Толстой Лев Николаевич
Избранные письма Льва Толстого (1880 - 1910)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Составил В. С. Аньянов (2016).


Избранные письма Льва Толстого
1880 -- 1910

  

Составил В. С. Аньянов, vanyanov@yandex.ru.

Волгодонск

2016

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого содержит 90 томов, и треть из них занимают письма писателя. До сих пор точно не установлено сколько всего писем было написано Толстым. Разбросанные по всему земному шару, являясь собственностью сотен лиц и учреждений, письма Льва Николаевича продолжают находиться, а также появляться в печати. Пока известны тексты около 8000 писем Толстого.
   При жизни писателя по мере роста его известности в России и зарубежом, рос и объем его переписки. Особенно много писем стало приходить Льву Николаевичу после его 80-летнего юбилея, широко отмечавшегося во всем мире. Так, например, за последние 10 месяцев жизни Толстой получил свыше 3600 писем. На 806 писем он ответил лично, и более 520 писем написано по его поручению, в большинстве случаев по им самим набросанному автографу-конспекту. Таким образом, в одном только 1910 г. Толстой отозвался более чем на 1300 писем.
   Эта книга была создана, чтобы выбрать из огромнейшей переписки писателя все самое важное и интересное. В нее вошло почти 3500 писем (полностью или в сокращении), написанные Толстым в период 1880 - 1910 гг. Сокращения делались в тех случаях, если в письмах встречалось содержание частно-бытового характера, не представляющее интереса для широкого круга читателей. Вместо пропущенного текста ставились скобки с многоточием [...]. Также были опущены обращения к адресатам и прощальные фразы, скобки с многоточием при этом не ставились.
  
  

1880

   А. А. Толстой.
   1880 г. Января 23?
   От вас я пошел в театр. Ужасный воздух, ужасная музыка, ужасная публика так подействовали на меня, что я вернулся больной. И не спал половину ночи. Волнение разговоров с вами -- главная причина. Я не приду к вам и уеду нынче.1 Пожалуйста, простите меня, если я вас оскорбил, но если я сделал вам больно, то за это не прошу прощенья. Нельзя не чувствовать боль, когда начинаешь чувствовать, что надо оторваться от лжи привычной и покойной. Я знаю, что требую от вас почти невозможного -- признания того прямого смысла учения, который отрицает всю ту среду, в которой вы прожили жизнь и положили все свое сердце, но не могу говорить с вами не во всю, как с другими, мне кажется, что у вас есть истинная любовь к Богу, к добру и что не можете не понять, где Он.
   За мою раздражительность, грубость, низменность простите и прощайте, старый милый друг, до следующего письма и свиданья, если даст Бог.
  
   Александра Андреевна Толстая (1817--1904) -- двоюродная тетка Толстого.
  
   1 Постоянно росшее разногласие во взглядах Толстого и А. А. Толстой впервые особенно ярко сказалось в январе 1880 г., когда Лев Николаевич, будучи в Петербурге, откровенно высказался перед "своим старым другом", доказывая не только бесполезность, но и вред, приносимый церковью и церковным учением. Результатом такого столкновения было то, что Лев Николаевич, страшно возбужденный, уехал из Петербурга, не простясь с Александрой Андреевной.
  
   А. А. Толстой.
   (О разногласиях с церковью)
   1880 г. Февраля 2--3?
   Два дня, как я получил ваше письмо,1 дорогой друг, и несколько раз обдумывал, лежа в постеле, мой ответ вам; а теперь сам не знаю, как его напишу.
   Главное то, что ваше исповедание веры есть исповедание веры нашей церкви. Я его знаю и не разделяю. Но не имею ни одного слова сказать против тех, которые верят так. Особенно, когда вы прибавляете о том, что сущность учения в Нагорной проповеди. Не только не отрицаю этого учения, но, если бы мне сказали: чтР я хочу, чтоб дети мои были неверующими, каким я был, или верили бы тому, чему учит церковь? я бы, не задумываясь, выбрал бы веру по церкви. Я знаю например весь народ, который верит не только тому, чему учит церковь, но примешивает еще к тому бездну суеверий, и я себя (убежденный, что я верю истинно) не разделяю от бабы, верящей Пятнице, и утверждаю, что мы с этой бабой совершенно равно (ни больше, ни меньше) знаем истину. Это происходит от того, что мы с бабой одинаково всеми силами души любим истину и стремимся постигнуть ее и верим. Я подчеркиваю верим, потому что можно верить только в то, чего понять мы не можем, но чего и опровергнуть мы не можем. Но верить в то, чтР мне представляется ложью, -- нельзя. И мало того, уверять себя, что я верю в то, во что я не могу верить, во что мне не нужно верить, для того чтоб понять свою душу и Бога, и отношение моей души к Богу, уверять себя в этом есть действие самое противное истинной вере. Это есть кощунство и есть служение князю мира. Первое условие веры есть любовь к свету, к истине, к Богу и сердце чистое без лжи. Все это я говорю к тому, что бабу, верящую в Пятницу, я понимаю, и признаю в ней истинную веру, потому что знаю, что несообразность понятия пятницы, как Бога, для нее не существует, и она смотрит во все свои глаза и больше видеть не может. Она смотрит туда, куда надо, ищет Бога, и Бог найдет ее. И между ею и мною нет перед Богом никакой разницы, потому что мое понятие о Боге, которое кажется мне таким высоким, в сравнении с истинным Богом также мелко, уродливо, как и понятие бабы о пятнице. Но если я стану обращаться к Богу через пятницу, богородицу, верить в воскресение и тому подобное, то я буду кощунствовать и лгать и буду делать это для каких-нибудь земных целей, a веры тут никакой не будет и не может быть.
   И как я чувствую себя в полном согласии с искренно верующими из народа, так точно я чувствую себя в согласии и с верой по церкви и с вами, если вера искренна и вы смотрите на Бога во все глаза, не сквозь очки и не прищуриваясь. А смотрите ли вы во все глаза, или нет, мешают ли вам очки, надетые на вас, или нет, я не могу знать. Мужчина с вашим образованием не может, это я думаю, но про женщин не знаю. И потому я на себя удивляюсь и упрекаю себя, зачем я говорил все, что говорил вам. Может быть, что я говорил потому, что люблю вас и боюсь, что вы нетвердо стоите и что, когда вам нужно (а нам нужно всегда), вы не найдете и не находите опоры там, где надеетесь найти; но это я говорю "может быть"; вероятнее, что я болтал из тщеславия и болтовней моей оскорбил, огорчил вас; за это прошу меня простить. Если это так, чего я и желаю, то мне вас учить нечему, вы все знаете. Если я и пытался говорить вам что-нибудь, то смысл моих слов только тот: "посмотрите, крепок ли тот лед, по которому вы ходите; не попробовать ли вам пробить его? Если проломится, то лучше идти материком. А держит вас, и прекрасно, мы сойдемся все в одно же".
   Но и вам уже учить меня нечему. Я пробил до материка все то, чтР оказалось хрупким, и уже ничего не боюсь, потому что сил у меня нет разбить то, на чем я стою; стало быть, оно настоящее. Прощайте, не сетуйте на меня и постарайтесь смотреть также, как я смотрю на вас, и желайте мне того, чего я желаю себе, вам и всем людям -- идти не назад (уж я не стану на мною самим разбитый ледок и не покачусь легко и весело по нему), а вперед, не к определению словами моего отношения к Богу через искупление и т. п., а идти вперед жизнью, каждым днем, часом, исполняя открытую мне волю Божию. А это очень трудно, даже невозможно, если сказать себе, что это невозможно, и не только возможно, но должно и легко становится, если не застилать себе глаза, а, не спуская их, смотреть на Бога.
   Я только чуть чуть со вчерашнего дня стал это делать, и то вся жизнь моя стала другая и все, чтР я знал прежде, все перевернулось и все, стоявшее прежде вверх ногами, стало вверх головами. [...]
   Насчет того, верю ли я в человека-Бога или Бога-человека, я ничего не умею вам сказать и, если бы и умел, не сказал бы. Об этом расскажут сожженные на кострах и сжигавшие. "Не мы ли призывали тебя, называя Господом". Не знаю вас, идите прочь, творящие беззаконие.
   Написав письмо я подумал, что вы можете упрекнуть меня -- сказать: "я сказала, во чтР я верю, а он не сказал". Сказать свою веру нельзя. Вы сказали только потому, что повторяли то, чтР говорить церковь. А этого то и не нужно, не должно, нельзя, грех делать. Как сказать то, чем я живу. Я все-таки скажу -- не то, во чтР я верю, а то, какое для меня значение имеет Христос и его учение. Это кажется то, о чем вы спрашиваете.
   Я живу и мы все живем, как скоты, и также издохнем. Для того, чтобы спастись от этого ужасного положения, нам дано Христом спасение.
   Кто такой Христос? Бог или человек? Он то, чтР он говорит. Он говорит, что он сын Божий, он говорит, что он сын человеческий, он говорит: Я то, чтР говорю вам. Я путь и истина. Вот он это самое, чтР он говорит о себе. А как только хотели все это свести в одно и сказали: он Бог, 2-е лицо троицы, -- то вышло кощунство, ложь и глупость. Если бы он это был, он бы сумел сказать. Он дал нам спасенье. Чем? Тем, что научил нас дать нашей жизни такой смысл, который не уничтожается смертью. Научил он нас этому веем учением, жизнью и смертью. Чтобы спастись, надо следовать этому учению. Учение вы знаете. Оно не в одной нагорной проповеди, а во всем Евангелии. Для меня главный смысл учения тот, что, чтобы спастись, надо каждый час и день своей жизни помнить о Боге, о душе, и потому любовь к ближнему ставить выше скотской жизни. Фокуса для этого никакого не нужно, а это также просто, как то, что надо ковать, чтобы быть кузнецом.
   И потому то это Божеская истина, что она так проста, что проще ее ничего быть не может, и вместе с тем так важна и велика и для блага каждого человека, и всех людей вместе, что больше ее ничего быть не может.
  
   1 Возмущенная отъездом Льва Николаевича, Александра Андреевна написала ему письмо (23 января 1880 г.), в котором резко выразила свое негодование. Но через шесть дней (29 января 1880 г.) написала ему второе письмо, более спокойное, всецело посвященное тем разногласиям их убеждений, которые привели их к разрыву. Об этом письме и упоминает Толстой.
  
   В. В. Стасову.
   1880 г. Февраля 4?
   [...] Скажите ему, пожалуйста, что на меня сердиться нельзя, потому что у меня теперь одно желание в жизни -- это никого не огорчить, не оскорбить, никому -- палачу, ростовщику не сделать неприятного, а постараться полюбить их и заставить себя полюбить, а что его я люблю без усилия и потому не мог сделать ему неприятного. Но видно я отрицательно нечаянно сделал ему больно тем, что не пришел и не написал, и прошу его простить меня не на словах только, а так, чтобы и не иметь ко мне никакого неприязненного чувства, [...]
   Не сердитесь ли и вы на меня за то, что я грубо затронул тогда ваши задушевные чувства. Пожалуйста, не сердитесь. Что ж делать, если мне перестали быть интересны мысли людские, а занимательно только сердце; а у вас я видел, что оно есть и что то там много всякого добра, и я не мог удержаться от желания толконуться к нему. [...]
   Вам, Петербуржцу, может быть непонятно мое состояние в вашем городе. Я, именно, как угорелый в угарной комнате. Как бы сделать чтР нужно и бежать.
  
   Владимир Васильевич Стасов (1824--1906) -- археолог, художественный и музыкальный критик, библиотекарь публичной библиотеки в Петербурге (по отделению искусств).
  
   Н. Н. Страхову.
   1880 г. Мая 4.
   [...] С Тургеневым много было разговоров интересных. До сих пор, простите за самонадеянность, все слава Богу случается со мной так: "Что это Толстой какими то глупостями занимается. Надо ему сказать и показать, чтобы он этих глупостей не делал". И всякий раз случается так, что советчикам станет стыдно и страшно за себя. Так мне кажется было и с Тургеневым. Мне было с ним и тяжело, и утешительно. И мы расстались дружелюбно. [...]
  
   Н. Н. Страхову.
   1880 г. Сентября 1?
   [...] Работы, работы мне впереди бездна, а сил мало. И я хоть и приучаю себя думать, что не мне судить то, чтР выйдет из моей работы, и не мое дело задавать себе работу, а мое дело проживать жизнь так, чтобы это была жизнь, а не смерть, -- часто не могу отделаться от старых дурных привычек заботиться о том, чтР выйдет, -- заботиться, т. е. огорчаться, желать, унывать. Иногда же, и чем дальше живу тем чаще, бываю совсем спокоен. [...]
  
   Н. Н. Страхову.
   1880 г. Сентября 26?
   Я давно уж прошу вас ругать меня и вот вы и поругали в последнем письме, хотя и с большими оговорками и с похвалами, но и за то очень благодарен. Скажу в свое оправданье только то, что я не понимаю жизни в Москве тех людей, которые сами не понимают ее. Но жизнь большинства-- мужиков, странников и еще кое кого, понимающих свою жизнь, я понимаю и ужасно люблю.
   Я продолжаю работать все над тем же и, кажется, не бесполезно. На днях нездоровилось и я читал Мертвый дом.1 Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина.
   Не тон, а точка зрения удивительна -- искренняя, естественная и христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый день, как давно не наслаждался. [...]
  
   1 Ф. М. Достоевский, "Записки из мертвого дома" (1854--1861).
  
   В ответном письме Н. Н. Страхова от 2 ноября 1880 г. читаем по этому поводу: "Видел я Достоевского и передал ему Вашу похвалу и любовь. Он очень был обрадован, и я должен был оставить ему листок из Вашего письма, заключающий такие дорогие слова. Немножко его задело Ваше непочтение к Пушкину, которое тут же выражено ("лучше всей нашей литературы, включая Пушкина"). "Как, -- включая?" -- спросил он. Я сказал, что Вы и прежде были, а теперь особенно стали большим вольнодумцем".
  
   А. А. Фету. Черновое.
   (О евангельском учении)
   1880 г. Октября 10--15?
   Бентам1 мудрец говорит, что intИrЙt и plaisir2 только подвинет человека что-нибудь сделать, -- у Христа немножко (на мой разум) поглубже это. Вся книга учения его называется: возвещение о благе, и вся только наполнена тем, чтобы показать признаки несомненного блага. Чтобы пьяница, скупец, сладострастник, онанист умели бы разбирать, в чем настоящее благо. А то по Бентаму онанист испытывая plaisir в своем упражнении будет предаваться ему до конца дней, и не может усомниться в действительности этого блага. Вы не поверите как мне смешно читать такие рассуждения как ваши (а я только это и слышу). Все рассуждения эти клонятся к тому, чтобы показать, что все, что сказано в Евангелии -- пустяки, и доказывается это тем, что люди любят жить плотью, или иначе, -- жить как попало, -- как каждому кажется хорошо, и что так жили и живут люди. Комизм этого рассуждения состоит в том, что Евангельское учение начинает с того, что признает эту точку зрения, утверждает ее с необычайной силой, и потом объясняет, что этой точки зрения недостаточно, и что в числе бесчисленных рlаisir'ов жизни надо уметь узнавать настоящее благо. Ну разве не смешно бы было, если бы математик стал доказывать вам, что данная фигура не есть круг, а вы бы не слушая его -- убивались бы, утверждая ему, что фигура -- круг. Да постойте. И, именно, ваше представление о том, что эта фигура есть круг, и беру за основание моих доводов. Я признаю его; но чтоб узнать, круг это или не круг -- следите за моими доводами. Вот это я со всеми испытываю, и с особенной яркостью и очень похож с Тургеневым3 и с вами, но с той разницей, что нелогичность в Тургеневе не удивляет меня, а в вас -- удивляет. Все, что вы говорите о том, что книга -- книга, т. е. отвлеченность -- отвлеченность, а жизнь -- жизнь, и заявляете свои права, и от них не уйдешь, все это в Евангелии сказано и сказано с такой яркостью и силою, с какой нам не сказать. Признание неизбежности плотской жизни есть первая посылка необходимая для выражения учения. Она высказана и признана много и много раз. Напомню вам хоть искушение в пустыне. Все, что вы пишите, есть только маленькая частица того, что сказано там.
   Дьявол. ЧтС, Сынок Божий, -- проголодался. Хлеба то не сделаешь разговорами.
   Иисус. Я не хлебом жив. Я жив Богом.
   Дьявол. Разговоры слыхали мы. А коли Богом ты жив, а не своей заботой о себе -- так, ну-ка, чебурахнись отсюда, небось сынок Божий, -- а бережешься.
   Иисус. Я знаю, что Бог всегда со мною (почему таково значение искушать Бога, вы можете найти в Второзаконии4 и Исходе5 XVII).
   Дьявол. Этого, брат, я ничего не понимаю, a дело за себя говорит. Жрать хочется и себя бережешь. Так-то и все люди. Всем жрать хочется, и все себя берегут. Только все не болтают вздора, как ты -- а признают это и служат и хлебу, и своему телу. И вот глядя как все жили и живут, и ты живи так же.
   Иисус. Других я не знаю -- себя знаю. Знаю, что жив я Богом, что в жизни моей Бог всегда со мной, и потому служу одному Богу.6
   Ни Иисус не победил -- ни дьявол не победил, но каждый высказал свои основы. Разница только в том, что Иисус понял все то, что сказал дьявол, а Дьявол не понял того, что сказал Иисус.
   Еще два слова: Вы пишете, что моя мысль та, что Евангелие есть проповедь аскетизма. Совершенно обратное. Евангелие есть возвещение о благе в жизни, -- только в жизни.
   Ваш аргумент, что вы не убиваете себя, зная тщету жизни, потому же, почему вы не перестаете есть, зная тщету еды, не верен. 1) Потому, что еда имеет цель -- жизнь, а жизнь не имеет цели. 2) Потому, что нет такого лекарства, чтобы перестать есть, а есть лекарство, чтобы перестать жить -- пистолет.
   Иоанн I. 18. Бога никто никогда не познал и не познает, только разумение явило Бога. Иоанн I, 1. Начало всего разумение и разумение есть Бог, Иоанн I, 12. Разумением все произошло, и без разумения не произошло ничто из того, что произошло.
   Разумение есть Бог, и ни о каком другом Боге мы не имеем права говорить. Разговоры о Боге в природе, о Боге, сидящем на небесах и творящем, о воле Шопенгауера,7 о субстанции Спинозы,8 о духе Гегеля,9 одинаково произвольны и ни на чем не основаны.
   То, что я знаю себя существующим, и все, что я знаю, происходит от того, что во мне есть разумение, и его то называю Бог, т. е. для меня начало всего. О том начале, которое произвело весь мир явлений я ничего не знаю и не могу знать.
   Разумение есть тот свет (lumen), которым я что-нибудь вижу, и потому, чтобы не путаться, далее его я не иду. Любить Бога поэтому, значит для меня любить свет разумения; служить Богу, значить служить разумению; жить Богом -- значить жить в свете разумения.
   Вы скажете, нельзя заставить себя любить или не любить разумение. А я скажу: заставить себя любить разумение не то что нельзя, но это не имеет смысла. Мы любим только наше разумение, но можно поставить себя в такое положение, чтобы бояться света разумения.
   Иоанн 3, 19. Разумение людей состоит в том, что, хотя свет есть во всех людях, есть такие, которые предпочитают тьму свету, потому что дела их злы. Кто делает зло, тот боится света и не идет к свету, чтоб не видно было ему самому, что дела его злы. А кто делает правду, тот идет к свету, чтобы ясно было ему самому, что дела его в разумении сделаны. И потому заставить себя любить разумение нельзя и не зачем: в нем жизнь и его нельзя не любить; но можно и должно избегать того положения, при котором неприятен свет и выгодна темнота.
   И это отвечает на другой вопрос, что такое благо? Блага абсолютного нет во внешнем мире. Одно истинное благо есть наибольший свет разумения, при котором человек может сделать наивернейший выбор. В совершенной темноте я изобью ноги и голову; при малом свете я хоть огражусь от беды, и найду, чтР мне нужно; при большом свете, я еще больше могу сделать того, чтР мне хорошо. И потому наибольший свет есть наибольшее благо. Вот такой-то наибольший свет в темноте, в которой я жил, дало мне учение Христа. И такой свет, при котором жизнь не представилась мне, как прежде, бессмысленным злом, а разумным благом для меня, для всех и при всех возможных условиях.
   Сущность этого разумения та, что счастье представляется не в том, чтР может составлять хоть малейшее горе других людей, а в том, чтР прямо содействует радости и счастью других людей. Самое короткое и ясное по мне выражение его с этой стороны, то, что счастье в том, чтобы не противиться злу и прощать и любить ближнего. И это не приказание, не правило, a определение того, в чем при свете христианского разумения состоит счастье людей, к чему при этом свете, если люди не будут бояться его, будут сами собой стремиться их желания.
   Если желания мои не стремятся к этому, я, разумеется, не могу сказать себе: давай я буду видеть благо в непротивлении злу, в прощении, смирении и любви10 и еще менее я могу сказать это другому; но я могу и должен спросить себя: Оттого ли я не люблю это, что точно это противно моему сердцу, или оттого, что я нахожусь в ложных условиях, сторонюсь от света, жмурюсь, чтобы только не разрушить своих ложных привычек. Прежде я видел благо в Георгиевском кресте11 и знал в глубине души, что крест вздор, но не хотел видеть этого. Но когда я вышел из ложных условий, при которых крест казался мне важен, я понял, что это не благо и не могу теперь заставить себя видеть в этом какое бы то ни было благо. Точно также долго со мною было с другими благами; я видел, что они не блага, но жмурился, чтобы не разрушить своих ложных привычек. Но теперь пришло время, что я не вижу более в них блага, а вижу его только12 в непротивлении злу и в любви. То, что это хорошо, и что мне хочется этого -- сердце мое мне говорит это; то, что это возможно, я чувствую в себе и вижу на всех людях жизнь, которую я люблю в настоящем и прошедшем; то, что это разумно, -- не может быть для меня никакого сомнения. Если счастье людей в том, чтобы пожирать друг друга, то разумение неразумно, как оно и выходит у Шопенгауера и других. Если же разумение есть основа нашей жизни, то счастье людей и должно состоять в непротивлении злу и любви, и разумение разумно, т. е. нет в нем противоречия. Как же мне не любить, не верить и не следовать тому свету, при котором: 1) благом мне представляется то, к чему стремится мое сердце, 2) то, чтР возможно, 3) то, что, если бы и другие видели в том же благо, чтР дало бы всем высшее счастье, и 4) то, вследствие чего весь мир живых людей является не какой-то злой шуткой кого-то, а той средой, в которой осуществляется вместе и разумение, и высшее благо. Такой свет мне дает Евангелие.
   [...]
  
   1 Иеремия Бентам (Bentham) (1748--1832) -- английский мыслитель, давший теоретическое обоснование утилитаристскому учению о нравственности.
   2 Интерес и удовольствие.
   3 Иван Сергеевич Тургенев.
   4 Второзаконие -- пятая книга библии.
   5 Исход -- вторая книга библии.
   6 См. Евангелие от Матфея гл. IV.
   7 Шопенгауэр в своем учении кладет в основание "бытия" -- волю; самое "бытие" рассматривает как объективацию воли, а внешний мир, как феномен или представление.
   8 Барух Спиноза (1632--1677) -- философ. По учению Спинозы субстанция -- "Бог" отожествляется с природою. Из его понятия Спиноза выводит всё содержание познания, которое является высшим в человеке.
   9 Гегель (1770--1831) -- немецкий философ. Основная мысль философии Гегеля -- тожество бытия и мышления, которое раскрывается в развитии абсолютной идеи. По его учению "дух" есть продукт природы.
   10 Слова: непротивление злу, в прощении, смирении и любви написаны рукой Толстого поверх зачеркнутых в копии: том, чтобы мне было нечего есть и чтобы меня били по щекам
   11 Георгиевский крест -- военный орден в царской России.
   12 Начиная со слов (настоящего абзаца): но я могу и кончая словами: а вижу его только написано рукой Толстого поверх зачеркнутых в копии: мои желания будут стремиться к тому, в чем я вижу благо. Но ведь и то, чтР считаю благом, я считаю таковым только потому, что свет разумения освещает мне его как благо. И я вижу, что это освещение различно и изменялось в моей жизни, и по мере усиления света то, чтР я считал благом, изменялось. Прежде я видел благо в Георгиевском кресте, потом в литературе, потом в десятинах земли, потом в семье, и все это оказалось не благом. И я не могу теперь заставить себя видеть в этом благо, при том свете, который дало мне Евангелие. Я вижу, что одно желательное мне благо состоит
  
   -. Н. Страхову.
   1880 г. Ноября 14?
   [...] А в газеты не пишите и разговоры не разговаривайте, только мне пишите и со мной разговаривайте -- хочется сказать. [...] Это лучше, чем суета мысли. Как я не люблю и боюсь ее. [...]
  
   В. В. Стасову.
   1880 г. Ноября 15?
   [...] Благодарю тоже за хорошее мнение обо мне; но не могу удержаться, чтобы не сказать, что все то хорошее, чтР вам таким кажется и так ужасно нравится во мне, все это явилось во мне только из того темного угла, который вам так ненавистен. [...]
  
   Н. Н. Страхову.
   1880 г. Декабря 28?
   [...] Да еще получил от вас весточку -- предисловие к Шопенгауеру -- последняя страница превосходна. А 4 корня ведь я так и не понимаю и боюсь, что и Шопенгауер не понимал их, когда писал -- мальчиком, а потом, когда вырос большой, не хотел отречься. [...]
  
   1881
  
   А. А. Толстой.
   1881 г. Января 1--15?
   [...] Зачем разногласие?1 Не в одного Бога веруем, но под одним Богом ходим. [...]
  
   1 Не получая около года писем Толстого, А. А. Толстая писала ему: "Год кончается, итоги сводятся. Неужели ничего не останется в сумме вашей прежней дружбы ко мне, милый друг LИon? Неужели разногласие наших воззрений совершенно вас оттолкнуло от меня?.... Для меня год был тяжелый -- горе в многоразличных видах, удар за ударом. Пожалуйста, откликнитесь хоть одним словом" (из письма А. А. Толстой от 29 декабря 1880 г.).
  
   Н. Н. Страхову.
   1881 г. Февраля 5--10?
   [...] Как бы я желал уметь сказать все, чтР я чувствую о Достоевском. Вы, описывая свое чувство, выразили часть моего. Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Я был литератор и литераторы все тщеславны завистливы, я по крайней мере такой литератор. И никогда мне в голову не приходило мериться с ним -- никогда. Все, чтР он делал (хорошее, настоящее, чтР он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. -- Я его так и считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это мое. И вдруг за обедом -- я один обедал, опоздал -- читаю умер. Опора какая то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу.
   На днях, до его смерти, я прочел Униженные и оскорбленные и умилялся.
   В похоронах я чутьем знал, что как ни обосрали все это газеты, было настоящее чувство. [...]
  
   В данном письме Толстой отвечает на письмо Н. Н. Страхова от 3 февраля 1881 г., в котором последний извещал его о смерти Достоевского, последовавшей 28 января 1881 г. и, между прочим, писал: "Теперь мне задали трудную задачу, вынудили, взяли слово, что я скажу что-нибудь о Достоевском в Славянском комитете 12 февраля. По счастию мне пришли кой-какие мысли, и я постараюсь попроще и пояснее отбыть свой долг перед живыми и перед мертвыми. Прошу у Вас позволения сослаться на Ваше письмо, где Вы говорите о Мертвом доме. Я стал перечитывать эту книгу и удивился ее простоте и искренности, которой прежде не умел ценить".
  
   Императору Александру III. Черновое.
   1881 г. Марта 8--15.
   Я, ничтожный, не призванный и слабый, плохой человек, пишу письмо Русскому Императору и советую ему, чтР ему делать в самых сложных, трудных обстоятельствах, которые когда либо бывали. Я чувствую, как это странно, неприлично, дерзко, и все-таки пишу. Я думаю себе: Если ты напишешь, письмо твое будет не нужно, его не прочтут, или прочтут и найдут, что оно вредно, и накажут тебя за это. Вот все, чтР может быть. И в этом для тебя не будет ничего такого, в чем бы ты раскаивался. Но если ты не напишешь и потом узнаешь, что никто не сказал Царю то, чтР ты хотел сказать, и что Царь потом, когда уже ничего нельзя будет переменить, подумает и скажет: Если бы тогда кто-нибудь сказал мне это! Если это случится так, ты вечно будешь раскаиваться, что не написал того, что думал. И потому я пишу Вашему Величеству то, чтР я думаю.
   Я пишу из деревенской глуши, ничего верно не знаю. То, чтР знаю, знаю по газетам и слухам, и потому, может быть, пишу ненужные пустяки о том, чего вовсе нет, тогда ради Бога, простите мою самонадеянность и верьте, что я пишу не потому, что я высоко о себе думаю, а потому только, что уже столь много виноватый перед всеми, боюсь быть еще виноватым, не сделав того, чтР мог и должен был сделать.
   (Я буду писать не в том тоне, в котором обыкновенно пишутся письма Государям -- с цветами подобострастного и фальшивого красноречия, которые только затемняют и чувства, и мысли. Я буду писать просто, как человек к человеку. Настоящие чувства моего уважения к вам, как к человеку и к Царю, виднее будут без этих украшений).
   Отца Вашего, Царя русского, сделавшего много добра и всегда желавшего добра людям, старого, доброго человека, бесчеловечно изувечили и убили не личные враги его, но враги существующего порядка вещей; убили во имя какого-то высшего блага всего человечества. Вы стали на его место и перед вами те враги, которые отравляли жизнь вашего отца и погубили его. Они враги ваши потому, что вы занимаете место вашего отца и для того мнимого общего блага, которого они ищут, они должны желать убить и вас.
   К этим людям в душе вашей должно быть чувство мести, как к убийцам отца, и чувство ужаса перед той обязанностью, которую вы должны были взять на себя. Более ужасного положения нельзя себе представить, более ужасного потому, что нельзя себе представить более сильного искушения зла. Враги отечества, народа, презренные мальчишки, безбожные твари, нарушающие спокойствие и жизнь вверенных миллионов, и убийцы отца. Что другое можно сделать с ними, как не очистить от этой заразы русскую землю, как не раздавить их, как мерзких гадов. Этого требует не мое личное чувство, даже не возмездие за смерть отца, этого требует от меня мой долг, этого ожидает от меня вся Россия.
   В этом то искушении и состоит весь ужас вашего положения. Кто бы мы ни были, Цари или пастухи, мы люди просвещенные учением Христа.
   Я не говорю о ваших обязанностях Царя. Прежде обязанностей Царя есть обязанности человека, и они должны быть основой обязанности Царя и должны сойтись с ними.
   Бог не спросить вас об исполнении обязанности Царя, не спросит об исполнении царской обязанности, а спросить об исполнении человеческих обязанностей. Положение ваше ужасно, но только за тем и нужно учение Христа, чтобы руководить нас в тех страшных минутах искушения, которые выпадают на долю людей. На вашу долю выпало ужаснейшее из искушений. Но как ни ужасно оно, учение Христа разрушает его и все сети искушения, обставленные вокруг вас, как прах разлетятся перед человеком, исполняющим волю Бога. Мф. 5, 43. Вы слышали, что сказано: люби ближнего и возненавидь врага твоего; а я говорю вам: любите врагов ваших.... благотворите ненавидящим вас -- да будете сынами Отца вашего небесного, 38. Вам сказано: око за око, зуб за зуб, а я говорю: не противься злу. Мф. 18, 20. Не говорю тебе до 7, но до 70 в 7. Не ненавидь врага, а благотвори ему, не противься злу, не уставай прощать. Это сказано человеку, и всякий человек может исполнить это. И никакие царские, государственные соображения не могут нарушить заповедей этих. 5, 19. И кто нарушить одну из сих малейших заповедей, малейшим наречется в Царствии Небесном, а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царствии Небесном. 7, 24. И так, всякого, кто слушает сии мои слова и исполняет их уподоблю мужу разумному, который построил свой дом на камне: пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились в дом тот, и он не упал, ибо основан был на камне. А всякий, слушающий.......1 великое.
   Знаю я, как далек тот мир, в котором мы живем, от тех божеских истин, которые выражены в учении Христа и которые живут в нашем сердце, но истина -- истина, и она живет в нашем сердце и отзывается восторгом и желанием приблизиться к ней. Знаю я, что я ничтожный, дрянной человек, в искушениях, в 1000 раз слабейших, чем те, которые обрушились на вас, отдавался не истине и добру, a искушению и что дерзко, и безумно мне, исполненному зла человеку, требовать от вас той силы духа, которая не имеет примеров, требовать, чтобы вы, Русский Царь, под давлением всех окружающих, и любящий сын после убийства, простили бы убийц и отдали бы им добро за зло; но не желать этого я не могу, не могу не видеть того, что всякий шаг ваш к прощению, есть шаг к добру; всякий шаг к наказанию, есть шаг к злу, не видеть этого я не могу. И как для себя в спокойную минуту, когда нет искушения, надеюсь, желаю всеми силами души избрать путь любви и добра, так и за вас желаю и не могу не надеяться, что вы будете стремиться к тому, чтобы быть совершенными, как отец ваш на небе, и вы сделаете величайшее дело в мире, поборете искушение, и вы, Царь, дадите миру величайший пример исполнения учения Христа -- отдадите добро за зло.
   Отдайте добро за зло, не противьтесь злу, всем простите.
   Это и только это надо делать, это воля Бога. Достанет ли у кого или не достанет сил сделать это, это другой вопрос. Но только этого одного надо желать, к этому одному стремиться, это одно считать хорошим и знать, что все соображения против этого -- искушения и соблазны, и что все соображения против этого, все ни на чем не основаны, шатки и темны.
   Но кроме того, что всякий человек должен и не может ничем другим руководиться в своей жизни, как этими выражениями воли Божией, исполнение этих заповедей Божиих есть вместе с тем и самое для жизни вашей и вашего народа разумное действие. Истина и благо всегда истина и благо и на земле, и на небе. Простить ужаснейших преступников против человеческих и божеских законов и воздать им добро за зло -- многим это покажется в лучшем смысле идеализмом, безумием, а многим злонамеренностью. Они скажут: не прощать, а вычистить надо гниль, задуть огонь. Но стоит вызвать тех, которые скажут это, на доказательство их мнения, и безумие, и злонамеренность окажутся на их стороне.
   Около 20 лет тому назад завелось какое то гнездо людей, большей частью молодых, ненавидящих существующий порядок вещей и правительство. Люди эти представляют себе какой то другой порядок вещей, или даже никакого себе не представляют и всеми безбожными, бесчеловечными средствами, пожарами, грабежами, убийствами, разрушают существующей строй общества. 20 лет борются с этим гнездом, Как уксусное ? гнездо постоянно зарождающее новых деятелей и до сих пор гнездо это не только не уничтожено, но оно растет, и люди эти дошли до ужаснейших, по жестокости и дерзости, поступков, нарушающих ход государственной жизни. Те, которые хотели бороться с этой язвой внешними, наружными средствами, употребляли два рода средств: одно -- прямое отсечение больного, гнилого, строгость наказания; другое -- предоставление болезни своего хода, регулирование ее. Это были либеральные меры, которые должны были удовлетворить беспокойные силы и утишить напор враждебных сил. Для людей, смотрящих на дело с материальной стороны, нет других путей -- или решительные меры пресечения, или либерального послабления. Какие бы и где ни собрались люди толковать о том, чтР нужно делать в теперешних обстоятельствах, кто бы они ни были, знакомые в гостиной, члены совета, собрания представителей, если они будут говорить о том, что делать для пресечения зла, они не выйдут из этих двух воззрений на предмет: или пресекать -- строгость, казни, ссылки, полиция, стеснения цензуры и т. п., или либеральная потачка -- свобода, умеренная мягкость мер взысканий, даже представительство, конституция, собор. Люди могут сказать много еще нового относительно подробностей того и другого образа действий; во многом многие из одного и того же лагеря будут несогласны, будут спорить, но ни те, ни другие не выйдут -- одни из того, что они будут отыскивать средства насильственного пресечения зла, другие -- из того, что они будут отыскивать средства не стеснения, давания выходу затеявшемуся брожению. Одни будут лечить болезнь решительными средствами против самой болезни, другие будут -- лечить не болезнь, но будут стараться поставить организм в самые выгодные, гигиенически условия, надеясь, что болезнь пройдет сама собою. Очень может быть, что те и другие скажут много новых подробностей, но ничего не скажут нового, потому что и та, и другая система уже были употреблены, и ни та, ни другая не только не излечила больного, но не имела никакого влияния. Болезнь шла доныне, постепенно ухудшаясь. И потому я полагаю, что нельзя так сразу называть исполнение воли Бога, по отношению к делам политическим, мечтанием и безумием. Если даже смотреть на исполнение закона Бога, святыню святынь, как на средство против житейского, мирского зла, и то нельзя смотреть на него презрительно после того, как очевидно вся житейская мудрость не помогла и не может помочь. Больного лечили и сильными средствами, и переставая давать сильные средства, а давая ход его отправлениям, и ни та, ни другая система не помогли, больной все больнее. Представляется еще средство -- средство, о котором ничего не знают врачи, средство странное. Отчего же не испытать его? Одно первое преимущество средство это имеет неотъемлемо перед другими средствами, это то, что те употреблялись бесполезно, а это никогда еще не употреблялось.
   Пробовали во имя государственной необходимости блага масс стеснять, ссылать, казнить, пробовали во имя той же необходимости блага масс давать свободу -- все было тоже. Отчего не попробовать во имя Бога исполнять только закон Его, не думая ни о государстве, ни о благе масс. Во имя Бога и исполнения закона Его не может быть зла.
   Другое преимущество нового средства -- и тоже несомненное -- то, что те два средства сами в себе были нехороши: первое состояло в насилии, казнях (как бы справедливы они ни казались, каждый человек знает, что они зло), второе состояло в не вполне правдивом попущении свободы. Правительство одной рукой давало эту свободу, другой -- придерживало ее. Приложение обоих средств, как ни казались они полезны для государства, было нехорошее дело для тех, которые прилагали их. Новое же средство таково, что оно не только свойственно душе человека, но доставляет высшую радость и счастье для души человека. Прощение и воздаяние добром за зло, есть добро само в себе. И потому приложение двух старых средств должно быть противно душе христианской, должно оставлять по себе раскаяние, прощение же дает высшую радость тому, кто творит его.
   Третье преимущество христианского прощения перед подавлением или искусным направлением вредных элементов, относится к настоящей минуте и имеет особую важность. Положение ваше и России теперь -- как положение больного во время кризиса. Один ложный шаг, прием средства ненужного или вредного, может навсегда погубить больного. Точно также теперь одно действие в том или другом смысле: возмездия за зло жестоких казней, или вызова представителей -- может связать все будущее. Теперь, в эти 2 недели суда над преступниками и приговора, будет сделан шаг, который выберет одну из 3-х дорог, предстоящего распутья: путь подавления зла злом, путь либерального послабления -- оба испытанные и ни к чему не приводящие пути. И еще новый путь -- путь христианского исполнения Царем воли Божьей, как человеком.
   Государь! По каким то роковым, страшным недоразумениям в душе революционеров запала страшная ненависть против отца вашего, -- ненависть, приведшая их к страшному убийству. Ненависть эта может быть похоронена с ним. Революционеры могли -- хотя несправедливо -- осуждать его за погибель десятков своих. Но вы чисты перед всей Россией и перед ними. На руках ваших нет крови. Вы -- невинная жертва своего положения. Вы чисты и невинны перед собой и перед Богом. Но вы стоите на распутье. Несколько дней, и если восторжествуют те, которые говорят и думают, что христианские истины только для разговоров, а в государственной жизни должна проливаться кровь и царствовать смерть, вы навеки выйдете из того блаженного состояния чистоты и жизни с Богом и вступите на путь тьмы государственных необходимостей, оправдывающих все и даже нарушение закона Бога для человека.
   Не простите, казните преступников, вы сделаете то, что из числа сотен вы вырвете 3-х, 4-х, и зло родит зло, и на место 3-х, 4-х вырастут 30, 40, и сами на веки потеряете ту минуту, которая одна дороже всего века, -- минуту, в которую вы могли исполнить волю Бога и не исполнили ее, и сойдете на веки с того распутья, на котором) вы могли выбрать добро вместо зла и навеки завязнете в делах зла, называемых государственной пользой. Мф. 5, 25.
   Простите, воздайте добром за зло и из сотен злодеев десятки перейдут не к вам, не к ним (это не важно), а перейдут от дьявола к Богу и у тысяч, у миллионов дрогнет сердце от радости и умиления при виде примера добра с престола в такую страшную для сына убитого отца минуту.
   Государь, если бы вы сделали это, позвали этих людей, дали им денег и услали их куда-нибудь в Америку и написали бы манифест с словами вверху: а я вам говорю, люби врагов своих, -- не знаю, как другие, но я, плохой верноподданный, был бы собакой, рабом вашим. Я бы плакал от умиления, как я теперь плачу всякий раз, когда бы я слышал ваше имя. Да что я говорю: не знаю, что другие. Знаю, каким потоком разлились бы по России добро и любовь от этих слов. Истины Христовы живы в сердцах людей, и одни они живы, и любим мы людей только во имя этих истин.
   И вы, Царь, провозгласили бы не словом, a делом эту истину. Но может быть, это все мечтания, ничего этого нельзя сделать. Может быть, что хотя и правда, что 1) более вероятности в успехе от таких действий, никогда еще не испытанных, чем от тех, которые пробовали и которые оказались негодными, и что 2) такое действие наверно хорошо для человека, который совершит его и 3) что теперь вы стоите на распутье и это единственный момент, когда вы можете поступить по Божьи, и что упустив этот момент, вы уже не вернете его, -- может быть, что все это правда, но скажут: это невозможно. Если сделать это, то погубишь государство.
   Но положим, что люди привыкли думать, что божественные истины -- истины только духовного мира, а не приложимы к житейскому; положим, что врачи скажут: мы не принимаем вашего средства, потому что, хотя оно и неиспытано и само в себе не вредно, и правда, что теперь кризис, мы знаем, что оно сюда не идет и ничего, кроме вреда, сделать не может. Они скажут: христианское прощение и воздаяние добром за зло хорошо для каждого человека, но не для государства. Приложение этих истин к управлению государством погубит государство.
   Государь, ведь это ложь, злейшая, коварнейшая ложь. Исполнение закона Бога погубить людей. Если это закон Бога для людей, то он всегда и везде закон Бога, и нет другого закона воли его. И нет кощунственнее речи, как сказать: закон Бога не годится. Тогда он не закон Бога. Но положим, мы забудем то, что закон Бога выше всех других законов и всегда приложим, мы забудем это. Хорошо: закон Бога не приложим и если исполнить его, то выйдет зло еще худшее. Если простить преступников, выпустить всех из заключения и ссылок, то произойдет худшее зло. Да почему же это так? Кто сказал это? Чем вы докажете это? Своей трусостью. Другого у вас нет доказательства. И кроме того вы не имеете права отрицать ничьего средства, так как всем известно, что ваши не годятся.
   Они скажут: выпустить всех, и будет резня, потому что немного выпустят, то бывают малые беспорядки, много выпустят, бывают большие беспорядки. Они рассуждают так, говоря о революционерах, как о каких то бандитах, шайке, которая собралась и когда ее переловить, то она кончится Но дело совсем не так: не число важно, не то, чтобы уничтожить или выслать их побольше, а то, чтобы уничтожить их закваску, дать другую закваску. Что такое революционеры? Это люди, которые ненавидят существующий порядок вещей, находят его дурным, и имеют в виду основы для будущего порядка вещей, который будет лучше. Убивая, уничтожая их, нельзя бороться с ними. Не важно их число, а важны их мысли. Для того, чтобы бороться с ними, надо бороться духовно. Их идеал есть общий достаток, равенство, свобода. Чтобы бороться с ними, надо поставить против них идеал такой, который бы был выше их идеала, включал бы в себя их идеал. Французы, Англичане, немцы теперь борются с ними и также безуспешно.
   Есть только один идеал, который можно противопоставить им. И тот, из которого они выходят, не понимая его и кощунствуя над ним, -- тот, который включает их идеал, идеал любви, прощения и воздаяния добра за зло. Только одно слово прощения и любви христианской, сказанное и исполненное с высоты престола,47 и путь христианского царствования, на который предстоит вступить вам, может уничтожить то зло, которое точит Россию.
   Как воск от лица огня, растает всякая революционная борьба перед Царем человеком, исполняющим закон Христа.
  
