадить его в русских американских колониях? Ведь "Нева", расставшись с "Надеждой" у Гавайских островов, прямо направилась в русскую Америку.
   Булгарин, говоря, что Толстой вмешался в спор между Крузенштерном и Лисянским и довел Крузенштерна до необходимости его высадить, этим самым намекает, что Толстой держал сторону Лисянского. Если это так, то Лисянский мог легко согласиться взять его к себе на "Неву". Возможно, что на "Неве" Толстой продолжал бедокурить; может быть, именно тогда он припечатал бороду священника к палубе; ведь отец Гедеон плыл на "Неве", а не на "Надежде". Тогда Лисянский, в свою очередь выведенный из терпения или просто исполняя приказание Крузенштерна, высадил Толстого на один из островов русской Америки -- на Кадьяк или на Ситху или на какой-нибудь остров соседний с Кадьяком или Ситхой.
   Хотя в описании своего путешествия Лисянский не упоминает о Федоре Толстом, мне кажется, что высказанные мною предположения примиряют противоречие между отчетом Крузенштерна и рассказами разных лиц о высадке Толстого на остров. Возможны и другие предположения, например, что Крузенштерн удалил Толстого с "Надежды" в Камчатке, а оттуда Толстой на одном из кораблей русско-американской компании, или на другом каком-нибудь судне, отправился на Алеутские острова и на Ситху. Но никаких фактических данных для такого предположения нет.
   Николай Михайлович Мендельсон, библиотекарь Публичной библиотеки имени Ленина в Москве, сообщил мне, что законоучитель Иркутской гимназии, где он учился, священник Виноградов рассказывал ему о своей поездке на Ситху, где сохранилась память о посещении Ситхи Американцем Толстым.
   Ситха -- остров, находящийся недалеко от Канадского берега Северной Америки, восточнее Алеутских островов. Лисянский пишет, что он, проходя мимо Ситхи, пока не стал на якорь, не видел ни жилья, ни человека; леса покрывали все берега, и что "сколько ему ни случалось видеть необитаемых мест, но оные пустотой и дикостью сравниться с сими не могут". Ситха была обитаема диким племенем, названным русскими Колошами. Название это произошло от слова "колюжка". Женщины этого племени для своего украшения носили на нижней губе кость, деревяшку или раковину, которую русские назвали колюжкой. Отсюда название туземцев: "Колюжки" или "Колоши"; сами же они себя называли "Тлинкит".
   Как долго Толстой пробыл на острове, неизвестно. Из рассказа Каменской можно заключить, что еще 12 декабря, когда ему явилось видение, он был где-то на американских или Алеутских островах. После этого какое-то судно, вероятно принадлежавшее русско-американской компании, подобрало его и, с заходом на Алеутские острова, доставило в Камчатку, в Петропавловский порт. Отсюда, уже в начале 1805 года, он через всю Сибирь отправился в Россию. Это путешествие он совершил частью водою, частью на лошадях (может быть и на собаках), а частью -- за неимением денег -- пешком. В июне он уже был в стране вотяков, где его встретил Вигель.
   В рассказах о путешествии Федора Толстого есть одна еще неясность., Это вопрос о его обезьяне. Чего только не рассказывали про эту легендарную обезьяну! Что она была слишком близка ему, что Крузенштерн приказал бросить ее в море за то, что она испортила ему его бумаги, но что Толстой съел ее, а если не съел, то взял с собой на остров, что когда он покидал остров на катере того корабля, который его брал с острова, обезьяна из преданности поплыла за катером и он упросил матросов взять вместе с ним "его жену" и т.д. Сколько в этих вымыслах правды, едва ли может быть выяснено. Достоверно только то, что у Толстого, во время его плавания, была большая обезьяна и что, по-видимому, она была с ним и на острове. Что он ее съел -- неверно; Вяземский говорит, что он всегда это отрицал.
   Когда мне было лет девять, моя мать повезла меня к дочери Федора Ивановича, Прасковье Федоровне Перфильевой, важной московской барыне. Сидя в ее гостиной, я вдруг почувствовал, что кто-то сзади дергает меня за волосы. Это была