   Александр III (1845--1894), император всероссийский, на престол вступил 2 марта 1881 г.
   Письмо Толстого к Александру III было написано по поводу предстоящего смертного приговора над участниками убийства Александра II 1 марта 1881 г., членами партии "Народная воля": А. И. Желябовым, Н. И. Рысаковым, Т. Михайловым, Н. И. Кибальчичем, С. Л. Перовской и Г. М. Гельфман. Об убийстве царя Толстой узнал 3 марта. Вот как описывает С. А. Толстая обстоятельства и впечатления, сопутствовавшие описываемому событию: "Третьего марта 1881 г. поехала я в Тулу.... У заставы меня спрашивали люди: "Слышали вы, нашего царя убили!" -- Как? -- с ужасом спросила я. -- Мало ли мин под него подводили. Вот карету разорвало и убили.
   С тяжелым сердцем приехала я домой в Ясную поляну с этим известием. А там уже было сообщено это событие прохожим мальчиком итальянцем, который показывал дрессированную птичку, вынимавшую клювом бумажки с гаданием из ящика, куда они вкладывались. Показывая свою птичку, он монотонным, грустным голосом приговаривал: "Мой птиц не ел, царя убиль". -- Что? Кого убили? -- спросил Лев Николаевич. -- Царь убиль, -- повторял мальчик. Когда я приехала, я подтвердила сведения маленького итальянца и видела как искренно был огорчен Лев Николаевич. Вообще же нас поразило, как общество и народ спокойно и равнодушно отнеслись к этому событию, по крайней мере у нас, в Туле и ее окрестностях"
   Об этом же в своих воспоминаниях рассказывает Василий Иванович Алексеев, живший в то время у Толстых:
   "Наступил 1881 год. 1 марта был убит Александр II. Конечно, Лев Николаевич под влиянием учения Христа не мог относиться равнодушно к убийству Александра II. Но его беспокоила мысль и о казни, которая предстояла убийцам царя. Этот момент был как бы пробным камнем для него: -- как он, освещенный словами божественного учителя, отнесется к данному событию. Конечно, убийц все осудили, никто не отнесся к ним сочувственно, исключая их немногочисленных сторонников, особенно, в виду того, что Александр II был государь любимый и уважаемый, давший свободу стольким миллионам лиц, произведший реформы, в основание которых было положено справедливое чувство, одинаковое ко всем людям и сословиям. Но предстояла казнь этих убийц. Христос учил: "не противься злу насилием", "подставь левую щеку, когда ударили тебя в правую". Как примирить эти высокие слова с казнью убийц -- лиц, посягнувших на убийство -- вот мысли, которые мучили Льва Николаевича. В истинности слов Христа он не сомневался. "Неужели же можно оставаться равнодушным к казни только потому, что она будет исполнена не моими руками" -- думал он. Он чувствовал, что именно теперь он должен громогласно произнести слова божественного учителя, чтобы не чувствовать себя участником этой казни. Помню, утром Лев Николаевич мрачный, точно сам присужденный к казни, входит в столовую, где мы все с детьми пили кофе, и глухим голосом зовет меня к себе в гостиную, где он обыкновенно пил кофе. Он сказал, что его очень мучит мысль о предстоящей казни лиц, убивших Александра II, что он, следуя учению Христа, думает, по крайней мере, написать письмо Александру III с просьбой о помиловании преступников, что никакого другого поступка для предотвращения их казни он не представляет себе, и просил об этом моего мнения. Такое обращение ко мне глубокоуважаемого мною Льва Николаевича по такому важному вопросу меня смутило. Я подумал и сказал:
   -- Кроме письма к сыну убитого отца, в воле которого казнить и помиловать преступников, тут ничего придумать нельзя. Напиши такое письмо я, -- замешанный в студенческие годы в революционной пропаганде, -- меня тотчас же заподозрят в сочувствии убийцам и упрятали бы, не имея достаточных улик для обвинения, под надзор полиции в отдаленные края. Что же касается вас, всем известного русского писателя, пользующегося уважением и в придворных сферах, -- ваше письмо прочтут и обратят на него внимание, поверят, что вами движет именно то чувство и те идеи, о которых вы пишете. Поступят ли по вашим словам или нет, -- это их дело. Но вы, написав это письмо, сделаете то, что внушает вам совесть, что предписывает заповедь Христа. Самое худое для вас может быть то, что вам за это письмо сделают выговор, -- "не в свое, мол, дело суешься". Ну что ж, это такое наказание, которое легко перенести за правду. Главное то, что вы этим письмом снимете с себя в вашем сознании вину участия вашего в казни и никогда не будете раскаиваться, что написали его. Ведь государь ослеплен теперь чувством мести. Ему теперь все внушают, что убийц нужно казнить для устрашения вообще врагов государственного строя. Всякий ему говорит теперь: "око за око, зуб за зуб" и "возненавидь врага твоего" и никто не говорит: "не противься злу насилием", "благодари ненавидящих тебя". И вот вы своим письмом напомните ему слова божественного учителя. Какое счастье и радость будет, если, прочитав это письмо, он поступит по учению Христа. И как вы будете раскаиваться, если государь вспомнит эти слова после казни и скажет: "Ах, жаль, что никто мне не напомнил раньше этих слов спасителя".
   Слова эти слышала графиня Софья Андреевна за дверьми из своей комнаты. Вдруг, дверь отворяется, выбегает взволнованная графиня и с сердцем, повышенным голосом говорит мне, указывая пальцем на дверь:
   -- Василий Иванович, что вы говорите... Если бы здесь был не Лев Николаевич, который не нуждается в ваших советах, а мой сын или дочь, то я тотчас же приказала бы вам убираться вон...
   Я был поражен таким выступлением графини и сказал:
   -- Слушаю, уйду....
   После обеда Лев Николаевич пошел к себе в кабинет и на диване задремал, и видел во сне, что убийц Александра II казнят, и будто бы казнит их он сам, а не палачи по постановлению суда. С ужасом Лев Николаевич проснулся и тут же написал письмо к Александру III, в котором указывал на евангельскую истину о непротивлении злу насилием. Просил государя простить лиц, просил испытать это средство для уничтожения крамолы, так как прежние средства, -- ссылка, тюрьма, казни не уничтожают зла".
   В письме к П. И. Бирюкову от 3 марта 1906 г. Толстой рассказывал об этом несколько иначе:
   "О том, как на меня подействовало 1 марта, не могу ничего сказать определенного, особенного. Но суд над убийцами и готовящаяся казнь произвели на меня одно из самых сильных впечатлений моей жизни. Я не мог перестать думать о них, но не столько о них, сколько о тех, кто готовился участвовать в их убийстве, и особенно об Александре III. Мне так ясно было, какое радостное чувство он мог бы испытать, простив их. Я не мог верить, что их казнят, и вместе с тем боялся и мучился за их убийц. Помню, с этою мыслью я после обеда лег внизу на кожаный диван и неожиданно задремал и во сне, в полусне, подумал о них и готовящемся убийстве и почувствовал так ясно, как будто это всё было наяву, что не их казнят, а меня, и казнит не Александр III с палачами и судьями, а я же и казню их, и я с кошмарным ужасом проснулся. И тут написал письмо". (Б II, 1908, гл. 17, стр. 171--172).
   Письмо Толстого было передано через Н. Н. Страхова К. П. Победоносцеву, для передачи государю. Победоносцев исполнить это поручение отказался, возвратив письмо Страхову. Страхов тогда передал его через проф. К. Н. Бестужева-Рюмина вел. кн. Сергею Александровичу для передачи по назначению. Письмо было передано. Но о дальнейшей его судьбе ничего неизвестно.
   В записках С. А. Толстой читаем по этому поводу:
   "На письмо это Александр III велел сказать графу Л. Н. Толстому, что если б покушение было на него самого, он мог бы помиловать, но убийц отца он не имеет права простить" (С. А. Толстая, "Моя жизнь").
   Смертная казнь была приведена в исполнение 3 апреля 1881 г.
  
   1 Лев Николаевич очевидно пропускает из ст. 27 Мф. VII: сии слова мои и не исполняющий их уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке (27). И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его.
  
   В. В. Стасову.
   1881 г. Мая 1?
   [...] Насчет "Карениной". Уверяю вас, что этой мерзости для меня не существует и что мне только досадно, что есть люди, которым это на что-нибудь нужно. И потому я в том же положении, как человек, у которого бы просили права сделать из его экскрементов кушанье. Я ничего не могу сказать, кроме пожать плечами. [...]
  
   Н. Н. Страхову.
   1881 г. Мая 26?
   [...] В первой статье вы поставили вопрос так: среди благоустроенного, хорошего общества явились какие то злодеи, 20 лет гонялись за добрым Царем и убили его. Что это за злодеи? И вы выставляете все недостатки этих злодеев во 2-й статье. Но, по мне, вопрос поставлен неправильно. Нет злодеев, а была и есть борьба двух начал, и, разбирая борьбу с нравственной точки зрения, можно только обсуживать, какая из двух сторон более отклонялась от добра и истины; а забывать про борьбу нельзя. Забывать может только тот, кто сам в борьбе. Но вы обсуживаете.
   Другой упрек в том, что для того, чтобы обсуживать, необходима твердая и ясная основа, с высоты которой обсуживается предмет. Вы же выставляете основой "народ". Должен сказать, что в последнее время слово это стало мне также отвратительно, как слова: церковь, культура, прогресс и т. п. Что такое народ, народность, народное мировоззрение? Это ничто иное, как мое мнение с прибавлением моего предположения о том, что это мое мнение разделяется большинством русских людей. Аксаков,1 например, наивно уверен, что самодержавие и православие это идеалы народа. Он и не замечает того, что самодержавие известного характера есть ничто иное, как известная форма, совершенно внешняя, в которой действительно в недолгий промежуток времени жиль русский народ. Но каким образом форма, да еще скверная, да еще явно обличившая свою несостоятельность, может быть идеалом, -- это надо у него спросить. Каким образом внешняя религиозная форма Греко-росийско-иосифлянских догматов вероисповедания и уже очень несостоятельная, и очень скверная может быть идеалом -- народа? Это надо у него спросить. Ведь это так глупо, что совестно возражать. Я буду утверждать, что я знаю Страхова и его идеалы, потому что знаю, что он ходить в библиотеку каждый день и носить черную шляпу и серое пальто. И что потому идеалы Страхова суть: хождение в библиотеку и серое пальто, и страховщина. Случайные две, самые внешние формы -- самодержавие и православие, с прибавлением народности, которая уже ничего не значит, выставляются идеалами. Идеалы Страхова -- хождение в библиотеку, серое пальто и страховщина. Сказать, я знаю народные идеалы, очень смело, но никому не запрещено. Это можно сказать, но надо сказать ясно и определенно, в чем я полагаю, что они состоят, и высказать действительно нравственные идеалы, а не блины на масленице или православие, и не мурмолку или самодержавие.
   Ошибка вашей статьи почти та же. Вы осуждаете во имя идеалов народа и не высказываете их вовсе в первых двух статьях и высказываете неопределенно для других (для меня ясно) в последних статьях. В последних статьях вы судите с высоты христианской и тут народ ни при чем. И эта одна точка зрения, с которой можно судить. Народ ни при чем. Сошелся этот какой то народ с той точкой зрения, которую я считаю истинной, -- тем лучше; не сошелся, -- тем хуже для народа. И как только вы стали на эту точку зрения, то выходит совсем обратное тому, что было в прежних статьях. То были злодеи; а то явились те же злодеи единственными людьми, верующими -- ошибочно,-- но все таки единственными верующими и жертвующими жизнью плотской для небесного, т. е. бесконечного.
   Дорогой Николай Николаич. Богатому красть, старому лгать, -- недолго мне осталось жить, чтобы не говорить прямо всю правду людям, которых я люблю и уважаю, как вас. Разберите, что я говорю, и если не правда, -- укажите, а если правда, то и мне при случае скажите такую же правду. Ваше молчание тяготило меня. Я дорожу и не перестану дорожить дружеским общением с вами. [...]
   Я живу по-старому, росту и ближусь к смерти все с меньшим и меньшим сомнением. Все еще работаю и работы не вижу конца.
  
   1 Иван Сергеевич Аксаков (1823--1886) -- младший сын писателя С. Т. Аксакова, публицист, в то время редактор газеты "Русь".
  
   Н. Н. Страхову. Неотправленное.
   1881 г. Июня 1--5?
   Мне всегда делается ужасно грустно, когда я вдруг с человеком, как вы, с которым мы всегда понимаем друг друга, вдруг упираюсь в тупик. И так мне сделалось грустно от вашего письма.
   Я сказал вам, что письма ваши мне не понравились, потому что точка зрения ваша неправильна; что вы, не видя того, что последнее, поразившее вас зло произошло от борьбы, обсуживаете это зло. Вы отвечаете мне: "я не хочу слышать ни о какой борьбе, ни о каких убеждениях, если они приводят к этому и т. д.". Но если вы обсуждаете дело, то вы обязаны слышать. Я вижу, что чумака 100-летнего убили жесточайшим образом колонисты1 и юношу прекрасного Осинского2 повесили в Киеве. Я не имею никакого права осуждать этих колонистов и тех, кто повесил Осинского, если я не хочу слышать ни о какой борьбе. Только если я хочу слышать, только тогда я узнаю, что чумак убил 60 человек, a Осинский быль революционер и писал прокламации. Вас особенно сильно поразило убийство царя, вам особенно противны те, которых вы называете нигилистами. И то, и другое чувства очень естественные, но для того, чтобы обсуживать предмет, надо стать выше этих чувств; а вы этого не сделали. И потому мне не понравились ваши письма. Если же я и потому, что вы упоминаете о народе, и потому, что вы особенно строго осуждаете это убийство, указывая, почему это убийство значительнее, чем все те убийства, среди которых мы живем, предположим, что вы считаете существующей русский государственный строй очень хорошим, то я это сделал для того, чтобы найти какое-нибудь объяснение той ошибки, которую вы делаете, не желая слышать ни про какую борьбу и вместе с тем обсуживая один из результатов борьбы. Ваша точка зрения мне очень, очень знакома (она очень распространенная теперь и очень мне не сочувственна). Нигилисты -- это название каких-то ужасных существ, имеющих только подобие человеческое. И вы делаете исследование над этими существами. И по вашим исследованиям оказывается, что даже когда они жертвуют своею жизнью для духовной цели, они делают не добро, но действуют по каким то психологическим законам бессознательно и дурно.
   Я не могу разделять этого взгляда и считаю его дурным. Человек всегда хорош и если он делает дурно, то надо искать источник зла в соблазнах вовлекавших его в зло, а не в дурных свойствах гордости, невежества. И для того, чтобы указать соблазны вовлекшие революционеров в убийство нечего далеко ходить. Переполненная Сибирь, тюрьмы, войны, виселицы, нищета народа, кощунство, жадность и жестокость властей -- не отговорки, a настоящий источник соблазна.
   Вот что я думаю. Очень жалею, что я так не согласен с вами, но не забывайте, пожалуйста, что не я обсуживаю то зло, которое творится; вы обсуживаете, и я сказал только свое мнение и не мнение, a объяснение, почему мне не нравятся ваши письма. Я только одного желаю, чтобы никогда не судить и не слышать про это. [...]
  
   1 Вероятно факт, взятый для примера Толстым, из уголовной хроники того времени.
   2 Валериан Андреевич Осинский (1853--1879) -- революционер-террорист, главный организатор террористических актов на юге, землеволец. 7 мая 1879 г. был судим за вооруженное сопротивление и принадлежность к террористической партии; приговорен к смертной казни и казнен 14 мая.
  
   С. А. Толстой
   1881 г. Августа 6.
   [...] Что ты пишешь в одном письме1, что мне, верно, так хорошо в этой среде2, что об доме и своем быте я буду думать с неудовольствием, это как раз наоборот. Все больше и лучше думаю о вас. Ничто не может доказать яснее невозможность жизни по идеалу, как жизнь и Бибикова с семьей, и Василия Ивановича. Люди они прекрасные, всеми силами, всей энергией стремятся к самой хорошей, справедливой жизни, а жизнь и семьи стремятся в свою сторону, и выходит среднее. Со стороны мне видно, как это среднее, хотя и хорошо, как далеко от их цели. Тоже переносишь на себя и научаешься довольствоваться средним. Тоже среднее в молоканстве; тоже среднее в народной жизни, особенно здесь. [...]
  
   1 С. А. Толстая писала в письме от 30 июля: "Но тебе там и вообще интереснее, спокойнее, симпатичнее жизнь, чем дома. Это жалко, но это так".
   2 Толстой находился в это время в своем самарском имении и лечился кумысом.
  
   А. А. Бибикову и В. И. Алексееву.
   1881 г. Сентября 1--5?
   [...] Я попал сюда в страшный сумбур -- театр, гости, суета и странно -- ушел в себя и чувствовал, и чувствую себя лучше, чем когда-нибудь. Несогласие мое с окружающей жизнью больше и решительнее, чем когда-нибудь; и я все яснее и определеннее вижу свою роль и держусь ее.
   Смирение и сознание того, что все, чтР мне противно теперь, есть плод моих же ошибок и потому прощение других и укоризна себе. [...]
  
   Алексей Алексеевич Бибиков (р. 1837 г. -- ум. 30 марта 1914 г.) -- помещик Тульской губ., Чернского у.; происходил из дворян Козельского у., Калужской губ.; в 1862 году окончил Харьковский университет по отделению естественных наук физико-математического факультета; по окончании был мировым посредником. В 1866 г. привлекался по делу Каракозова. После суда, до которого он просидел около шести месяцев в тюрьме, был сослан в г. Кадников, Вологодской губ., где пробыл около двух лет. В 1868 г. его перевели в Великий Устюг, той же губернии, а через год, по болезни, в Воронеж. В 1870 г. ему было разрешено поселиться в своем имении в Тульской губернии под надзором полиции. По возвращении из ссылки он отдал всю землю крестьянам, оставив себе несколько десятин, женился на крестьянке и сам стал вести свое хозяйство на земле, ничем не отличаясь от окружавших его крестьян. К какому времени относится его знакомство с Толстым, в точности сказать нельзя. Известно, что рекомендовала его Толстому, в качестве управляющего Самарским имением Толстых, пользовавшая Софью Андреевну акушерка М. И. Абрамович. Повидимому, это было в 1878 г., так как в этом году в письмах Толстого к жене он упоминается уже как "управляющий". В должности управляющего он пробыл до 1884 г., когда должен был оставить Самарское имение, вследствие столкновения с С. А. Толстой. Нужно отметить, что за свое пребывание в Самарской губернии он подвергся вторичному надзору полиции. 28 июня 1883 г. о Бибикове было возбуждено дело. Было произведено у него несколько обысков, не давших однако никаких результатов для его обвинения. Становой пристав доносил о нем: "Бибиков занимается посевом хлеба и извозом по найму, причем иногда сам отправляется в Самару на возу с хлебом и не отказывается от черной работы (подмазывает колеса и впрягает лошадей). Башкиры считают его очень хорошим барином и выражаются о нем так: с барином он барин, с мужиком -- мужик" (см. А. Дунин, "Граф Л. Н. Толстой и толстовцы в Самарской губернии" -- "Русская мысль" 1912, 11). -- После ухода из имения Толстого А. А. Бибиков поселился невдалеке на земле, снятой в аренду в удельном ведомстве. В 1891 г. работал в Самарской губернии на голоде. В 1906 г. избран в первую государственную думу. -- О А. А. Бибикове люди близко знавшие его отзывались как о "честном деятеле, убежденном народнике, на деле проводившем свои идеи, и человеке кристально-чистом, скромном и любящем". По своим взглядам он примыкал к возникшему в 1870-х годах кружку "богочеловеков", основателем которого был А. К. Маликов, с которым Бибикова соединяла долголетняя дружба, хотя он, повидимому, не вполне разделял это учение. Толстой ценил А. А. Бибикова за его искренность, мягкость и неутолимое стремление "к самой хорошей, справедливой жизни".
  
   В. И. Алексееву.
   1881 г. Ноября 15--30?
   [...] Вы недовольны собой, что же мне то сказать про себя? Мне очень тяжело в Москве. Больше двух месяцев я живу и все также тяжело. Я вижу теперь, что я знал про все зло, про всю громаду соблазнов, в которых живут люди, но не верил им, не мог представить их себе, как вы знали, что есть Канзас по географии, но узнали его только когда приехали в него. И громада этого зла подавляет меня, приводить в отчаяние, вселяет недоверие. Удивляешься, как же никто не видит этого?
   Может быть мне нужно было это, чтобы яснее найти свой частный путь в жизни. Представляется прежде одно из двух: или опустить руки и страдать бездеятельно, предаваясь отчаянию, или мириться со злом, затуманивать себя винтом, пустомельем, суетой. Но, к счастью, я последнего не могу, а первое слишком мучительно, и я ищу выхода. Представляется один выход -- проповедь изустная, печатная, но тут тщеславье, гордость и может быть самообман и боишься его; другой выход -- делать доброе людям; но тут огромность числа несчастных подавляет. Не так, как в деревне, где складывался кружок естественный. Единственный выход, который я вижу -- это жить хорошо -- всегда ко всем поворачиваться доброй стороной. Но этого все еще не умею, как вы. Вспоминаю о вас, когда обрываюсь на этом. Редко могу быть таким -- я горяч, сержусь, негодую и недоволен собой. Есть и здесь люди. И мне дал Бог сойтись с двумя. Орлов1 один, другой и главный Николай федорович федоров.2 Это библиотекарь Румянцевской библиотеки. Помните я вам рассказывал. Он составил план общего дела всего человечества, имеющего целью воскрешение всех людей во плоти. Во-первых, это не так безумно, как кажется. (Не бойтесь, я не разделяю и не разделял никогда его взглядов, но я так понял их, что чувствую себя в силах защитить эти взгляды перед всяким другим верованием, имеющим внешнюю цель.) Во вторых и главное, благодаря этому верованию он по жизни самый чистый христианин. Когда я ему говорю об исполнении Христова учения, он говорить: да это разумеется, и я знаю, что он исполняет его. Ему 60 лет, он нищий и все отдает, всегда весел и кроток. Орлов, пострадавший -- 2 года сидел по делу Нечаева3 и болезненный, тоже аскет по жизни, и кормит 9 душ, и живет хорошо. Он учитель в железнодорожной школе.
   Соловьев4 здесь. Но он головной. Еще был я у Сютаева.5 Тоже христианин и на деле. [...]
   Казалось бы хорошо, но нет, нет спокойствия. Торжество, равнодушие, приличие, привычность зла и обмана давят. Сижу я все дома, утром пытаюсь работать -- плохо идет, часа в 2, 3 иду за Москву реку пилить дрова. И когда есть сила и охота подняться, это освежает меня, придает силы, -- видишь жизнь настоящую и хоть урывками в нее окунешься и освежишься. Но когда не хожу. Тому назад недели 3 я ослабел и перестал ходить, и совсем было опустился -- раздражение, тоска. Вечером сижу дома и одолевают гости. Хоть и интересные, но пустые разговоры и теперь хочу затвориться от них. [...]
  
   Василий Иванович Алексеев (р.15 декабря 1848 г. -- ум. 11 августа 1919 г.) происходил из тамбовских дворян; родился в Псковской губернии в поместье отца своего "Подсосково". В 1869 г. окончил Псковскую гимназию, а в 1873 году Петербургский университет по физико-математическому факультету. Еще в университете сошелся с близким ему по взглядам (впоследствии известным политическим деятелем) Н. В. Чайковским, примкнув к его кружку, который ставил своей целью "служение народу" и распространение знаний среди рабочих и крестьян. По окончании университета В. И. Алексеев начал вести занятия с фабричными рабочими в Петербурге, занимаясь наряду с естественными и общественными науками и разбором Евангелия. В это же приблизительно время он познакомился с А. К. Маликовым и его учением, оказавшим на В. И. Алексеева громадное влияние. Осенью 1875 г. вместе с Н. В. Чайковским, А. К. Маликовым, В. Ф. Орловым и др. эмигрировал в Америку, где в штате Канзас они организовали земледельческую общину. Однако, просуществовав до 1877 г., община распалась, и летом того года В. И. Алексеев возвратился в Россию. В конце лета 1877 г. поступил к Толстым в качестве учителя их старшего сына Сергея Львовича, и прожил у них четыре года. За это время близко сошелся со Львом Николаевичем, который заинтересовался его личностью, жизнью и взглядами, во многом сочувственными и сходными с тогдашними мыслями Толстого. Всегда поддерживая Льва Николаевича в его исканиях правды и смысла жизни и являясь почти единственным человеком, сочувствующим его религиозно-этическим верованиям, В. И. Алексеев стал для Толстого близким и дорогим. Однако это сближение его со Львом Николаевичем вызвало неудовольствие со стороны Софьи Андреевны, со временем перешедшее в явную вражду. Вследствие этого 2 июня 1881 г. В. И. Алексеев вынужден был покинуть дом Толстых. По предложению Льва Николаевича он поселился в их Самарском имении, где управляющим был его давнишний знакомый А. А. Бибиков. Там В. И. Алексееву был отведен участок земли. Но спустя четыре года, после нового столкновения с Софьей Андреевной на почве хозяйственной (в переписке), он уехал и поступил домашним учителем к Д. И. Воейкову в его Симбирском имении. В 1891 г. служил в качестве контролера Харьковско-Азовской железной дороги. В 1894 г. был назначен инспектором сельскохозяйственного ремесленного училища имени Чижова, близ Чухломы, Костромской губ. В 1900 г. был приглашен в Нижний Новгород на место директора вновь открытого Коммерческого училища, где и оставался до своей смерти. -- В течение всей своей жизни В. И. Алексеев не переставал интересоваться Толстым и не прерывал с ним сношений; об этом свидетельствует их переписка. Помимо этого он несколько раз наезжал к Толстым и в Москву, и в Ясную поляну.
  
   1 Владимир Федорович Орлов (1843--1898). Привлекался по делу Нечаева. С Толстым познакомился в 1881 году, в бытность свою учителем одной железнодорожной школы. Лев Николаевич высоко ценил его выдающийся ум, самобытность, независимость характера и взглядов. Жизнь же его, настоящего пролетария, всегда внушала Толстому безграничное уважение.
   2 Николай Федорович Федоров (1824--1903), философ, библиотекарь Румянцевского музея; автор большого труда "Философия общего дела. Статьи и письма", т. 1. Верный. 1906. Не для продажи; т. 2, М. 1913. В его статьях много высказываний против Толстого. Был известен своей праведной, строго ригорической жизнью. О нем Ант. Гинкен в своей статье "Идеальный библиотекарь Н. Ф. Федоров" ("Библиотекарь" вып. I 1911) говорил, как о человеке "совершенно феноменального бескорыстия и аскетического презрения к деньгам и ко всем матерьяльным благам". В. А. Кожевников писал о его жизни: "Из своего ничтожного заработка он отдавал всё, что можно было отдать, оставляя лишь столько, сколько требовалось для уплаты за тесный угол жилья, да за пропитание, настолько скудное, что ему приходилось по долгим месяцам обходиться без горячей пищи. У него не было ни матраса, ни подушки, ни шубы; он не признавал иного платья, кроме сильно поношенного и служившего ему до тех пор, пока оно не превращалось в лохмотья. Никакой обстановки! При каждом перемещении с квартиры раздавались последние жалкие вещи.... из бюджета даже в 17 р. 50 к. в месяц (пенсия) оказывались остатки, которые все шли на помощь просившим и не просившим. И, несмотря на это довольство столь малым, всё еще какая-то нервная боязнь денег, как чего-то ядовитого, заразного, мерзкого. -- Как ни трать их, а они всё еще остаются проклятые! -- восклицал он с неподдельным испугом, когда находился какой-нибудь забытый грош в кармане" (В. А. Кожевников, "Н. Ф. Федоров. Опыт изложения учения по изданным и неизданным произведениям, переписке и личным беседам". М. 1908). -- Толстой глубоко уважал его за его жизнь и ставил ее для себя примером.
   3 Сергей Геннадьевич Нечаев (1847--1883) -- революционер. В начале 1869 г. был одним из руководителей "студенческих беспорядков". Затем организовал несколько тайных революционных кружков, объединенных в одно общество под названием "Народная расправа". Осенью 1869 г. Нечаев, заподозрив в отступничестве в одном из главных московских кружков некоего студента Иванова, отдал приказание от лица комитета общества убить Иванова, что и было исполнено при его участии. После этого Нечаев уехал за границу. В России же начались аресты, поведшие к так называемому "Нечаевскому делу", в котором привлекалось восемьдесят семь человек. В 1872 г. Нечаев был выдан швейцарским правительством, как уголовный преступник. При помощи шпиона Степковского был схвачен и отправлен в Россию, где был судим судом присяжных и приговорен к двадцати годам каторги, но был тайно посажен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Там же умер от общей водянки 21 ноября 1882 г.
   4 Владимир Сергеевич Соловьев. В Дневнике от 5 октября 1881 г. Толстой записывает о Соловьеве: "Соловьев бедный, не разобрав христианства, осудил его и хочет выдумать лучше. Болтовня, болтовня без конца".
   5 Василий Кириллович Сютаев (1819--1892) -- самобытный народный религиозный мыслитель; крестьянин дер. Шевелино, Новоторжского у. Тверской губ. Имел огромное влияние на Толстого в период определения его религиозных взглядов. Лев Николаевич всегда говорил о Сютаеве, как об одном из главных своих учителей.
  
   С. А. Рачинскому.
   1881 г. Ноября 15 -- декабрь?
   [...] Но богатому красть -- старому лгать. Ваши статьи в Руси мне не понравились. Есть неопределенно-православное направление, -- которое есть не только признание факта требований народа, но к которому, к православию, выражается ваше сочувствие. Сочувствие же ваше не непосредственное и вместе с тем не разъясненное. --
   Чтобы не ходить около, скажу вам прямо, чем я себя считаю: Я считаю себя христианином. Учение Христа есть основа моей жизни. Усомнившись в нем, я бы не мог жить; но православие сознанное, связанное с церковью, с государством, есть для меня основа всех соблазнов, есть соблазн, закрывающий Божескую истину от людей. И я хочу и должен никого не ненавидеть, но полагаю, что хула на святого духа не простится, и ненавижу эту хулу. [...]
  
   Н. Н. Страхову.
   1881 г. Ноября 23?
   [...] Правда, что мне тяжело. Бывает очень больно. Но боль эту не отдам за 10 лет веселой, приятной жизни. Даже странно сказать: не отдам за веселую приятную жизнь. Она то мне и противна, а дорога, хотя не больно, та деятельность, которая может выйти из этой боли. [...] Интересных мне людей я вижу много, но зачем? Учиться мне уж нечему от людей. А жить так, как я выучился, я не умею. И все ищу, и стараюсь, и все недоволен собой.
   [...] Мне сердиться на вас не только не за что, но я знаю, что нет человека, который бы так по моему понимал меня, как вы. У меня только происходить иногда по отношению вас обман чувств: "если этот человек так понимает меня, то как же он не разделяет моих чувств и в той же мере?" иногда говорю я себе об вас. И разумеется я говорю вздор, доказывающий только то, что я не умею так понимать вас, как вы меня, и потому не вижу ваших чувств также ясно, как вы мои. [...]
  
  
  
  
   1882
  
  
  
   А. А. Толстой.
   1882 г. Февраля 9--10?
   [...] ради Христа не обращайте меня и не жалейте меня, именно ради Христа. Христос это любовь и согласие; а уж я слишком узнал, что те самые, которые професируют любовь к Христу, те и нарушают это согласие во имя его.
  
   А. А. Толстой. Неотправленное.
   1882 г. Марта 3?
   Ради здравого смысла поймите следующее и уже обращаясь ко мне и думая обо мне -- имейте его в виду. Я раз 20 повторял это изустно и письменно в Москве, но тщетно. Попробую последний раз.
   Вот это рассуждение:
   Общего между мною и вами быть не может, потому что ту святодуховскую веру, которую вы исповедуете, я исповедовал от всей души и изучал всеми силами своими ума и убедился, что это не вера, а мерзкой обман, выдуманный для погибели людей. Убедившись в этом, я написал книгу, обличающую обманщиков. Стало быть вот какое мое отношение к вам. A tort ou Ю raison,1 но я считаю вашу веру произведением дьявола, придуманным для того, чтобы лишать человечества спасения, данного Христом. И книга моя, и я сам есть обличение обманщиков, тех лжепророков, которые придут в овечьей шкуре и которых мы узнаем по плодам. -- Стало быть согласия между обличителем и обличаемым не может быть. Выхода для обвиняемых только два -- оправдаться и доказать, что все мои обвинения несправедливы. (Этого нельзя сделать почерком пера. Для этого нужно изучение предмета, нужна свобода слова и, главное, сознание своей правоты. -- А этого то нет. Обличаемые спрятались за цензуру и штыки и кричат: Господи помилуй -- и вы с ними) -- или признаться в своей вине и отречься от лжи и зла. -- Но говорить, как вы говорите и они: "право, ей Богу, мы не виноваты. Да побойся Бога, право, мы веруем в Христа" и т. п. это то самое, что всегда говорят виноватые.
   Надо оправдаться в насилиях всякого рода, в казнях, в убийствах, в скопище людей, собранных для человекоубийства и называемых в насмешку над Богом -- христолюбивым воинством, во всех ужасах творившихся и теперь творимых с благословенья вашей веры, или покаяться.
   И я знаю, что обманщики не станут ни оправдываться, ни раскаются. Раскаяться им и вам не охота, потому что тогда нельзя служить мамону и уверять себя, что служишь Богу.
   Обманщики сделают, что всегда делали, будут молчать. Но когда нельзя уже будет молчать, они убьют меня. -- Я этого жду. И вы очень содействуете этому, за что я вам и благодарен.
  
   1 Справедливо или нет.
  
   А. А. Толстой. Неотправленное.
   1882 г. Марта 4?
   Вчера в деревне, куда я уехал очнуться от ужасной Московской жизни, я получил ваше письмо и последние слова ваши о Христе взорвали меня и я написал вам резкое письмо и свез его сам на почту; но тотчас же послал за ним и взял его назад. Но все таки чувствую необходимость высказать вам хоть отчасти мое чувство. Не говорите, пожалуйста, о Христе и особенно мне. Вообще не говорите о Христе, чтобы избежать того ridicule,1 который так распространен между придворными дамами -- богословствовать и умиляться Христом и проповедывать, и обращать. Разве не комично то, что придворная дама -- вы, Блудовы, Тютчевы2 чувствуют себя призванными проповедывать православие. Я понимаю, что всякая женщина может желать спасения, но тогда, если она православная, то первое, что она делает, удаляется от двора -- света, ходит к заутреням, постится и спасается, как умеет. Но отчего придворное положение сделалось дипломом на богословие -- это верх комизма. Мне же не говорите о Христе, потому что Христос один, также, как Бог отец быль один, но Иисус Христос говорил Евреям, что мы с вами не одного отца дети -- ваш Бог отец -- дьявол, т. е. ложь. Такая же разница между моим и вашим Христом.
   Я ведь в отношении православия -- вашей веры, нахожусь не в положении заблуждающегося или отклоняющегося, я нахожусь в положении обличителя. Я обличаю православие в отклонении, во лжи сознательной и бессознательной, и потому со мной больше делать нечего, как или с презрением отвернуться от меня, как от безумца, или понять хорошенько то, в чем я обвиняю православие и признаться в своих преступлениях, или опровергнуть все мои обличения. Нет середины: или презирать, или оправдываться. А чтобы оправдываться, надо прежде всего понять. А для того, чтобы понять, надо прежде всего большую искренность (чем не отличается придворный быт); во-вторых надо много труда, внимания и времени (тоже не часто встречаемые при дворе); в третьих надо смирение, а в вас я вижу гордость, не имеющую пределов -- что вы думаете, то святой дух думает.
   И потому мне нечего слушать о вашем Христе, я все это не только слышал, но изучал до малейших подробностей. -- Вам и вашим надо перестать прятаться за насилие и принуждение, а выступить защитниками своей веры, обличаемой во лжи, и смешать меня с грязью. Но этого они не сделают (и вы не делаете). А они будут молчать, пока можно, а когда нельзя уже будет, они убьют меня. И вы, говоря мне о вашем Христе, содействуете этому. Между мной и вами столь же мало общего, сколько было между Христом и Фарисеями. -- И я могу погибнуть физически, но дело Христа не погибнет, и я не отступлюсь от него, потому что в этом только моя жизнь -- сказать то, что я понял заблуждениями и страданиями целой жизни. Простите и вдумайтесь в то, что я пишу.
  
   1 Смешное.
   2 Блудовы и Тютчевы -- старинные дворянские роды, строго-православной традиции. Представители этих фамилий, современные Толстому, были известны как ревностные хранители заветов православной церкви. Так, гр. А. Д. Блудова (1812--1891), камер-фрейлина императрицы Марии Александровны, учреждала церковные братства. Дочь поэта Тютчева, Е. Ф. Тютчева (1835--1882), тоже камер-фрейлина, писала рассказы из священной истории, занималась переводом на английский язык проповедей Филарета и т. д. Это видимое несоответствие их придворной жизни с их желанием "проповедывать" и "обращать" особенно резко бросалось в глаза Толстому, тем более, что в своих отношениях с гр. Александрой Андреевной, тоже фрейлиной, он постоянно чувствовал их фальшь. Толстой знал лично и Блудову и Тютчеву еще с 1850-х гг.
  
   Н. Н. Страхову
   1882 г. Марта 12?
   [...] Позитивисты говорят, что то, о чем люди думают и всегда думали, -- пустяки и не надо о том думать. Они не имеют права этого говорить и выходят из затруднения, отрицая его. Это неправильно. Вы делаете тоже, но хуже. Вы отрицаете не то, чтР думают -- а то, чтР делают люди. Вы говорите -- они делают вздор. Задача в том, чтобы понять чтР и зачем они это делают.
   Этим мне не понравилась ваша книга. -- Простите не за правду, а за правдивость.
   Я устал ужасно и ослабел. Целая зима прошла праздно. -- То, чтР по моему нужнее всего людям, то оказывается никому не нужным. Хочется умереть иногда. Для моего дела смерть моя будет полезна. Но если не умираю, еще видно нет на то воли отца. И часто отдаваясь этой воле не тяготишься жизнью и не боишься смерти. [...]
  
   Н. Н. Страхову.
   1882 г. Апреля 1?
   Я говорю, что отрицать то, что делает жизнь, значит не понимать ее. Вы повторяете, что отрицаете отрицание. Я повторяю, что отрицать отрицание значит не понимать того, во имя чего происходить отрицание. Каким образом я оказался с вами вместе, не могу понять.
   Вы находите безобразие и я нахожу. Но вы находите его в том, что люди отрицают безобразие, а я в том, чтР есть безобразие.
   И почему мое отрицаемое труднее для объяснения, чем ваше -- тоже не знаю. Вы отрицаете то, чтР живет, а я отрицаю то, чтР мешает жить. Трудности же для объяснения того, чтР я отрицаю нет никакой. Я отрицаю то, чтР противно смыслу жизни открытому нам Христом, и этим занимается все человечество. До сих пор уяснилось безобразие рабства, неравенства людей и человечество освободилось от него и теперь уясняется безобразие государственности, войн, судов, собственности и человечество все работает чтобы сознать и освободиться от этих обманов. Все это очень просто и ясно для того, кто усвоил себе истины учения Христа; но очень неясно для того, для кого международное, государственное и гражданское право суть святые истины, a учение Христа хорошие слова.
  
   Толстой отвечает на письмо Н. Н. Страхова от 31 марта 1882 г., где последний писал: "Все это движение, которое наполняет собою последний период истории, либеральное, революционное, социалистическое, нигилистическое, -- всегда имело в моих глазах только отрицательный характер: отрицая его, я отрицал отрицание".
  
   К. Д. Кавелину.
   1882 г. Июль--август?
   [...] Нет для меня ничего на свете мучительнее, как разногласие в мнениях; и последнее время я пришел к убеждению, что разногласия в суждениях -- нет и не бывает, а бывает только разногласие в желаниях, пристрастиях, привычках. Сколько я знаю вас и могу судить по вашему письму, вы любите истинную истину и ищете ее для себя; про себя я знаю, что я в том же положении. Истину же я не могу иначе мыслить, как единою. Как же мы можем с вами быть несогласны и спорить. Это может случиться только в том случае, что или кто-нибудь из нас не будет желать видеть истины (и в этом случае никакие доказательства убедить не могут) или, что истин две (и в таком случае опять убеждения не нужны).
   Разногласие бывает только тогда, когда человек не соглашается, потому что защищает не мысль, а свое положение, или потому что ему очень дороги те ходы мысли, которыми он долго ходил и которые он усвоил и полюбил. Я надеюсь не погрешить ни в том, ни в другом: защищать мне нечего, потому что мое положение мне до глубины души вместе со мною -- отвратительно; а излюбленных, целой жизнью выработанных ходов мысли у меня тоже нет, Я вижу истину в старом, всем известном христианском объяснении смысла жизни, как я его понимаю, но держусь этого объяснения не потому, что оно сошло с неба, а потому, что оно без всякого сравнения разумнее и яснее всех тех, которые я знаю. Так что, если завтра кто-нибудь даст мне объяснение более разумное, я тотчас же с восторгом отброшу то, которое имею, и приму новое. И потому мне очень интересно знать те выводы, к которым вы пришли, и то, чтР вам показалось неверным и ошибочным в моей статье. [...]
  
   Константин Дмитриевич Кавелин (р. 4 ноября 1818 г. -- ум. 3 мая 1885 г.) -- ученый и публицист. В 1883 г. -- президент вольно-экономического общества. Научно-литературная деятельность К. Д. Кавелина обнимает собой целый ряд областей знания. Благодаря своим выдающимся дарованиям, Кавелин приобрел известность как историк, цивилист, этнограф и философ.
  
   Н. Н. Страхову.
   1882 г. Октября 11.
   [...] Вы на меня сердитесь за то, что я последний год был неприятен. Мне самому тяжело было переживать то, чтР я пережил. А чтР я пережил? Ничего такого, чтР бы можно было назвать; а все таки очень определенно пережил что-то не только очень, но самое существенное. Говорю вам это затем, чтобы вы были снисходительны ко мне в прошедшем и не имели бы против меня ни малейшего неприятного чувства. Перемениться я нисколько не переменился; но разница моего прошлогоднего состояния и теперешнего такая же, как между строящимся человеком и построившимся. Надеюсь снять леса, вычистить сор вокруг жилья и жить незаметно и покойно.1
   [...] Что вы делаете? Неужели тоскуете. И Эпиктет, и Христос не велят. Они велят радоваться. И можно. [...]
  
   1 По поводу этого письма Н. Н. Страхов 5 ноября 1882 г. писал Н. Я. Данилевскому: "Л. Н. Толстой в хорошем духе. Купил дом в Москве, устроился и, как он пишет, успокоился. Изучает еврейский язык. Я очень радуюсь за него. Мне все страшно о нем думать: так горячо он живет с напряжением, с волнением"
  
   В. И. Алексееву.
   1882 г. Ноября 7--15?
   [...] Никогда не думайте, что вам нехорошо. Ваш удел очень, очень счастливый. Разумеется, счастье все в себе; но по внешним условиям -- можно жить в самых тяжелых условиях -- в самой гуще соблазнов, можно в средних и в самых легких, вы почти в самых легких. Мне Бог никогда не давал таких условий. Завидую вам часто. Любовно завидую, но завидую.
   Жалко мне вашего брата.1 По вашему описанью я понял его совсем и понял в особенности хорошо, потому что это тип мне знакомый -- один из моих умерших братьев2 быль немного такой и брать Фета,3 пропавший в Америке, был точно такой. Очень слабый ум, большая чувственность и святое сердце. И все это свяжется таким узлом, что нельзя распутать -- и разрывается жизнь. Сделать тут ничего нельзя, как и вообще ничего нельзя сделать с другим человеком. Можно только самому не погрешить против такого человека. [...]
   У нас в семье были нездоровья, но теперь все хорошо и более или менее по старому. Сережа много занимается и верит в университет. Таня полудобрая, полусерьезная, полу-умная -- не делается хуже -- скорее делается лучше. Илюша ленится, растет и еще душа в нем задавлена органическими процессами. Леля и Маша мне кажутся лучше. Они не захватили моей грубости, которую захватили старшие, и мне кажется, что они развиваются в лучших условиях, и потому чутче и добрее старших. [...]
   Я довольно спокоен, но грустно -- часто от торжествующего самоуверенного безумия окружающей жизни. Не понимаешь часто, зачем мне дано так ясно видеть их безумие и они совершенно лишены возможности понять свое безумие и свои ошибки; и мы так стоим друг против друга, не понимая друг друга и удивляясь, и осуждая друг друга. Только их легион, а я один. Им как будто весело, a мне как будто грустно.
   [...] Здоровье мое слабеет и очень часто хочется умереть; но знаю, что это дурное желание -- это второе искушение. Видно, я не пережил еще его. [...]
   Прощайте мой дорогой, дай вам Бог того, что у меня бывает в хорошие минуты -- вы это знаете -- лучше этого ничего нет.
  
   1 Гавриил Иванович Алексеев. В. И. Алексеев, рассказывая о скитальческой одинокой его жизни, писал Толстому: "У меня до сих пор живет брат мой Гавриил, тот самый, который в Рославле раздал деньги свои. Странный человек, даже непонятный для меня!" (из письма В. И. Алексеева от 5 ноября 1882 г.).
   2 Гр. Дмитрий Николаевич Толстой (1827--1856). См. Б, I. Прообраз Николая Левина, брата Константина Левина (в "Анне Карениной").
   3 Петр Афанасьевич Шеншин (1834--1881?). См. А. А. Фет, "Мои воспоминания" т. II.
  
   X. Д. Алчевской.
   1882 г. Декабря 20--25?
   [...] наша интеллигенция так воспитывается, чтобы уметь не понимать того, чтР она читает, судить о читаемом так, что выходит похоже на то, что она понимает. Гимназический курс в этом состоит. Человек же с уцелевшим здоровым мозгом прежде всего старается понять глубже то, чтР он читает, а понять можно всякую вещь мелко и глубоко. [...] Сколько раз я замечал в своей практике -- все хорошее, все правдивое, гармоничное, меткое запоминается и передается; все фальшивое, накладное, психологически неверное пропускается или передается в ужасающем безобразии.[...]
  
  
  
  
  
   1883
  
  
  
   М. А. Энгельгардту.
   1882 г. Декабря 20? -- 1883 г. Января 20?
   Дорогой мой Михаил Александрович. Пишу вам "дорогой" не потому, что так пишут, а потому что со времени получения вашего первого, а особенно второго письма чувствую, что вы мне очень близки, и я вас очень люблю. В чувстве, которое я испытываю к вам есть много эгоистичного. Вы верно не думаете этого, но вы не можете и представить себе до какой степени я одинок, до какой степени то, чтР есть настоящий "я" презираемо всеми окружающими меня. Знаю, что претерпевый до конца спасен будет; знаю, что только в пустяках дано человеку право пользоваться плодами своего труда, или хоть видеть этот плод, а что о деле Божьей истины, которая вечна, не может быть дано человеку видеть плод своего дела, особенно же в короткий период своей коротенькой жизни, знаю все и все-таки часто унываю, и потому встреча с вами и надежда, почти уверенность найти в вас человека, искренно идущего со мной по одной дороге и к одной и той же цели, для меня очень радостна.
   Ну, теперь буду отвечать по порядку. Письма ваши к Аксакову1 мне понравились, особенно последнее. Доводы ваши неотразимы, но для него не существуют. Все, чтР он говорит, давно мне знакомо. Все это повторяется в жизни, в литературе, в беседах: все одно и одно. И именно вот что: вы говорите: я вижу, что это истина, а это ложь, вот потому-то и потому-то, и что это добро, а это зло, потому-то и потому. Аксаков и ему подобные видят, что это правда, даже прежде, чем вы сказали им, они знают правду. Но они живут во лжи, и им для того, чтобы человек, как и всякий другой с сердцем, любящим добро и ненавидящим зло, и разумом, имеющим одну цель отличать ложь от истины, для того, чтобы человек мог жить во лжи и зле и служить им, он должен был уже прежде закрыть глаза на истину и продолжать делать любимое им зло. А ширмы эти одни и те же у всех: историческое воззрение, объективный взгляд, забота о других и устранение вопроса о своем отношении к добру и истине. Это делает Аксаков, это делает Соловьев,2 это делают все богословы, это делают все государственные люди, политико-экономы, это делают все, кто живет противно истине и добру и которым нужно оправдаться перед самим собой.
   (Ев. Иоанна III, 19--21). Нельзя сказать этого яснее, чем там сказано. Из этого я делаю тот вывод, что, по отношению к этим людям, не надо метать бисер, а надо выработать в себе известное отношение к ним, при котором не тратились бы напрасно силы. Рассуждение же с ними не только праздное дело, но вредное для нашей цели. Они раздражать вас вызовом на что-нибудь лишнее, неточное и, забывая все главное из того, чтР вы сказали, привяжутся к одному этому. Отношение к ним, которое я стараюсь выработать в себе и советую другим, такое же, какое мое отношение к развращенному, пьяному ухарю, который хочет втянуть в свой разврат моего 16-ти летнего сына. Я жалею этого развратника, но не буду исправлять его, потому что знаю, что это невозможно. Он отпетый -- и только меня перед сыном поднимет на смех. Не буду тоже удалять моего сына насильно от него, потому что сыну моему неизбежно не нынче, так завтра встретиться с ним и с его подобными; я даже не буду стараться перед сыном разоблачить его гадость. Надо, чтобы сын сам открыл ее. А я буду стараться наполнить душу своего сына таким содержанием, чтобы соблазны молодца не захватывали его, а то потратишь силы, которых и так мало, на метание бисера, да еще затопчут и растерзают -- не меня и вас, и NN, а затушат маленький брезжащий свет среди тьмы.
   И вот этим отступлением я прямо нечаянно подошел ко второму и главному пункту вашего письма. Но как же раскрывать глаза людям, спасать их от соблазнов распутников, когда насилие мешает этому? Как добиться осуществления евангельского учения? Не должен ли я заступиться за людей, если они просят меня о помощи, хотя бы пришлось освобождать их силою, если перед моими глазами убивают и мучают людей? Освобождать и заступаться за людей силой -- не должно, потому что этого нельзя и потому что пытаться делать добро насилием, т. е. злом -- глупо. Душа моя, пожалуйста, ради Бога истины, которой выслужите, не торопитесь, не горячитесь, не придумывайте доказательств справедливости вашего мнения прежде, чем не вдумаетесь не в то, чтР я напишу вам, а в Евангелие, и не в Евангелие, как слово Христа или Бога и т. п., а в Евангелие, как самое ясное, простое, всем понятное и практическое учение о том, как надо жить каждому из нас и всем людям.
   Если на моих глазах мать засекает своего ребенка, -- чтР мне делать? Поймите, что вопрос в том, чтР мне следует делать, т. е. чтР хорошо и разумно, а не в том, какое будет мое первое побуждение при этом. Первое побуждение при личном оскорблении -- это отомстить; но вопрос в том -- разумно ли это. И точно такой же вопрос о том, разумно ли употребить насилие против этой матери, которая сечет ребенка. Если мать сечет своего ребенка, то чтР мне больно и чтР я считаю злом? То, что ребенку больно, или то, что мать, вместо радости любви испытывает муки злобы? И я думаю, что зло в том и другом. Один человек не может делать ничего злого. Зло есть разобщение людей. И потому, если я хочу действовать, то могу только с целью уничтожить разобщение и восстановить общение между матерью и ребенком. Как же мне поступить? Насиловать мать? Я не уничтожу ее разобщения (греха) с ребенком, а только внесу новый грех, разобщение со мной. Что же можно? Одно -- подставить себя вместо ребенка -- это не будет неразумно. То, чтР пишет Достоевский,3 и чтР мне очень противно, мне говорили схимники и митрополиты, именно, что воевать можно, что это защита -- душу положить за братьев -- я всегда отвечал: защищать грудью, подставляя себя, -- да, но стрелять в людей из ружей -- это не защищать, а убивать. Вникните в учение Евангелия и вы увидите, что коротенькая 3-я заповедь (Матф. 5, 38, 39) не противиться злу, т. е. злом не отвечать на зло -- есть не скажу главное, но есть смыкающее звено всего учения, и то самое, которое старательно обходили и обходят все учения лжехристианские, и то самое положение, непризнание которого послужило основой всему тому, чтР вы так справедливо ненавидите. Не говорю о Никейском соборе,4 наделавшем столько зла и основанном на этом самом непонимании учения Христа, т. е. на насилии во имя добра и Христа; в Апостольские времена уже у Павла5 в деяниях зарождается это насилие во имя добра и нарушается смысл учения.
   Как часто бывало мне смешно в беседах моих с попами и революционерами, смотрящими на евангельское учение, как на орудие достижения цели внешней -- и те, и другие люди крайних полюсов с одинаковою яростью отрицали это основное положение учения Христа. Первым нельзя не гнать, душить разноверов, не благословлять побоища, казни; вторым нельзя насилием не разрушать существующей безобразный беспорядок, называемый порядком. Очевидно, попы и власти не могут себе представить даже жизни людской без насилия. Точно также и революционеры. По плодам узнаете дерево; не может дерево доброе приносить плоды насилия. Учение Христа не может служить ни тому, чтобы душить, ни тому, чтобы сковыривать. И потому и те, и другие, извращая учение, сами лишают себя той единственной силы, которую дает вера в истину во всю, а не в частичку ее. Поднявшие меч -- мечем погибнут; это не предсказание, а утверждение всем известного факта...
   (Матф. VI. 22, 23, 24 -- в особенности 23.) Если свет твой тьма, если то, что ты считаешь добром -- зло, то каково же будет зло твоей жизни и дел. Нельзя служить немножко Богу, немножко дьяволу. И Евангелие не такая глупая книга, как нам ее расписали попы. И всякое положение сказано там не на ветер, а так, что оно органически связано со всем учением, -- так и заповедь о непротивлении злу проходить через все Евангелие и без нее учение Евангелия для меня по крайней мере все распадается. Мало того, что оно выражено много раз так ясно и прямо, что нельзя его скрасть, мало того, что все описание жизни и дел Христа есть приложение этой заповеди; мало того, что у Иоанна выставлен Каиафа,6 непонимающим этой истины и, вследствие непонимания ее, во имя блага народа, губящий жизнь Христа, там указано прямо на то, что противление злу есть самый страшный и опасный соблазн, которому подпадают не только ученики Христа, а чуть было не подпал и он сам. Но мало того, мне теперь кажется, что если бы и не было Христа и его учения, я бы сам открыл эту истину, -- так она мне теперь кажется проста и ясна и я уверен -- такою же покажется и вам. Мне так ясно теперь, что допусти я для себя малейшее насилие во имя исправления огромнейшего зла, другой на основании того же допустит и для себя маленькое насилие и 3-ий, и 4-й и миллионы маленьких насилий сложатся в то ужасное зло, которое царствует теперь и давит нас.
   Вот, если вы исполнили мою просьбу и дочли до сих пор спокойно, воздерживаясь от доказательств подтверждения вашего мнения, a следили за изложением моего, то, надеюсь, вы согласитесь, что есть сильные доказательства и для противного вам мнения, и надеюсь, еще более согласитесь со мной, когда прочтете краткое изложение и перевод четвероевангелия, которое посылаю вам. Сколько я догадываюсь, вы теперь вот в каком положении: разум ваш говорит вам, что я правь, но сердце ваше возмущается против такого положения о непротивлении злу. Вы говорите себе: что-нибудь тут не так, какая-нибудь тут есть ошибка рассуждения, я найду её и докажу, потому что не может быть, чтобы учение Христа, учение любви к брату -- вело к тому, чтобы сидеть сложа руки, глядя на зло, совершающееся в мире. Хорошо, говорите вы, ему, отжившему старику разводить лясы и уверять всех, что надо терпеть зло. Ему хорошо, он сыт, доволен, все у него есть и осталось доживать немного. Весь жар жизни уже выжит им, но я без рассуждений чувствую, что во мне заложена любовь к добру и правде и ненависть к злу и лжи не даром; я не могу не выражать ее и не жить во имя ее, а каждый шаг моей жизни есть борьба со злом. И я должен бороться и буду бороться с ним теми средствами, которые мне уяснились уже и которые еще уяснятся и представятся. Нужна проповедь в народе, сближение с сектантами, воздействие на правительство и т. п.
   Чувство, подсказывающее это, -- хорошее чувство, и за него то я люблю вас, но это самое чувство побудило Петра7 запастись ножом и отрубить ухо рабу. Представьте себе, что бы было, если бы Иисус не удержал их; сделалась бы свалка, Иисусовы бы победили, и потом завоевали бы Иерусалим.8 Они бы порубили и их бы порубили. Каково было бы христианское учение? Его бы не было и нам бы не на что было упереться; мы были бы хуже Аксаковых и Соловьевых. Для того, чтобы вам полнее выразить мою мысль, скажу вам, в чем я полагаю значение Христа, значение не туманно-метафизическое, a значение ясное, жизненное.
   Все говорят, что значение христианства в том, чтобы любить Бога и ближнего, как самого себя. Но что такое Бог? Что такое любить? Что такое любить что-то непонятное -- Бога? Что такое ближний? Что такое сам я? Слова эти имеют для меня значение такое: любить Бога -- значить любить истину; любить ближнего, как самого себя -- значить признавать единство своей сущности души и жизни со всякой другой человеческой жизнью, с вечной истиной -- Богом. Так это для меня. Но мне ясно, что эти ничего не определяющие слова могут быть понимаемы иначе, и что большинство не может даже их понимать так, как я. Главное же то, что слова эти ни для меня и ни для кого ни к чему не обязывают и ничего не определяют. Как это люби какого-то Бога, которого каждый понимает по-своему, a другие и вовсе не признают, и люби ближнего, как самого себя, тогда как в меня вложена, ни на мгновение не покидающая меня, любовь к себе, и очень часто столь же постоянная ненависть к другим? Это так неясно и неисполнимо, что остается пустою фразою. Мое мнение то, что это положение метафизическое, очень важное, как таковое, но когда это же положение понимается, как правило жизненное, как закон, то оно просто глупо. А к сожалению его очень часто так понимают.
   Все это я говорю к тому, чтобы выяснить то, что значение христианства, как и всякой веры, не в метафизических принципах (метафизические принципы во всем человечестве, Будда, Конфуций, Сократ9 всегда были и будут одни и те же), а в приложении их к жизни, в живом представлении о том благе каждого человека и всего человечества, которое достигается при приложении этих принципов к жизни, в выяснении возможности приложения их и в определении тех правил, которыми оно достигается.
   Еще во Второзаконии10 сказано: люби Бога и ближнего, как самого себя; но приложения этого принципа по второзаконию состояли в обрезании, субботе и уголовном законе. Значение христианства состоять в указании возможности и счастия исполнения закона любви. Христос в нагорной проповеди10 очень ясно определил, как надо и можно, для счастия своего и всех людей, исполнять этот закон. В нагорной проповеди,11 которой если бы не было, не было бы учения Христа, в чем все соглашаются, в которой Христос обращается не к мудрецам, а к безграмотным, к сиволапым, в проповеди, которая обставлена вступлением, что кто не исполнит единой от малых (Мф. 5. 17--20) и заключением, что не говорить надо, а исполнять (Мф. 7. 21--27), в этой проповеди все сказано, и дано 5 заповедей о том, как исполнять учение. В нагорной проповеди изложены самые простые, легкие, понятные правила приложения любви к Богу и ближнему, к жизни, без признания и исполнения которых нельзя говорить о Христианстве. И как не странно сказать это после 1800 лет, мне привелось открывать эти правила, как что-то новое. И только, когда я понял эти правила, только тогда я понял значение учения Христа. Правила эти так удивительно захватываюсь всю жизнь каждого человека и всего человечества, что только представь себе человек исполнение этих правил на земле, и на земле Царство правды. И потом разбери все эти правила отдельно, прилагая их к себе и увидишь, что этот невообразимо блаженный и огромный результат получается от исполнения самых простых, естественных, не только легких, но приятных для исполнения правил. Подумаешь, нужно ли что-нибудь прибавить к этим правилам для того, чтобы осуществилось царство правды? Ничего не нужно. Подумаешь, можно ли отрицать одно из правил, чтобы не нарушилось царство правды? Нельзя. Если бы я ничего не знал из учения Христа, кроме 5 правил, я и тогда бы был таким же христианином, как теперь:
   1) Не сердись; 2) Не блядуй; 3) Не клянись; 4) Не судись и 5) Не воюй. Вот в чем для меня сущность учения Христа.
   И это то ясное выражение учения Христа было спрятано от людей, и потому человечество постоянно отступало от него в две крайние стороны. Одни, видя в учении Христа учение о спасении души, для грубо представляемой ими себе вечной жизни, устранялись от мира, заботясь только о том, чтР им самим для себя делать, -- как усовершенствоваться в одиночку, что было бы смешно, если бы не было жалко. И страшные силы потрачены этими людьми, и их много было, на невозможное и глупое -- делать добро для себя в одиночку, без людей. Другие, напротив, не веря в будущую жизнь, жили, лучшие из них, только для других, но не знали и не хотели знать, что нужно им для себя, и во имя чего они хотят добра другим и какого добра. Мне кажется, что одно невозможно без другого; человек не может делать себе, своей душе добро, не действуя для других и с другими, как это делали аскеты религиозные и лучшие из них, и не может делать доброго людям, не зная, что ему самому нужно, и во имя чего он действует, как это делали и делают общественные деятели без веры. Я люблю людей первого разряда, но всеми силами души ненавижу их учение и люблю, очень люблю людей 2 разряда и ненавижу их учение. В том только учении истина, которое указывает деятельность -- жизнь, удовлетворяющую потребностям души и которая вместе с тем есть постоянная деятельность для блага других. Таково учение Христа. Оно одинаково далеко от квиетизма религиозного, от заботы о своей душе и от революционного задора (правительственная, поповская деятельность есть революционная), желающего благодетельствовать других, не зная вместе с тем, в чем состоит истинное, несомненное благо. Христианская жизнь такова, что нельзя сделать добра людям иначе, как сделав добро самому себе, своей разумной душе, и не сделать добро себе иначе, как делая добро братьям. Христианская жизнь одинаково далека от квиетизма и от задора. Люди молодые и вашего строя мысли, склонны смешивать христианское учение истинное с квиетизмом суеверов. И им кажется, что отказаться от сопротивления злу насилием очень удобно и легко, и что от этого дело христианское ослабевает и лишается сил. Это не верно. Вы поймите, что христианин отрекается от насилия не потому, что он не любит того же, чтР вы желаете, не потому, что он ясно видит, что насилие -- первое, что напрашивается человеку при виде зла, но он видит, что насилие отдалит его от цели, а не приблизит к ней, что оно не разумно, как неразумно человеку, желающему добраться до воды родника, палкой пробивать ту землю, которая отделяет его от ключа. И человеку, отвергающему насилие не легче, -- напротив; как не легче ваять заступ и копать, чем колотить колом землю. Ему легче только тем, что он твердо знает, что не противясь злу насилием, a рассеивая его добром и истиной, он делает, что может, исполняет волю Отца, по выражению Христа. Нельзя огнем тушить огонь, водой тушить воду, злом уничтожать зло. Уж это делали, делали с тех пор, как свет стоить, и вот доделали до того положения, в котором мы живем. Пора бы бросить старый прием и взяться за новый, тем более, что он и разумнее. Если есть движение вперед, то только благодаря тем, которые добром платили за зло. Что если бы одна миллионная тех усилий, которые употребляются людьми на то, чтобы насилием побороть зло, употреблялась на то, чтобы переносить зло, не участвуя в нем, и светить тем светом, который дан каждому. Хоть просто с опытной точки зрения -- тем ничего не добились, -- отчего же не попытать другого, тем более, что это так ясно, очевидно и радостно. Хоть частный пример: вспомним Россию за последние 20 лет. Сколько истинного желания добра, готовности к жертвам, сколько потрачено нашей интеллигенцией молодой на то, чтобы установить правду, чтобы сделать добро людям! И что же сделано? Ничего! Хуже, чем ничего. Погубили страшные душевные силы. Колья переломали и землю убили хуже, чем прежде, что и заступ не берет. -- Вместо тех страшных жертв, которые принесены молодежью, вместо выстрелов, взрывов, типографий, что если бы эти люди верили в учение Христа, т. е. считали бы, что христианская жизнь есть одна разумная жизнь, что если бы вместо этого страшного напряжения сил, один, два, десятки, сотни людей просто бы на призыв их в военную службу, сказали бы: мы не можем служить убийцами, потому что мы верим в учение Христа, то, которое вы исповедуете. Это запрещено его заповедью. То же бы они сказали по отношению присяги. То же бы сказали по отношению судов, то же сказали бы и исполняли по отношению к насилию, утверждающему собственность; что бы было из этого я не знаю, но знаю, что это подвинуло бы дело, и что это один путь деятельности плодотворной,-- не делать того, что противно учению Христа и прямо, и открыто утверждать его -- и не для достижения только внешних целей, а для своего внутреннего удовлетворения, которое состоит в том, чтобы не делать зла другим, пока еще я не в силах делать добро им.
   Вот мой ответ на ваши вопросы о том, чего нужно добиваться. Нужно добиваться того, чтобы исполнять правила Христа для себя и открывать людям свет и радости исполнения их. Все это, впрочем, лучше сказано в Евангелии: Мф. 5. 13--16. -- Предвижу еще возражение. Вы скажете: неясно, как исполнять эти правила и к чему они приведут нас. Как по этим правилам относиться к собственности, к власти, к международным отношениям?
   Не думайте, чтобы у Христа было бы что-нибудь неясное. Все ясно, как день. Отношение к власти выражено в рассказе о динарии.12 Деньги -- собственность есть дело не христианское. Оно идет от властей, власти и отдавай. Но душа твоя свободная от Бога истины и потому твои дела, твою разумную свободу никому не отдавай. кроме Бога. Убить тебя могут, но заставить убивать и сделать нехристианское дело не могут. К собственности: собственности нет по Евангелию и горе тем, у кого она есть, т. е. им плохо и потому в каком положении не находился бы христианин, он по отношению к собственности ничего другого не может делать, как то, чтобы не участвовать в насилии, совершаемом во имя собственности, и того, чтобы разъяснить другим, что собственность есть миф, что собственности нет, а есть известное привычное насилие по отношению к пользованию вещами, которые люди называют собственностью и которое дурно.
   У человека, который будет отдавать кафтан, когда хотят снять рубаху, не может быть речи о собственности. Вопроса о международных отношениях тоже не может быть. Все люди братья -- одинакие. И если пришли Зулу,13 чтобы изжарить моих детей, то одно, что я могу сделать, это постараться внушить Зулу, что это ему не выгодно и не хорошо, -- внушить покоряясь ему по силе. Тем более, что мне нет расчета с Зулу бороться. Или он одолеет меня и еще больше детей моих изжарит, или я одолею и дети мои завтра заболеют в мучениях худших и умрут от болезни. Расчета нет, потому что покоряясь я наверно делаю лучше, а сопротивляясь я сомнительно делаю лучшее.
   Так вот мой ответ: наилучшее, что мы можем сделать -- это исполнять самим все учение Христа. А чтобы исполнять, его мы должны быть уверены, что оно есть истина для всего человечества и для каждого из нас. Имеете ли вы эту веру?
   Статью вашу, я думаю, лучше напечатать, хотя и с сокращениями. Еще два возражения или вопроса, которые, я воображаю, вы должны мне сделать. Первое это то, что если покоряться так, как я говорю, и Зулу, и городовому и отдавать злому человеку все, что он захочет отнять у меня, если не участвовать в государственных учреждениях судов, учебных заведений, университетов, не признавать свою собственность, то падешь на низшую ступень общественной лестницы, тебя затрут, затопчут, ты будешь бродяга-нищий и свет, который есть в тебе, пропадет даром, никто и не увидит его и потому не лучше ли поддерживать себя на известной степени независимости от нужды и возможности образования и общения с наибольшим кругом людей -- печать. Действительно так кажется, но это только кажется. И кажется так потому, что нам дороги наши удобства жизни, наше образование и все те радости мнимые, которые оно доставляет нам, и мы кривим душой, -- говоря это. Это несправедливо потому, что на какой бы низкой степени человек не стоял, он всегда будет с людьми и потому в состоянии делать добро им. А лучше ли профессора университета -- важнее ли жителей ночлежного дома для христианского дела, -- это вопрос, которого никто решить не может. В пользу нищих говорить мое собственное чувство и пример Иисуса. Только нищие могут благовествовать, т. е. учить разумной жизни. Я могу рассуждать прекрасно и быть искренним, но никто никогда не поверит мне, пока видит, что я живу в палатах и проживаю с семьею в день стоимость годовой пищи бедной семьи. А что касается нашего мнимого образования, то пора бы перестать говорить о нем, как о благе. Испортить человека оно испортит совсем из 100 -- 99, но прибавить что-нибудь человеку уж никак не может. Вы верно знаете про Сютаева.14 Вот вам безграмотный мужик, -- а его влияние на людей, на нашу интеллигенцию больше и значительнее, чем всех русских ученых и писателей со всеми Пушкиными, Белинскими15 вместе взятыми, начиная от Тредьяковского16 и до нашего времени. Так потерять ничего не потеряешь. И если кто оставит дом, отца и мать, и братьев, и жену, и детей, то найдет в 100 раз больше здесь в мире этом и домов, и отцов и еще жизнь вечную. Многие первые будут последними: Мф. X. 29.
   Теперь другой вопрос, прямо невольно вытекающий из этого. Ну, а вы Лев Николаевич, проповедывать вы проповедуете, а как исполняете? Вопрос этот самый естественный и мне его делают всегда, и всегда победоносно зажимают мне рот. -- Вы проповедуете, а как вы живете? И я отвечаю, что я не проповедую, и не могу проповедывать, хотя страстно желаю этого. Проповедывать я могу делом, a дела мои скверны. То же, что я говорю, не есть проповедь, а есть только опровержение ложного понимания христианского учения и разъяснение настоящего его значения. Значение его не в том, чтобы во имя его насилием перестраивать общество; значение его в том, чтобы найти смысл жизни в этом мире. Исполнение пяти заповедей дает этот смысл. Если вы хотите быть христианином, то надо исполнять эти заповеди, а не хотите их исполнять, то не толкуйте о христианстве, вне исполнения этих заповедей. Но, говорят мне, -- если вы находите, что вне исполнения христианского учения нет разумной жизни, а вы любите эту разумную жизнь, отчего вы не исполняете заповедей? Я отвечаю, что я виноват, и гадок, и достоин презрения за то, что не исполняю, но при том, не столько в оправдание, сколько в объяснение непоследовательности своей, говорю: посмотрите на мою жизнь прежнюю и теперешнюю и вы увидите, что я пытаюсь исполнять. Я не исполнил и 1/1000, -- это правда и я виноват в этом, но я не исполнил не потому что не хотел, а потому что не умел. Научите меня, как выпутаться из сети соблазнов, охвативших меня, помогите и я исполню, но и без помощи я хочу и надеюсь исполнить. Обвиняйте меня, я сам это делаю, но обвиняйте меня, а не тот путь, по которому я иду и который указываю тем, кто спрашивает меня, где, по моему мнению, дорога. Если я знаю дорогу домой и иду по ней пьяный, шатаясь из стороны в сторону, то неужели от этого не верен путь, по которому я иду? Если не верен -- покажите мне другой, если я сбиваюсь и шатаюсь, -- помогите мне, поддержите меня на настоящем пути, как я готов поддержать вас, а не сбивайте меня, не радуйтесь тому, что я сбился, не кричите с восторгом: вон он! говорит, что идет домой, а сам лезет в болото. Да, не радуйтесь же этому, а помогите мне, поддержите меня.
   Ведь вы не черти из болота, а тоже люди, идущие домой. Ведь я один и ведь я не могу желать идти в болото. Помогите мне, у меня сердце разрывается от отчаяния, что мы все заблудились, и, когда я бьюсь всеми силами, вы, при каждом отклонении, вместо того, чтобы пожалеть себя и меня, суете меня и с восторгом кричите: смотрите, с нами вместе в болото.
   Так вот мое отношение к учению и исполнению. Всеми силами стараюсь исполнить и в каждом неисполнении не то что только каюсь, но прошу помощи, чтобы быть в состоянии исполнять, и с радостью встречаю всякого, ищущего путь, как и я, и слушаюсь его.[...]
  
   Михаил Александрович Энгельгардт (р. 1861 г. -- ум. 21 июля 1915 г.) -- сын известного в свое время общественного деятеля и публициста Александра Николаевича Энгельгардта; воспитывался в Петербургском университете, но курса не кончил и в 1881 г. за участие в студенческих "беспорядках" был выслан на пять лет в имение своего отца Батищево, Смоленской губ. С тех пор посвятил себя почти исключительно журнальной деятельности. В 1890-х и 1900-х годах сотрудничал в "Новостях", помещая статьи по вопросам социально-экономическим и сельско-хозяйственным; состоял секретарем редакции "Хозяина". Отдельно изданы им: "Письма о земледелии" (Спб. 1899); "Вечный мир и разоружение"; "Прогресс, как эволюция жестокости" (Спб. 1899); "Леса и климат" (Спб. 1902). Помимо этого им написаны для "Биографической библиотеки" Павленкова биографии: Дарвина, Гумбольдта, Коперника, Пастера, Лавуазье, Пржевальского и др. История его переписки с Толстым следующая. Прочитав в "Руси" (1882 г.  38, 39, 40) статью В. С. Соловьева "О церкви и расколе", М. А. Энгельгардт написал свои возражения, в которых высказывался против ортодоксального христианства, и послал редактору "Руси" И. С. Аксакову для напечатания. В виду резкости этих возражений Аксаков напечатать их в своем журнале отказался и переслал их для ответа В. С. Соловьеву, уведомив об этом автора. По этому поводу завязалась переписка между И. С. Аксаковым и М. А. Энгельгардтом. Но, не будучи вполне уверенным в себе, М. А. Энгельгардт обратился письменно к Толстому, как к человеку "хорошо изучившему Евангелие и вообще религиозные вопросы", послав ему свою статью для отзыва. Толстой отвечал ему письмом, оставшимся редакции неизвестным. Обрадовавшись такому вниманию и поддержке со стороны Толстого, М. А. Энгельгардт написал ему второе письмо, более пространное, приложив свою переписку с И. С. Аксаковым, где Энгельгардт, указывая Аксакову на несостоятельность церковного христианства с точки зрения истинного учения Христа, между прочим, пытался дать оправдание революционной борьбы, "борьбы во имя общего блага". Вот что писал Энгельгардт Толстому: "Особенно один вопрос занимает меня: отношение к власти, к насилию: должен ли христианин покоряться даже несправедливым и гнусным постановлениям; не делается ли он через это соучастником преступления? По моему делается. Перед моими глазами убивают или мучат людей, не должен ли я заступиться за них, когда они просят меня о помощи, хотя бы пришлось их освободить силой. Но как же теперь добиться осуществления евангельского учения, что делать? Проповедывать словом и делом, основывать самим общины, действовать на народ и на интеллигенцию, стараться приобретать сторонников как из народа, так и из интеллигенции. Не так ли? Стараться завести сношения с существующими в России сектами и добиваться того, чтобы разбросанные по всей России приверженцы истинного учения соединились в один союз? Должно ли при этом преследовать и политические цели, т. е. на ряду с проповедью истинного учения среди народа стараться влиять на правительство с целью добиться известных реформ. Мне кажется, -- должно, для успеха самой проповеди. Многие внешние условия влияют на крестьянство развращающим образом, вызывают и развивают в нем дурные чувства. Возьмем например земельный вопрос. В настоящее время положение вещей, как известно, такое: масса крестьянства поставлена в самые тяжелые экономические условия -- земли мало, податей много, и рядом огромные пространства земли пустуют. Постоянная нищета, вечная необходимость биться из-за куска хлеба не дает крестьянину времени одуматься, оглядеться, задать себе вопрос о смысле его жизни, ожесточает его: тут уж не до других -- было бы самому живу. Развиваются эгоистические наклонности, а тут перед носом пустующие земли -- лакомый кусок; каждому думается: удайся мне заарендовать или купить кусок земли -- и вот я пан. И действительно, наиболее ловким, умным, способным личностям удается захватить себе земли и подчинить остальную массу крестьян в качестве батраков. Таким образом, люди вовсе не Колупаевского пошиба, люди, как говорится, с искрой божьей, выделяются из общины в качестве эксплуататоров, община разрушается. Крестьянин наш не превратился еще в сознательного буржуя, засевшего на принципе собственности, как на каменном фундаменте, с которого его никакими рычагами не сдвинешь; но он всё же не видит в общине единственно справедливого и разумного строя; иначе он давно перешел бы к общинной обработке земли. Он не видит ничего дурного в батраческом хозяйстве: "поломай хряпку с мое и ты станешь богат; я своим трудом добро нажил, не воровством, не грабежом".... Выделяется один, а соблазн действует на всех; всякий стремится разбогатеть индивидуалистическим путем; богачу завидуют, да и друг в друге видят конкурентов, соперников.... Предположим, что совершилось равномерное распределение земель; положение общины: нищета ведь озлобляет, ожесточает человека; раз все пользуются благосостоянием, не из-за чего и враждовать. С другой стороны наиболее выдающимся из крестьян окажется невозможным выделяться из общины в качестве контролистов: земель будет негде взять; да батраков тоже негде. Конечно, останутся ленивые и неспособные, да ведь на них не выедешь, не оснуешь буржуазного строя; масса крестьянства имеет слишком сильное стремление к самостоятельному хозяйству, чтобы пойти в батраки. И вот. придется искать новой формы хозяйства: ум народный естественно натолкнется на мысль вести дело сообща. В этом смысле лучшая часть интеллигенции могла бы -- мне кажется -- оказать огромную услугу сектантству; могла бы исправить ошибку, в которую постоянно впадают секты. Они не обращают внимания на условия жизни народа и думают, оставив эти условия в стороне, преобразовать самих людей; но только часть этих последних способна стать выше окружающих условий; остальные поддаются соблазну. Не должны ли идти рука об руку основание общин, проповедь истинного учения и стремления добиться известных реформ от государства? Не есть ли это наилучший путь для достижения нашей цели? Если бы несколько сот тысяч человек могли соединиться в один союз, то это была бы уже огромная сила. -- Как вы думаете обо всем этом? Наша интеллигенция совершенно оставляет в стороне сектантское движение и, мне кажется, этим сама лишает себя возможности сблизиться с народом. Когда совершалось реформационное движение на западе, тамошняя интеллигенция стояла во главе его; у нас религиозное движение в народе совершается без участия в нем образованных людей. А между тем западное реформационное движение вовсе не было христианским; оно совершалось в духе индивидуализма, не даром оно опиралось главным образом на Ветхий завет. У нас же заметно движение к познанию христианства, евангельского учения, что мешает нашей интеллигенции присоединиться к этому движению. Евангелие, как учение о человеческих отношениях, не имеет себе равных, -- теологические воззрения могут быть сообразны с научными познаниями нашего времени. Отвергать возможность превращения воды в вино, или хождение по морю, как по сухой земле -- не значит отвергать евангельского учения о человеческих отношениях.
   Я слышал, что вы написали комментарии к Евангелию. Мне совестно вас беспокоить, но вы сами поймете, как бы мне хотелось их прочесть. А между тем, я не знаю, как их достать; говорят, что они распространены в Москве в рукописях, но у меня нет знакомых, через которых я бы мог достать их. Нельзя ли будет получить через вас? Аксаков писал мне, что если я сокращу свою статью и выброшу из нее резкие выражения (вроде -- рукоположения собаки), то он может напечатать ее вместе с ответом Соловьева. Как вы думаете, -- стоит? Мне бы хотелось, чтобы мои мнения распространились -- быть может найдутся в интеллигенции еще люди, которые поймут, что нельзя смешивать христианство с православием и что насколько лживо последнее, настолько же высоко первое". На это и отвечал Толстой своим большим письмом. К истории написания этого письма Толстого приведем еще выдержку из дневника Н. Н. Гусева, характеризующую настроение Льва Николаевича и его окружающих в период его написания. Вот что записывает Н. Н. Гусев 21 марта 1908 г. в своем дневнике: "Софья Андреевна вспомнила про письмо к Энгельгардту. -- "Я, -- сказала она, -- положила его в конверт и написала: "Письмо к Энгельгардту, которого Лев Николаевич не только никогда не знал, но и не видал", а там пусть судят, как хотят. Я ужасно оскорбилась этим письмом". -- Это то самое письмо, в котором Лев Николаевич пишет о том, как он "страшно одинок и до какой степени то, что есть мое настоящее "я", презираемо всеми окружающими меня". Написано оно было в 1882 году. Слова Софьи Андреевны живо перенесли меня в это тяжелое для Льва Николаевича время" (Н. Н. Гусев, "Два года с Толстым").
  
   1 Иван Сергеевич Аксаков в письмах к М. А. Энгельгардту отстаивал церковное христианство, стараясь оправдать его с исторической точки зрения. "Христос не упразднил истории, -- говорил он, -- Христос не сказал рабовладельцу: освободи рабов.... но сказал -- вы все перед Богом равны". Другими словами Христос не давал людям практических указаний на их поступки, а дал лишь ряд принципов, рассматривать которые должно в исторической перспективе. В противном же случае, по мнению И. С. Аксакова, из этого может выйти лишь то, что "всякий возомнит себя судьею и начнет творить суд и расправу", т. е. произойдет -- революция.
   2 Владимир Сергеевич Соловьев.
   3 М. А. Энгельгардт, указывая на целесообразность "внутренней" революционной борьбы, между прочим писал: "Замечу еще, что наш знаменитый гуманист, сторонник псевдо-христианского смирения, противник всяких революций, Достоевский тоже признает войну, восстания. Именно, по поводу войны с турками он говорит в одном из номеров "Дневника писателя", что лучше сбросить турецкое иго силой, хотя бы и при помощи кровопролитной войны, чем допускать, чтобы башибузуки сажали на кол детей, жгли, насиловали и совершали всякие неслыханные зверства над несчастными болгарами. Я не помню теперь в каком это номере сказано, но помню, что читав эти рассуждения, восхищался их здравым смыслом и удивлялся, почему это здравый смысл не встречается в других рассуждениях его, касающихся внутренних вопросов. Ибо если позволительна внешняя война за угнетенных, то тем более обязательна внутренняя".
   4 Никейский собор -- церковный собор в Никее (Вифания) в 325 году, где вырабатывался символ церковно-христианской веры.
   5 Павел -- апостол и проповедник христианства в I веке. Казнен при императоре Нероне около 65 г. Церковь приписывает ему четырнадцать "Посланий", которые являются попыткой систематического изложения христианского учения. Толстой всегда относился к его "Посланиям" отрицательно, видя в них непонимание учения Христа и иногда искажение самых основ его. Христианство, проповедуемое Павлом, Толстой называл "павлинизмом" в отличие от истинного христианства.
   6 Каиафа -- прозвище иудейского первосвященника, имя которого было Иосиф. Высокомерный саддукей, выше всего ценивший личные интересы, он выступал ярым врагом Христа, в котором видел опасного возмутителя. Он первый подал совет пожертвовать этим "галилейским учителем", чтобы не "погиб весь народ", т. е. чтобы не произошло возмущение, которое повлекло бы жестокую расправу со стороны римлян.
   7 Петр -- апостол, один из приближенных учеников Христа. Случай, о котором упоминает Толстой, известен в евангельском рассказе о взятии Христа в Гефсиманском саду, где Петр бросился с мечем защищать своего учителя. См. Мф. гл. XXVI, ст. 50--54.
   8 Иерусалим -- главный город древней Палестины.
   9 Сократ (469--399 до н. э.) -- греческий философ. Одно из основных положений его учения было направлено на опровержение господствовавшего в то время субъективизма софистов. В противовес последним Сократ настаивал на возможности твердого знания и отсюда -- абсолютной истины, абсолютного добра. Добро есть тоже знание, поэтому все люди могут стать добрыми. Никто не зол по доброй воле, а лишь по неведению.
   10 Второзаконие -- пятая книга Библии, приписываемая церковью Моисею.
   11 Нагорная проповедь -- так в Евангелии называется проповедь Христа, произнесенная им на дороге между Фавором и Капернаумом (на горе Курн-Хаттин). В ней в сжатой форме выражена сущность его учения (см. Мф. гл. V--VII, Лук. XVII--XIX).
   12 "Рассказ о динарии" -- см. Мф. XXII.
   13 "Зулу" -- негритянское племя в юго-восточной Африке, в бассейне реки Тугела.
   14 Василий Кириллович Сютаев.
   15 Виссарион Григорьевич Белинский (1811--1848) -- критик.
   16 Василий Кириллович Тредьяковский (1703--1769) -- русский ученый и поэт.
  
   М. С. Громеке.
   1883 г. Январь.
   [...] Я прочел предисловие1 и перелистовал остальное. Я не могу сказать, что мне нравится или я одобряю то, что я прочел, как не может сказать человек, что ему нравятся те его слова, которые передал переводчик так, что слова прежде непонятные стали понятны. Я испытал только то облегчение, которое испытает этот говоривший среди непонимавших его на чуждом языке, когда нашел переводчика, чтобы восстановить его человеческую связь с другими. Разумеется, переводчик приложил своего и в переводе выходит уж слишком хорошо. Это еще больше бы тронуло этого человека прежде. Теперь же человек этот от нужды во время непонимания его, стал делать отчаянные жесты и кое-как стали уж понимать его жесты.
   Вам показалось, что я не рад сойтись с Писаренко.2 Напротив -- сближение с людьми разделяющими мои мысли и чувства -- для меня слишком большая радость. [...]
  
   Михаил Степанович Громека (р. 1852 г., ум. 22 декабря 1883 г.), сын известного публициста С. С. Громеки (1823--1877); в 1875 г. окончил московский университет по историко-филологическому факультету и переехал в Польшу, где служил преподавателем русского языка и истории в Варшавской гимназии. С Толстым познакомился в 1874 г., будучи у него еще студентом. Известен его этюд о Толстом, выдержавший пять изданий: "Последние произведения гр. Л. Н. Толстого". Впервые был напечатан в "Русской мысли" 1883, 2, 3, 4 и 1884,11. В декабре 1882 г. М. С. Громека вновь посетил Толстого, приехав в Москву в связи с печатанием своей статьи. В последний год своей жизни психически заболел и был помещен в Петербургскую лечебницу д-ра Чечота. Кончил жизнь самоубийством.
  
   1 "Последние произведения графа Л. Н. Толстого" -- первые главы этюда.
   2 Василий Александрович Писаренко -- один из друзей М. С. Громеки. Вот что он писал Толстому по этому поводу: "Я ехал от Вас и всё думал, что такое случилось, что меня встревожило, и когда приехал к Писаренко, понял, что это было то облако сомнения, которое было у Вас на лице, когда Вы соглашались на мою просьбу привезти к Вам Писаренку. Право, это такая прелесть этот Писаренко и он так всем сердцем Вам предан, и не яко Иуда хочет Вас, но яко разбойник" (из письма М. С. Громеки к Толстому от 1 января 1883 г.).
  
   М. С. Громеке.
   1883 г. Февраль?
   [...] Письмо ваше мне все объяснило об Энгельгардте.1 Ужасно больно было; а впрочем так и должно быть. Копаешь канаву и все воображаешь, что добрый человек придет и за тебя выкопает. Нет, видно сам выкопаешь и будет канава, а сама канава не сделается. Это я о себе говорю, о своем ребяческом желании и надежде, что другие с ветра получать те взгляды на жизнь, которые выросли во мне да еще будут помогать мне уяснить их.
   Я часто боюсь, что и с вами мы далеки. С вами мы не врозь только еще потому, что вы не дошли до перекрестков. Надеюсь, что вы пойдете прямою и мы будем вместе. [...]
   Мне часто говорят: пишите художественное и т. д. Я всей душой бы рад и кажется, что есть чтР, да кто же то напишет, чтР я теперь пишу. Пусть кто-нибудь снимет с меня это дело или покажет мне, что оно не нужно, или сделает его -- в ножки поклонюсь.
  
   1 По предложению Толстого М. С. Громека заезжал к М. А. Энгельгардту в Батищево с целью ознакомиться с его жизнью и передать от Толстого рукопись "Краткого изложения Евангелия". Вот что писал М. С. Громека по этому поводу в письме от 25 января 1883 г.: "Семнадцатого утром я приехал к Энгельгардту. Меня встретил юноша в валенных белых и ситцевой грязной рубашке, немытый; в чертах лица у него есть что-то напоминающее вдурне Владимира Соловьева во времена студенчества; есть одна подробность сходства с Вами -- нижняя часть лица выдается вперед. Один глаз немного скошенный; в черных без блеска глазах было что-то тяжелое и странное. В комнате грязно; сидел крестьянский мальчик, которому Михаил Александрович продолжал показывать решение задачи. Когда это кончилось, начался разговор. Я сейчас же напал на центральную ошибку -- на противоречие между христианством и насилием революции. И сразу меня поразила в молодом Энгельгардте совершенная бедность логики и сила одного чувства, далеко не истинно христианского. Да, он глубоко страдает при виде всего угнетенного и несчастного; он так искренно желает ему служить, как очень немногие; но у него к этому примешалось другое, еще более страстное чувство -- ненависть и желание уничтожить силою всё угнетающее и делающее несчастным. Противоречие у него уже в самом чувстве, и его теория есть лишь попытка теоретического оправдания этого противоречивого чувства, в котором ненависти больше, чем христианской любви. Он инстинктивно сознает, что войну, убийство и насилие нельзя делать принципами -- и он выдвигает любовь, но для этой его любви у него лучшим средством оказывается -- ненависть. Революционный фанатизм ослепляет глаз и делает неспособным различать грубейшее противоречие. Он искренно убежден, что насилие и война силою против зла есть следствие и орудия любви. Так как логика, история и знание плохие друзья такому все определяющему противоречию, то их и не оказалось. Тут были и материализм и утилитаризм вдруг; всего менее было истинного христианского чувства, а религии и Бога совсем не было в душе и системы, хотя на языке они и были. Христос был, но только тот Христос, который выгонял торговцев из храма. Бог у него есть не Бог личный или Бог в природе, а логическая фикция человеческого свойства любить, не выходящего за пределы человека. Этот Бог есть даже не человек, а логическое обобщение нашего понятия о свойственной всем людям способности любить: этот Бог есть кусочек человеческой мысли. И остальные кусочки человеческой мысли, изобретшие этот кусочек -- этого жалкого фиктивного Бога, господствуют над своим изобретением, и, в действительности, как и следует, управляют этим Богом, который есть не создатель человека, а сам есть создание человеческого обобщения. Ребяческое утешение верою в такое мелкое ухищрение рассудка называется религиею. Нравственность, проповедующая насилие для любви, называется христианством. Союз людей, осуществляющих такую религию отвлечения и такую нравственность насилия ненавидящей и убивающей любви -- такой союз людей выхолощенного ума и извращенного сердца называется церковью Христа. Цель этого союза, этой церкви -- сделать людей Христами -- человекобогами, богами, у которых нет души, а есть естественный и старческий психофизиологический организм, есть земная жизнь и нет вечной, сумасшествие рефлектирующего, озлобленного и бессильно порывающегося выйти из рефлексии и злобы человека, одаренного от природы очень добрым сердцем, искренним и высоким самоотвержением. Поражающая смесь смирения -- приобретающего ему у мужиков, знакомых и родных репутацию святого -- и оттолкнувшей меня гордыни веры в совершенное знание истины, высоту своего пророческого служения и совершенство его цели, не требующих дополнительного искания правды умом и сердцем. Я испытал очень, очень тяжелое и горькое чувство. Извлекать это миросозерцание было очень трудно и по удивительной путанице принципов и основных черт характера, и еще по тому обоюдному раздражению обманутого желания сойтись, свойственной мне нетерпимости и неспособности переносить терпеливо в собеседнике тупость понимания чужих точек зрения -- и по удивительным постоянным противоречиям. Еще мешало присутствие Энгельгардта-отца, его дочери и очень замечательного господина -- Мертвого, потом других интеллигентов -- мужиков, которые тоже спорили со мною. Я должен был одновременно говорить с десятью противниками и напрягаться, чтобы не потерять нити слов самого Михаила Энгельгардта, и еще направлять их против его раздражавшейся моими мыслями воли так, чтобы они дали мне наконец положительный и связный ответ о том, какую веру и какие цели они в себе заключают. -- Еще было одно обстоятельство, не совсем для меня ясное. Там в Батищеве все сначала долго принимали меня за Вашего посла и полномочного министра, выражающего мысли, тождественные с Вашими во всем. И мне сначала трудно было уверить их, что главного, что их интересовало, именно, Вашего отношения к сектантам из народа -- я совсем не знаю. Я заметил в Москве, что этот предмет составляет для Вас что-то очень священное и лежит в самом отдаленном углу Вашей святая святых, еще для меня не открывшейся -- (я понимал и то, почему это: Вы знали, что те "две капли меда" еще мною не изведаны, и мы не равны) -- и я не хотел быть навязчивым и не спрашивал Вас, особенно после того вопроса о Сютаеве, на который Вы ответили указанием статьи в "Русской мысли". И потому я заметил в Батищевских, что они об этом знают хотя немного, но больше моего. Так что я ничего не мог отвечать на их об этом вопросы. Меня поразило только то, что они считали Вас почти своим, тогда как всё, что я говорил и всё что выходило из почвы или Вашей, или родственной Вам, приводило их в величайшее раздражение, обращавшееся, впрочем, только против меня одного. Этот пункт так и остался для меня невыясненным, хотя я продолжаю быть уверенным, что в Вашей вере нет ничего революционного и если Вы думаете иногда о деятельной и устной проповеди, то лишь свободной и любящей, лишенной насилия, -- что если Вы желаете кому-нибудь страдание и смерти за веру, то лишь самому себе, как высшего счастья и блаженнейшего конца Вашей жизни. И эта уверенность давала мне право горячо защищать Вас против всякого подозрения в малейшей солидарности Вашей с революционными принципами религии молодого Энгельгардта. И это запутало понимание Батищевских Ваших мыслей. А страстность, с какою я спорил обо всем, и нетерпимость моя оттолкнули их от меня, особенно Михаила Александровича. Но к вечеру, когда мы уже поняли друг друга достаточно, мы все присмирели и стали говорить уже более дружелюбно о разных второстепенных вопросах. -- Старик Энгельгардт произвел на меня в общем хотя и не такое сильное как сын, но приятное впечатление и немножко жалкое. В нем ужасно много шестидесятых годов, "Современника", Чернышевского и т.д. Он пресерьезно рассуждал с детьми о письме его жены, где она выражала разные, как новость, афоризмы житейской мудрости, напр. о том, что труд есть цель и содержание человеческого счастья. Так странно и грустно видеть человека, обладающего столькими глубокими мыслями (известными всем по его "Письмам из деревни") и в то же время большею стороною души принадлежащего эпохе уже отошедшей и с нею обреченною на смерть. И грустно было. И грустно было приводить это в связь с тем, как он к вечеру всё чаще и чаще подбегал к шкапчику и к ночи стал петь охмелевшим голосом итальянские арии. Я спал с ним в одной комнате, и сердце у меня так больно сжималось, когда я просыпался от его уходов и возвращений от шкапчика к газетам и обратно. Но утром рано в четыре часа он разбудил меня совсем, мы за чаем мирно поболтали и расстались дружески -- т. е. я хочу сказать, что он опять был трезв, весел и бодр. -- Интеллигентов-мужиков очень интересно было увидеть. Их было человек шесть мужчин и одна женщина. Только у одного было лицо тупое -- у мельника; физиономия его жены тоже пошловатая, в нарядном и чистом крестьянском платье. Остальные были -- весь народ очень молодой. Преобладающее выражение немудрствующего лукаво человека, живущего телесным трудом и спокойного совестью от сознания последовательности между словами и делом. Но, кажется, весь интерес их и исчерпывается этим удовлетворением их личной нравственности. Особенной мысли я не видел на их лицах, исключая Мертвого (внука известного автора записок), который произвел на меня впечатление человека образованного и размышляющего и по натуре более широкого, чем узкие и фанатические мнения его кружка. Что меня особенно поразило, это то, что у них к утешительному для них сознанию своей правоты и полезности примешивается как-то признание совершенной и неизлечимой особенности от них народа. Они все сознают и говорят, что народ, уважая их лично, презирает их мнения, труд и цели, относится к ним и к их делу с непреодолимым недоверием и враждебностью. Полнее и откровеннее всех это признание высказывала дочь Энгельгардта (в чертах лица и высокой сильной фигуре слегка чем-то напоминавшая мне сестру моего милого Шаховского).-- Замечательно их отношение также к революции. Все они полагают, что революция неизбежна, что она будет произведена народом, и что их роль будет -- сдерживать и смягчать (!?) революцию. В этом пункте у них ужасная путаница. С одной стороны они всё еще не могут отделаться от своей прежней мечтательной политики социальной революции, заключающейся в убийстве государей, генералов, жандармов и квартальных надзирателей -- и в эту революцию свихнувшихся барчуков они толкают народ, как-то веря, что он будет этими фантазиями заниматься, и что они будут сдерживать его, ненавидящего их и презирающего. С другой стороны, в них начинает проникать сознание, что далее идти по этому пути невозможно из одного уже инстинкта самосохранения -- что в случае чего народ не оставит камня на камне, и что они сами, просветители и освободители народа, вместе с квартальными будут дрыгать ногами на фонарях и деревьях.
   Наконец, они начинают понимать, что все их мечтания есть ничтожная игра в сравнении с тем, что сделает тогда настоящий мужик, уже теперь расправляющий плечи и чешущий руки на дворянские земли. И вот им и хочется революции, и колется, и маменька не велит. Говорят, что этим и объясняется переезд из Гатчина. -- Так отрадно было после этих болезненных и безнадежных впечатлений снова увидеть чистый снег, ели "в нахмуренной красе", слышать колокольчик и убеждение ямщика, что волк никогда не кинется "на почтового, что с его взять -- у его глаз есть, даром, что зверь". Глядя на доброе лицо ямщика, я всё думал и не мог придумать, какое у него будет выражение, когда ему может быть вдруг придется вешать именно меня с провожавшим меня Мертвого на этих таких прелестных теперь серебряных с бриллиантами и чернью деревьях? И так опять делалось неприятно и дико. Невольно сводились в одно все впечатления этого месяца в России, и так странно было сравнить их вывод с тем, что я думал о ней последние годы в Польше, ничего не зная, кроме газет. По газетам, которые говорят только о начальствах и интеллигенции пишущей и мечтающей, казалось, что уже нет России, и всякий немец теперь может сделать с нею что хочет. Потому что теперь действительно нет начальства и нет интеллигенции. Но теперь я в России видел, что то, что произвело из себя эту разложившуюся кучу начальства и интеллигенции, оно существует -- и живет так широко и сильно, как во сне мне не снилось. Я думал об этом, и такая досада брала меня на наших газетчиков, занимающихся ругатней и дракой в ту минуту, когда все мы ходим на краю уже совсем почти размытой плотины, и вот вот сейчас нас всех унесет и утопит море. И хотя так неприятно и грустно было думать, что и сам, со своими интересами искусства и мысли, погибнешь, может быть завтра, и все дорогие тебе люди тоже исчезнут ни за что, -- но за этой грустной мыслью на конце всегда показывалось что-то чрезвычайно отрадное. Да, всё это может случиться и не случиться; но Россия будет жить всегда во всяком случае".
   Упоминаемые здесь лица:
   Александр Петрович Мертвого (р. 1856 г., ум. ок. 1920 г.) -- деятель по сельскому хозяйству. С 1894 г. редактор журнала "Хозяин".
   Дмитрий Иванович Шаховской (р. 1861 г.) -- общественный деятель, секретарь первой Государственной думы; ученик и друг М. С. Громеки.
  
   М. С. Громеке.
   1883 г. Апреля 1--4?
   [...] Постарайтесь не иметь ни ко мне, ни к кому нелюбовных чувств. И забывайте о себе. Это одно средство чтобы жить. Вы скажете: забыть о себе нельзя. Можно не напоминать себе о себе, прекращать разговоры с самим собою о себе. Я знаю, что это можно.
  
   В. И. Алексееву.
   1883 г.
   Странное дело, вы мне пишете про свое состояние тоски, апатии, что ничего не хочется делать, ни на что не смотрел бы, которое продолжается иногда днями и сменяется возбуждением, а я сам испытываю это и думал об этом.
   Я так думаю: ведь Он Отец, знает, что я хочу служить Ему, не хочу служить себе и сейчас готовь; но вот, или ничто не вызывает меня, я не нужен, или не могу, бессилен, но ведь от того, что я сейчас не действую, я не перестаю быть Его орудием, готовым на работу для Него, для самого себя, имеющим смысл только в той мере, в которой я служу Ему.
   И когда так ясно, хорошо подумаешь, спокойно бывает и в этом апатийном состоянии. Лучше всего работать любя, на людей для Бога. Но если этого нет, хорошо и быть готовым на эту работу, любя людей через Бога. Работать на людей не любя много хуже; а у не религиозных людей считается лучше.
   Еще мне в минуты тоски помогает мысль о смерти. Смерть ведь придет и будет пробуждением от сновидений, при котором вся эта жизнь мне казалась действительностью. Когда живо представишь это себе, то чувствуешь ту настоящую действительность, с которой останешься, когда проснешься.
   Только бы не было гнева злопамятства. Да, верно у вас и нет. Избави Бог. [...]
  
   Письмо В. И. Алексеева, на которое отвечает Толстой, неизвестно. По этому поводу в своих "Воспоминаниях" В. И. Алексеев пишет: "Лев Николаевич заметил.... несоответствие моих идеалов с действительностью моей жизни еще во время своего пребывания в самарском имении в первое же лето. В письме своем (от 6 августа 1881 г.) к Софье Андреевне, между прочим, он писал: "Ничто не может доказать яснее невозможность жизни по идеалу, как жизнь Бибикова с семьей и Василия Ивановича. Люди эти прекрасные и всеми силами, всей энергией стремятся к самой лучшей, справедливой жизни, а жизнь и семья стремятся в свою сторону и выходит среднее. Со стороны мне видно, как это среднее, хотя и хорошо, как далеко от их цели. То же переносишь на себя и поучаешься довольствоваться средним". Я увидел, что у меня не хватает силы повернуть жизнь по своему. И это разочарование мучило меня. Я писал об этом Льву Николаевичу. И в ответ на это получил следующее письмо".
  
  
   1884
  
  
  
   А. Н. Пыпину.
   1884 г. Января 10.
   [...] Очень сочувствую вашей работе и очень интересуюсь ей. Я ничего не пишу о Тургеневе, потому что слишком многое и все в одной связи имею сказать о нем. Я и всегда любил его; но после его смерти только оценил его, как следует. Уверен, что вы видите значение Тургенева в том же, в чем и я, и потому очень радуюсь вашей работе. Не могу, однако, удержаться не сказать то, чтР я думаю о нем. Главное в нем это его правдивость. По моему, в каждом произведении словесном (включая и художественное) есть три фактора: 1) кто и какой человек говорит? 2) как? -- хорошо или дурно он говорит, и 3) говорит ли он то, чтР думает и совершенно то, чтР думает и чувствует. -- Различные сочетания этих 3-х факторов определяют для меня все произведения мысли человеческой. Тургенев прекрасный человек5 (не очень глубокий, очень слабый, но добрый, хороший человек), который хорошо говорит всегда то самое, то, чтР он думает и чувствует. Редко сходятся так благоприятно эти три фактора, и больше нельзя требовать от человека, и потому воздействие Тургенева на нашу литературу было самое хорошее и плодотворное. Он жил, искал и в произведениях своих высказывал то, чтР он нашел -- все, чтР нашел. Он не употреблял свой талант (уменье хорошо изображать) на то, чтобы скрывать свою душу, как это делали и делают, а на то, чтобы всю ее выворотить наружу. Ему нечего было бояться. По моему, в его жизни и произведениях есть три фазиса: 1) вера в красоту (женскую любовь -- искусство). Это выражено во многих и многих его вещах; 2) сомнение в этом и сомнение во всем. И это выражено и трогательно, и прелестно в "Довольно", и 3) не формулированная, как будто нарочно из боязни захватать ее (он сам говорит где-то, что сильно и действительно в нем только бессознательное), не формулированная двигавшая им и в жизни, и в писаниях, вера в добро -- любовь и самоотвержение, выраженная всеми его типами самоотверженных и ярче, и прелестнее всего в Дон-Кихоте, где парадоксальность и особенность формы освобождала его от его стыдливости перед ролью проповедника добра. Много еще хотелось бы сказать про него. Я очень жалел, что мне помешали говорить о нем.1 [...]
  
   Александр Николаевич Пыпин (р. 25 марта 1833 г. -- ум. 26 ноября 1904 г.) -- известный исследователь русской литературы и общественности. Родился в Саратове; учился в Саратовской гимназии, в Казанском (первый курс) и Петербургском университетах, где окончил курс кандидатом историко-филологического факультета в 1853 г. Первой журнальной статьей А. Н. Пыпина было исследование о драматурге В. И. Лукине ("Отечественные записки", 1853). С тех пор принимал деятельное участие в "Отечественных записках", помещая в них рецензии и статьи по истории литературы. С 1858 г. по 1860 г. был за границей, готовясь к кафедре истории европейских литератур. По возвращении был назначен экстраординарным профессором. В ноябре 1861 г. подал в отставку (вместе с Кавелиным, Спасовичем, Стасюлевичем и Утиным), в связи с студенческими волнениями и введением, так называемых, "матрикул". С 1863 г. принимал участие в "Современнике", состоял членом редакции, а в 1865--1866 гг. ответственным редактором его вместе с Н. А. Некрасовым. С 1867 г., с основанием "Вестника Европы", стал одним из виднейших сотрудников его и членом редакции. В начале 1870 гг. был избран членом Академии наук по кафедре русской истории, но вследствие противодействия министра просвещения гр. Д. А. Толстого, утверждение его в этом звании замедлилось, так что А. Н. Пыпин вынужден был отказаться от избрания. И лишь в 1897 г. этот вопрос -- вновь поднятый -- получил положительное разрешение: он был избран членом Академии наук по Отделению русского языка и словесности. В течение пятидесяти лет своей литературной деятельности А. Н. Пыпин написал около пятнадцати томов сочинений, из которых наиболее известны: "История русской литературы", "История русской этнографии", "Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов", "История славянских литератур" и др.
   К Толстому А. Н. Пыпин обратился с письмом, в котором между прочим писал: "Я хотел просить Вас сообщить мне на короткое время те письма Тургенева к Вам, какие у Вас имеются и которые могут представлять интерес по отношению к тем или другим литературным вопросам, Вашим и его литературным мнениям, согласиям и спорам. Цель моей просьбы следующая. У меня давно была мысль в виде продолжения моих прежних работ остановиться на литературе конца сороковых и пятидесятых годов, которые отчасти памятны мне и по собственным воспоминаниям. Вам эти годы также очень хорошо памятны: к ним относится начало Вашей деятельности, а также и первые отношения с Тургеневым.... Эта пора Ваших трудов и отношений играет большую роль в моих исторических представлениях о том, да и о позднейшем времени".
  
   1 Речь идет о предполагавшемся чтении Толстого о И. С. Тургеневе в Обществе любителей российской словесности. Толстой дал на это свое согласие и был уже назначен день -- 23 октября 1883 г., -- но, по докладной записке цензора Е. М. Феоктистова о "недопустимости" выступления Толстого, в самый последний момент последовало из Петербурга запрещение. Об этом подробнее см. в Б, II, 213--214; "Былое" 1917, IV, стр. 152; Е. М. Феоктистов, "За кулисами политики и литературы". Изд. "Прибой", Л. 1929.
  
   На это письмо Толстого А. Н. Пыпин отвечал письмом от 16 января 1884 г. (ИЛ), в котором благодарил за присланное письмо И. С. Тургенева и просил написать о Тургеневе.
  
   Неизвестному. Черновое.
   1883 г. Декабрь -- 1884 г. Январь?
   Вы хотели знать, почему дело Мельницкого1 так интересовало меня, что я сказал Г. Одарченко,2 что охотно бы взял на себя защиту Мельницкого -- вы хотели знать, чтР именно я думал сказать по этому случаю. [...]
   Во-первых, поступок Мельницкого отца никогда не представлялся мне таким возмутительным, каким он выставлялся общественным мнением. Поступок этот мне представляется прежде всего "умным", именно умным, каким представляет нам Христос поступок неверного управителя, говоря, что сыны мира сего умнее сынов света в своем роде. Преступность же этого поступка перед судом сынов мира я решительно не мог видеть. Осуждали и осуждают Мельницкого сыны мира, т. е. те самые люди, деятельность которых всю их жизнь направлена к приобретению палат каменных, как мы все знаем, не от трудов праведных. Христос при суде блудницы сказал: пусть тот, кто без греха, бросит первый камень. Еще можно допустить, чтоб нашлись в среде судивших люди, невиновные в прелюбодеянии; но неужели в нашем обществе можно предположить таких присяжных, которые бы приобрели и приобретали все трудами праведными. Спросите людей от околодочного до сенатора, и от приказчика магазина до миллионера купца, от кулака-мужика до крупного землевладельца, что приобретая свое имение, они всегда приобретали праведно? И всякий человек с совестью скажет, что нет. Только все мы приобретали и приобретаем немножко неправедными делами, мы, как курочка, клюем по зернушку неправедность и делаем это безопасно; a Мельницкий сразу и один раз в жизни сделал то, чтР мы делали всю жизнь, и сделал это с великой опасностью. И не могу не сказать, что его поступок нравственнее. И все поняли, что его поступок умнее, если бы он удался, и всем стало завидно. Только этим я могу объяснить негодование многих людей общества на поступок Мельницкого. "Я плутовал всю жизнь и нажил только немножко, а этот не плутовал всю жизнь, а в один раз ухватил больше, чем я".
  
   1 "Дело Мельницкого" -- в печати известно, как "дело Мельницкого и Литвинова". Суть дела такова. Мельницкий, Федор Илиодорович, казначей Московского воспитательного дома, 3 ноября 1881 г. отправился в сопровождении счетчика Литвинова в Московскую контору Государственного банка, для получения трехсот тридцати девяти тысяч рублей на нужды Воспитательного дома. Получив эту сумму, он отсчитал тридцать одну с половиной тысячи рублей (необходимые на покрытие текущих нужд), и отправил ее со счетчиком Литвиновым; сам же, уложив оставшиеся деньги в кожаный саквояж, направился в Купеческий банк, чтобы внести эти деньги на текущий счет Воспитательного дома. По дороге, почувствовав головокружение, сел. Когда же через некоторое время пришел в себя, он заметил, что саквояжа нет. Тут же он отправился и заявил о происшедшем прокурору Судебной палаты и оберполицейместеру, прося арестовать его. Так освещалось дело по показаниям самого Ф. И. Мельницкого. Однако исследования по этому делу, охватившие его поведение за всю его служебную жизнь, привели к мысли о том, что Ф. И. Мельницкий симулировал свое ограбление, передав саквояж с деньгами своему сыну Б. Ф. Мельницкому. Ряд злоупотреблений и преступлений по службе, выяснившихся в процессе следствия, дали основания к аресту. Дело Ф. И. Мельницкого разбиралось в Московской судебной палате 4--8 ноября 1882 г. Приговором суда он был присужден к ссылке в Томскую губернию и лишению всех особенных прав. Литвинов был оправдан.
   2 Константин Филиппович Одарченко (ум. 12 апреля 1905 г.) -- московский присяжный поверенный, экономист, автор книг по вопросам земского самоуправления.
  
   С. А. Толстой.
   1884 г. Января 29.
   [...] Я утром прочел Макбета1 с большим вниманьем, -- балаганные пьесы, писанные умным и памятливым актером, который начитался умных книг, -- усовершенствованный разбойник Чуркин.2 [...]
  
   1 Трагедия Шекспира.
   2 Разбойник Чуркин -- бывший рабочий города Богородска Московской губернии. Похождения его относятся ко второй половине 1870-х гг. Его образ лег в основу ряда лубочных рассказов.
  
   А. С. Бутурлину.
   1884 г. Февраля 19?
   [...] Вам как будто претит слово и понятие Бог... Отец. Бог с ним -- с Богом, только бы то, чтР требует от нас наша совесть (категорический императив -- слишком уж неясный и не точный термин), было бы разумно и потому обязательно и обще всем людям. В этом вся задача и задача эта вполне разрешена (для меня) Христом или учением, называемым христовым. Не я буду отстаивать метафизическую сторону учения. Я знаю, что каждый видит ее метафизическую сторону сквозь свою призму. Важно только то, чтобы в этическом учении все неизбежно, необходимо сходились. А за свои слова и выражения, и ошибки я не стою. Дорого мне то, чтР и вам дорого -- истина приложимая к жизни. [...]
   О дидрахме дело у меня разобрано подробно. И нет основания отделять подать в две драхмы, только потому, что одно время подать на храм была в две драхмы, от всякой подати. Рассуждение же Иисуса о том, что "сыны свободны" относится к тому, что сын Бога, исполняющий его волю, не может быть ни к чему человеческому обязан. [...]
  
   Александр Сергеевич Бутурлин (р. 2 ноября 1845 г. -- ум. 4 апреля 1916 г.) -- сын генерал-лейтенанта, уроженец Ярославской губернии. В 1867 г. окончил Московский университет кандидатом естественных наук. В 1868 г. поступил на медицинский факультет. В 1869 г. в ноябре был выслан по "полунинской истории" под надзор полиции в Ярославскую губернию на два года. 1 июля 1871 г. предан суду Особого присутствия Петербургской судебной палаты по обвинению в составлении в Москве в 1869 г. заговора с целью низвержения существующего порядка управления в России. 6 августа по суду оправдан. В 1872 г. выехал в Швейцарию; жил в Цюрихе. По агентурным сведениям способствовал организации транспорта нелегальной литературы через границу. По возвращении жил в Москве. В феврале 1876 г. арестован и привлечен в связи с "делом о пропаганде" (процесс пятидесяти). Вскоре был освобожден на поруки. Жил в Москве под гласным надзором полиции. В конце 1881 г. выслан на пять лет в Тобольск. В 1886 г. проживал под надзором в Симбирске. Возвратился в Москву в начале 1890-х годов. В 1894 г поступил на медицинский факультет и в 1898 г. его окончил. По окончании университета работал по изучению социально-экономических вопросов, а также и истории религии. -- С Толстым познакомился в конце 1870-х годов; бывал нередко у него и в Ясной, и в Москве -- в Хамовниках. -- Женат был (с 1872 г.) на Елизавете Михайловне Снитко (ум. в октябре 1918 г.).
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1884 г. Марта 2--3?
   [...] Нарисованное вами1 мне понятно. Правда, что, фигурно говоря, мы переживаем не период проповеди Христа, не период воскресения, a период распинания. Ни за что не поверю, что он воскрес в теле, но никогда не потеряю веры, что он воскреснет в своем учении. Смерть есть рождение, и мы дожили до смерти учения, стало быть вот вот рождение -- при дверях. [...]
  
   1 Речь идет о начатой Н. Н. Ге в то время картине "Распятие". Об этом он писал Толстому 28 февраля того же года: "Сочинил две картины.... такие, что и вы одобрили бы. Одна страшная: "Казнь Христа на кресте", другая -- начало, предчувствие наступающего страдания. Ничего другого не могу ни чувствовать, ни понимать". (В. В. Стасов, "Н. Н. Ге", Изд. "Посредник", М. 1904.)
  
   Н. Н. Ге (отцу)
   1884 г. Апреля 30.
   [...] Вы видали меня в минуты уныния и грусти. В сто раз, в 1000 раз больше грусти готов пережить за такие минуты невыразимой радости, которую я испытал, узнав по этому письму вашего Николая. Я не то что согласен с каждым его словом, чувством и мыслью. Но это все как будто мои слова, чувства и мысли. Меня поразило даже то, что некоторые мысли те самые, которые я выразил в моем последнем писании, которого он не читал. Потому это мне так кажется, что это мысли и чувства не мои и не его, а общи всем людям ищущим Бога. Но я радовался и тому, что эти мысли и чувства освещаются им с новой стороны, для меня новой, но родной и тоже как будто моей. -- Покуда я жив, не перестану смотреть на него с особенными чувствами замирания сердца и любви, как смотрят на любимого человека, поднявшегося на колокольню, чтоб поставить крест. Страх и за то, что он оборвется и убьется, и за то, что заробеет, и за то, что не сделает нужного нам всем дела. Помогай ему Бог. -- Он пишет хорошо. [...] Он ясен, образен и, главное, прост, наивен. Разумеется, я не говорю это за тем, чтобы он избрал ремесло писателя -- избави Бог. Писать, т. е. передавать людям ту истину, которую знаешь, не может быть ремеслом -- это дело другого порядка. Но я говорю это за тем, чтобы сказать ему, что он умеет передавать свои мысли. [...]
  
   А. А. Толстой.
   1884 г. Мая 7.
   С каким хорошим, приятным чувством я прочел ваше письмо, и вдруг под конец опять мне стало больно. Удивительная вещь! несмотря на все ваше желанье быть доброй и особенно ко мне, против вашей воли прорывается непрестанная ненависть.
   Я не говорю о том, что все письмо мое имеет целью объяснить, почему мне неизбежно должно было выразить свое исповедание; вы мне говорите, что почему то лучше делать, а не говорить. Но я не говорю об этом. При этом я говорю, что личных побудительных причин печатать у меня не может быть, что мое писанье не только отталкивает от меня и вызывает презрение всякого рода людей, но и охлаждает, отвращает от меня семью и друзей, и я с болью сердца говорю это вам. И что ж, вам это забавно, вы иронически называете меня страстотерпцем.1 Нет, это истинно жалко таить в себе источник ненависти к людям, и даже не в силах быть удержать выражения его. Истинно жалею вас. Ужасно жить и умереть, нося в себе эту причину ненависти к людям. И от всей души желаю вам освободиться от нее.
  
   1 А. А. Толстая писала: "Дочитываю последние страницы вашей последней книги, в заграничном издании. Вот это то печатание меня и смущает. Слово, как в воду брошенный камень, делает бесчисленные круги, и куда, куда они разойдутся! Пусть будет так -- я вас не сужу -- вы действуете по своему пониманию и вы правы, но faire sans dire по моему было бы еще лучше, даже для вас самих. Страшно опасно глядеть на себя, как на мученика. Дорогой мой долготерпец, люблю вас от всей души!"
  
   А. А. Толстой.
   1884 г. Мая 16?
   Разумеется, я преувеличил с тем, чтобы отомстить вам, и прошу у вас за то прощенья. Надеюсь, что теперь я уже никогда кроме приятного и доброго не буду вам говорить и о вас думать. Желал бы очень того же с вашей стороны.
   Мы переехали в деревню. Как хорошо одиночество после городского шума!
   Очень грустно будет, если Армфелд не позволят жить с дочерью. Она уже начала надеяться. Хочется сказать и скажу: в каком же мире мы живем, если об том, чтобы мать могла жить с несчастной дочерью -- несчастной, потому что ее держат на каторге люди же нашего мира, -- если об этом нужно просить, умолять, хитрить и хлопотать?
   Если есть еще миссионеры, есть люди, любящие своих братьев (не тех, которые на каторге, a тех, которые держат их там), то вот кого надо обращать с утра и до вечера: Государя, министров, комендантов и др. Обращайте их, вы живете среди них, внушайте им, что если от их воли зависит облегчить участь несчастных и они не делают этого, то они нХхристи и очень несчастны.
   Прощайте, милый друг, так не будем обижать друг друга и будем друзьями.
  
   А. А. Толстой.
   1884 г. Мая 28?
   [...] Боже мой! Как ужасно жалки люди, которые могут делать такие грехи. И как помочь им?
   Вы ведь согласны, что нельзя знать это и быть спокойным. Когда я был молод и не знал, я негодовал и осуждал, теперь я ищу понять, чего это требует от меня, чтР я должен делать? А я должен что-то делать! Я думаю, что я должен сколько мне Бог дал силы, стараться смягчить сердца тех людей, помочь им быть лучше и счастливее. И я делаю, и буду делать это до смерти. Если я делаю это с гордостью для себя, то, разумеется, я виноват. И вас, и всех прошу научить меня, поправить или показать, что я не прав.
   Прощайте, мой друг, будем любя доживать наш век и помогать друг другу прожить его по божьи.
  
   Неизвестному (стрелковому прапорщику). Неотправленное?
   1884 г. Июня 6?
   Если я мог написать то, чтР изменило ваш взгляд на жизнь, и если вы могли так понять то, чтР я написал, то это только потому, что это не мои (Льва Николаевича) мысли, а это истина Божеская, которая лежит в сердце вашем, в моем, в сердце всех людей. Если же я бы написал вам, чтР вам делать в тех условиях, в которых вы находитесь, я бы написал вам свои, Льва Николаевича, мысли, которые не имеют никакого значения и, вероятно, были бы вздор. Христос сказал: "Пошлю вам духа истины, и он научит вас всему". И Он точно научает каждого человека, в каких бы условиях он не находился, если этот человек искренен. По письму же вашему я вижу, что вы человек искренний: вы поняли просто и прямо и отнесли к себе и своему положению требования истины. Человек, верующий учению Христа, не может составлять себе плана жизни. В каждую минуту он старается делать то, чтР ему велит Бог, исполнять волю Отца, и знает, что кроме добра ничего из этого выйти не может.
   Вы говорите, что вы находитесь в ложном положении. Всякий находится в нем в нашем мире; но ученик Христа сознает это свое ложное положение и стремится каждым шагом, каждым часом, каждым словом выйти из него. Вся жизнь наша есть труд освобождения себя и других из этого ложного положения. Не надо думать, что христианин может выйти из соблазнов мира и жить вне их. Жизнь христианина есть борьба с соблазнами, освобождение себя и других от них -- это труд жизни христианина, и радостный, блаженный труд, если человек поймет, что это его задача жизни. Радостный труд потому, что каждый шаг на этом пути плодотворен, приближает к цели, к царству Божию и к Богу. Я испытываю это уже несколько лет. Я (так же, как и вы) находился в самых ложных условиях жизни и (так же, как и вы) искал средств освободиться сразу от зла и, не находя их, страдал от этого, но теперь, когда я вижу, что задача моей жизни в том, чтобы освобождаться от соблазнов, я по мере сил своих освобождаюсь от них и, хотя теперь продолжаю жить в соблазнах, я чувствую спокойствие, имею определенную цель в жизни и чувствую радость, оглядываясь назад на то зло, от которого я уже освободился.
   Для вас теперь первый вопрос -- военная служба. Разумеется, нельзя продолжать служить, и вы выйдете из службы, если вы искренни; но жизнь ваша не может никогда устроиться так, чтобы вы были вне зла -- явятся другие соблазны: брачной жизни, собственности, с которыми вы опять будете бороться и от которых вы также освободитесь, если вы искренний человек, и требования истины для вас также ясны относительно этих соблазнов, как и относительно военной службы. Если вы будете писать мне, адресуйте в Тулу. Очень рад буду получению вашего письма и очень желал бы узнать вас ближе.
  
   Личность адресата выяснить не удалось. Письмо, на которое здесь отвечает Толстой, неизвестно. В дневнике Толстого 5 июня 1884 г. есть упоминание о письме офицера: "Письмо Черткова и офицера". Возможно, что об этом письме и говорится здесь. В письме Толстого к В. Г. Черткову от 6? июня 1884 г. также есть упоминание об этом письме (хотя и косвенное): "Вчера вместе с вашим письмом получил письмо, которое вам посылаю.... Письмо очень хорошее, простое, ясное. Одно, что я по письму не могу вполне понять человека (по личному общению я могу всегда решить главный вопрос искренности). Если вам можно, повидайте его. Я сейчас попытаюсь написать ему". Что здесь речь идет именно о письме офицера, явствует из ответного письма В. Г. Черткова от 15 июня 1884 г. (Лондон), где последний писал: "Сегодня получил от вас письмо (с письмом к вам от стрелкового прапорщика) и как раз кстати.... Письмо прапорщика действительно отрадное, и я уверен, что таких людей должно постепенно набираться много и много. В Петербурге непременно с ним познакомлюсь".
  
   А. А. Толстой. Неотправленное.
   1884 г. Июня 6?
   Получил ваше письмо карандашом, милый друг, и очень пожалел о вашей боли. Странно, что письма ваши всегда возбуждают во мне желание возражения. Я считаю это хорошим признаком -- именно, что я серьезно отношусь к вашим мыслям. Возражение которое мне теперь хочется вам сделать, следующее: Собственно это не возражение, а выражение желания мира, согласия и любви в ответ на ваше (простите, пожалуйста) желание спора и несогласия.
   Вы пишете, что мое, будто бы, желание добра вам сочувственно, но несогласны со мной, что человек может делать добро своими силами.1 Заметьте, я ничего подобного никогда не говорил. Так с чем же вы несогласны? Если разбирать, какою силою человек делает добро, то само собою разумеется, что всякой мыслящий человек скажет, что человек делает это той силою божескою, которая есть в нем, и которую вызвал в нем, даль ему Христос. Мужики говорят: это по божески сделано. Или -- в тебе Бога нет. Все доброе в человеке от Бога и от Христа. Положим вы скажете: это так, да не так. Вы не признаете искупления. Милый друг, и искупление признаю, и все, чтР хотите признаю, только бы люди любили добро, т. е. Бога, и делали бы добро, т. е. божеские дела. И это я не фразу говорю. Истинно признаю и искупление, и воскресение, и причастие, разумеется, придавая им такой смысл, который бы не оскорблял моего, Богом же данного разума, -- то самое, чтР делаете и вы, и все верующие; и прошу только снисхождения к особенностям моего понимания, прошу, чтоб не ставили слишком les points sur les i,2 и, главное, допускаю и уважаю, и понимаю всякое другое толкование всех этих таинственных предметов; но выговариваю одно -- любить Бога и ближнего и делать дела Божьи, т. е. добро ближнему, и делает его точно, по настоящему, не на словах, а на деле. И при этом прошу, чтобы, делая это добро, не говорить всякий раз, что это делает во мне Бог, -- не говорить это для того, что это уже раз решенный вопрос, в котором все согласны, и что приговаривать это при каждом деле очень неудобно и затруднительно. В роде того, как затруднительно бы было приговаривать при каждом движении, что это не я протягиваю руку и сжимаю, а такой то нерв передает такому то мускулу, и мускул сокращается и т. д. Ведь это было бы неудобно, да и некогда. Также неудобно приговаривать при каждом поступке, что это делает Бог. Это уже решено: дурное делаю я. Доброе делает во мне Бог, Христос. Но для удобства речи мы все таки будем говорить: он протянул руку и он сделал дурное или доброе. Дело в том, чтобы делать доброе и знать, чтР доброе и чтР злое, т. е. чтР божеское и чтР небожеское. Так вот, видите ли, спорить нам не о чем, а рассуждать о том, чтР божеское и чтР небожеское, необходимо нужно для того, чтобы знать, когда я с Ним и когда врозь. Самое страшное то, чтобы вообразить себе, что я с Ним, когда я врозь. И еще страшнее быть очень довольным, когда я с Ним, и вообразить, что я от этого сделался очень хорош, тогда как я только, только был не отвратителен, а обрадовавшись своему совершенству, сделался отвратителен.
   Так видите, я всегда согласен с вами; вы только хотите не соглашаться со мной в каких-то тонкостях; в том же, что те люди, которые мучают других людей, не знают Христа, и что им надо помогать, в этом вы бы и хотели, но не можете не согласиться со мной. [...]
  
   1 Гр. Александра Андреевна в письме от 31 мая 1884 года, на которое отвечает Толстой, писала: "Недавно А. М. Кузминский напомнил мне как то о Паскале. Я, бывало, знала его почти наизусть, но вот уже довольно долго не читала, а теперь опять взялась за него и должна сознаться, после вашей книги это для меня успокоительное наслаждение, хотя я с ним не во всем согласна, но фундамент верований один и тот же -- это главное. Возможное спасение только через жертву и воскресение Христа. Сами спастись не можем, потому что своими силами не можем исполнить то, что сами считали за самое лучшее и святое".
   2 точки над i
  
   А. А. Толстой.
   1884 г. Июня 7--8?
   [...] Но заметьте, я, по своей дурной, ложной, соблазнительной вере, я -- хотя и гораздо менее добрый по сердцу человек, чем вы, но я по своей дурной, дьявольской вере, ничего кроме доброго и любовного к вам не чувствую и не говорю; а вы, по своей хорошей вере, несмотря на вашу истинную доброту, на любовь ко мне, на мои мольбы не обращать меня (т. е. учтиво выражаясь, не говорить мне неприятностей), вы не можете воздержаться от того, чтобы не сказать тотчас же самого больного и оскорбительного, чтР только можно сказать человеку, именно, что то, чтР есть его святыня, -- есть адская гордость.
   Я вашу веру люблю и уважаю, я не люблю только зло, -- и вы тоже должны бы были не любить.
   [...] но ради всего святого для вас поймите, что и для других есть святое.
  
   В. И. Алексееву и А. А. Бибикову.
   (Об устройстве земельных отношений, предвосхищающее проект Генри Джорджа)
   1884 г. Июня 16.
   [...] Она озабочена тем, чтобы не было просрочек платежей, и я отчасти озабочен этим, ибо это повлечет за собой мне упреки и злобу на меня, которая и так достаточно велика, вследствие совершенно противоположного моего взгляда на жизнь. Прошу вас обоих иметь наблюдение над тем, чтобы земля пахалась по установленному порядку и деньги платились бы в сроки. Надеюсь, что вы ни тот, ни другой не откажете мне в этом. Для облегчения вашего в этом деле скажу еще следующее: я давно уже решил, что деньги эти -- аренда за землю, должны поступить на пользу населения тех деревень, которые снимают эти земли, -- на помощь нуждающимся, на школы, на учреждение зимних заработков (мысль очень занимающая меня последнее время). И это, если Бог захочет, будет сделано с той поры, когда я перестану встречать в этом препятствия семьи. Надеюсь дожить до этого; тогда приеду и устрою, чтР сумею. -- Так, пожалуйста, имейте наблюдение за землей и платежами. Если Бог захочет, платежи эти пойдут на дело. Я знаю, что какое бы ни устроилось дело, оно будет не важно и много в нем будет греха. Но это единственное средство для меня теперь избавиться от этой собственности. Если бы я был один, то, разумеется, я ничего бы не затевал, а прямо предоставил бы пользоваться этой землей тем, кто владеет ею, но теперь назначение этой земли на пользу других есть единственное средство, которое я могу употребить против своей семьи. Всякий член моей семьи, пользуясь этими деньгами, пусть знает, что он пользуется деньгами, имеющими назначение. Хорошо ли, дурно, я лучше не умел придумать. Вы же напишите мне прямо, согласны ли вы исполнить эту мою просьбу -- наблюдать за арендой. [...]
   По случаю этих долгов мне пришла следующая мысль: Образовать из этих долгов фонд для бедных тех сел. Положим, что 2/3 не могут быть получены, все таки соберется более 3 тысяч. Отчего бы не объявить должникам, что деньги эти назначаются на помощь хоть безлошадным семьям (на покупку лошадей тем, у которых пала одна лошадь) или другое чтР? Отчего бы изо всех этих же должников не учредить общину, которая сама бы собирала и распределяла эти деньги по бедным.
   [...] Может быть это стало бы основанием и большого дела, к которому примкнула бы потом и аренда с земель. [...]
   В самом простом и широком выражении задача (о долговой сумме) следующая: собирать долги с тех, которые могут и хотят платить, и отдавать собранное тем, которые нуждаются. Для того, чтобы не было ошибок, привлечь к этому делу мужиков.
   А может быть, все это чепуха и мое подлое тщеславие, тогда все это бросить. И кажется, что так лучше. [...]
  
   В. И. Алексееву.
   1884 г. Июль?
   [...] Мы как будто забываем, что любим друг друга. Я не хочу этого забывать -- не хочу забывать того, что я вам во многом обязан в том спокойствии и ясности моего миросозерцания, до которого я дошел. Я вас узнал первого человека (тронутого образованием), не на словах, но в сердце исповедующего ту веру, которая стала ясным и непоколебимым для меня светом. Это заставило меня верить в возможность того, чтР смутно всегда шевелилось в душе. И поэтому вы как были, так и останетесь всегда дороги. Смущает меня неясность, непоследовательность вашей жизни, смущает ваше предпоследнее письмо, полное забот мирских; но я сам так недавно был переполнен ими и до сих пор так плох в своей жизни, что мне пора знать, как сложно переплетается жизнь с прошедшими соблазнами, и что дело не в внешних формах, а в вере. И мне радостно думать, что у нас с вами вера одна.
   О моих предположениях собирать долги1 и на эти деньги учредить что-нибудь для пользы людей, должен сказать, что все это пустяки -- даже хуже чем пустяки, это дурное -- тщеславие. Одно смягчающее мою вину и объясняющее обстоятельство это то, что я делал это для своих, для своей семьи. Из денег, разумеется, кроме зла (как и вы пишете), едва ли что-нибудь выйдет, но для моей семьи -- это начало того, к чему я тяну постоянно, -- отдать то, чтР есть, не для того, чтобы сделать добро, а чтобы быть меньше виноватым.
   То, что мои доводы мало убедительны, я очень хорошо знаю. Ошибаюсь ли я или нет, но я думаю, что я могу сделать их неопровержимыми для всякого человека логически рассуждающего; но я убедился, что убеждать логически не нужно. Я пережил уже эту эпоху. То, чтР я писал и говорил, достаточно для того, чтобы указать путь ищущему человеку; а став на путь, всякий ищущий сам найдет и найдет лучше и больше, и свойственнее себе доводы; но дело в том, чтобы показать путь. Теперь же я убедился, что показать путь может только жизнь -- пример жизни. Действие этого примера очень не быстро, очень неопределенно (в том смысле, что думаю никак не можешь знать, на кого оно подействует), очень трудно; но оно одно дает толчок. Пример, доказательство возможности христианской, т. е. разумной и счастливой жизни при всех возможных условиях, это одно двигает людей и это одно нужно и мне, и вам, и давайте помогать друг другу это делать. Пишите мне, и будемте как можно правдивее друг перед другом. [...]
  
   1 См. письмо к В. И. Алексееву и А. А. Бибикову, от 16 июня 1884 г. В. И. Алексеев писал Толстому: "Собирать старые долги.... не прибегая ни к каким официальным принудительным мерам, конечно, дело не трудное, и за него взяться можно, а особенно вместе с Алексеем Алексеевичем.... Но что касается до их применения с благотворительной целью, то это дело весьма трудное, и я себя лично по крайней мере считаю на это дело неспособным. Для этого следовало бы вам самому лично приехать и установить дело в той форме, как Вам желательно, тогда поддерживать его легче было бы.... у меня как то эти дела не выходят.... Вот например эти 300 р., которые вы мне оставили в последний раз для раздачи бедным крестьянам, столько неудовольствия вызвали они со стороны этих бедных по отношению ко мне.... так что кроме зла, кажется, я ничего тут не сделал".
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1884 г. Августа 11--12?
   Сына вашего я полюбил еще больше, когда узнал его. Он производит на меня такое впечатление, что мне страшно за него, как страшно за человека, который стоит на огромной высоте, на колокольне ставит крест, и делает дело, которое дороже всего для меня в мире. Страшно и за дело, и за него. [...]
   Он пишет, между прочим, то, чтР особенно тронуло меня, -- то, что на него находят сомнения в моей искренности, но что на эти сомнения он сам отвечает себе тем, что моя искренность или неискренность не изменяют для него веру в то, чтР истина.1 [...]
  
   1 В письме от 3 августа 1884 г. Николай Николаевич между прочим писал: "Одна скверная мысль была во мне -- что если вы не искренний человек -- то на это я решаю всегда так, что всё равно моя вера искренна, а искренна потому, что основана на деле несомненно хорошем и дельном: помочь в боли ближнего".
  
   С. А. Толстой.
   1884 г. Декабря 13.
   [...] Как бы совсем иначе шла жизнь всех людей, и как бы они сами были счастливее, если бы они целью своей ставили произведение того, чего нет, и того, что хорошо и нужно, а не удовольствие. Удовольствия нет настоящего другого, как то, которое следует за произведением. Производить можно и карандаши, и сапоги, и хлеб, и детей, т. е. людей, и мысли, которые питают этих людей. Без произведения чего-нибудь не может быть настоящего удовольствия, т.е. удовольствия, не смешанного с страхом, страданием, угрызением совести, стыдом; и чем важнее произведение, тем больше удовольствия. Так это для нас, для взрослых и стариков; для детей и молодых место произведения заменяет большей частью приобретение знания или искусства. Оно и у старых бывает. Но у старых большая доля произведения, а малая приобретения знания и искусства, а у молодых на оборот. Когда же на место этого станет искание удовольствий и потеряется вкус в произведении вещей и приобретении знаний и искусив, то это не шутка, а погибель.
   Я вспоминаю свою молодость и помню, что я переживал такие периоды; но это были периоды короткие, это были исключения, времена, которые совсем вычеркнулись из моей памяти, о которых, если я вспоминаю, то вспоминаю с омерзением. Мне вспомнились потом слова Ермоловой,1 бывшей красавицы с заплаткой на носу, как она, во-первых, уверяла меня, что я всю молодость свою танцевал с ней (чего я не помню), а главное ее слова: il faut que jeunesse se passe.2 Эти слова любят повторять те, которые в своей vieillesse3 не вышли из jeunesse.4 [...] Jeunesse только тогда se passe благополучно, когда есть vieillesse -- не знаю, как писать -- делающее свое дело; а когда старики сами задерут хвосты, т. е. будут отдаваться тщеславию, праздности, роскоши, то куда же залетит jeunesse. Нехорошо это, и главное неправда. И тот старик, который говорит молодежи: то, что он своим старым умом видит, и говорит серьезно хотя бы это было и неприятно молодежи, тот наверно гораздо больше любит и понимает молодежь, чем Грушеньки, Ермоловы, дяди и Урусов, будто из сочувствия к молодежи резвящийся с ними. [...]
  
   1 Екатерина Петровна Ермолова (1829--1910), "не замужняя старая фрейлина с 1847 г., жившая старыми аристократическими традициями, но хорошая, целомудренная и добрая. Говорили, что император Николай I предлагал ей выгодное и лестное положение при дворе, если она согласится переехать в Петербург во дворец; она от этого отказалась"
   2 нужно, чтобы молодежь перебесилась.
   3 старости
   4 юности.
  
   С. А. Толстой.
   1884 г. Декабря 13.
   [...] Пускай он не стыдится быть в человеческих отношениях с теми, кто его больше всех любит, т. е. больше, чем кто либо другой, а стыдится жить рядом и быть столь же более далеким, чем в Новой Зеландии. [...]
  
   В. И. Алексееву
   1884 г. Декабрь.
   Письмо ваше очень грустное. А не должно бы так быть. Я сейчас перечел его и тоже, тяжелое даже, впечатление. Во-первых вы тяготитесь своей жизнью, говорите, что то, о чем вы мечтали не сбывается и что жизнь ваша дурная. Во-вторых говорите, что добру надо учиться. В третьих тяготитесь тем, что не видите последствий в окружающей вас среде вашей, жизни лучшей, чем жизнь окружающих, в четвертых как будто намекаете мне о том, что вы не можете заплатить аренду. Милый друг, и то, и другое, и 3-е, и 4-е все не хорошо и все не похоже на вас, такого, какого я знаю. Вы спите. Первое и главное -- жизнь наша внешняя всегда и вся отвратительна, как отвратителен акт деторождения, если страсть наша не освящает его особенным светом, так и вся матерьяльная жизнь -- она ужасна и отвратительна, начиная от еды и испражнений, до требований труда других людей для себя. Все отвратительно, если мы только не осветим ее как-нибудь. Иван Дмитриевич освещает любовью к собственности, богатству (я знаю это освещение, испытав его), другие освещают его (вы и все общинники, садящиеся на землю) освещают ее мыслью (гордою и потому ложною), что мы покажем пример жизни справедливой, безобидной (не говорю о тех, к которым я принадлежал и принадлежит моя семья, которые освещают жизнь наслаждением с помощью науки и искусства). И все эти освещения никуда не годятся. Отвратительный акт жизни -- пожирания чужих жизней и праздность своей -- сколько бы вы ни работали руками, остается во всей силе для человека, у которого есть сердце. Только один есть путь, одно средство жить без отвращения, а с радостью, это: не освещать себе жизнь внешним светом, а самому быть свечой, светить и гореть. Говоря без сравнений -- одно средство жить радостно -- это быть апостолом. Не в том смысле только, чтобы ходить и говорить языком, а в том чтобы и руками, и ногами, и брюхом, и боками, и языком, между прочим, служить истине (в той мере, в какой я знаю ее) и распространению ее -- вселению ее в других, не только людей, но в весь мир внешний -- главной целью своей жизни сделать это дело и служить ему. Только тогда никогда не будет тоски и неудовлетворения, только тогда можно умереть радостно, зная, что смерть моя содействует моей цели жизни, потому что всякий, кто пробовал служить истине, знает, как его личность мешает, точно на дороге стоить тем, которых он зовет идти за собой. Как и Христос говорил: всем лучше будет, когда я уйду. Только тот, кто сделал делом жизни -- служение истине, может сказать это и желать умереть, когда придет смерть, потому что только такой человек знает, что его телесная смерть не только не прерывает того, чтР было его жизнью, но содействует тому самому, чтР он сделал своей жизнью. Только тот, кто отдаст жизнь, будет иметь ее. И это отвечает на все то, чтР тяжело поразило меня в вашем письме.
   Что такое значить условность добра и -- учиться добру. Это значит только то, что мы лжем перед собою. У каждого всегда есть знание, в известной степени, истины, общей божеской истины (я говорю общей божеской, чтобы не смешивать ее с практической истиной). Пусть человек только сольет свою жизнь с этой истиной и не обманывая сам себя служит вселению этой истины в мир. Если это соблазн, а не истина, он не будет в силах служить ей всей жизнью, а будет только разговаривать. И тогда пусть ищет такую истину, которой может отдать жизнь. Мы с вами знаем эту истину и можем отдать ей жизнь, так и сделаем, так и те, кто сделают также, будут все вместе. Это же и отвечает на ваше отвращение к собиранию долгов и денежным делам. Если жизнь ваша в служении истине, и явится при поездке в Патровку дилемма -- собрать долг, или отречься от того, в чем моя жизнь -- вселение в других истины, то сомнения и неприятного быть не может, а будет одно радостное, которому никто и ничто помешать не может. Это же относится и к вашему обязательству к земле, называемой моею. Вы знаете также, как и я, что все эти мои земли и имущество суть мои и чужие грехи, соблазнявшие меня и теперь пытающиеся спутать меня. Ни для меня, ни для вас слова: государство, церковь, собственность не могут иметь никакого значения. Если цель жизни ваша служение истине, то не может для вас иметь значение то, как посмотрят на ваш костюм или на ваши денежные отношения. Если над вами смеются и вас ругают, тем лучше для вас -- вы тогда уже наверное знаете, что вы служите не людям, a себе или Богу. Как в вопросах костюма или обязательства собственности одно, чтР может и должно руководить человеком, служащим истине, это боязнь оскорбить людей относительно того, чтР они еще считают собственностью, вызвать в них злое чувство. И потому все эти обязательства не должны стеснять вас при служении истине, вы должны только избирать тот путь, при котором вы менее оскорбляете людей в их воображаемых правах на собственность. Собственность есть самый прочный и страшный соблазн -- я постоянно о нем думаю и борюсь с его хитростями. Мне кажется, что против этого соблазна и всех бесконечных усложнений, связанных с ним, есть только одно средство: совершенное непризнавание его в принципе и потому избегание всяких поступков, подтверждающих его и основанных на нем -- до мелочей, и при этом стремление к сведению своих потребностей до minimum'a и своей работы до maximum'а. Это, я знаю, вы делаете и делали, и потому удивляюсь вашему недовольству собой.
   Я написал это и долго сидел думал. Я теперь печатаю статью (ее не пропустят) о собственности и не переставая думаю об этом. Я написал неверно, что есть средство. Средства нет и не может быть против соблазна, против фикции, кроме ясного отрицания и доведения этого отрицания до последних выводов без всяких компромиссов, по русски без лжи. А то горе в том, что мы не признающие собственности, лжем перед собой. Мы отрицаем собственность в ее крупно уродливых проявлениях, а допускаем ее законность в тех ее формах, которые нам на руку. Мы теоретически отрицаем собственность, а практически признаем. Я отрицаю собственность земли, а признаю собственность кафтана. А то и другое одинаково. Сютаев верно поставил дело -- чтоб замков не было и чтоб не было -- мое и твое в сознании моем, а что я буду пользоваться трудом других людей -- этого я не миную. Если нечего есть мне, я буду побираться, и, если и теперь я пользуюсь чужими трудами, когда не могу поступить иначе, я тоже что побираюсь, и должен знать это. Я вот что хочу сказать: на пользование чужим трудом я должен смотреть всегда, как на печальную необходимость, как на то, чтобы побираться и потому на всякую собственность, как на стыд. Я неясно высказал все вам, но в душе у меня ясно. И, может быть, после скажу лучше. Главное же то, что надо смотреть на всю жизнь свою, как на посланничество, -- это ясно и правда, и утешительно, и, надеюсь, что поддержит вас. Я вам не пишу часто, а вас очень высоко ценю и люблю, и верю, что ваша жизнь не пройдет даром. Только надо точить нож, когда затупится.
  
   Л. Л. Толстому.
   1884 г.
   Мама мне сказала, будто ты сказал, что я сказал, что я буду очень огорчен, ежели ты выдержишь экзамен или чтР то подобное, -- одним словом такое, чтР имело смысл того, что я поощряю тебя к тому, чтобы не держать экзамены и не учиться. Тут недоразумение. Я не могу сказать этого. Гимназист, который приезжал ко мне, спрашивал: выйти ли ему из гимназии и настаивал на том, что он хочет выйти Я отсоветовал ему. Мое мнение то, что человеку никогда не надо переменять свое внешнее положение, а надо постоянно стараться переменять свое внутреннее состояние, т. е. постоянно становиться лучше. (А лучше -- значить быть более полезным и приятным другим). И что, когда переменится внутреннее состояние, тогда только само собою изменится и внешнее состояние, т. е. если бы у тебя было в виду дело более полезное другим, чем гимназия, и ты бы уж начал его и знал, что оно хорошо и не мог бы отстать от него, тогда бы ты мог бросить гимназию. А так как у тебя (к сожалению) нет другого дела, и даже представления о другом деле кроме своего plaisir'a, то самое лучшее для тебя есть гимназия. Она, во-первых удовлетворяеть требованиям от тебя мама, а во-вторых дает труд и хотя некоторые знания, которые могут быть полезны другим. Для того же, чтобы делать то дело, которое я считаю главным и единственным в жизни -- сделать себя как можно лучше и служить другим, для этого дела всякое положение годится: это можно делать и в Москве, и в гимназии, и во дворце, и в деревне. Для этого же дела -- чтобы быть лучше, много есть упражнений, из которых одно состоит в том, чтобы начатое дело сделать, а не бросать его, когда оно покажется трудным. Бросить начатое дело по убеждению или по слабости и бессилию, две разные вещи. А у тебя убеждений никаких нет и хотя тебе кажется, что ты все знаешь, ты даже не знаешь что такое -- убеждения и какие мои убеждения, хотя ты думаешь, что ты это очень хорошо знаешь. -- Но это и рано еще; но дело в том, что я очень за тебя рад и очень рад буду тебя увидеть. И еще более буду рад, если ты хоть немножко, изредка и, особенно, теперь, когда ты один, будешь стараться быть лучше и обдумывать себя, и работать над собой.
  
   Лев Львович Толстой (род. 20 мая 1869 г.) -- третий сын Толстого, писатель. Родился в Ясной поляне; образование получил в классической гимназии Поливанова в Москве (1881--1889 гг.) и на медицинском (три семестра) и филологическом факультетах Московского университета. В 1892 г. поступил вольноопределяющимся в гвардию, но скоро был освобожден от военной службы совсем. В 1896 г. женился на дочери шведского врача Доре Федоровне Вестерлунд (р. 1879 г.). В 1891--1893 гг. и в 1899 г. работал на голоде в Самарской губернии. В 1904 г. совершил путешествие по Египту. В 1908 г. основал книгоиздательство "Доброе дело". В 1905--1906 гг. принимал деятельное участие в Союзе 17 октября. В 1908--1909 гг. увлекся скульптурой и одно время работал в Париже под руководством Родэна, Верде и др. В 1916--1917 гг. был в кругосветном путешествии. В 1918 г. издавал в Петербурге периодический листок "Весточку", выходивший под его редакцией с 28 августа 1918 г. по 6 сентября того же года (всего вышло 10 номеров).
  
   А. А. Толстой.
   1884 г.
   Письмо ваше совершенно излечило мою царапину раздражения. Но еще хочется сделать одно замечание и не для себя, а для вас, чтобы дать вам правильный ключ ко мне, чтоб вам было легче думать обо мне без горечи; а я вижу, что это стоит вам ужасного труда.
   Вы говорите, что я учительствую. Милый друг, это ужасная неправда. Я считаю, что нет человека убежденного верующего, менее склонного к учительству и менее учительствующего, чем я. Пожалуйста, вникните в то, чтР я скажу, и не горячитесь, a проверьте. Я верю (вера моя дурная -- это все равно). У меня есть семья, дети, друзья, к несчастью есть еще публика русская, которая интересуется моими взглядами на жизнь. Скажите, пожалуйста, что мне делать? Не высказывать своих взглядов, пока они не установились, пока я не знаю твердо, что я так верю и умру в своей вере и за свою веру? Я точно так и делал. Теперь же, когда я верю всеми силами души в то, чтР я считаю истиной, чтР мне делать, когда у меня спрашивают, во чтР я верю? Скрывать свою веру? Скрывать потому, что моя вера несогласна с царствующей верой, потому что мне неприятно, тяжело и опасно высказывать ее? Ясно, что я обязан сказать, во чтР я верю, чтобы не было никаких qui pro quo и чтобы не могли люди употреблять мой авторитет (который вы признаете) на то, что бы поддерживать то, во чтР я верю, Я это самое и сделал, Теперь вы говорите, что я учительствую. Это несправедливо. Весь смысл моих писаний тот, что я высказываю свою, свою личную веру и не только не говорю, что помимо моей веры нет спасения, но признаю, что всякая вера хороша, если она искренна, и непременно соединяет нас в делах любви. Я говорю только то, чему я верю и чему не верю, и почему не верю. Я часто удивляюсь раздражению, которое вызывает мое исповедание веры. Почему протестантизм, унитарьянство, магометанство не вызывают такого раздражения? Я бы очень рад был, если бы вы были бы одной веры со мной; но если вы другой веры, то я очень понимаю, как сделалось то, что вы другой веры, и ваше различие со мной не может раздражать меня. Раздражение же против меня особенно жестоко. Вы вникните немножко в мою жизнь. Все прежние радости моей жизни, я всех их лишился. Всякие утехи жизни -- богатства, почестей, славы, всего этого у меня нет. Друзья мои, семейные даже, отворачиваются от меня. Одни -- либералы и эстетики считают меня сумасшедшим или слабоумным в роде Гоголя; другие -- революционеры, радикалы считают меня мистиком, болтуном; правительственные люди считают меня зловредным революционером; православные считают меня диаволом. Признаюсь, что это тяжело мне, не потому, что обидно, а тяжело то, что нарушается то, чтР составляет главную цель и счастье моей жизни -- любовное общение с людьми: оно труднее, когда всякий налетает на тебя с злобой и упреком. И потому, пожалуйста, смотрите на меня, как на доброго магометанина, тогда все будет прекрасно. [...]
  
  
   1885
  
  
  
   А. А. Толстой.
   1885 г. Января 19?
   [...] Мы все так давно -- с рожденья приговорены к смерти Богом, а, когда нам это скажет доктор, это точно что-то новое. [...]
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Января 19?
   [...] Как я не верил медицине, так и не верю. Знаю, что вы больны, знаю, что вам надо беречься (и без докторов), непосредственное чувство указывает мне это; когда я с вами, хочется служить вам; а что вы будете здоровы или больны, умрете физической смертью нынче или через 20 лет -- это, как было вне знания и власти людей, так и осталось для вашего тела также, как и для всех тел, какие только есть на свете.
   [...] Меня радует то, что она1 читается по корректурам и уже переписывается, далеко не столько по самолюбию (которое все таки мерзкое -- есть), сколько потому, что я ясно вижу, что за эти лет 5 уже много сделано такого, чтР не разделается никогда, и что мы подвигаемся и подвигаемся, и что, если бы сейчас умерли мы все, исповедующие сознательно Христово учение, Христово учение осталось бы среди людей не такое, каким оно было, и движение продолжалось бы точно также.
   Не осудите за гордость. Вы знаете, что это не гордость, а только оглядывание назад. Правда и то, что оглядывающийся назад ненадежен для царствия Бога; но я больше не буду. [...]
   Вчера с Захарьиным я до 12 часов беседовал про веру. Он очень умен и правдив, но нельзя себе представить его невежество. Я ему говорю заповеди Христа: вам сказано. -- не убий, а я... и говорю: "ну, вы помните". Он говорить: нет, не помню; я не читал Евангелия. Ведь это неимоверно. А он молится Богу. Сначала верил троице; но потом не мог и не признает, но молится: Господи, да будет моя молитва истинная, и больше ничего. Прежде он говорил: Господи Исусе Христе, но теперь не говорит. Вы видите, как это искренно. И этот человек не читал Евангелия и мою книгу не хочет прочесть, потому что ему некогда. [...]
  
   Кн. Леонид Дмитриевич Урусов (ум. 23 сентября 1885 г.) -- близкий знакомый Толстых. Окончил университет; служил в министерстве иностранных дел; одно время был секретарем миссии в Гааге. В 1874 г. переведен в министерство внутренних дел; с 1875 г. -- вице-губернатор в Туле. Перевел на французский язык "В чем моя вера", которая была напечатана в Париже в изд. Фишбахера; кроме того им переведены с французского "Размышления императора Марка Аврелия Антонина" (Тула. 1882). С Толстым познакомился в 1877 (конец) -- 1878 гг. Кн. Л. Д. Урусов был симпатичен Толстому как по своему мягкому, сердечному характеру, так и по сочувствию его взглядам, которыми проникся он в последние годы своей жизни. Вот что говорит о нем Н. В. Давыдов в своих воспоминаниях: "Я редко видал человека, нашедшего в жизни такое полное удовлетворение, как оно стало с Урусовым со времени сближения его со Львом Николаевичем. Внешне Урусов изменился мало, но в главном в полной мере. Урегулировав свою жизнь и отношения к людям в согласии с воззрениями, почерпнутыми у Льва Николаевича, Урусов вышел в отставку, но вскоре затем заболел и скончался" (Н. В. Давыдов, "Из прошлого", I, изд. 2-е, М. 1914, стр. 243). В 1880-х годах кн. Л. Д. Урусов бывал частым гостем Толстых в Ясной поляне. Толстой также бывал у Урусовых несколько раз. В начале 1885 г. он сопровождал кн. Л. Д. Урусова в Крым, куда тот должен был отправиться по совету врачей, и некоторое время жил там с ним. Переписка Толстого с кн. Л. Д. Урусовым не могла быть обильна, в виду частых личных сношений в последние годы жизни кн. Л. Д. Урусова, -- т. е. в период их наибольшей духовной близости.
   Д. П. Маковицкий в своем дневнике от 1 апреля 1908 г. передает отзыв Толстого об Л. Д. Урусове: "Урусов был мне совершенно близок по взглядам. Он был не умный, а разумный".
  
   1 Первая часть статьи "Так что же нам делать".
  
   С. А. Толстой.
   1885 г. Февраля 2.
   [...] Много еще было впечатлений бедности и страданий. Я их вижу всегда и везде, но в деревне легче видеть. Здесь видишь все до конца. И видишь и причину, и средство. И я люблю, не то, что люблю, a мне хорошо, когда я ясно вижу свое положение среди других людей.
   [...] Да и вообще я так много принужден видеть людей в Москве, что чем меньше, тем легче. Мне всегда кажется, что я совсем не нужен им. [...]
  
   Н. Н. Ге (сыну).
   1885 г. Февраля 4.
   [...] Не помню, говорил ли я вам про ту опору в жизни, которая мне с каждым днем яснее и яснее становится, именно, про посланничество. Вот это чтР: Я пишу вам в сыром виде, как оно мне чувствуется теперь и уверен, что вы поймете меня, потому что мы сходимся центрами. Одна сторона учения Христа, связанная со всем остальным и даже основная, была совсем затемнена, даже скрыта от нас обоготворением его, именно, его учение о посланничестве. Вспомните, сколько раз с разных сторон он говорит о том, что он творит волю Пославшего его, -- что он сам -- ничего, то, что он посланник и сливает свою жизнь с Тем, Кто послал, что вся жизнь его, весь смысл ее есть исполнение посланничества. Только признание его особенным существом, а не человеком, как мы, могло скрыть от нас эту основу его учения. Я теперь пришел к ней и понял ее боками, т. е. своей жизнью. Бесконечные сомнения, неясности в жизни при исполнении учения Христа всегда мучили меня. Я разрешал их, как умел, но всегда чувствовал неясность, нетвердость свою.
   И только теперь мне ясно стало, что разрешение всех сомнений и трудностей при исполнении учения в этом, -- в том, что мы не признали в жизни тот смысл единственный, который она имеет и который указал Христос: служение истине (той высшей, которую ты понял) и вселение ее не только в людей, но во весь мир. Жизнь на то только дана тебе с твоим разумом, чтобы ты вносил этот разум в мир, и потому вся жизнь есть ничто иное, как эта разумная деятельность, проявляющаяся во вне. Христос себя понимал, как посланника и этому учил нас. Каждый из нас сила, сознающая себя, -- сознающая свою общую цель и потому радостно стремящаяся к этой цели, -- летящий камень, который знает, куда он летит, и радуется тому, что он летит, и знает, что сам он ничто -- камень, а все его значение в этом полете.
   Стоит только усвоить себе это воззрение на жизнь (а именно, силу учения Христа), чтобы исчезли всякие страхи и сомнения. Дело мое главное, -- не только то, чтобы исполнять 5 заповедей, не то, чтобы не иметь собственности, не грешить -- это все не дела, а это условия, при которых я могу быть уверен, что я исполняю свое призвание и формы моего воздействия на других, a дело мое -- жить, внося разумное начало в мир всеми средствами, какие даны мне. Я могу падать, грешить, ошибаться -- дело моей жизни не изменится от этого, и счастье, и спокойствие моей жизни также. Только при этом взгляде уничтожаются праздные сожаления и желания, и страх смерти и вся жизнь переносится в одно настоящее. Если жизнь моя вся в том, чтобы светить тем светом, какой есть во мне, то есть жизнь моя в свете, то смерть моя не только не страшна, но радостна, потому что каждый из нас своей личностью затемняет тот свет, который носит. И умереть физически часто содействует тому свету, в котором сосредоточена жизнь. Практическое приложение то, что каждый из нас должен все интересы своей жизни вложить в пронесение через жизнь истины и в вселении ее в других, и тогда для него не будет сомнений и страданий, и не будет праздности. Каждый всегда с людьми и потому всегда может исполнять свое дело жизни. [...]
  
   Николай Николаевич Ге (р. 30 сентября 1857 г.) -- старший сын художника Н. Н. Ге. Учился в Московском университете на юридическом факультете, но курса не кончил. В 1884 г., с желанием опроститься, вышел из университета, поселился на хуторе своего отца в Черниговской губернии (ст. Плиски) и стал работать на земле. Завел собственное крестьянское хозяйство, которое своими силами поддерживал в течение почти десяти лет. Женился на местной крестьянке Агафье Игнатьевне Слюсаревой (1856--1903), не венчаясь. В 1884 году познакомился с Толстым, с которым скоро сдружился, чему способствовала во многом общность их взглядов и верований. В 1885--1887 гг. жил у Толстых, помогая Софье Андреевне по изданию и распространению собрания сочинений Льва Николаевича. В 1891--1892 гг. работал с Толстым, закупая продовольствие для голодающих. Однако в 1894--1895 гг. резко изменил свои убеждения, признав ошибкой весь этот десятилетний период своей жизни и деятельности. Позднее, поселившись в Швейцарии, принял французское подданство.
  
   С. А. Толстой
   1885 г. Февраля 22.
   [...] читаю своего Georg'а.1 [...] Это важная книга. Это тот важный шаг на пути общей жизни, как освобождение крестьян -- освобождение от частной собственности земли. Взгляд на этот предмет есть поверка людей. И надо прочесть Georg'a, который поставил этот вопрос ясно и определенно. Нельзя уж после него вилять, надо прямо стать на ту или другую сторону. Мои требования гораздо дальше его; но это шаг на первую ступень той лестницы, по которой я иду. [...]
  
   1 Генри Джордж (1839-1897) -- американский экономист и социальный реформатор.
  
   М. М. Лисицыну.
   1885 г. Февраля 24?
   [...] На последний вопрос ваш: какой путь избрать -- самоотвержения, или смирения, или борьбы? отвечаю: проникнуться истиной учения Христа и эта истина научит вас всему -- научит, когда борьба порицания, обличения, когда самоотречения, но самосовершенствования -- всегда.
  
   Михаил Михайлович Лисицын (1862--1913). Учился в гимназии в Ельце; затем проходил курс в Ветеринарном институте, сначала в Харькове, а потом в Дерпте, окончив последний в 1889 г. С юности имел тяготение к литературе. Писал стихами и прозой (псевдоним: Лаврецкий). Некоторые его повести и рассказы напечатаны в "Русских ведомостях" и "Русском обозрении". Еще студентом вместе с некоторыми своими товарищами при поддержке профессоров организовал "Общество по устройству научно-литературных вечеров при Дерптском ветеринарном институте". Основал еженедельник "Дерптский листок". (Пробный номер этой газеты вышел в сентябре 1891 г. Регулярно же она выходила лишь в 1892 г. Всего вышло пятьдесят два номера.) В 1894 г. "Дерптский листок" был переименован в "Прибалтийский листок", выходивший в 1894 и 1895 гг. под ред. и в изд. М. М. Лисицына. В начале 1890-х годов (до 1894 г.) заведовал Русской публичной библиотекой в Дерпте и имел там же собственный книжный магазин. Позднее был ветеринарным врачом Сахалинской области. С Толстым лично познакомился в 1888 г. в свой приезд в Ясную поляну. (Воспоминания его об этом напечатаны в пробном номере "Дерптского листка".) В бытность свою у Толстого вступил в "Согласие против пьянства" (в рукописи воззвания "Согласия против пьянства", напечатанной в "Известиях Толстовского музея" 1911,  3--4--5, стр. 22, Лисицын значится под  482) и, возвратившись в Дерпт, много работал над вовлечением окружающих в это общество, в особенности, дерптского студенчества, отличавшегося по словам М. М. Лисицына своей разгульной жизнью. Взгляды М. М. Лисицына на жизнь соответствовали мировоззрению Толстого, к которому он всеми силами своего "слабого существа" старался приблизиться. Толстой ценил в нем его потребность двигаться вперед, соединенную с необыкновенной искренностью, которую Лев Николаевич называл "силой самосознания суда над собой".
   В письме, на которое отвечает Толстой, М. М. Лисицын писал: "объясните и научите меня, что разуметь нужно под следующими словами Христа, помещенными в церковном Евангелии от Мф. ст. 34. "Не думайте, что я пришел принести мир на землю, не мир пришел я принести, но меч". (И дальше ст. 35, 36, 37.) "Каков смысл этих слов в применении к жизни, как следует осуществлять эти слова в действительности? Какую религию избрать в жизни -- религию ли мира, любви и снисхождения к людским слабостям, путь самосовершенствования и всепрощения или по духу учения Христа, выраженному в 34 ст., -- следует взять принесенный им меч и проникнуться духом порицания, кары и неустанной борьбы?" (из письма М. М. Лисицына от 18 февраля 1885 г. ).
  
   Письму Толстого к М. М. Лисицыну предшествовало письмо В. Ф. Орлова к последнему. Вот оно: "Родной мой! Вы не ищете того, чтобы уразуметь учение Христа, а ищете того, чтобы Вам самим хотелось уразуметь в нем. Вы поранены неправдой жизни и ищете того, чтобы унять ту боль и те муки, которые причиняет Вам Ваше пораненное сердце. Вы ищете утоления боли и думаете найти его "в неустанной борьбе". Но правда живет в Вас и она еще более усложняя Ваши страдания, дает Вам всё-таки чувствовать неправду того, на что Вас толкают только: Ваша личная боль, Ваше личное страдание. Вы не решаетесь поэтому и ждете благословения, ищете оправдания в указанных Вами словах Христа. Но Христос не пришел ни обвинять, ни оправдывать; он пришел сказать только то, что передано ему отцом его; он пришел сказать истину, и слово его -- истина, и истина обличит дела наши, и от дел наших мы и оправдаемся, и осудимся... Итак, ищите у Христа не оправдания или осуждения, а ищите истины. "Ищите истины и истина сделает вас свободными". Но эта же истина сделает и то, чего Вы, теперь как будто желаете так: она сделает, что могут быть врагами нашими даже домашние наши, она может разделить, как правду от неправды: и отца с сыном и дочь с матерью; она может породить разделение, поднять меч, -- но не меч в моих руках против других, но меч этих других на меня самого. Ужасно это и ужасно то, что жаль мне моего отца и мать, что они могут быть в таком ослеплении. Ужасно это! Но "кто любит отца или мать больше истины, тот недостоин ее". Ужасно и самому стоять под мечем. Но может быть еще худшее и острого лезвия меча: отделение, одиночество, клевета, обида, напраслина, презрение всех и собственные при этом сомнения и колебания, и удвоенные отсюда страдания -- всё это может быть ужаснее и самого креста Христова, который был легче для него тем, что он шел на него добровольно... Я знаю, что это ужаснее и креста Христова. Но кто не берет креста своего и не следует за истиной, тот не достоин ее. А истина -- в следующем: "Не противься злому! Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, добро творите ненавидящим вас... А добро им творить можно, и только и можно всё тем же неустанным и постоянным признанием всё этой же истины, которую и нельзя иначе заявлять, как только делом самим, т. е. и на самом деле не платить злом, не противиться злому, а действительно любить и врага своего (и кого еще так больше любить, как не врага своего: для него это необходимо, для спасения его) и это и есть единственная возможность и моего от него спасения! И так действительно и ему делать добро, и себя спасти от его зла, и иметь одно добро. В этом всё учение Христа. Но затем, Вы можете, если можете ходить по водам, претворять воду в вино, кормить хлебами, исцелять больных, воскрешать мертвых -- и всё это ничего не принесет, ничему не поможет... "Ищите истины и истина вас сделает свободными". -- Я прочел Ваше письмо ко Льву Николаевичу и мне от души захотелось сказать Вам всё, что я мог только сейчас сказать по силам моим. Не знаю почему, но нудит меня что-то сказать Вам еще и следующее. Никогда не бывши революционером, но любя их, как истинно страдающих, и всячески домогаясь, чтобы снять с души их истому их, я всю жизнь мою (мне 42 года) вожусь с ними: и два года в крепости сидел и судим был; меня освобождали, оправдывали и снова несколько раз брали. Брали меня по недоразумению. Но чего я искал -- искал сознательно и добился своего: -- Я знаю Вас. И так как я хотел понять самых лучших из вас, то и знаю именно этих лучших. Ваши страдания от неудовлетворенной любви к истине, от любви к человеку и человечеству. Великие страдания, но это всё равно: Вам тяжело выносить эти страдания, и страсть Ваших страданий от неудовлетворенной любви к истине заглушила и самую любовь. И теперь уже не любовь и истина, а только эти страдания. И страдания перемогли. Но плюньте на них. Что наши личные страдания перед тем, что может освободить и всех и от всяких страданий?! А это истина. Ищите ее".
   Толстому текст письма В. Ф. Орлова так понравился, что он просил снять с него копию.
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Февраля 26?
   [...] был поглощен чтением Georg'a Progress and poverty,1 которого советую вам прочесть. Это удивительный писатель -- писатель, который произведет эпоху.
   [...] Статья Соquerell'а2 мне была радостна. Он выражает сочувствие тому, чтР главное. Человек хочет войти в дом: Если я вхожу задней дверью или окном, а он находит, что входить так неприлично и нехорошо, а лучше влезть через крышу или непременно войти парадной запертой дверью, то это не важно. Важно, что он (да и все) желают войти в дом. А если искренно желают, то войдут. А то, что он влезет через трубу или как-нибудь еще, это все равно. Мы одинаково будем приветствовать его. [...]
  
   1 Henry George -- Генри Джордж (1839--1897) -- американский общественный деятель и писатель по экономическим вопросам, сторонник национализации земли и системы "единого (земельного) налога". Толстой очень сочувствовал проекту Г. Джорджа и много раз писал о нем, то упоминая или ссылаясь на него, то посвящая целые статьи популярному изложению его проекта (см. статьи: "Великий грех", "Единое возможное решение земельного вопроса", "Письмо к крестьянину", "Письмо о земле" и др.). На русском языке появились почти все сочинения Г. Джорджа, переведенные С. Д. Николаевым, в изд. "Посредник". Упоминаемая книга Джорджа "Progress and Poverty" (1879) переведена почти на все европейские языки. По-русски впервые издана в извлечениях -- "Прогресс и бедность по Генри Джорджу", Спб. 1884.
   2 Трудно сказать, к какому Coquerell'ю относится: их было два -- отец и сын; обоих звали Athanase, оба были французскими протестантскими пасторами в Париже и писателями: вероятнее, к сыну (умер в 1870-х гг.).
  
   Н. Н. Страхову.
   1885 г. Марта 31.
   [...] Вчера видели Ржевскую; ее муж умер. И она рассказывала, как он умирал. Болел 4 дня, почти не страдал, был неверующий -- нравы вы его знаете -- и последние слова его были: Ах, какое счастие! -- Как это хорошо, что и добрым, и злым, и верующим, и неверующим, и умным, и глупым, и в жизни, и в смерти -- и всем равно -- всем благо, не правда ли?
  
   Л. П. Никифорову.
   1885 г. Апрель -- мая 15?
   [...] На сердечный вопрос о будущей жизни я себе не мог ничего другого ответить, как то, чтР сказал кто то из древних. "Где мы будем после смерти?" -- "Там, где те, которые еще не родились". Решение же этого вопроса я всегда чувствовал не в усилиях разума, направленного на этот вопрос, а в усилиях всей души на решение вопросов доброй жизни. Чем добрее моя жизнь, тем вернее воскресение или будущая жизнь, и тем спокойнее я встречаю эту смерть. "Будем жить так, чтоб воскреснуть". Дальше никогда никто не пойдет, да и не куда.
   О "геенне огненной"1 как понимать? Если бы нам с вами сказали, что не Христос, a Владимир Федорович в своей школе2 угрожал ученикам, что он их будет сечь, как бы я отнесся к этому? Я бы спокойно сказал, что рассказывающий перепутал, не расслушал или сам выдумал. Также точно я отношусь к этим словам. [...]
   Читали ли вы Эпиктета, Марка Аврелия, Спинозу, Конфуция учение и Лао-дзи? Вот мне близкие и дорогие мыслители. Последнее же время я многое узнал и нашел близкого себе в двух Американских писателях: 1) Henry George. "Progress and poverty и Social problems", и 2) Theodor Parker.
  
   Лев Павлович Никифоров (р. 5 февраля 1848 г. -- ум. 15 апреля 1917 г.) -- старый народник, видный член партии социалистов-революционеров. Сын крупного пензенского помещика в Краснослободском уезде; окончил Вторую московскую гимназию; учился в Московском и Петербургском университетах. В молодости был близок с С. Г. Нечаевым. В 1869 г. был впервые арестован, как политический и посажен сначала в Литовский замок, затем в Петропавловскую крепость; потом переведен в тюрьму при Третьем отделении. По освобождении жил под гласным надзором полиции в Твери, Солигаличе, Сумах, Холмогорах и Архангельске. В 1876 г. был водворен на родине. В 1880 г. избран Краснослободским земством в гласные, потом почетным мировым судьей.
   В 1884 г. получил разрешение на въезд в Москву. В 1890--1900 гг. занимался переводческой деятельностью. С Толстым познакомился (через посредство В. Ф. Орлова) в 1884 г. К этому же времени нужно отнести и его сближение с кружком "Посредника", где он некоторое время был одним из сотрудников. Л. П. Никифоровым переведены для "Посредника" сочинения Мопассана, Рёскина, Мадзини; составлен сборник: "Афоризмы и избранные мысли Л. Н. Толстого", изданный "Посредником" в 1905 г. Помимо этого им написана в 1891 г. биография Толстого. Женат Никифоров был с августа 1870 г. на сестре Веры Засулич, Екатерине Ивановне Засулич (ум. 1918? г.).
  
   Владимир Федорович Орлов писал Л. П. Никифорову: "Лев Николаевич, наверно, и сам ответит тебе на письмо твое; но побеседовать с тобой хочется и мне. Что человеческие знания предельны -- это слова сатаны. Господь говорит: и пошлю вам духа святого, который вас научит всему. Эти слова ты приводишь и сам. Итак беспредельна сила знаний, разумения, сила истины: нельзя положить пределов силе духа, нельзя поэтому положить пределов и силе истины, -- нельзя поэтому сказать, что невозможно воскресить и мертвого. Невозможное для человека возможно для Бога, а Бог есть дух, Бог есть всё -- воскрешающая сила знания -- Бог есть разумение жизни. Но прежде всего Бог есть истина, а истина в том, что есть доброе. А было ли бы добрым воскресить всех умерших для всех жизненных мук и страданий и для той лжи царящей, которая есть вечный источник и этих страданий? Наших друзей мучили, убивали и ты хочешь их воскресить, чтобы их снова убивали и без конца убивали?! Но ты этого не хочешь и так ты не думаешь. Ты согласен с тем, что ищите прежде царствия божия и всё приложится вам... Из твоего письма видно, что ты согласен с этим; а если согласен, то и со Львом Николаевичем не может у тебя быть никакого разногласия. --"Я есмь истина, свет и живот". Итак прежде всего истина, а затем уж и свет, а затем и живот. Истина -- это та истинная жизнь, о которой ты говоришь -- это то абсолютно доброе, что внутрь вас есть, то абсолютно доброе всего, что и должно всецело поглотить личную жизнь каждого... Тогда уже нет своей личной, погибельной жизни, а есть только жизнь всего -- всего доброго. И доброе это прежде всего должно проявиться в знании -- в знании другой стороны истины: в знании того, что есть зло, что есть ложь и не истина. И тогда Истина, как абсолютное добро, проявившееся в Христе, проявится и как свет, как истинный свет, просвещающий каждого идущего в мир. Не любите мира, ни того, что в мире, -- потому что мир есть зло и зло есть тьма. Но свет теперь светит и тьма его не объяст и мир с его злом является неопасным, потому что и сама тьма его является во мне исчезнувшей. Итак я жил до сих пор в истине (и истина, как дитя, которому обещано царствие, могла быть во мне и соблазненной), в истине непосредственного добра и как тот из малых, которым обещано царствие, мог быть и соблазненным, и погубленным. И нас и соблазняли, и губили. Но теперь истина должна явиться, как обнаружение доброго и злого и тогда она есть свет, как свет духовный. Но что такое этот свет духовный? Если солнце, которое равно греет и праведных, и виновных, светит и животворит, и воскрешает зародыш, похороненный в земле, то тем более этот свет духовный: он не может быть меньше света матерьяльного. Итак истина, являющаяся в лице Христа и его последователей, как абсолютное добро, явится и как свет, и как живот. И тогда встанут мертвые из гробов. И пусть восстанут и в теле, и на земле; но если они восстанут для жизни вечной и в свете и добре, то кто будет против этого? Но всё это будет после, а не теперь и не в ближайшем будущем. И теперь горе и мука жизни усложнились и в будущем оно будет так велико, что ради снисхождения к некоторым избранникам сократятся дни их. И сам Христос, при тех условиях, при которых мы живем, желал нам не жизни, этой злой жизни, а смерти. Но и смерть может быть злой и эта роковая смерть, которая предстоит всем. И вот теперь для моего настоящего спасения, как раньше, чем пришла эта смерть, умереть другой смертью, которая есть лучшая, которая есть тоже и жизнь, и вечная жизнь. Это та смерть, это то состояние, в котором я забываю о прошедшем и будущем, не помню завтрашнего дня, забыл о себе, о детях, о жене и нырнул весь в то дело, которое сейчас надлежит и надлежит и для тебя, и для моей жены, и для всех. И это дело: проявление в каждый момент себя доброго, как доброго, и в то же время, в тот же момент всяческое обнаружение злого, как злого. Тогда я весь в моменте: и здесь и смерть личная, и переживание в каждый момент всей вечности. Это сама вечность. А что я буду воскрешать мертвого, когда я знаю, что и воскресить его не могу, и если бы и воскресил, то пакость делал? Писать больше некогда".
  
   1 По этому поводу Л. П. Никифоров писал: "Я бы умолял Вас разъяснить те места Евангелия, где Христос говорит о геенне огненной. Здесь столько антихристианского, что непонятно как оно могло попасть в проповедь о милосердии и всепрощении. Нет ли тут позднейших вставок?"
   2 В. Ф. Орлов был в то время учителем железнодорожной школы.
  
   Г. А. Русанову.
   1885 г. Апреля 4?
   [...] Раздвоение ужасная вещь, если оно в сознании; но раздвоение жизни, прошедшего и настоящего по инерции, с сознанием -- это то и есть та божеская жизнь, которой мы все ищем. И сознание, когда оно есть, проникнет во всю жизнь и претворит ее -- как? я не знаю, но знаю, -- как и вы прекрасно говорите, -- что заткнуть, затушить это сознание нельзя, потому что оно -- Бог; а потому, что оно -- Бог, оно всемогуще и победит все. [...]
  
   Настоящее письмо Толстого является ответом на письмо Г. А. Русанова от 31 марта 1885 г., в котором читаем: "На днях удалось мне достать статью Вашу "Так что ж нам делать". Ничего сильнее я не читал. Результат чтения: в голове стало ясно, а на сердце -- тоска! Только поздно прояснилось. Ясно стало, что сорок лет жизни прожиты дурно, и что те боги, которым двадцать лет кланялся, вовсе были не боги. Жизни то,-- я это знаю -- мне остается немного. Тоска за прошлое; тоска за настоящее; тоска от бессилия радикально, безусловно изменить это свое настоящее. Успокоение могла бы мне дать только сила перевернуть настоящее кверху дном, а ее нет. А ведь нужен же мне просвет хоть маленький. Где же он? Забыть, забросить "В чем моя вера", "Новое Евангелие", "Письмо к Энгельгардту", "Так что же нам делать?" -- я не могу, я согласился с ними, я полюбил и даже, если можно так выразиться, полюбил в себе то, что согласилось с ними. Но ведь эти вещи ставят вопрос ребром: "всё или ничего; кошелек или жизнь". А вот кошелька-то я и не отдаю".
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Апреля 5?
   [...] Я приехал сюда1 уже с неделю и почти ничего не сделал, так много отнимают времени отношения с людьми часто пустые и ненужные. Впрочем, чем больше я живу тем больше не только убеждаюсь, но чувствую, что важны не дела, а употребление времени, т. е. жизни -- если не для себя дает Бог употреблять хоть малую часть ее, то совершенно спокоен и уверен, что с пользой, хотя бы и не видал, и не мог даже предвидеть никаких результатов. [...]
  
   1 Письмо написано из Москвы.
  
   Л. Е. Оболенскому. Неотправленное?
   1885 г. Апреля 5--10?
   Я совсем не согласен с вашим письмом. Не только не согласен, но правду скажу, оно меня огорчило. Вы в нем отстаиваете себя. Я 40 лет работал над собой, чтобы из тумана философских воззрений и религиозных ощущений выработать ясные и определенные взгляды на явления жизни -- моей самой близкой, ежедневной моей жизни для того, чтобы знать, что хорошо и что дурно. А вы хотите меня уверить, что гораздо выгоднее напустить опять того тумана, от которого я 40 лет освобождался, -- тумана философии и любви вообще, возвышенной христианской любви для того, чтобы не видать опять различия между добрым и злым, и спокойно пользоваться трудами других людей, есть плоть и кровь людей, утешаясь возвышенными словами. Нет, это не годится. -- Если христианское учение и любовь (которую я ненавижу, потому что это стало фарисейским словом) ведет к тому, чтобы спокойно курить папиросы и ездить в концерты и театры, и спорить о Спенсере и Гегеле, то пропади оно совсем такое учение и такая любовь. Я лучше возьму буржуазную мораль, та, по крайней мере, без фарисейства. Оно хуже всего. Простите за резкость.
  
   Леонид Егорович Оболенский (род. 9 марта 1845 г. -- ум. 23 сентября 1906 г.) -- беллетрист, поэт, публицист, критик и философ. Сын землевладельца Орловской губернии. Среднее образование получил в Орле. В 1866 г. поступил секретарем в Козельскую уездную земскую управу. 23 мая того года арестован в связи с покушением Каракозова и заключен в Петропавловскую крепость; 14 июня предан Верховному уголовному суду по обвинению в знании о существовании тайного общества "Организация", в недонесении о том и в агитации среди рабочих Мальцовских заводов (Калужской губ.). 6 октября 1866 г. был выслан в Костромскую губернию; с 22 ноября жил в Буе, потом в Варнавине; в 1870 г. переведен в Орел; в январе 1872 г. освобожден от надзора, а в 1873 г. получил разрешение на въезд в столицы. На литературное поприще Л. Е. Оболенский выступил в 1866 г. со стихотворениями. С 1879 г. по 1891 г. последовательно издавал журналы: "Свет", "Мысль", "Русское богатство". Позднее сотрудничал в "Одесских новостях" и "Русских ведомостях". Был лично знаком с Толстым (об этом см.: Л. Е. Оболенский, "Литературные воспоминания и характеристики" -- "Исторический вестник", 1902, 4). По своим взглядам был до некоторой степени близок Толстому. Написал о Толстом и его писаниях несколько статей, помещенных в "Русском богатстве" и изданных позднее отдельной книгой: "Л. Н. Толстой. Его философия и нравственные идеи".
   Письмо Л. Е. Оболенского, на которое отвечает Толстой, неизвестно. О нем есть намек в письме В. Г. Черткова к Толстому от 13 марта 1885 г., где читаем: "Оболенский написал вам письмо и спрашивает меня послать ли его, или нет. Не зная вас коротко, он боялся, не огорчит ли или рассердит вас его откровенный отзыв. Я внимательно прочел письмо, и оно мне очень, очень понравилось. Вы знаете, что я во многом разделяю те мысли, которые он в письме излагает. Но помимо мысли, мне нравится в письме этом теплота -- настоящая христианская любовь, под влиянием которой он, очевидно, писал. Нравятся мне также откровенность и искренность его отношения к нам. Он честно высказывает то, что думает. Если б он сколько-нибудь был человек расчета, то никогда не рискнул бы на такое письмо. Каюсь вам, Лев Николаевич -- я одну минуту задался вопросом, не раздражит ли вас это письмо, не восстановит ли против него. Но мне тотчас же стало совестно, и за себя и за свое предположение о вас: кому уже говорить друг другу правду, если не нам, которые хотели выяснить и по мере всех сил осуществлять учение Христа? Мы делаем общее дело, не ради себя или друг друга, и потому не только можем, но обязаны высказывать друг другу свои сомнения, не допуская, чтобы авторитет или боязнь не понравиться нас останавливали. Перед Богом все равны. Итак я отправляю вам это письмо, и буду с большим интересом ожидать от вас вашего отзыва о нем".
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Апреля 15?
   [...] Вообще сочувствие со всех сторон я вижу огромное и оно пугает меня: не надежен для царствия Божия пахарь, оглядывающийся назад. Да, надо было подчеркнуть это. Действительно, как ни странно это сказать, но добро свое нельзя видеть, как уши. Как только добро свое, так оно не добро. Добро должно быть ничье или Божие. Иллюстрация к этому мне представляется такая: человек всю жизнь делал добро и гордился им и вдруг узнает, что все оно было не добро; то, чтР он делал нечаянно, не замечая, только то и было оно. [...]
   Похоже на войну, говорят, но я не могу верить. Это мне представляется самым удивительным чудом. Чудеснее ничего нельзя представить того, что какое-нибудь существо, начинает делать то, что противно его природе: рыба -- летать, камень -- расти. [...]
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Мая 1?
   [...] Составьте из Исая1 чтение для народа с объяснениями, если где нужно. [...] он -- предшественник Христа: и обличитель заблуждений и проповедник той же Христовой истины. [...] Знаю, что вы любите добираться до точного выражения мысли. Но здесь этого нельзя. А из многих не совсем точных выражений, подходящих с разных сторон к той же мысли -- мысль выясняется сама.
   [...] Но не радуйтесь тому, что бесы повинуются вам, а ищите того, чтобы имена ваши были записаны на небесах,2 беспрестанно повторяю я себе. И когда понимаю вполне значение этого, то мне хорошо. [...]
   В числе моих внешних радостей есть еще и то, что я не перестаю находить превосходные книги одномыслящих с нами людей. Теперь я читаю Matthew Arnold Literature and dogma.3 Половина моих мыслей, выраженных в Евангелии и критике богословия, высказаны там. [...]
   [...] Все они живут подле меня своей странной, для них естественной жизнью. Я закидываю к ним свои вопросы. Иногда выскакивают назад, иногда, думаю, западает кое что. И то хорошо. [...]
  
   1 Исайя -- ветхозаветный пророк. См. Библия, книга пророка Исайи.
   2 Перифраза из Евангелия от Луки гл. X, ст. 17--20.
   3 Matthew Arnold (Матью Арнольд) (1822--1888), английский писатель. Книга его, о которой здесь упоминается: "Literature and dogma" (Литература и догматика) имеется в русском издании -- "В чем сущность христианства и иудейства?" изд. "Посредник", М. 1908.
  
   На это письмо Толстого кн. Л. Д. Урусов отвечал письмом от 8 мая 1885 г., в котором писал: "Я Вам много благодарен за последнее письмо Ваше. Я всегда в них почерпаю опору и бодрость духа; а тут Вы мне предлагаете работу, которая своим интересом поддержит меня в области мыслей чистых (нечистые часто овладевают мной). -- Когда беспутною жизнью приведешь себя к немощи и невозможности физической работы, то надо держаться в области чистых мыслей, -- это одно спасение от того состояния нечеловеческого, когда мысль не управляет, а получает импульс от тела -- от похотей тела, и из чистой превращается в нечистую, причем поступки вытекают из ощущений, а не из разума, и вот от этого состояния благодаря Вам я нередко освобождаюсь. Ведь Вы уж как то раз говорили мне об этой работе над книгой Исайи. У меня записано так в марте прошлого года: "Из Исайи выбрать все места, где говорится о "царстве Бога, которое внутри нас, в противоположность тому царству Бога, которое иудеи ожидали для себя, как народа избранного, а псевдо-христиане ожидают за гробом". И вот я забыл об этой работе. Теперь не забуду и начну в Дятькове, где у меня осталась библия с отметками в книге пророка Исайи. -- Мне нравится Ваше настроение; из письма чувствуется, что Вас захватывает новая деятельность -- это общедоступная литература, в которой руководящая мысль будет указывать на нагорную проповедь, как магнитная стрелка на север. Понимаю, что этим можно увлечься.... Я думаю Вы неспособны возгордиться, что бесы повинуются и слушают Вас (а оно так и выходит, если священники берутся распространять Ваши мысли). Во всяком случае я радуюсь, что всё написанное Вами в последнее время будет доступно всем.... Я кончил Фейербаха. Нет. Вы не знаете, что это за мыслитель! Надо, необходимо прочесть его до конца, не выпуская нить его мысли и пробегая только мимоходом полемическую часть, т. е. систематическое опровержение каждого основного догмата. Важна главная мысль, резюмированная в заключении: "Идеал христианства есть ничто иное, как символ единения человечества и, как таковой, воспринимается человеческим сознанием. Христос был воплощением этой идеи, т. е. тем человеком, который претворил ее в определенные слова и действия.... Новая и единственная положительная философия заключает в себе отрицание какой-либо научной философии с ее отвлеченными, схоластическими и мистическими чертами... ни особого названия, языка и принципа она не имеет, -- она сосредоточена в самом человеке, т. е. в том, что он сознает себя мыслящей сущностью природы... Философия прошлого заключала в себе две истины: отвлеченную истину, не связанную с человеком, и истину им познаваемую, т. е. религии. Новая философия владеет только одной и настоящей истиной, ставшей плотью и кровью, а именно -- мыслью сознательного человека".
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1885? г. Мая 20?
   [...] Хорошо и косить, и пахать, но нет лучше, как в своем ремесле привычном удается работать на пользу людям. [...]
   [...] Посмотришь на нашу жизнь, на мою, на вашу (я думаю о вашей со всей вашей семьей и различными настроениями в ней) и голова кругом пойдет, если думать о том, как это все будет, как это все лучше устроить. Но стоит только посмотреть на то же, но только с той мыслью, как мне сейчас сделать наилучшее для А, для Б, для В, с которыми я прихожу в прикосновение и все представлявшиеся трудности разрываются, как паутина, и все слагается так, как бы и не придумал. Ищите Царствия Божия и правды его, а остальное все приложится вам; а мы начинаем искать того, что должно приложиться. И того не найдем ни за что (потому что оно дается только как последствие искания Царствия) и Царствие потеряем. -- Вы то знаете это, но как хорошо бы было, если бы все знали, что это не красивые слова, а самое из практических практическое правило. Я уж опытом знаю. Делаешь Ю jour le jour1 только бы худого не делать, -- хлоп! такое вырастит большущее, хорошее, доброе, приятное дело.[...]
  
   1 Изо дня в день.
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Мая 22?
   [...] Выписки, которые вы делаете из Feuerbach'a,1 удивительно хороши и сильны. Как странно, что Feuerbach известен только как отрицатель. Я вам хотел сделать выписки из М. Arnold'а,2 но нынче не успею. Он доставит вам большое удовольствие, потому что он особенно настаивает на уничтожении3 понятия Бога как чего то внешнего A magnified man,4 как он называет. Он находить в Еврейском учении понятие о Боге, не как о лице, а о eternal power, not ourselves, which makes for rightousness.5 Не бойтесь слов not ourselves. Этим он говорит только то, что Евреи видели какой то общий закон, общий всему существующему и человеку, который требует порядка для мира, праведности для человека и ведет к ней. И что только под условием соблюдения этого закона человек получает благо. И этот то закон и ничто иное он называет Богом и утверждает, что это самое подразумевали и Евреи под словом Бог. -- Понятие это, он говорит, исказилось и Христос восстановил его, дав метод для нахождения этого Бога и "secret" тайну, как он называет, для исполнения велений этого закона. Метод есть inwardness,6 т. е. признание источника всего в себе, а тайна исполнения -- это отречения от жизни для приобретения жизни истинной. [...]
   В деревне мне что-то тяжело. Неправильность жизни нашей -- это рабство бедных, которое мне так ясно и которым мы так наивно пользуемся, мне особенно тяжело. Не знаю почему, но часто вспоминаю: претерпевый до конца спасен будет.7 И хотя не следует, но все жду чего-нибудь, что спасет меня от режущего разлада моей жизни с сознанием. [...]
  
   1 Людвиг Фейербах (1804--1872) -- немецкий философ, вначале -- представитель левой Гегелевской школы, позднее сторонник материалистического мировоззрения. См. на русском языке: "Людвиг Фейербах. Сочинения" т. I, II, III. Перевод с немецкого. Со вступительной статьей А. Деборина и с примечаниями Л. Аксельрод-Ортодокс. "Библиотека материализма", изд. Института К. Маркса и Ф. Энгельса. 1923--1924.
   2 М. Арнольд. См. прим. 3 к письму от 1 мая 1885.
   3Зачеркнуто: из созн
   4 Увеличенный человек.
   5 О вечной силе вне нас, которая стремится к праведности.
   6 Внутренняя, душевная сторона.
   7 Евангелие, Мф., X, 22; XXII, 13; Mp. XII, 13.
  
   На это письмо Толстого кн. Л. Д. Урусов отвечал письмом от 29 мая 1885 г., в котором писал: "Пишу Вам накануне отъезда. Так мне почему-то тяжело, грустно и одиноко, и так нехорошо я себя чувствовал, -- и вот подали мне Ваше письмо, оно меня подняло и успокоило, как я счастлив, что Вы меня не оставляете. В Вас есть сила, не унывайте, она настоящая, истинная сила.... И как же Вам не быть спасенным, когда Вы своей силой пробуждаете в других ту же силу -- создаете людей живых и сильных; а в общении с ними и есть спасение, т. е. внутренний мир и успокоение. В письме Вашем понял и оценил каждое слово. Очень все ясно и хорошо. Нельзя не сочувствовать вполне Arnold'у".
  
   А. М. Калмыковой.
   1885 г. Мая 24?
   [...] Нехорошо, что вы чувствуете тяжесть того, что вы делаете.1 Претерпевый до конца спасен будет. А конец всего дурного так недалек. Я это себе говорю, когда ослабеваю и чувствую тяжесть и подбодряюсь. Сократа вашего я мараю отчаянно. [...] Так как ни вам не нужно авторское удовлетворение, ни мне, то дело только в том, чтобы было на пользу людям. Сколько бы я не переделывал, основа ваша. Не было бы вашей умной, доброй и смелой работы -- не над чем и было бы работать. [...]
   Да еще хочется из Протогора разговор о том, почему люди зная что дурно, делают дурное и из этого рассуждение о том, что нравственности можно и должно учиться.
  
   1 А. М. Калмыкова писала: "От моей бодрости не осталось следа. Тяжело сложились последние недели.... Мучат вериги терпенья, с которым выносишь людские немощи душевные; терпишь и мучишься и гордишься этим" (из письма А. М. Калмыковой от 18 мая 1885 г.).
  
   П. И. Бирюкову.
   1885 г. Июня 1--2?
   [...] Сюмурден1 думал, что он знает, чтР хорошо и что дурно, что это он узнает, следуя законам правительства; но убийство его друга показало ему, что по законам хорошим называется дурное и дурным хорошее, и он потерял бывшую у него веру. Новую же веру он не стал, не мог искать, потому что он чувствовал, что она совсем противоположна его прежней вере и что обличит его в непоправимом поступке. Так повесился Иуда. И так убиваются все, кто убиваются. Пока инерция лжи и сознание истины действуют под углом меньше двух прямых -- жизнь идет по равнодействующей, но когда эти две силы станут по одной линии -- жизнь прекращается и раздирается по своей ли или по чужой воле. [...]
   Насчет редакторства будущей газеты я думаю, что вы будете прекрасный редактор, но Чертков еще лучше. Вы во многих отношениях будете лучше его, но в одном, в пуризме христианского учения, никого не знаю лучше его. А это самое дорогое. [...]
  
   1 Герой романа В. Гюго "93-й год".
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Июня 10?
   [...] у нас сидит Самарин.1 Я только что говорил с ним и с досадой. Он толковал с важностью о том, что собственность есть прирожденное свойство человека. Все, чтР говорили брамины, буддисты, Христос -- все это вздор, а юристы знают. Досадно. [...]
  
   1 Петр Федорович Самарин (1830--1901), младший брат известного славянофила Юрия Федоровича. По убеждениям -- консерватор. Толстой, несмотря на давнишнее личное с ним знакомство, не мог переносить в нем его косности и ультра-консерватизма. В Дневнике Толстого 15 мая 1881 г. находим такую запись: "Вечером Писарев и Самарин. Самарин с улыбочкой: "надо их вешать". Хотел смолчать и не знать его, хотел вытолкать в шею. Высказал. Государство. Да мне всё равно в какие игрушки вы играете, только чтобы из за игры зла не было".
  
   В. М. Грибовскому.
   1885 г. Июня 10 -- 11?
   .... Не противиться злу насилием не значить не противиться злу, а значит не противиться злу насилием. Мне грустно, что вы, столь тонко и верно понимая многое, в этом запутались не в рассуждении, а в желании. Доказывать бесполезность и неприменимость всяких ограничений этого принципа бесполезно Они слишком ясны и несомненны. Сказано только то, что люди под влиянием страдания от боли, обиды и зла, вообще склонны, к чему склонны животные -- отдавать тоже зло. И вот сказано, что это есть соблазн заблуждения. Что же тут толковать! Все равно, что сказано: люди склонны смотреть на то, что притягивает их чувственность. Несмотря -- легче будет победить чувственность. И вот чиновник, который не хочет отказаться от балетов, станет допрашивать меня: как не смотреть на обнаженных женщин? Ну, а скажет, утопающую женщину можно вытащить, свидетельствовать докторам можно? Поищите у себя в душе, милый друг, нет ли у вас там чего лишнего, чтР мешает вам понять ясное и простое. А то вы делаете то, чтР я часто встречаю. Человек живет в доме, построенном без отвеса и угольника и, прикинув по отвесу и угольнику, видит, что дом крив, но чтобы не сказать этого, он начинает делать геометрические вычисления, по которым вышло, что тупой или острый углы -- прямые. [...]
  
   Вячеслав Михайлович Грибовский (р. 29 июля 1867 г.), образование получил на юридическом факультете Петербургского университета; в 1897 г. -- магистр, в 1903 г. -- доктор государственного права; с 1910 г. -- профессор, сначала Новороссийского, потом Петербургского университетов. В 1890-х годах напечатал несколько своих стихотворений в "Книжках Недели". Вслед за этим появился там же ряд его рассказов из студенческой жизни и статей публицистического характера, под псевдонимом Гридень. Помимо этого им напечатано несколько трудов по вопросам истории права. Еще в гимназии, за слишком свободное толкование Евангелия и его отношение к христианству и религии вообще, был признан ненормальным и посажен в лечебницу для душевно-больных. По выходе из нее, обратился за разрешением некоторых, так называемых, "проклятых" вопросов с письмом к Толстому, который, разузнав о Грибовском и его положении, просил П. И. Бирюкова навестить его (об этом см. в прим. к письму  341). Так завязалось их знакомство, закрепившееся летом 1885 г. посещением В. М. Грибовским Толстого. Однако происшедшее сближение между ними и даже некоторое увлечение Грибовского Толстым было временное. С годами он, повидимому, охладел к своим юношеским стремлениям и мечтам и совсем отошел от своих прежних верований, всецело отдавшись научно-педагогической деятельности.
   В письме, на которое отвечает Толстой, В. М. Грибовский писал: "Я думаю, есть правило "не противься злу". Это правило должно принимать безо всякого, и следовать ему без всяких уступок в пользу насилия какого бы то ни было. Итак видя, что другой человек страдает от насилия своего врага, я не имею права противиться обидчику, и обижаемый не имеет права сопротивляться врагу силою. Вы говорили, что мы должны взамен насилия простить и доказывать врагу его неправоту. Но разве доказывая или умоляя разбойника я не отсрочиваю или не желаю отсрочить свою смерть, иначе, разве я не противлюсь каким бы то ни было способом долженствующему совершиться злу. Я не желаю этого зла, я считаю его вредным и своей просьбой я хочу его уничтожить, отвратить его, т. е. я всё-таки сопротивляюсь ему. Следовательно, допускается для этого положения первое ограничение. Допустив одно ограничение, люди допустят другое, третье и т. д. Если же выносить зло, даже не говоря делающему зло, что он неправ, никто не будет знать о зле, а наносящий зло часто не будет даже подозревать, что он совершает зло. Примером может служить ребенок, который только впоследствии начинает различать добро от зла. Итак меня занимает теперь вопрос: должно ли допустить ограничение для правила "не противься злу" или нет" (из письма В. М. Грибовского к Толстому от 8 июня 1885 г.).
  
   А. М. Калмыковой.
   1885 г. Июня 11?
   Напрасно вы так тяготитесь своим положением, Александра Михайловна. Если думать о больном месте, оно будет больнее. Как вам надо почитать Эпиктета! Хорошенько почитать и вникнуть. Это гимназия для университета Христа. Если вы знаете, что душа вашего сына не в вашей власти, а есть в вашей власти ваша душа и от нее ваше отношение к людям и вы можете делать многое или сделали чтР могли в улучшении своей души и потому своего отношения к людям и к сыну, и к мужу (не для себя даже, не для него, а для Бога), то что же может вас тяготить. Если же не сделали (а вы наверно не сделали, потому что если бы все сделали, то вас бы ничего не тяготило), то делайте эту радостную и единственную, имеющую смысл в жизни, работу -- ту, для которой мы все живем на свете. Я имею кое-что против вас. И спешу сказать для того, чтобы ничего не было. Вы сказали жене, что Чертков осуждает ее. Вы этим сделали вред. Верно вы согласитесь с этим. А если согласитесь, то ничего и не пишите про это и я не буду ни говорить, ни поминать.1 [...]
   Желаю вам не спокойствия и не тревоги, а упорного и постоянного движения из области тревог в область мира душевного.
  
   1 А. М. Калмыкова писала о тяжести своего семейного положения, непонимании ее близкими ей людьми и между прочим говорила: "Главную боль причиняли грубости сына по отношению ко мне и всякие другие выходки, выдающие душевную мелочность, пустоту".
  
   В ответном письме об этом А. М. Калмыкова писала: "Об осуждении Черткова говорила не я, а Софья Андреевна. Я же говорила, что хочу уехать из Москвы, зная ее, чтобы не быть немым свидетелем осуждения ее другими, немым, потому что не знаешь кто прав: осуждающие или она. Спросите Софью Андреевну, как мы расстались. Повторяю об осуждении Владимиром Григорьевичем не было речи. Удостоверьтесь в этом, Лев Николаевич, иначе меня это будет мучить, сильно мучить. Я не считала вредным сказать Софье Андреевне, что люди никогда не видавшие ее -- осуждают, не считала вредным, потому что видела, что она не боится этого осуждения и действует по убеждению, а лично для себя считала необходимым выяснить многое, что и сделано".
  
   П. И. Бирюкову.
   1885 г. Июня 11 -- 15?
   Напрасно вы, Павел Иванович, не слушаете своего Мефистофеля:1 он все говорит дело. Если бы вы его слушали и доводили до конца свой разговор с ним, то у вас никогда бы не было тени сомнения и раздвоения, которое я считаю самой опасной и жалкой душевной болезнью. Он говорит: "верь твоему рассудку и непреложным законам его логики, взгляни на кровавую историю человечества, пропадающую в бесконечности и, вероятно, не имеющую конца". Это самое важное, что и нужно всегда иметь в виду. Еще он говорит вам: "Напрасно ты думаешь водворить благо каким то (тут неясно, какой способ он отрицает), бестолковым детским путем; а обними вооруженным наукою разумом весь беспредельный мир и не думай нарушать закон причины и следствия и развития. Ты властен направлять действие этих законов во благо себе и другим: изучай их, чтобы уметь пользоваться ими". Это все он прекрасно говорит. Я только это и говорю, и думаю. И не знаю, за что вы называете "гадиной" такой разумный голос. Ему только одному и надо следовать. -- Прежде всего надо узнать, какие из всех законов, управляющих миром, во 1-х, самые важные, а во 2-х (главное), какими я призван "пользоваться", т. е. такие, приложение которых мне наиболее доступно. И по этим соображениям установить правильную очередь в изучении законов и приложения их: прежде понять и научиться пользоваться теми законами, которые мне наиболее доступны и от которых более зависит счастье мое и других, и которые по этому для меня более обязательны; потому, узнав эти законы и прилагая их, заняться следующими по очереди (в смысле доступности и обязательности) и т. д. до самых последних законов, доступных уму человека. И потому голос совершенно справедливо говорит вам: обними весь беспредельный мир вооруженным наукою.... Наука только в том и состоит, чтобы знать эту очередь, знать, чтР мы можем и должны знать прежде, после и то, чего мы не можем знать. Справедливо говорит и то, что всякий другой путь есть детская мечта. Обновление мира посредством спектрального анализа или любви есть одинаковая детская мечта. Не мечта есть только деятельность, сообразная непреложным законам разума. Голос тоже советует вам помнить историю человечества, исполненную страданий и насилий. И в этом я с ним согласен. Это надо всегда помнить. Помнить то, что эти страдания уменьшались и уменьшаются в человечестве только благодаря деятельности разума, вооруженного наукой (подразумевая под наукой -- не считание козявок, звезд, телефон и спектральный анализ, а очередное по важности, доступности и обязательности изучение законов мира). И что, так как я существо одаренное тем средством, которое уменьшает страдания, я и должен прилагать его, тем более, что это приложение доставляет человеку, мне, единственное благо, свободное, не уничтожаемое смертью.
  
   1 Толстой отвечает на следующее место из письма П. И. Бирюкова, выражающее его тогдашнее душевное настроение: "Дело, которое делаю теперь, приближает меня к учению о жизни Вами признаваемому. Я говорю, конечно, о деле "Посредника". Я делаю теперь, собственно говоря, два дела. Дело утреннее -- обсерватория, -- там голова моя, разум. Дело вечернее -- "Посредник" -- там и разум, и воля, и сердце мое. Да, это дело приближает меня к Вам и к учению, которое Вы исповедуете. Быть может редакторство предполагаемой газеты еще более сделает это. Не самый процесс редактированья, разумеется, но проповедь этой идеи, которая мне так дорога, защита ее от противников ей -- быть может это сожительство с ней, объединит, соединит меня с нею и я стану христианином. Почему же я теперь не становлюсь им? Почему не принимаю того учения, которое считаю самым дорогим для себя? Внутри меня, на самом дне моего существа сидит какая-то гадина, она не дает мне отдаться тому, что мне дорого. Околеет она -- и я возьму этот клад, а вырастет -- не даст, утащит меня от него. И вот это-то дело, что я теперь делаю, и редакторство той газеты, мне кажется, не по вкусу той гадине, сушат ее, не дают ей расти. Она шепчет придавленная: опомнись, безумный, брось детские мечты об обновлении мира посредством любви! Верь твоему рассудку, непреложным законам его логики, взгляни на историю кровью залитого человечества, рождение его пропадает в бесконечной дали времен, конца ему не видать ни нам, ни нашим бесконечно удаленным потомкам, и везде всё кровь и насилие! Еще шепчет она, эта гадина: ты хочешь дать благо себе и другим, не мечтай водворить его этим путем, обними вооруженным наукою разумом весь мир, беспредельный в пространстве и времени, и преклонись перед законом причины и следствия и вытекающей из него теории развития. Ты властен направлять действие этих законов во благо себе и другим, изучай же их, чтобы уметь обращаться с ними -- разве не нравится тебе это дело? Ведь ты любишь его? -- За работой в "Посреднике" я реже и глуше слышу этот шепот, и вот почему я дорожу этой работой и жду, что она убьет мою гадину. Быть может, на самом деле я стою гораздо ближе к учению Христа, чем пишу об этом, но я боюсь быть неискренним и, говоря Вам об этом, хочу строже осудить себя, хочу показать и чистую, и грязную свою сторону; ведь Вы не отвернетесь от меня за это, не побрезгаете моею грязью, но поможете снять ее с себя, очиститься? Я верю в это и поэтому взялся за дело "Посредника", и предлагаю себя на дело редакторства".
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Июня 19?
   [...] Порадовался я больше всего вашему участию в нашем споре. Это, что называется, den Nagel auf den Kopf getroffen.1 -- Но..... я последнее время все больше и больше убеждаюсь в том, что люди совершенно напрасно гордятся тем, что они имеют преимущество перед животными в воображаемом даре слова, т. е. способности сообщать свои и, следовательно, понимать чужие мысли. Такого дара у всех людей вообще никогда не было и нет. И изречение дипломата, что слово дано людям для того, чтобы скрывать свои мысли, совсем не шутка, а ужасная правда. Я прибавил бы только еще то, что оно употребляется людьми для того же, для чего употребляется птицами -- соловьями: для удовольствия сочетаний звуков и формальных образов, для личного удовольствия, но никак не для сообщения мыслей. Лучший пример есть учение Христа. Мысль ясно сообщена словами (как нам кажется), мало того -- проведена в жизни -- употреблено средство мимичности. И что же? Если бы ничего не было сказано Христом -- результаты должны бы быть лучше по одной мимичности. Дар слова был употреблен весь на то, чтобы скрыть мысль. И цель, как вы знаете, очень хорошо достигнута. Очень может быть, что и соловей какой-нибудь, или кукушка просвистали или прокуковали какую-нибудь мысль о том, как улучшить жизнь этих птиц. Результаты те же самые. И результаты моих и ваших логических доводов разве не такие же comme si l'on chantait.2 Да, начало всего слово: Слово святыня души, а не свист птицы. И слово это есть одно божество, которое мы знаем, и оно одно делает и претворяет мир. Страшно только, когда смешаешь его с словом -- произведением гортани, языка и губ человеческих.
   Так, как я писал вам в начале письма, я думаю, когда я плох. Так я думал нынче утром, потому что был плох. Но это -- постыдное уныние и близорукость мысли. Меня огорчает то, что слово, сказанное Христом и за которое он умер, в 1800 лет завладело так мало человечеством при моей жизни, тогда как я и не умер для него, и не жил; но дело в том, завладевает ли оно людьми или нет. И по себе я чувствую, что завладевает. То же, чтР, мне кажется, мало завладевает другими, это происходит от моей близорукости. Мне 1800 лет -- одна бесконечно малая частичка времени кажется большою. И от того, что при моей жизни -- мгновение в 60 лет -- я не вижу быстрого движения вперед того, чтР должно двигаться вечно, я отчаиваюсь. Вот к этому-то я и писал вам, и вы как будто не согласились, что Христос запретил ученикам радоваться тому, что бесы им повинуются, а сказал: ищите только того, чтобы имена ваши были записаны на небесах. Т. е. повинуются или не повинуются, все равно. Не смотрите на результаты, a делайте дело. Ненадежен для Царства Божьего тот, кто, взявшись за соху, оглядывается. [...]
  
   В данном письме Толстой отвечает на письмо кн. Урусова от 13 июня 1885 г. (из Дятькова), в котором последний писал: "Мне получшело, я немного отдышался здесь теплым смолистым воздухом и отпился парным молоком, да еще доктор молодой помог неожиданно настойкой из ландыша, которая прямо, несомненно, устранила удушья, приступавшие вместе с кашлем.... Я отсюда впился в Ваш спор с Самариным. Когда Самарин утверждает, что собственность есть свойство прирожденное человеку, то вся сила аргумента в слове прирожденное; поэтому мне хочется только спросить Самарина, что он разумеет под этим словом. Он должен определить точно и ясно, что такое природа человека и чем она управляется. Есть ли это понятие неизменное, косное, или подлежащее изменению, как всё сущее в природе. Чтобы решить этот вопрос надо спросить себя, чем была природа человека (т. е. как проявлялась она) прежде и в позднейшее время. Если эти проявления не схожи -- ясно, что природа изменилась, и необходимо определить каким путем произошли эти изменения. Если мы вникнем в это, то легко увидим, что изменения природы человека зависят от верований, вытекающих из учений -- более или менее здравых и близких к истине. Остальное ясно".
  
   1 Как раз попасть в цель.
   2 Как от пения.
  
   На письмо Толстого кн. Л. Д. Урусов отвечал: "Мне всё лучше. Здесь попался такой молодой доктор (сын здешнего священника), который мне сделал несомненную пользу, -- непосредственно вывел меня из положения человека, который всегда может задохнуться. И это улучшение прочное. Он говорил, что медицина есть отвратительное ремесло, когда она не упирается в философию (под этим выражением он разумеет этику, т. е. добро и все те нравственные факторы, которые по его мнению важнее всяких лекарств). Итак есть вероятие, что на этот раз я поправлюсь. Беспрестанно приходит мне мысль о том, что этот раз я выздоровлю, а позже неизбежно придет время, что уж никак не выздоровлю, и спрашиваю себя, какой же смысл в этой отсрочке -- и слава Богу не остаюсь без ответа, у меня есть ваш ответ, он мне дает полнейшее удовлетворение под условием непременно исполнить. Письмо ваше важно для меня, я нахожу в нем новую правду, вполне и кругом убедительную и понятную, да еще ваше чудное разъяснение того изречения об "именах написанных на небесах" (которое я не понимал) приводит меня в восторг, -- так оно ярко освещается смыслом слов о пахаре. Ясно, что это одно из многих напоминаний о том, что жизнь наилучшая -- в настоящем; а я до сих пор всё не узнавал этой основной мысли Христа под этой фантастической формой: "имена ваши написаны на небесах".
  
   Г. А. Русанову.
   1885 г. Июля 4?
   [...] Вы говорите, что вы больны и бессильны физически и нравственно. Разве есть на свете человек, который бы не был болен, не носил бы в себе зародыша смерти и страданий? Вся разница только в степени и в сознании своей болезни. Плохо не сознавать болезни и еще хуже считать свою болезнь, -- хоть такую, как ваша, -- чем то исключительным, мешающим жить. Умирая, можно жить сильнее, чем будучи самым здоровым и сильным человеком. Точно тоже и с нравственным здоровьем. Можно считать себя совершенно хорошим и еще хуже считать себя неисправимым. Одного желаю и себе, и вам -- чувствовать свои недостатки и не отчаиваться в них. То самое, чтР вы делаете, чтР я пытаюсь делать.
   Я очень рад за вас, что вы едете на воды. Я для себя не верю в лечения; но в вашем исключительном положении я уверен, что вам это нужно. [...] Какое вам счастье -- единство взглядов с женою.1
  
   Письмо Г. А. Русанова, на которое отвечает Толстой, без даты. В нем читаем: "Я окончательно порешил сократиться и упроститься в чем могу. И действительно, кое-что сделал (в отношении одежды, пищи, обстановки). Начал сам своими руками делать для себя, что могу. До сих пор же я, почти буквально, никогда и ничего сам не делал для себя.... Но горе мое в том, что уж нет у меня силы на настоящий физический труд".
  
   1 Об этом Г. А. Русанов писал: "Единственный человек, согласный с моими воззрениями (более или менее согласный) -- моя жена".
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Июля 14?
   [...] Я все занят своей статьей, главой или главами о деньгах.2 Все это разрастается и приводить к таким удивительным для самого меня выводам -- к старым и знакомым вам выводам, но с другой стороны с большей ясностью выраженным.
   Вчера получил статью того молоканина,2 про которую помните говорит Успенский,3 о первородном законе труда в поте лица, который забыт человечеством -- одной частью. Удивительно сильно. Вся наука экономическая ничего подобного не сказала. [...]
  
   1 Речь идет о статье Толстого "Так что же нам делать?", где главы XVII--XX посвящены вопросу о деньгах.
   2 "Молоканин" -- Тимофей Михайлович Бондарев (1820--1898).
   Толстой ошибочно называет его молоканином, -- он был "субботником". См. прим. к письму  396.
   3 Глеб Иванович Успенский (1840--1902) -- писатель: поместил в "Русской мысли" за 1884 г. в  11 статью о Т. М. Бондареве: "Трудами рук своих".
  
   На это письмо Толстого кн. Л. Д. Урусов отвечал письмом (без даты), в котором читаем: "Я получил Ваше письмо. Какая радость! Приезжайте вместе с женой и привозите Лелю.... С каким нетерпением ожидаю обещанные книги и особенно последние два рассказа. "Мартына" тоже хотелось бы прочесть в оконченном виде. Ради Бога не забудьте всего обещанного. Рукопись молоканина замечательна. Этот первобытный закон, пожалуй, скрывает в себе развитие разумной общественной жизни. Странно, что в Евангелии почти не говорится о нем. А впрочем, может быть Вы ошибаетесь, и я за Вами. Труд в поте лица для себя, для добывания благ себе не выражает вечного закона. Вы это знаете и сказали это в рассказе "Два брата".
  
   Т. М. Бондареву.
   1885 г. Июля 15--20?
   Доставили мне на днях вашу рукопись -- сокращенное изложение вашего учения,1 я прежде читал из нее извлечения и меня они очень поразили тем, что все это правда и хорошо высказано; но прочтя рукопись, я еще больше обрадовался. То, чтР вы говорите, это святая истина, и то, чтР высказали, не пропадет даром; оно обличит неправду людей. Я буду стараться разъяснять то же самое. Дело людей, познавших истину, говорить ее людям и исполнять, а придется ли им увидать плоды своих трудов -- то Бог один знает...
   Через министра внутренних дел и даже через царя, ничего сделать нельзя, да и не следует.2 Правительство силою заставляет людей делать то, чтР оно считает нужным; а первородный закон Божий люди должны исполнять не по принуждению, а по своей воле. Нужно обличать людей и призывать их к покаянию, как делал Христос, и тогда они сами придут к истине. Дело это делается не скоро -- веками, но не скоро и деревья растут, а мы сажаем их же и бережем, и не мы, так другие дожидаются плода.
   По моему мнению, человеку и некуда больше употреблять свой разум, и слово свое, как на то, чтобы узнавать закон Божий, разъяснять его себе и другим и исполнять его, и помогать в этом и другим. Мф. IX, 37. Жатва великая, а рабочих мало. Просите Господа, чтобы он выслал (т. е. умножил) рабочих. Жатва большая и одному не жать, а хоть бы как-нибудь свою делянку выжать и "козы" (т. е. прожнива) не оставить, как у нас в Туле говорят. Да коли каждый так-то свое дело сделает, то и соберется жатва хозяина, и не оставит он доброго работника. Только бы не зарывать талант в землю, только бы исполнять волю пославшего нас. А воля пославшего в том, чтобы каждый в поте лица добывал хлеб, и это надо толковать людям, и они поймут это и понимают, потому что совесть обличает их.
   Желаю вам успеха в вашем деле, оно же и мое дело, и благодарю вас за ваше писание; оно мне было в большую пользу и радость.
  
   Тимофей Михайлович Бондарев (р. 1820 г. -- ум. в октябре 1898 г.) -- крестьянин, родом из Области войска донского, крепостной, отданный помещиком в солдаты. Под влиянием сектантов "субботников" -- иудействующих -- перешел в эту секту, совершив обряд обрезания и переменив свое имя на "Давида Абрамова". За отпадение от православия был судим в 1867 году и сослан в село Иудино, Бейской вол., Минусинского у., Енисейской губ., где и оставался до конца своей жизни. В ссылке написал сочинение: "Трудолюбие и тунеядство, или торжество земледельца", в котором доказывал обязательность выполнения первородной заповеди о хлебном труде для всех людей без различия, основанной на библейском изречении: "в поте лица твоего снеси хлеб твой" (Быт. 3, 19). Труд свой писал он пять лет; окончив, отправил рукопись в Минусинский городской музей, откуда она, вероятно, заведующим музеем была переслана Г. И. Успенскому, написавшему о ней статью: "Трудами рук своих" ("Русская мысль" 1884, 11). Статья эта сильно заинтересовала Толстого, вступившего в переписку с Т. М. Бондаревым через политических ссыльных В. С. Лебедева и Л. Н. Жебунева, живших в Минусинске.
   Труд Т. М. Бондарева и переписка с ним имели большое влияние на взгляды Толстого, подтверждая и укрепляя его в том направлении, которое его мысли приняли со времени его духовного переворота. К Бондареву, как и к Сютаеву, Толстой относился не только как к своим единомышленникам, но как к любимым "учителям". Сам он так определяет их влияние на его духовное развитие: "За всю мою жизнь два русских мыслящих человека имели на меня большое нравственное влияние и обогатили мою мысль и уяснили мне мое миросозерцание. Люди эти были не русские поэты, ученые, проповедники, -- это были два живущие теперь замечательные человека, оба всю свою жизнь работавшие мужицкую работу крестьяне: Сютаев и Бондарев".
   Толстой посвятил Т. М. Бондареву две статьи: "Предисловие к сочинению Бондарева"; "О Бондареве" (для словаря С. А. Венгерова).
  
   1 Статья Т. М. Бондарева "Трудолюбие и тунеядство, или торжество земледельца". По этому поводу Л. Н. Жебунев писал Толстому 13 января 1886 г.: "Прочитав внимательно ваше письмо к Бондареву, я заметил, что Вы извещаете его о получении "сокращенного изложения" его учения, тогда как я послал Вам в мае 1885 г. через редакцию "Русской мысли" полное изложение учения Бондарева".
   2 Труд свой Бондарев переписывал и рассылал разным высокопоставленным лицам. Так в 1883 г. он послал свою рукопись министру внутренних дел, приложив при ней свое прошение, в котором писал: "Я изобрел и написал до 250 вопросов, под названием "Торжество земледельца", это настолько сильное и полезное для них врачество, что если довести его до сведения всякого человека, то не более как через четыре года, без понесения трудов и без напряжения сил, избавятся все они от тяжкой нищеты и от нестерпимого убожества: тогда глупый сделается умным, лентяй -- трудолюбивым, пьяница -- трезвым, бедный -- богатым, бездомник --прочным хозяином, злодей -- честным человеком, и будет как на них, так и на столе их велик-день, и без всякого противления или закоснелости сольется вся вселенная в одну веру в Бога!". В 1884 г., не дождавшись ответа, он послал вторичное прошение, один экземпляр которого направил лично государю. Лишь 22 июня 1888 г. он получил ответ от "командующего императорской главною квартирою по канцелярии для принятия прошений, на высочайшее имя приносимых". Вот что писал Бондарев об этом: "На поданное мною в прошедшем феврале сего же года на высочайшее имя прошение получил ответ такой (кроме всех тамошних бесполезных для нас протяжениев): "На ходатайство Бондарева чтобы отпечатать его сочинение о трудолюбии и тунеядстве соизволения не последовало, по причине неосновательности его ходатайства. Отобрать от Бондарева подписку (так пишет он Красноярскому губернатору) и хранить это при делах Вашего превосходительства впредь до востребования". На этом и кончилось".
  
   П. И. Бирюкову.
   1885 г. Июля 23--24?
   [...] Библиотеки в острогах очень важное дело и по моему, заняться ими очень доброе дело. Это время досуга, которое часто всю жизнь не знает рабочий человек. Сколько я знаю внутренних переворотов совершилось в тюрьмах среди политических, начиная с декабристов. Знаю и случаи между мужиками. Сютаев спрашивал у меня совета: хорошо ли будет сделать какое-нибудь не грешное дело, но такое; чтобы посадили в острог -- для того, чтобы там проповедывать. В острожную библиотеку, я думаю, хорошо бы включить Евангелия Матфея по 2 к. и учение 12-ти Апостолов [...].
  
   В письме, на которое отвечает Толстой, П. И. Бирюков писал: "Сегодня я получил письмо от одного тюремного начальника из города Суджи; он просил прислать каталог книг нашего склада, так как желает устроить библиотеку для арестантов. Мне кажется, что таким случаем не следует пренебрегать, чтобы сделать всё возможное. Только можно ли здесь что-нибудь сделать? Хочу посоветоваться с вами. Я пошлю ему каталог и напишу, что мы готовы содействовать ему в устройстве библиотеки, а вы помогите мне в этом, если найдете возможным помочь арестантам".
  
   А. М. Калмыковой.
   1885 г. Июля 25?
   [...] Я вам надоел Эпиктетом. Он говорить: если ты боишься прослыть дураком или дрянным человеком, то ты никогда и не начинал быть философом. Я думаю, что Христос не отверг бы этого изречения, заменив слово "философ" моим учеником; а вы говорите, что то, чтР вы созидали 16 лет, разрушено. Если то, чтР вы созидали, может быть разрушено прихотью человека, то здание это не стоить ореховой скорлупы. Если же то, чтР вы созидали, есть настоящее дело, то все попытки разрушить его только докажут твердость здания. Если то, чтР вы делали, имело целью общественное мнение, то для разрушения этого не нужно даже поступков, нужно только ловкое слово клеветы -- дунуть и все пропало; если же вы строили в себе человека (чтР вы и делали, я знаю), то зачем вы, делая его в себе 16 лет, возьмете да и сломаете, чтР строили.
   Дай Бог вам устроиться полегче для себя, но все также -- смиряясь и отрекаясь -- другого нет средства победы, как вы сами знаете.
  
   Л. Д. Урусову.
   1885 г. Августа 20?
   [...] Она1 теперь в Москве по делам и боюсь, что замучает себя не столько хлопотами, сколько беспокойством о том, о чем не только беспокоиться, но и думать нельзя -- о матерьяльных делах. [...]
  
   1 С. А. Толстая
  
   П. И. Бирюкову.
   1885 г. Сентября 7.
   [...] Нельзя и не должно скрывать лжи, неверности и дурное. Надо только осветить все так, что тР -- страдания, а это -- радость и счастье.1 [...]
  
   1 Мысль касается мнения В. Г. Черткова, что нежелательно изображения темных сторон народной жизни.
  
   С. А. Толстой.
   1885 г. Октября 17.
   [...] По всему вижу, что ты очень тревожна, и это меня очень огорчает, т. е. я чувствую за тебя, и мне больно. Желал бы помочь тебе, но ты ведь сама знаешь, что я не могу этого сделать, и что то, что я говорю -- не могу, не есть отговорка. Все те дела, -- или по крайней мере большинство их, -- которые тебя тревожат, как-то: учение детей, их успехи, денежные дела, книжные даже, -- все эти дела мне представляются ненужными и излишними. Ты, пожалуйста, не отдавайся чувству досады и желанию упрека -- ведь ты знаешь, что это происходит не от хитрости моей и лени, чтобы избавиться от труда, но от других причин, которые я не считаю дурными, и потому в этом отношении -- как я ни люблю пытаться исправиться, -- не могу желать исправиться. Если, как ты иногда высказывала, ты думаешь, что я впадаю в крайности, то если ты вникнешь в мои мотивы, то ты увидишь, что в том, что руководит мной, не может быть крайности, потому что если допустить, что на добром пути надо где-то остановиться, то лучше уж и вовсе не ходить по нем. Чем ближе к цели, тем меньше возможна остановка и тем с большим напряжением бежишь. Ведь я смотрю на жизнь и свою и семьи так, а не иначе не по капризу, а потому, что я жизнью выстрадал этот взгляд на жизнь, и я не только не скрываю, почему я смотрю так, а не иначе, а высказываю, насколько умею, в своих писаньях. Все это я пишу только затем, чтобы ты не имела ко мне недоброжелательного чувства, которое, я боюсь, таится в тебе. Если я ошибаюсь, то, пожалуйста, прости меня; если же нет, то искорени свою досаду на меня за то, что я остался здесь и не приезжаю еще в Москву. Присутствие мое в Москве в семье почти что бесполезно: условность тамошней жизни парализирует меня, а жизнь тамошняя очень мне противна, опять по тем же общим причинам моего взгляда на жизнь, которого я изменить не могу, и менее там я могу работать. Мы как будто не договорились о том, как, почему и насколько времени я остался здесь; и мне хочется, чтобы не было ничего недоговоренного. Я остался потому, что мне здесь лучше; там я не нужен исключительно; а насколько? ты знаешь, что я планов никаких не делаю. Пока живется, работается -- живу. Знаю одно, что для моего душевного спокойствия и потому счастья, нужно, чтобы с тобой были любовные отношения, и потому это условие прежде всего. Если увижу, что тебе нехорошо без меня или мне станет тяжела разлука со всеми, и работа станет, то приеду. А там все видно будет, только бы в любви и согласии. [...]
  
   Т. А. Кузминской.
   1885 г. Октября 15--18?
   [...] Без тебя был Фрей1 -- ты слышала -- он интересен и хорош не одним вегетарианством. Жаль, что ты не была при нем. Ты бы многое узнала. У меня от него осталась самая хорошая отрыжка. Я много узнал, научился от него и многое --мне кажется -- не успел узнать. Он интересен тем, что от него веет свежим, сильным, молодым, огромным миром американской жизни (несчастной по твоему, потому что она вне Анковского пирога),2 не только не признающей Анковского пирога, но представляющей себе его чем то в роде колец в носу и перьев на голове и пляски диких. Он 17 лет прожил большей частью в русских и американских коммунах, где нет ни у кого собственности, где все работают не "головой", а руками и где многие и мужчины, и женщины счастливы очень. Ты бы его еще больше расковыряла, и было бы интересно и, хотел сказать, полезно, но боюсь, что судя по твоему письму "денег и денег", ты не можешь сойти с пути начертанного на скрижалях Анковского пирога и что если ты бы как Моисей и обиделась бы на что-нибудь, и скрижали бы разбились, ты бы нашла средство выпросить у своего владыка Анковского пирога -- новые. Я и в письмах дразню тебя -- немножко по старой привычке, а немножко взаправду.
   Это происходит тоже от того, что сидя один, я весь пропитываюсь тем духом, которым я утешаюсь и мне становится все более и более непонятным, как могут люди жертвовать каким то кумирам, куклам, которых они сами себе навертят из тряпок, всем, что у них есть самого драгоценного, т. е. своей жизнью, нынешним днем и завтрашним и послезавтрашним.
   [...] судя по одному из твоих писем о столярной работе и запахе пРтом. Это хорошие духи и от них в голове становится ясно. Желаю ему успеха и уверен, что дойдет в столярном деле до степеней известных и думаю, что эти существенные степени для него важнее, чем ленты через плечо, потому что столярное искусство, как и всякое, есть действительное отличие, а лента есть обратное тому. [...]
  
   Татьяна Андреевна Кузминская, рожд. Берс (р. 29 октября 1846 г. -- ум. 8 января 1925 г.) -- свояченица Толстого. О своей жизни и отношениях со Львом Николаевичем Татьяна Андреевна оставила воспоминания: "Моя жизнь дома и в Ясной поляне".
  
   1 Вильям Фрей.
   2 "Анковский пирог" -- или "Апковский пирог"; над н (или п) Толстой ставит знак] , что должно означать протяжное в нос произношение -- традиционный пирог в доме Толстых, подававшийся в исключительных случаях -- в большие праздники, или при "хороших" гостях. Свое название получил в честь доктора Николая Богдановича Анке (1803-1872), приятеля отца Софьи Андреевны. Для Льва Николаевича этот Анковский пирог имел иносказательное значение. Как часто бывало с Толстым, он почему-либо то или иное явление, бросившееся ему в глаза, выхватывал из жизни и подводил под него целый ряд аналогичных случаев, давая им при этом соответственное название. Таким образом постепенно образовывался целый ряд характерных "толстовских" поговорок и выражений, понятных лишь знающим те анекдоты, из которых возникали эти поговорки. Так было и с Анковским пирогом. Вот, что пишет С. Л. Толстой по этому поводу: "Для отца Анковский пирог служил эмблемой особого мировоззрения, которое трудно формулировать одним словом. Анковский пирог, -- это и домовитость, и семейная традиционность, и -- говоря современным языком -- буржуазный уклад жизни, и вера в необходимость материального благополучия, и непреклонное убеждение в незыблемости современного строя".
  
   Т. Л. Толстой.
   1885 г. Октября 18?
   [...] Ты в первый раз высказалась ясно, что твой взгляд на вещи переменился. Эта моя единственная мечта и возможная радость, на которую я не смею надеяться -- та, чтобы найти в своей семье братьев и сестер, а не то, что я видел до сих пор -- отчуждение и умышленное противодействие, в котором я вижу не то пренебрежение -- не ко мне, а к истине, не то страх перед чем то. А это очень жаль. Нынче завтра придет смерть. За что же мне унести с собой туда одно чувство -- к своим -- неясности умышленной и отчуждения большого, чем с самыми чужими? Мне очень страшно за тебя, за твою не слабость, a восприимчивость к зевоте и желал бы помочь тебе. Мне помогает убеждение несомненное в том, что важнее для тебя в мире, также как и для всех нас, нет ничего наших поступков и из них слагающихся привычек. Для меня, например, важнее гораздо вставать рано и отвыкнуть от табаку, чем исполнение всех моих внешних желаний, для тети Тани, от которой я получил письмо, где она говорит, что ей нужно денег, денег, денег, гораздо важнее не то, что отвыкнуть браниться, а раз удержаться от брани, чем получить Ротшильдово состояние, и последний пример на закуску, тебе важнее убрать свою комнату и сварить свой суп (хорошо бы коли бы ты это устроила -- протискалась бы сквозь все, чтР мешает этому, особенно, мнение), чем хорошо или дурно выйти замуж. Может ты слишком согласна с этим или совсем не согласна, но меня всегда поражает эта бессмыслица: свои поступки, из которых вся жизнь, все человек считает так пустячками, а то, чтР не может изменить его внутренней жизни, считает очень важным. Так вот сознание важности того, чтР важно, и пустячности того, чтР пустячно, может много помочь против всяких искушений. Я только представлю себе Фета, Костиньку, Урусова, Ширковых, Золотаревых с папиросками и разговорами не интересными и не понятными друг другу и никому, и им самим не нужными; но не только их и еще М-me Seuron,1 нагибающуюся чтоб слушать, но чтР и кого я не представлю себе из Московской жизни -- старых и молодых мужчин и женщин -- ужас забирает меня. Одно спасенье во всякой жизни, а особенно в городской -- работа и работа. Я вижу тебя, ты скажешь: все неутешительно. Дело то в том, что не утешаться надо, а идти вперед, куда хочешь не хочешь идешь, и дело только в том, чтобы marcher droit.2 А когда будешь прямо идти, будет и приятное, и очень приятное. Я по опыту говорю. Я теперь испытываю это.
   Я живу очень хорошо. Я никого не вижу, [...] и если бы верил в счастье, т. е. думал бы что надо замечать и желать его, я бы сказал, что я счастлив. Не вижу как проходят дни, не думаю чтР выйдет из моей работы, но думаю, что делаю то, чтР надо, чего хочет от меня То, чтР пустило меня сюда жить. Разлука с семьей здесь теперь не больше той, которая всегда, когда мы все вместе. Даже тогда чувствую себя часто более одиноким. Теперь я очень, очень часто думаю о вас и думаю, и чувствую вас лучше. [...]
  
   Татьяна Львовна Толстая (р. 4 октября 1864 г.) -- старшая дочь Толстого; родилась в Ясной поляне; получила домашнее воспитание; в 1880--1890-х гг. занималась живописью и посещала школу живописи в Москве на Мясницкой улице. 14 ноября 1899 г. вышла замуж за Михаила Сергеевича Сухотина (1850--1914). В 1922 г. организовала в Москве школу рисования и живописи. В 1923--1925 гг. была директором Толстовского музея в Москве, С 1925 г. живет в Париже.
  
   1 M-me Seuron -- француженка, жившая у Толстых в качестве гувернантки. Написала воспоминания: "Шесть лет в доме графа Л. Н. Толстого" (1895).
   2 Идти всё прямо.
  
   На это письмо Толстого Т. Л. Толстая отвечала письмом, в котором писала: "Вчера получила твое письмо, которое очень было радостно и я не ответила сейчас же, потому что много хотела на него ответить. Про важность и пустячность вещей я очень с тобой согласна, но главное то грустно, что все пустяки в жизни так соблазнительны и все соблазны так устроены, что не виден их вред, а только всё прелесть. Здесь я осаждаема ими.... Правда, что ты говоришь, что я подумаю -- неутешительно, но нет того чувства пустоты, как бывало, и чувства, что нет никакой жизни, которой бы стоило жить. Теперь я вижу какой она должна быть, но я чувствую, что внешняя жизнь моя не может измениться до известного предела.... С твоим примером насчет того, что важнее свой суп сварить, чем хорошо выйти замуж, мне трудно согласиться, потому что ты взял один из самых крупных примеров из пустячных вещей и один из самых мелких из важных. Нет это неясно и не совсем то, что я хотела сказать. И, пожалуй, я согласна, что не важно как выйти замуж, а важно как жить с мужем -- но если с дурным человеком жить -- или сама сделаешься дурной, или будешь вечно раздражена, что выходит то же самое. Суп готовить я попробую".
  
   П. И. Бирюкову.
   1885 г. Октябрь 19--20?
   [...] Он1 пробыл 4 дни и мне жалко было и тогда, и теперь, всякий день жалко, что его нет. Во-первых, чистая, искренняя, серьезная натура, потом знаний не книжных, а жизненных, самых важных -- о том, как людям жить с природой и между собой, -- бездна. Я его просил быть сотрудником нашего фантастического пока журнала [...]. Он мог вести три отдела:
   1) гигиена -- народная, для бедняков, практическая гигиена -- как с малыми средствами и в деревнях, и особенно в городах людям здорово жить. По моему он знает по этой части больше, чем все медицинские факультеты. [...]
   2) Техника первых орудий работ: топора, пилы, кочерги, стиральных прессов и снарядов мешения хлебов и т. п. [...] Этого он не обещал, и по моему надо искать такого человека, только не теоретика, а такого, который бы, как Фрей, сам все проделывал, употребляя сам те снаряды и приемы, которые он описывает.
   3) Это его записки о жизни в Америке; о труде, приучении себя к нему, жизни фермерской, о жизни в общинах. [...] Он был в школе со мной на вечернем чтении и начал разговор с мужиками. Надо было видеть, как разинула рты на его рассказы. [...]
  
   1 Вильям Фрей.
  
   П. И. Бирюкову.
   1885 г. Ноября 20.
   [...] Я прошу об одном, чтобы с ним поступили по закону, признав его так называемым сектантом. А то они сами не знают, чтР делать, и прямо отступают от закона и ведут дело тайно. Хорошо бы уж и то, чтобы начальствующие знали, что дело это не тайно и есть люди, следящие за судьбой Залюбовского. Неужели мученичество первых времен христианства опять возможно и нужно?1 [...]
  
   1 Алексей Петрович Залюбовский (р. 1863 г.), единомышленник Толстого, племянник Н. Л. Озмидова, отказавшийся от присяги и военной службы по религиозным убеждениям. После долгих и тяжких мытарств по разным частям, госпиталям и тюрьмам был сослан в Ашхабад, Закаспийской области, здесь отдан под суд, осужден и переведен в дисциплинарный батальон при Екатериноградской станице. В 1887 г. освобожден от военной службы навсегда. Пробыв некоторое время в Тверской общине М. А. Новоселова, стал управляющим одним имением в Новгородской губернии, где прожил четыре года. Позднее служил в акцизном ведомстве в Москве, а потом в Аккермане (Бессарабия), в последние годы в земстве страховым агентом.
  
  
   А. П. Залюбовскому.
   1885 г. Ноября 20?
   [...] Учение Христа никаких поступков не предписывает, оно показывает истину: вопросы же о том, как поступить в данном случае, решаются каждым в своей душе: по мере ясности, силы сознания истины; и решаются не так, что я хочу, или не хочу поступить по учению Христа, а так, что я не могу поступить иначе. Так это всегда было для меня; и потому я решил, что мне не следовало отвечать на письмо вашего брата, тем более, что и мне и ничего нельзя было отвечать. Одинаково бессмысленно отвечать: страдайте и сделайте несчастие своей матери, или -- истина не всегда истина, 2в2 не всегда 4. Я и не отвечал, но с большим волнением следил за его судьбой. Пожалуйста, Анатолий Петрович, не имейте ко мне враждебного чувства, не обвиняйте меня, не думайте, чтоб интерес мой в судьбе вашего брата был связан со мной, с моею личностью. Он следует, ведь, не моему, как вы говорите, учению, а он следует тому учению, про которое Христос говорит, что оно не его, а пославшего его Отца. Ведь то, что ваш брат сделал и делает -- это великое дело, которое может совершить человек в жизни. Не знаю, как бы я выдержал, но я ничего так не желал бы для себя и для своих детей. [...]
   Я понимаю страдания вашей матери и всей душой сочувствую ей. Одно утешение для нее, это сознание высоты совершаемого им подвига, который не останется без последствий для блага людей, и, главное, преданность воле Бога.
   Разве на другом ложном пути всякий из нас не подвержен бесчисленным несчастиям, в которых нет утешения. Мне же ваш брат дорог, как брат по вере, показавший и мне, и тысячам великий пример истинного мужества. [...]
  
   Анатолий Петрович Залюбовский -- в то время офицер, слушатель Михайловской артиллерийской академии в Петербурге; впоследствии генерал-майор, начальник Сестрорецкого оружейного завода.
   Толстой отвечает на письмо А. П. Залюбовского (без даты): "В ноябре прошлого 1884 года Алексей Залюбовский попал по набору в солдаты. Явился он в присутствие в Москве, где и отказался первый раз от присяги. Затеялось дело и переписка, которая потом, вместе с ним, Залюбовским, была препровождена в 14 артиллерийскую бригаду, куда он был зачислен канониром. Из этой переписки видно, что его несколько раз убеждали принять присягу, но это не помогло. Уездный воинский начальник, в распоряжении которого в то время был мой брат, заподозрил его в социализме и направил в жандармское управление, которое совершенно отвергло это подозрение. Тогда обратились к судебным властям. Дело прошло, кажется, через руки военного прокурора и следователя, заключение которых в общем состоит в том, что дело им не подсудно, а по примеру, прежде бывшему, Залюбовского следует отправить в часть со всей о нем перепиской. Время, когда прибыл брат в 14 артиллерийскую бригаду, было для него самое неблагоприятное. Один командир, ныне умерший ген. Худяков, сдавал бригаду, а новый еще не приехал. Разобрать как следует всего дела ген. Худяков не хотел, а разрешил по одному факту отказа от присяги, что брат мой социалист и назначил его в отдельно стоящую в г. Одессе 4-ую батарею. Тут, перед выходом в лагери в г. Николаев Залюбовский вторично отказался от присяги, несмотря на увещания офицеров и командира, и священника. В лагерях начались новые увещания уже и со стороны нового командира бригады (теперь ген.) Куприянова, и опять всё это окончилось ничем. В это время произошло для брата еще одно неблагоприятное обстоятельство -- это назначение его командира батареи (теперь ген.) Гофмана, который очень сочувственно к нему относился (вообще в офицерах и командирах этой бригады он находил много сочувствия, все хотели уладить это дело, не дать ему дальнейшего хода) командиром 4-ой артиллерийской бригады. Заступивший на время его место капитан Степанов стал теснить брата, вызывать его на неповиновение и высказывание своих убеждений; им были назначены доносчики, через которых он и действовал в убеждении, что это социалист, который среди солдат опасен и должен быть удален из батареи. Показания этих соглядатаев имеются в дознании, произведенном после уже, и о котором я буду говорить ниже. В конце лагеря Степанов подал рапорт, что канонир Залюбовский отказывается от исполнения служебных обязанностей и употребления в дело оружия, имеет вредное влияние на низших чинов, проявляющееся в заметном им уже упадке дисциплины, собирает около себя людей и рассказывает им, что их много в Москве и Петербурге, что он с остальными в переписке, и послан теперь, как проба, чтобы узнать, как отнесется к их учению правительство, а в ноябре вот придут все и тогда не будет офицеров и начальников, а все будут равны. На основании всего вышеизложенного он, Степанов, не признавая возможным оставить далее Залюбовского среди людей батареи, арестовал его и просит распоряжения сдать его в комендантское управление. Комендантское управление посадило брата на гауптвахту в общую камеру и начало также доискиваться -- не социалист ли он. Опять его отправили в жандармское управление, которое опять ответило, что не нашло в словах и действиях ничего опасного для государственного строя и потому он, Залюбовский не должен вовсе содержаться под арестом, а только под наблюдением. Характерно, между прочим, в этом ответе поставление на вид жандармским полковником, что Залюбовский здесь не получал никакой пищи и потому ничего не ел. Комендант сделал распоряжение отправить его в свою часть в г. Кишинев, где в конце июня и была получена вся эта переписка (батарея уже вернулась из Николаева). Но вследствие милой маленькой ошибки начальства отправили брата не обыкновенным этапом, а при открытом попутном листе, с партией арестантов, беглых каторжников в оковах, бродяг и пр., так что прибыл он в Кишинев только через месяц. Что он тут вынес и чего насмотрелся я не стану описывать, скажу только, что к прискорбию и моему недоумению, все, описанное Достоевским в его записках совершается и теперь и не только там, в далекой Сибири, но и здесь, в Европейской цивилизованной России. Просто волосы дыбом становились, когда я слушал рассказы брата, до какого зверства, до какой бесчеловечности доходят там начальствующие человеки. Между тем дело побывало уже в окружном штабе и оттуда было прислано в бригаду предписание произвести дознание по обвинению Залюбовского в отказывании от присяги, и рапортом капитана Степанова командир бригады назначил для этого поручика Вороновского, человека прекрасного и знакомого со всеми последними вашими произведениями. Но Степанов умудрился произвести дознание у себя в батарее при посредстве своего брата, подпоручика той же батареи. Дознание это вышло крайне неполное, потому что были спрошены почти только одни назначенные следить за братом, притом самые то показания записаны были в том же нелепом виде, как они и делались и как капитан Степанов написал в своем нелепом рапорте. Напр, там было: говорил глупые слова, что Христос не Христос, богородица не богородица, что их много и прочее. Но было и следующее: хоть и пойдет в караул, но оружия употреблять не станет, а только скажет, что нельзя ходить; на расспросы отвечал неохотно и говорил, что, что я тебе буду говорить, когда ты всё равно ничего не понимаешь и проч. Как ни печально было, что это дознание всё-таки пошло в окружной штаб, но там сказано, что из него всё-таки видно, что утопического распространения своих идей в среде солдат брат не производил и что это дело его религии и его совести не подсудное никаким судам; ближайшее же знакомство с личностью брата и его идеями может дать его собственное показание, это показание с брата снималось уже в Кишиневе Вороновским, тотчас по прибытии его из Николаева. Вот краткое содержание этого показания. Обвиняемый, считая себя христианином, старается жить по Евангелию Христа, которое основано на следующих пяти заповедях 1) не гневаться на брата, 2) не разводиться с женою, 3) не противиться злу, 4) не клясться вовсе и 5) любить врагов. На основании этих пяти заповедей он отказывается от принятия присяги, употребления оружия и участия в военных действиях. Это показание было присоединено к прочей переписке по этому делу и отправлено сюда в главный штаб на заключение военного министра и постановление резолюции административным порядком. Между тем брат был помещен в Кишиневский местный лазарет, где всесильные мира того обещались сделать всё для них возможное, чтобы брат был признан неспособным носить оружие и вообще служить в военной службе. Сначала всё шло отлично, но потом случился вдруг поворот, причин которого я не знаю, но, повидимому, у них явилась боязнь за себя, и чтобы всё-таки прилично отделаться от этого дела, чтобы не показать своего отступления, брата отправили в Киевский военный госпиталь. На сделанный из бригады запрос туда госпиталь ответил, что Залюбовский здоров, и он был прислан обратно в часть, где была уже получена резолюция главного штаба. В предписании было сказано лишь следующее: Канонира Залюбовского со всей перепиской отправить в распоряжение начальника штаба в Закаспийскую область для назначения его этап-начальником в одной из тамошних батарей. Никакого объяснения о том, с какою целью его туда отсылают, на какой срок, при каких обстоятельствах он должен будет там служить и т. п., ничего этого никому неизвестно. И вот 23 октября его отправили из Кишинева на Одессу, Керчь, Батум в Асхабад. На все старания узнать что-нибудь более определенное о предстоящей судьбе брата здесь в штабе ответили, что это тайна, которой они не могут сообщить. Уже сам по себе этот ответ не предвещает по моему ничего доброго, потому что в противном случае я не думаю, чтобы этого нельзя было узнать, чтобы офицер не решился передать этого офицеру и притом родному брату обвиняемого. Но кроме того Закаспийская область находится в исключительном положении, а следовательно есть полное основание опасаться за целость жизни брата".
  
   Неизвестной (О. Ш.) Черновое.
   1885 г. Ноября 25--27?
   Вот вы то такие матери, если вы только признаете свое призвание и отдадитесь ему с сознанием того, что с вами Бог, вы те, которые руководят людьми в их общественном мнении, вы спасете людей, если захотите этого.
   Откиньте ложь и суеверия опутывающие вас и отдайтесь беззаветно своему служению и вы сделаете счастье людей.
  
   В письме своем Толстому О. Ш. писала: "Знакомая с Вами лишь по Вашим талантливым произведениям, я не решалась лично потревожить Вас своим присутствием, но ценя в Вас человека, отзывающегося всегда на помощь ближнему, я осмелилась обратиться к Вам письменно с следующей просьбой. Будьте любезны, уделите минут десять на прочтение приложенной статьи и потрудитесь написать на ней Ваше беспристрастное мнение, годится ли она для появления в печати или нет? Я надеюсь, что Вы поддержите неумелого, начинающего автора или же осудите справедливо, сунувшегося слишком смело в литературу дерзкого неуча. В обоих случаях Вы премного обяжете своим снисхождением обращающуюся и верящую Вам О. Ш.
   P. S. Ровно через неделю я позволю себе явиться за ответом. 1885 г. 22 ноября. Пятница" .
  
   М. Е. Салтыкову-Щедрину.
   1885 г. Декабря 1--3?
   [...] Пишу вам о деле вот каком: Может быть вы слышали о фирме "Посредник" и о Черткове. Письмо это передаст вам В. Г. Чертков и сообщит вам те подробности об этом деле, которые могут интересовать вас. Дело же мое следующее: С тех пор, как мы с вами пишем, читающая публика страшно изменилась, изменились и взгляды на читающую публику. Прежде самая большая и ценная публика была у журналов -- тысяч 20 и из них большая часть искренних, серьезных читателей, теперь сделалось то, что качество интеллигентных читателей очень понизилось -- читают больше для содействия пищеварению, и зародился новый круг читателей, огромный, надо считать сотнями тысяч, чуть не миллионами. Те книжки "Посредника", которые вам покажет Чертков, разошлись в полгода в ста тысячах экземплярах каждая, и требования на них все увеличиваются. Про себя скажу, что, когда я держу корректуру писаний для нашего круга, я чувствую себя в халате, спокойным и развязным, но когда пишешь то, что будут через год читать миллионы и читать так, как они читают, ставя всякое лыко в строку, на меня находит робость и сомнение. Это впрочем не к делу. К делу то, что мне кажется, вспоминая многое и многое из ваших старых и теперешних вещей, что если бы вы представили себе этого мнимого читателя и обратились бы и к нему, и захотели бы этого, вы бы написали превосходную вещь или вещи и нашли бы в этом наслаждение, то, которое находит мастер, проявляя свое мастерство перед настоящими знатоками. Если бы я сказал вам все, чтР я думаю о том, чтР именно вы можете сделать в этом роде по моему мнению, вы бы, не смотря на то, что не считаете меня хитрым человеком, наверно бы приняли за лесть. У вас есть все, что нужно -- сжатый сильный, настоящий язык, характерность оставшаяся у вас одних, не юмор, а то, чтР производить веселый смех, и по содержанию -- любовь и потому знание истинных интересов жизни народа. В изданиях этих есть не направление, а есть исключение некоторых направлений. Но я напрасно говорю это. Мы называем это так, что мы издаем все, что не противоречит Христианскому учению; но вы, называя это может быть иначе, всегда действовали в этом самом духе и потому то вы мне и дороги, и дорога бы была ваша деятельность, и потому вы сами всегда будете действовать так. Вы можете доставить миллионам читателей драгоценную, нужную им и такую пищу, которую не может дать никто кроме вас.
  
   Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (р. 15 января 1826 г. -- ум. 28 апреля 1889 г.) -- писатель-сатирик. -- С Толстым познакомился еще в 1856 г. в Петербурге; однако, личные их отношения не были близкими. Дальнейшее знакомство их ограничилось пятью письмами Салтыкова и четырьмя (?) письмами Толстого. Письма Салтыкова относятся к 1878 г., и к 1883--1884 г.; все они касаются вопроса сотрудничества Толстого в "Отечественных записках", которого добивался Салтыков. Однако дело ограничилось лишь печатанием еще в 1874 г. статьи Толстого "О народном образовании" (в виде письма к И. Н. Шатилову). -- Толстой различно оценивал отдельные произведения Салтыкова. Так например еще в 1857 г. в дневнике от 30 октября находим такую запись: "Смерть Пазухина -- невозможная мерзость". -- В 1884 г. 31 марта Толстой записывает: "Читал "Отечественные записки". Болтовня Щедрина"; 3 апреля 1889 г.: "Читал Щедрина. И хорошо, да старо, нового нет. Мне точно жалко его. Жалко пропавшую силу". Вместе с тем, комментируемое письмо свидетельствует, как высоко он ценил талант и значение творчества Салтыкова. Приводим выдержки из воспоминаний Г. А. Русанова об отношении Толстого к Щедрину: "Разговор коснулся Щедрина. -- Вы читали его "Современную идиллию"? -- спросил меня Толстой. -- Помните суд над пискарями? -- Да, помню, -- ответил я: -- там хороши еще лоботрясы. -- Это прелестно, -- сказал Толстой, и при этом привел на память небольшую цитату из Щедрина, в которой говорилось о лоботрясах. -- Хорошо он пишет, -- закончил Толстой: -- и какой оригинальный слог выработался у него. -- Да, --сказал я и потом прибавил: -- Такой же, в своем роде, оригинальный слог у Достоевского. -- Нет, нет, -- возразил Толстой: -- у Щедрина великолепный, чисто народный, меткий слог, а у Достоевского что-то деланное, натянутое"
   В данном письме Толстой обратился к Салтыкову с просьбой написать что-нибудь для "Посредника". Салтыков, исполняя эту просьбу, дал несколько из своих новых рассказов. Однако ни один из них напечатан не был, по своему содержанию не подходя к направлению "Посредника". В письме к Толстому от 19 марта 1887 г. В. Г. Чертков писал: "Щедрин прислал нам несколько своих вещиц.... Я был у него. Он, повидимому, сознает, что умирает.... Во всех почти его рассказах, подходящих сколько-нибудь к нашей цели, есть что-нибудь прямо противоположное нашему духу; но когда указываешь на это, то он говорит, что всю вещь написал именно для этого места, и никак не соглашается на пропуск".
  
   С. А. Толстой.
   1885. Декабря 15--18.
   За последние 7, 8 лет все наши разговоры с тобой кончались после многих мучительных терзаний -- одним, с моей стороны по крайней мере: я говорил: согласия и любовной жизни между нами быть не может до тех пор, пока -- я говорил -- ты не придешь к тому, к чему я пришел или по любви ко мне или по чутью, которое дано всем, или по убеждению не доверивши мне и не пойдешь со мной вместе. Я говорил: пока ты не придешь ко мне, а не говорил: пока я не приду к тебе, потому что это невозможно для меня. Невозможно потому, что то, чем живешь ты, это то самое, из чего я только что спасся, как от страшного ужаса, едва не приведшего меня к самоубийству. Я не могу вернуться к тому, в чем я жил, в чем нашел погибель и что признал величайшим злом и несчастием. А ты можешь попытаться придти к тому, чего ты еще не знаешь, и что в общих чертах -- именно жизнь не для своих удовольствий (не о твоей жизни говорю, а о жизни детей), не для своего самолюбия, а для Бога или для других -- всегда всеми считалось лучшим и что так и отзывается и в твоей совести. Все наши споры за последние года всегда кончались одним этим. Ведь стоит подумать, отчего это так. И если ты подумаешь искренно и главное спокойно, то тебе будет ясно, отчего это так. Ты издаешь с таким старанием мои сочинения, ты так хлопотала в П-б-ге и горячо защищала запрещенные статьи. Да что ж там написано в этих статьях? В первой из них, в Исповеди, написанной в 79 году, но выражающей чувства и мысли, в которых я жил года два тому назад -- следовательно, без малого 10 лет тому назад. Вот что я писал. Писал не для публики, а то, что я выстрадал, то, к чему я пришел не для разговора и красивых слов, а пришел, как ты знаешь, если ты не будешь в раздражении я приходил ко всему, к чему я приходил искренно и серьезно с тем, чтобы делать то, что я говорил. Вот что я писал: 56, 57, 58, 59 стр. отчеркнуты...........1
   Ведь ты знаешь, что все это я не писал для красоты слога, а что это было то, к чему я пришел, спасаясь от отчаяния. (Ради Бога не говори, что это сумашествие, что тебе нельзя поспевать за всякими фантазиями и т. п. Я прошу тебя не говорить этого, чтобы не развлекаться от предмета. Предмет этот теперь я, о тебе я буду говорить после, и я хочу тебе представить себя в том настоящем состоянии, в каком я нахожусь, живу и умру, прилагая все свои силы к тому, чтобы сказать одну правду перед Богом.) Так вот лет без малого 10 с того же времени, как ссоры не из за мелочей, а между нами все стали кончаться тем, что я говорил, что мы не сойдемся, пока не придем к одному взгляду на жизнь, с того времени моя жизнь пошла не в одних мыслях (в душе я всегда тянул к тому же) совсем в другую сторону, чем она шла прежде и шла так и все идет дальше и дальше по тому же направлению и в мыслях, которые я для себя более и более уясняю и выражаю, как умею ясно и точно и в делах жизни, которые все ближе и ближе выражают то, во что я верю. Здесь, чтобы говорить о себе, я должен сказать о твоем отношении к моей изменившейся вере и жизни. Я буду говорить о тебе не для того, чтобы обвинять -- я и не обвиняю, я понимаю, мне кажется все твои мотивы и не вижу в них дурного, но я должен сказать то, что было, для того, чтобы было понятно то, что вышло; и потому, душа моя, выслушай ради всего святого спокойно, что я буду говорить. Я не обвиняю и не могу, не за что, и не хочу, хочу напротив твоего соединения со мной и любви и потому не могу желать делать тебе больно, но, чтобы объяснить свое положение, должен сказать о тех несчастных недоразумениях, которые привели нас к теперешнему разъединению в соединении, к этому мучительному для нас обоих состоянию.
   Ради Бога воздержись и прочти спокойно, на время отложив мысль о себе. О тебе, о твоих чувствах и твоем положении я буду говорить после, но теперь необходимо тебе, чтобы понять свое отношение ко мне, понять меня, мою жизнь, какая она есть, а не такою, какою бы ты хотела, чтобы она была. То, что я говорю тебе о том, что мое положение в семье составляет мое постоянное несчастие, есть факт несомненный, я его знаю, как знают зубную боль. Может быть я сам виноват, но факт есть и, если тебе мучительно знать, что я несчастлив (я знаю, что тебе мучительно), то надо не отрицать боль, не говорить, что ты сам виноват, а подумать, как от нее избавиться -- от боли, которая болит во мне и заставляет страдать тебя и всю семью. Боль оттого, что я почти 10 лет тому назад пришел к тому, что единственное спасение мое и всякого человека в жизни в том, чтобы жить не для себя, а для других и что наша жизнь нашего сословия вся устроена для жизни для себя, вся построена на гордости, жестокости, насилии, зле и что потому2 человеку в нашем быту, желающему жить хорошо, жить с спокойною совестью и жить радостно, надо не искать каких-нибудь мудреных далеких подвигов, а надо сейчас же, сию минуту действовать, работать, час за часом и день за днем, на то, чтобы изменять ее и идти от дурного к хорошему; и в этом одном счастье и достоинство людей нашего круга, а между тем ты и вся семья идут не к изменению этой жизни, а с возрастанием семьи, с разрастанием эгоизма ее членов к усилению ее дурных сторон. От этого боль. Как ее вылечить? Отказаться мне от своей веры? Ты знаешь, что это нельзя. Если бы я сказал на словах, что отказываюсь, никто, даже ты, мне бы не поверил, как, если бы я сказал что 2 в 2 не 4. Что же делать? Исповедовать эту веру на словах, в книжках, а на деле делать другое? Опять и ты не можешь посоветовать этого. Забыть? Нельзя. -- Что же делать? Ведь в том то и дело, что тот предмет, которым я занят, к которому, может быть, я призван, есть дело нравственного учения. А дело нравственного учения отличается от всех других тем, что оно изменяться не может, что не может оставаться словами, что оно не может быть обязательным для одного, а не обязательным для другого. Если совесть и разум требуют, и мне ясно стало то, чего требуют совесть и разум, я не могу не делать того, что требуют совесть и разум и быть покоен, -- не могу видеть людей, связанных со мной любовью, знающих то, чего требуют разум и совесть и не делающих этого, и не страдать.
   Как ни поверни, я не могу не страдать, живя тою жизнью, которую мы живем. И никто, ни ты не скажешь, чтобы причина, заставляющая меня страдать, была ложная.3 Ты сама знаешь, что, если я завтра умру, то то, что я говорил, будут говорить другие, будете говорить сама совесть в людях, будет говорить до тех пор, пока люди не сделают, или хоть не начнут делать того, чего она требует. Так что, чтобы уничтожить наш разлад и несчастие, нельзя вынуть из меня причину моего страдания, потому что она не я, а она истина в совести всех людей, она и в тебе. И стало быть остается рассмотреть другое: нельзя ли уничтожить то несоответствие нашей жизни требованиями совести? Нельзя ли изменением форм нашей жизни уничтожить то страдание, которое я испытываю и передаю вам? Я сказал, что я спасся от отчаяния тем, что пришел к истине. Это кажется очень гордым утверждением для тех людей, которые как Пилат говорят: что истина? но гордости тут нет никакой. Человек не может жить, не зная истины. Но я хочу сказать то, что готов несмотря на то, что все мудрецы и святые люди мира на моей стороне и что ты сама признаешь истиной тоже, что я признаю, я готов допустить, что то, чем я жил и живу, не истина, а только мое увлечение, что я помешался на том, что знаю истину и не могу перестать верить в нее и жить для нее, не могу излечиться от моего сумашествия. Я готов допустить и это, и в этом случае остается для тебя то же положение: так как нельзя вырвать из меня того, чем я живу и вернуть меня к прежнему, то, как прожить со мной наилучшим образом? уничтожить те страдания, мои и ваши, происходящие от моего неизлечимого сумашествия?
   Для этого, признавая мой взгляд истиной или сумасшествием (все равно), есть одно только средство: вникнуть в этот взгляд, рассмотреть, понять его. И это то самое, по несчастной случайности, о которой я говорил, не только никогда не было сделано тобой, а за тобой и детьми, но этого привыкли опасаться. Выработали себе прием забывать, не видать, не понимать, не признавать существования этого взгляда, относиться к этому, как к литературным интересным мыслям, но не как ключу для понимания человека.4
   Случилось так, что, когда совершался во мне душевный переворот и внутренняя жизнь моя изменилась, ты не приписала этому значения и важности, не вникая в то, что происходило во мне, по несчастной случайности поддаваясь общему мнению, что писателю художнику, как Гоголю,5 надо писать художественные произведения, а не думать о своей жизни и не исправлять ее, что это есть что-то в роде дури или душевной болезни; поддаваясь этому настроению, ты даже сразу стала в враждебное отношение к тому, что было для меня6 спасением от отчаяния и возвращением к жизни.
   Случилось так, что вся моя деятельность на этом новом пути, все, что поддерживало меня на нем, тебе стало представляться вредным, опасным для меня и для детей. Для того, чтобы не возвращаться к этому после, скажу здесь об отношении моего взгляда на жизнь к семье и детям, чтобы ты не делала в душе против того неправильного возражения, что мой взгляд на жизнь мог быть хорош для меня, но неприложим к детям. Есть разные взгляды на жизнь -- частные взгляды: один считает, что для счастья надо главное быть ученым, другие -- художником, третьи -- богатым, или знатным и т. п. Это все частные взгляды, но взгляд мой был взгляд религиозный, нравственный, тот, который говорит о том, чем должен быть всякий человек для того, чтобы исполнить волю Бога, для того, чтобы он и все люди были счастливы. Взгляд религиозный может быть неправилен и тогда его надо опровергнуть, или просто не принимать его; но против религиозного взгляда нельзя говорить, что говорят, и ты иногда, что это хорошо для тебя, но хорошо ли для детей? Мой взгляд состоит в том, что я и моя жизнь не имеют никакого значения и прав, дорог же мне мой взгляд не для меня, а для счастья других людей; а из других людей ближе всех мне дети. И потому то, что я считаю хорошим, я считаю таким не для себя, а для других и главное для своих детей. И так случилось, что по несчастному недоразумению ты и не вникла в то, что было для меня величайшим переворотом и изменило бесповоротно мою жизнь, но даже -- не то что враждебно, но как к болезненному и ненормальному явлению отнеслась к этому, и из хороших побуждений, желая спасти от увлечения меня и других; и с этого времени с особенной энергией потянула как раз в обратную сторону того, куда меня влекла моя новая жизнь. Все, что мне было дорого и важно, все стало тебе противно: и наша прелестная, тихая, скромная деревенская жизнь и люди, которые в ней участвовали, как Василий Иванович,7 которого, я знаю, что ты ценишь, но которого ты тогда сочла врагом, поддерживавшим во мне и детях ложное, болезненное, неестественное, по твоему, настроение. И тогда началось то отношение ко мне, как к душевно больному, которое я очень хорошо чувствовал. И прежде ты была смела и решительна, но теперь эта решительность еще более усилилась, как усиливается решительность людей, ходящих за больными, когда признано, что он душевно больной. Душа моя! вспомни эти последние года жизни в деревне, когда8 с одной стороны я работал так, как никогда не работал и не буду работать в жизни -- над Евангелием (какой бы ни был результат этой работы, я знаю, что я вложил в нее все, что мне дано было от Бога духовной силы), а с другой стороны стал в жизни прилагать то, что мне открылось из учения Евангелия: отрекся от собственности, стал давать, что у меня просили, отрекся от честолюбия и для себя и для детей, зная (что я и давно, 30 лет тому назад знал, то что заглушалось во мне честолюбием), что то, что ты готовила для них в виде утонченного образования с французским, англицким, гувернерами и гувернантками, с музыкой и т. п., были соблазны славолюбия, возвышения себя над людьми, жернова, которые мы им надевали на шею. Вспомни это время и как ты относилась к моей работе и к моей новой жизни. Все это казалось тебе увлечением односторонним, жалким, а результаты этого увлечения казались тебе даже опасными для детей. Боюсь сказать и не настаиваю на этом, но к этому присоединилось еще твое молодое замужество, усталость от материнских трудов, незнание света, который тебе представлялся чем то пленительным, и ты с большей решительностью и энергией и совершенным закрытием глаз на то, что происходило во мне, на то, во имя чего я стал тем, чем стал, потянула в обратную, противоположную сторону: детей в гимназию, девочку -- вывозить, составить знакомства в обществе, устроить приличную обстановку. И в этой твоей деятельности ты почувствовала себя еще совершенно свободно. Тут ты сделала невольную ошибку. Ты поверила и своему чувству и общему мнению, что моя новая жизнь есть увлечение, род душевной болезни и не вникла в смысл ее и начала действовать с решительностью даже не похожей на тебя и с тем большей свободой, что все то, что ты делала: и переезд в Москву, и устройство тамошней жизни, и воспитание детей, все это уже было до такой степени чуждо мне,9 что я не мог уже подавать в этом никакого голоса, потому что все было противно моей вере это происходило в области, признаваемой мною за зло. То, что делалось в деревне на основании взаимных уступок, по самой простоте жизни, и главное, потому что оно было старое, 20-летнее, имело все-таки для меня смысл и значение; новое же, безобразное, противное всем моим представлениям в жизни, устройство уже не могло иметь для меня никакого значения, как только то, что я пытался наилучшим наиспокойнейшим образом переносить это. Эта новая Московская жизнь была для меня страданием, которое я не испытывал всю мою жизнь. Но я не только страдал на каждом шагу, каждую минуту от несоответствия своей и своей семьи жизни и моей жизни и виду роскоши, разврата и нищеты, в которой я чувствовал себя участником, я не только страдал, но я шалел и делался гадок и участвовал прямо сознательно в этом разврате, ел, пил, играл в карты, тщеславился и раскаивался и мерзел самому себе. Одно было спасенье -- писанье и в нем я не успокаивался, но забывался.
   В деревне было не лучше. То же игнорированье меня, не одной тобой, но и подраставшими детьми, естественно склонными усвоить потакающий их слабостям, вкусам и тот взгляд на меня, как на доброго, не слишком вредного душевнобольного, с которым надо только не говорить про его пункт помешательства. Жизнь шла помимо меня. И иногда, ты не права была в этом, ты призывала меня в участии в этой жизни, предъявляла ко мне требования, упрекала меня за то, что я не занимаюсь денежными делами и воспитанием детей, как будто я мог заниматься денежными делами, увеличивать или удерживать состояние для того, чтобы увеличивать и удерживать то самое зло, от которого гибли, по моим понятиям, мои дети. И мог заниматься воспитанием, цель которого гордость -- отделение себя от людей, светское образование и дипломы, были то самое, что я знал за пагубу людей. Ты с детьми выраставшими шла дальше и дальше в одну сторону -- я в другую. Так шло года, год, два -- пять лет. Дети росли и порча их росла, мы расходились дальше и дальше и мое положение становилось ложнее и тяжелее. Я ехал с людьми, заблудившимися по ложной дороге, в надежде своротить их: то ехал молча, то уговаривал остановиться, повернуть, то покоряясь им, то возмущаясь и останавливая. Но чем дальше, тем хуже. Теперь уж установилась инерция -- едут, потому что так поехали, уже привыкли и мои уговариванья только раздражают. Мне осталось одно: не потворствовать и тянуть, пока вытяну жилы в обратную сторону. Но мне от этого не легче и иногда, как в эти дни, я прихожу в отчаяние и спрашиваю свою совесть и разум, как мне поступить, и не нахожу ответа. Выборов есть три: 1)употребить свою власть: отдать состояние тем, кому оно принадлежит -- рабочим, отдать кому-нибудь, только избавить малых и молодых от соблазна и погибели; но я сделаю насилие, я вызову злобу, раздражение, вызову те же желания, но не удовлетворенные, что еще хуже, 2) уйти из семьи? -- но я брошу их совсем одних, -- уничтожить мое кажущееся мне недействительным, а может быть, действующее, имеющее подействовать влияние -- оставлю жену и себя одиноким и нарушу заповедь, 3) продолжать жить, как жил; вырабатывая в себе силы бороться со злом любовно и кротко. Это я и делаю, но не достигаю любовности и кротости и вдвойне страдаю и от жизни и от раскаяния. Неужели так надо? Так в этих мучительных условиях надо дожить до смерти? Она не далека уж. И мне тяжело будет умирать с упреком за всю ту бесполезную тяжесть последних годов жизни, которую едва ли я подавлю и перед смертью, и тебе провожать меня с сомнением о том, что ты могла бы не причинять мне тех единственных тяжелых страданий, которые я испытал в жизни. Боюсь, что эти слова огорчат тебя, и огорчение твое перейдет в раздражение.
   Представь себе, что мне попадется твой дневник, в котором ты высказываешь свои задушевные чувства и мысли, все мотивы твоей той или другой деятельности, с каким интересом я прочту все это. Мои же работы все, которые были ничто иное, как моя жизнь, так мало интересовали и интересуют тебя, что так из любопытства, как литературное произведение прочтешь, когда попадется тебе; a дети, те даже и не интересуются читать. Вам кажется, что я сам по себе, а писанье мое само по себе.
   Писанье же мое есть весь я. В жизни я не мог выразить своих взглядов вполне, в жизни я делаю уступку необходимости сожития в семье; я живу и отрицаю в душе всю эту жизнь, и эту то не мою жизнь вы считаете моей жизнью, а мою жизнь, выраженную в писании, вы считаете словами, не имеющими реальности.
   Весь разлад наш сделала та роковая ошибка, по которой ты 8 лет тому назад признала переворот, который произошел во мне чем то неестественным; переворот, который из области мечтаний и призраков привел меня к действительной жизни, признала чем то неестественным, случайным, временным, фантастическим, односторонним, который не надо исследовать, разобрать, а с которым надо бороться всеми силами. И ты боролась 8 лет и результат этой борьбы тот, что я страдаю больше, чем прежде, задыхаюсь, но не только не оставляю принятого взгляда, но все дальше иду по тому же направлению и задыхаюсь в борьбе и своим страданием заставляю страдать вас.
   Как же тут быть? Странно отвечать, потому что ответ самый простой: надо сделать то, что надо было сделать с самого начала, что люди делают, встречаясь со всяким препятствием в жизни: уничтожить это препятствие силою или понять, откуда происходит это препятствие и поняв уничтожить это препятствие или, признав его неустранимым, покориться ему.
   Вы приписываете всему, только не одному: тому, что вы причиной, невольной, нечаянной причиной моих страданий.
   Едут люди и за ними валяется избитое в кровь, страдающее, умирающее существо. Они жалеют и хотят помочь, но не хотят остановиться. Отчего не попробовать остановиться?
   Вы ищете причину, ищите лекарство. Дети перестанут объедаться (Вегетарианство). Я счастлив, весел (несмотря на отпор, злобные нападки). Дети станут убирать комнату, не поедут в театр, пожалеют мужика, бабу, возьмут серьезную книгу читать -- я счастлив, весел, и все мои болезни проходят мгновенно. Но ведь этого нет, упорно нет, нарочно нет.
   Между нами идет борьба на смерть -- Божье или не божье. И так как в вас есть Бог, вы...
   Надо вникнуть в то, что движет мною и что я выказываю, как умею, тем более это нужно, что рано или поздно -- судя по тому распространению и сочувствию, которое возбуждают мои мысли -- придется понять их, не так, как старательно их понимают навыворот, те, которым они противны, что я только проповедую то, что надо быть диким и всем пахать, лишиться всех удовольствий, -- а так, как я их понимаю и высказываю.
  
   Толстой в конце 1885 г. испытал кризис в связи с теми тяжелыми для него переживаниями, которыми сопровождался разлад, возникший у него в семье. Одним из поводов было отрицательное отношение Толстого к издательской деятельности С. А. Толстой, открывшей подписку на собрание сочинений Толстого. Толстому претило то, что распространение его писаний сопровождается получением доходов. В неотправленном письме к В. Г. Черткову того времени он так писал о своей семье: "То, что я пишу, об этом не читают, что говорю, не слушают или в раздражении отвечают, как только поймут, к чему идет речь; что делаю, не видят или стараются не видеть... Разорвать же всё, освободить себя от лжи без раздражения не умею..... Когда оглянешься..... на ту ложь, в которой живешь и когда слаб духом, то делается отвращение к себе и недоброжелательство к людям, ставящим меня в это положение..... Теряешь эту опору, эту жизнь истинную на время, как я ее сейчас потерял, и тогда тяжело бьешься, как рыба на берегу..... Писал это два дня тому назад. Вчера не выдержал и стал говорить очевидно, с С. А. Толстой, сделалось раздражение, приведшее только к тому, чтобы ничего не слыхать, не видать и всё относить к раздражению. Я целый день плачу один сам с собой и не могу удержаться..... Крошечное утешение у меня в семье -- это девочки. Они любят меня за то, за что следует любить, и любят это". Этими тяжелыми переживаниями и объясняется отъезд Толстого из Москвы в деревню в сопровождении дочери Татьяны. Об этом конфликте С. А. Толстая писала сестре Т. А. Кузминской 20 декабря 1885 г.: "Случилось то, что уже столько раз случалось: Левочка пришел в крайне нервное и мрачное настроение. Сижу раз, пишу, входит; я смотрю -- лицо страшное. До тех пор жили прекрасно; ни одного слова неприятного не было сказано, ну ровно, ровно ничего. "Я пришел сказать, что хочу с тобой разводиться, жить так не могу, еду в Париж или в Америку". Далее С. А. Толстая описывает, что хотела уехать к Кузминским. "Стал умолять: останься. Я осталась; но вдруг начались истерические рыдания, ужас просто, подумай, Левочка, и всего трясет и дергает от рыданий".
  
   1 Вероятно имеются в виду страницы первого заграничного издания "Исповеди", выпущенного Элпидиным в 1884 г. В таком случае Толстой отчеркнул места из X-ой и ХII-ой главы "Исповеди". Установке настоящего письма соответствуют следующие слова конца X-й главы: "Со мной случилось то, что жизнь нашего круга -- богатых ученых -- не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши действия, рассуждения, наука, искусства -- всё это предстало мне в новом значении. Я понял, что всё это -- одно баловство, что искать смысла в этом нельзя. Жизнь же всего трудящегося народа, всего человечества, творящего жизнь, представилась мне в ее настоящем значении".
   2 Зачеркнуто: наша жизнь дурная вредная надо изменить ее выйти из нее. Но так как изменить ее нельзя вдруг, надо час за часом день
   3 Зачеркнуто: Причина эта в людях, сознание истины И
   4 Зачеркнуто: ты отчасти не хотела, отчасти не могла. По мере Когда совершался во мне мой переворот и по мере того, как он внутренняя жизнь моя более и более изменялась, ты продолжаешь ты
   5 Толстой писал о Гоголе Н. Н. Страхову 14 (?) октября 1887 г.: "Ведь я опять относительно значения истинного искусства открываю Америку, открытую Гоголем 35 лет тому назад. Значение писателя вообще определено там (письмо к Языкову 29) так, что лучше сказать нельзя". О нем же Толстой писал П. И. Бирюкову 10 октября того же года: "Пошлость, обличенная им, закричала: он сумасшедший и 40 лет литература продолжает идти по тому пути, ложность которого он показал с такой силой, и Гоголь, наш Паскаль, -- лежит под спудом. Пошлость царствует, и я всеми силами стараюсь, как новость, сказать то, что чудно сказано Гоголем".
   6 Зачеркнуто: вопросом жизни или смерти -- повеситься или жить.
   7 Эпизод с жившим в семье Толстых учителем В. И. Алексеевым, которого здесь вспомнил Лев Николаевич, связан с убийством Александра II. Когда это случилось в 1881 г., Толстой решил отправить письмо вступившему на престол Александру III с целью вызвать помилование убийц его отца. Алексеев горячо поддержал этот план. В своих воспоминаниях (не напечатанных) Алексеев пишет, что он так ответил Толстому на его вопрос о целесообразности посылки письма на имя царя: "Какое счастье и радость будет, если прочитав это письмо, он поступит по учению Христа. И как вы будете раскаиваться, если государь вспомнит эти слова после казни: "ах, жаль, что никто мне не напомнил раньше этих слов спасителя". -- Слова эти слышала графиня Софья Андреевна за дверьми из своей комнаты. Вдруг, дверь отворяется, выбегает взволнованная графиня и с сердцем, повышенным голосом говорит мне, указывая пальцем на дверь: -- Василий Иванович, что вы говорите... Если бы здесь был не Лев Николаевич, который не нуждается в ваших советах, а мой сын или дочь, то я тотчас же приказала бы вам убираться вон. -- Я был поражен таким выступлением графини и сказал: "слушаю, уйду...". -- Инцидент загладился тем, что С. А. Толстая за столом при всех извинилась перед Алексеевым за свою резкую выходку.
   8 Зачеркнуто: я работал так, стал раздавать мужикам и своим и чужим то, что у меня просили, когда моя вера стала переходи
   9 На пустом месте страницы, сбоку, написано рукой С. А. Толстой: противоречие этому можно найти в письмах Льва Николаевича к жене. Он сам устроил весь переезд в Москву и давно к нему готовил семью.
  
   Н. Л. Озмидову.
   1885? г. Декабря 19.
   [...] Я уезжаю измученный -- избитый нравственно. Завидую вашей жизни и вашему положению -- именно потому, что вы в нужде, т. е. на свободе, а я в хомуте, который изодрал мне все плечи -- всю душу.
  
   Н. Н. Страхову.
   1885 г. Декабрь?
   Сейчас прочел ваши прекрасные две статьи,1 дорогой Николай Николаевич, они мне очень понравились по строгости и ясности мысли, по простоте распутывания умышленно запутываемого. Я читал их, любуясь на мастерство работы, но с некоторым равнодушием и осуждением: зачем заниматься таким искусственным ходом мыслей, вроде того чувства, с которым разбираешь решение шахматной задачи? Бутлеров2 сочинил задачу; вы решили. Интересно, удивительно, но зачем это мне? Конец статьи, однако, подействовал на меня иначе, он мне объяснил, почему вы сделали и делаете такие усилия, что можете так легко разрешить такие задачи и, главное, показал мне вас, вашу душу, то чужое и родное мне в вашей душе, которое и сближает и разделяет нас. Вы никогда так не высказывались, или я теперь только понял вас. Конец этой статьи объяснил мне все: и ваше пристрастие к индийской мудрости и к m-me Guyion,3 к углублению в себя [...].
   Вы между прочим пишете, что чаще и чаще думаете о смерти, чувствуете ее приближение и уходите из мира, в котором не видите никакого просвета, ничего, чтР бы вызвало надежду на лучшее. Ведь это нездоровое душевное состояние. И вот в этой статье мне дан ключ ко всему. Познание есть в известном смысле отрицание, понижение, удаление от себя того, чтР познается (и далее до черточки). Это совершенно справедливо по отношению к познанию всего внешнего мира, за исключением человека -- всех людей, т. е. того, что познает не во мне одном, но и вне меня. Познание понижает и удаляет внешний мир, но зато и для того только, чтобы поднять и приблизить человека. И тут-то кажущееся мне разномыслие мое с вами. Мне кажется, что вы познание и удаление ставите целью. Я же считаю его средством. Познание мира и человека, принижающее и удаляющее первое и возвышающее, и приближающее второе, есть только орудие, которое надо взять в руки, прежде чем и для того, чтобы начать работу. Я, мы все упали с неба в какое-то заведение. Первое -- нужно жить, т. е. употреблять в дело свои руки, голову, свое движение и время, т. е. работать. Для того, чтобы это делать, надо понять где я? чтР я? Какое мое назначение? (Я подчеркиваю этот вопрос потому, что для меня он главный, и мне кажется, что у вас он выпущен.) И для этого мне надо познать. Познание это дает мне великое удовлетворение; но это удовлетворение делается страданием (как бы я ни раздувал его), если я тотчас не употреблю этого познания, удалившего и принизившего внешний мир, и поднявшего, и приблизившего человека, уяснившего для меня, разместившего для меня правильно весь окружающий меня хаос, если я не употребляю это познание на исполнение своего назначения, на работу, всем существом моим для того, чтР поднялось и приблизилось для человека. [...]
  
   P. S. Я перечел, чтР написал, и боюсь, что не ясно, а мне дорого передать вам всю мою (дорогую мне, которой я живу) мысль. На то только мы, любящие друг друга люди, и нужны друг другу, чтобы общаться духом. Мне кажется, что индийцы, Шопенгауер, мистики и вы делаете ту ошибку, ничем неоправдываемую, что вы признаете мир внешний, природу, бесцельной фантасмагорией. Задача духа есть освобождение от подчинения этой внешней игры материи, но не для того, чтобы освободиться. Иначе гораздо бы проще было и не подневоливать дух этой игре. И каждый может освободиться радикально, убив себя. (Я никогда не верил и не понимал этого страха перед метампсихозой, которая руководит Буддою.) Задача состоит в освобождении не для освобождения, а для освобожденной жизни -- труда в этих самых материальных условиях жизни. Человек, освобождающийся из темницы, почти всегда думает, что освобождение и есть цель, а между тем он освобождается для того, чтобы жить. Также я представляю себе ваш взгляд. Все нереально, все фантасмагория, все мое представление и больше ничего; это так только до тех пор, пока я подчинен этим призракам. Но как скоро я освободился от подчинения, так призраки становятся орудием и реальностью из реальностей; составляют необходимое условие моей жизни духа, когда все эти прежде странные и страшные орудия непонятного мне заведения становятся настолько понятными, необходимыми и покорными, подчиненными мне. Боюсь, что, желая разъяснить вам свою мысль, я еще больше запутал ее. Вы, впрочем, один из тех редких людей, которые умеют понимать чужие ходы мыслей. Материальный мир не есть ни призрак, ни пустяки, ни зло, а это тот материал и те орудия, над которыми и которыми мы призваны работать. Я возьмусь без уменья и без охоты строгать и, сбив себе руки, обругаю доску и рубанок; это же самое я делаю, когда называю материальный мир пустяками или злом.
  
   1 Н. Н. Страхов в  3232 "Нового времени" за 1885 г. от 26 февраля поместил свою статью "Физическая теория спиритизма", на которую отвечал известный сторонник спиритизма А. М. Бутлеров там же в  3411 от 27 августа 1885 г. статьей "Медиумизм и умозрение без опыта". В  3487 и 3502 от 11 и 26 ноября 1885 г. Н. Н. Страхов в свою очередь напечатал свой ответ, в виде открытого письма к А. М. Бутлерову -- "Закономерность стихий и понятий". Эти две статьи вероятно и разумеет Толстой.
   2 Александр Михайлович Бутлеров (1828--1886), химик, академик; был одним из горячих сторонников спиритизма.
   3 Жанна-Мария Бувье де ла Мотт Гюйон (Jeanne-Marie Bouvier de la Motte Guyon) (1648--1717) -- писательница по религиозно-нравственным вопросам, сочинения которой довольно усердно распространялись в России в первой четверти XIX столетия, в эпоху расцвета мистицизма.
  
  
   1886
  
  
  
   Е. Ф. Юнге.
   1886 г. Января 20--21?
   [...] Помогай вам Бог перенести болезнь -- операцию хорошо; если уж нужно. Думка за горами, а смерть за плечами у всех нас и без операции. На днях она (смерть) заглянула к нам. Умер меньшой сын Алеша. Заболел горлом -- простая жаба -- ни круп, ни дифтерит и в 36 часов умер. Жена очень огорчена и мне жалко, что нет любимого мальчика, но огорчаться можно только тогда, когда мы старательно закрываем глаза на те законы, которым мы подчинены.
   [...] желаю вам спокойствия душевного. А что будут резать и на пользу или нет -- это все равно. Только бы сердце не резало ни что; только бы найти для него такое убежище, где ничто не достанет его. И убежище я знаю одно: вера в то, что мы живем не для себя, а для исполнения воли Бога. А воля Бога в том, чтобы все люди любили друг друга как братья. А исполнение ее в том, чтобы самому любить и вокруг себя установлять это любовное общение по мере сил.
  
   Екатерина Федоровна Юнге (р. 24 ноября 1843 г. -- ум. 20 января 1913 г.), рожд. гр. Толстая -- дочь гр. Федора Петровича Толстого (1783--1873), вице-президента Академии художеств и Анастасии Ивановны, рожд. Ивановой (1817--1879), троюродная сестра Льва Николаевича, жена врача-окулиста Эдуарда Андреевича Юнге (1833--1898); художница, автор воспоминаний. Познакомилась с Толстым еще девочкой в доме своего отца. В 1884 же году возобновила знакомство с ним, находясь "под впечатлением" его "Нового Евангелия".
  
   Ф. Ф. Тищенко.
   1886 г. Февраля 11?
   [...] Но дело не в 50 рублях и не в 50 миллионах. Денежная сторона дела не только ничтожная, но и вредная. Избави вас Бог от того, чтобы сделать свое писание средством приобретения денег. Дело в том, чтобы не погрешить словом, а употреблять его на пользу людям. От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься. За всякое слово праздное дашь ответ в день суда. Из вашего рассказа я заключил, что вы имеете способность чувствовать за других и словами связно и ясно выражать эти чувства, и потому полагаю, что вы можете быть полезным людям писанием, если только вы в своем писании будете руководствоваться любовью к людям и истиной.
   Есть издания "Посредника" (может быть вы слышали про них; а если не слышали, то я посылаю вам несколько этих изданий), в котором я принимаю участие и которое считаю самым важным делом. Получив и прочтя ваш рассказ, я тотчас же прикинул его на ту мерку, которой я руководствуюсь для писания и выбора книг для этого издания. С первых же страниц я заметил в вашем рассказе1 достоинства: живого, образного описания событий и недостатки, почерпнутые вами из нашей господской и ничтожной литературы 1) непоследовательность рассказа: после описания болезни Луки -- описание деверьев Анны, которое перебивает рассказ и 2) ненужные эпитеты и украшения, и округления слога, который только расхолаживают впечатление. Читая дальше, я заметил, что рассказ ведется с знанием быта и верным описанием и с чувством, но те же недостатки украшения слога, иностранных слов -- "горизонт" и т. п. и, кроме того, недостаток полной естественности. Например: 1) если женщина могла родить и вернуться на работу, то это надо было подробнее объяснить. 2) Ошибка Анны о том, что урядник спрашивает ее об ее грехе, само по себе верно и очень хорошо, но описано неестественно, преувеличено и от того много теряет. Преувеличена тоже сцена суда. Но все это ничего. Недостатки есть во всяком произведении; в общем повесть написана хорошо. Но главное то, что вся повесть обращена не к большинству людей, -- не к простым людям, не к таким Аннам, которых так много мучается на свете, а к интеллигентному читателю, к урядникам, к судейским. Эти могут почерпнуть пользу из повести; люди же простые, сама Анна и ее близкие ничего не почерпнуть, кроме или того, что грех не грех, или же -- отчаяния. И в этом вы испортили свою повесть влиянием господской отрицательной и байронической литературы. Если бы вы писали, имея в виду Анн и отца ее убитого ребенка, вы бы написали тоже, но осветили бы это иначе. И вышла бы прекрасная повесть. Общий вывод мой тот, что если вы верите в истину (истина одна -- учение Христа), то вы можете писать хорошо; но только при том непременном условии, чтобы иметь в виду не исключительную публику образованного класса, а всю огромную массу рабочих мужчин и женщин. Если вы не читали тех книг, которые я посылаю вам, то прочтите их и вникните и в направление, и в характер их и попытайтесь написать такую же. Мне кажется, что вы можете. Направление ясно -- выражение в художественных образах учения Христа, его 5 заповедей; характер -- чтобы можно было прочесть эту книгу старику, женщине, ребенку, и чтоб и тот, и другой заинтересовались, умилились и почувствовали бы себя добрее.
   Постарайтесь писать в этом роде. Если вам нужны деньги, то вы получите и деньги за этот труд. Но, ради Христа, не стройте свою матерьяльную жизнь на литературной работе. Это разврат.
  
   Федор Федорович Тищенко (р. 1858) -- писатель. Уроженец Харьковской губ., Сумского у., деревни Ульяновки. Учился в Харьковском Ветеринарном институте, но не окончил его, из-за крайне стесненных матерьяльных условий. Служил по акцизу. В 1887 г. вынужден был покинуть Сумский уезд после столкновения с местным старшиной, которого обличал во взяточничестве и несправедливых поборах с крестьян. Был судим; приговорен к одному дню ареста. После этого поселился в Ахтырском у., деревне Краснополье. С 18 марта 1891 г. и по 18 марта 1894 г. был в ссылке в Вологодской губернии. Позднее жил в Москве, работая на Московско-Курской ж. д., а с 1899 г. в Московской городской управе. На литературное поприще выступил в 1886 г. Помещал свои рассказы и повести в "Русском богатстве", "Вестнике Европы" и "Русских ведомостях". Отдельным изданием его сочинения вышли в 1902 и 1908 гг. С Толстым лично познакомился 28 марта 1894 г. в Москве. В 1896--1897 гг. бывал неоднократно у Толстого. Первое письмо Ф. Ф. Тищенко к Толстому относится к началу 1886 г., когда он прислал Толстому на прочтение один из своих рассказов. Лев Николаевич, прочтя и почувствовав в авторе дарование, вступил с Тищенко в переписку, в которой принял, до некоторой степени, роль руководителя начинающего писателя, давая последнему нужные для него указания и советы. Об этом Тищенко впоследствии написал воспоминания. См. Ф. Ф. Тищенко, "Как учит писать гр. Л. Н. Толстой", М. 1903. См. также Ф. Тищенко, "Л. Н. Толстой. Воспоминания и характеристики" -- "Голос минувшего" 1916, 11, стр. 157--190.
  
   1 Упоминаемый здесь рассказ "Грешница" был напечатан в "Русском богатстве" 1886 г.  7 и 8, за подписью "Ф. Тарасенко".
  
   П. А. Денисенко.
   1886 г. Февраля 19?
   Дело, занимающее вас -- народный театр, очень занимает и меня. И я бы очень рад был, если бы мог ему содействовать; и потому не только очень буду рад тому, что вы переделаете мои рассказы в драматическую форму, но и желал бы попытаться написать для этого прямо в этой форме. Откровенно вам скажу, что я не понимаю цели вашего журнала, полагаю, что он не может принести никакой пользы и потому этому делу не сочувствую. Если вы имеете что сказать о народном театре, то это всегда можно сделать в книжке, статье, в журнале. Издание же журнала поглощает много времени непроизводительно и втягивает невольно во многое нехорошее. Главное же, издание вашего журнала отвлечет от вашего главного, огромного по назначению дела: попытки сделать из театра игрушки, препровождения времени или школы разврата, орудие распространения света между людьми. Отдайтесь все этому делу и не раздумывая, не готовясь прямо, перекрестясь, прыгайте в воду; т. е. переделывайте, переводите, собирайте (я сейчас напишу) пьесы такие, которые имели бы глубокое вечное содержание и были понятны всей той публике, которая ходит в балаганы, и ставьте их, и давайте, где можно -- в театрах ли, в балаганах ли. Если вы возьметесь за это дело, я всячески -- и своим писаньем, и привлечением к этому делу людей, которые могут дать средства для затрат (если это нужно), буду служить этому делу. Но дело само по себе огромного значения и доброе божье дело; и непременно пойдет и будет иметь огромный успех. Где тут еще издавать журнал. Это дело займет вас и всех тех, которые возьмутся за него; и если сотни людей отдадутся все этому делу -- все будет мало. [...]
  
   Павел Александрович Денисенко -- петербургский актер. В 1886 г. организовал журнал под названием "Дневник русского актера", который выходил в Петербурге, под его же редакцией (всего вышло семь выпусков). О П. А. Денисенко есть упоминание в письмах В. Г. Черткова к Толстому от 24 февраля 1886 г. и от 28 марта 1886 г. (AЧ). К Толстому П. А. Денисенко обратился по вопросу о создании народного театра. Вот что он писал об этом: "Не задолго до начатия журнального дела мы обратились к графу Л. Н. Толстому с просьбой разрешить нам переделку серии его превосходнейших народных рассказов в пьесы для народного русского театра. По нашему разумению такие пьесы для народа -- пьесы наилучшие; они должны действовать самым благотворным образом на самые его чувства, которые жизнь покрывает вообще густой корой грязи. Не потому, что бы мы претендовали на авторскую славу, связанную с великим именем, или на успешнейший сбыт наших переделок, взялись мы за такое трудное дело, а потому, что на этот дивный материал никто не обращал до сих пор внимания. Между тем этот материал только в настоящее время и может дать пьесам народного театра глубокое, сердечное и простое, до поразительности, разумное направление. На нашу просьбу мы к великому счастью получили полнейшее согласие нашего великого художника писателя" (П. А. Денисенко, "По поводу письма гр. Л. Н. Толстого" -- "Дневник русского актера" 1886. 1 (март). В  2 и 3-4 "Дневника русского актера" появилась инсценировка рассказа Толстого "Чем люди живы" (названная "народной игрой") в изложении "П. А. Д...ова". -- Письма Денисенко к Толстому в архиве последнего не обнаружены; возможно, что Толстой их уничтожил, так как впоследствии отношения с Денисенко были для него тяжелы.
  
   Г. А. Русанову.
   1886 г. Марта 15?
   [...] Так ясно и родно мне ваше душевное состояние, и так вы ясно и просто выразили. Вы по болезни, а я по годам, мы оба стоим ближе к гробу, чем большинство. И те мысли и вопросы, которые занимают вас, не переставая занимают меня. Я также, как и вы, вижу, но приглядываешься иногда, хочется ближе рассмотреть и формулировать; но этого нельзя, не нужно и не должно. Хозяин поставил на работу. Если понял то, чего хочет хозяин от нас, то не зачем и некогда спрашивать и догадываться, что мне будет. Но чем больше и лучше удается работать, тем больше уверенность.
   [...] Мне очень много дела, чему я радуюсь, потому что думаю иногда, что большая часть этого дела -- божье.
  
   Г. А. Русанов писал Толстому: "Положение мое опять очень дурное. Никогда еще оно не было таким дурным во всю мою жизнь. Руки и ноги в паралитическом состоянии (года два уже), которое понемногу ухудшается. Хожу плохо, пишу с трудом. В более или менее близком будущем грозит мне всё самое скверное и, что всего хуже для меня, -- может быть полная потеря зрения, которое и теперь уже очень ослаблено. Доктора находят болезнь неизлечимой" (из письма Г. А. Русанова к Толстому от 11 марта 1886 г. ).
   Г. А. Русанов довольно пространно описывал свое душевное состояние до и после знакомства со взглядами Толстого и его пониманием евангельского учения. Свой духовный подъем он приписывал исключительно влиянию воспринятого им нового мировоззрения. Но это оптимистическое настроение зачастую подавлялось сомнениями. Вот что он писал об этом в своем письме: "Я уже сказал Вам, что у меня есть вопрос, который тревожит меня иногда. Много тоски дал мне он за мою жизнь. Это вопрос о том, что будет со мною, с моим духом, там, по ту сторону жизни, или, правильнее, будет ли что-нибудь там, после смерти, кроме того, что (как выразился дядя Ерошка) "сдохнешь, трава вырастет на могиле, вот и всё" (из письма Г. А. Русанову к Толстому от 11 марта 1886 г.).
  
   Т. М. Бондареву.
   1886 г. Марта 1--20?
   [...] Из вашей статьи я почерпнул много полезного для людей и в той книге,1 которую я пишу об этом же предмете, упомянул о том, что я почерпнул это не от ученых и мудрых мира сего, но от крестьянина Т. М. Бондарева. Свое писание об этом я очень желал бы прислать вам, но вот уж лет пять все, что я пишу об этом предмете, о том, что мы все живем не по закону Бога, все это правительством запрещается, и книжки мои запрещают и сжигают. По этому-то самому я и писал вам, что напрасно вы трудитесь подавать прошения министру Внутренних Дел и государю.2 И государь, и министры, все запрещают даже говорить про это. От этого самого я и боюсь, что и вашу проповедь не позволять напечатать всю вполне, а только с сокращениями. [...]
   Я думаю так, что если человек понял истину Божию и высказал или написал ее, то она не пропадет. Моисею не довелось увидать обетованной земли, а он-то и привел в нее народ. Так-то и всем слугам Божиим. Плохой тот пахарь, который оглядывается назад: много ли он напахал? Скажу вам про себя: пока я писал книжки о пустяках -- по шерсти гладил -- все мои книжки хвалили и печатали, и царь читал и хвалил; но как только я захотел служить Богу, и показывать людям, что они живут не по закону, так все на меня опрокинулись. Книжки мои не пропускают и жгут, и правительство считает меня врагом своим. Но скажу вам, что это не только не огорчает меня, но радует, потому что знаю, что они ненавидят мое писание не за меня, а за то, что оно обличает их; за то, что я говорю о Божием законе, и они его ниспровергли. И я знаю, что закон Божий скрыть нельзя, он в огне не сгорит и в море не потонет. А от гонения он только яснее виден людям тем, которые стремятся к Богу.
   Так-то и вы не тужите о том, что прошения ваши не принимают и ответа не дают. Вы сами говорите, чтР на кого жалуетесь, тому и прошение подаете. Не тужите и о том, что ваши ближние вас не понимают и не ценят. Что вам за дело? Ведь вы не для славы человеческой трудились и трудитесь. А если трудитесь для Бога, то Бог, видящий втайне, -- воздаст явно. Только бы знать, что служишь сыну Божию. А ваше дело Божие. Оно принесло плоды и принесет, только не придется нам видеть их и вкусить от них. Я знаю по себе, что ваше писание много помогло людям и будет помогать. А чтобы сразу это все так сделалось -- этого нельзя и ждать не надо.
   Заставить всех силком трудиться никак нельзя, потому что сила-то вся в руках тех, которые не хотят трудиться. Надо, чтобы люди сами поняли, что жизнь трудовая, по закону Бога, блаженнее, чем тунеядство. И есть люди, которые понимают это и сами бросают тунеядство, и с охотой берутся за земельный труд. Заблудшие же люди еще не понимают этого и отстаивают всеми силами свое тунеядство и не скоро поймут свое заблуждение. А пока они сами не поймут, -- с ними ничего не сделаешь. И вот чтоб они поняли это, нужно им разъяснить закон Бога.
   Вы это самое и делаете -- служите этим Богу и потому знаете, что вы победите, а не они; а скоро ли это будет? -- это дело Божие. Так я сужу.[...]
  
   1 "Так что же нам делать?" гл. XXXVIII
   2 В предыдущем письме Толстой также писал Т. М. Бондареву по поводу подачи прошения министру внутренних дел и государю. Но Бондарев, как видно, не понял слов Толстого и об этом сообщил Жебуневу. Л. Н. Жебунев в свою очередь написал об этом Толстому. И здесь уже последний писал по этому поводу вторично.
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1886 г. Марта 12--20?
   [...] По письму вашему вижу, что житейское болото засасывает вас. Держитесь, голубчик, как и я стараюсь держаться, твердо зная, что мое дело (такое же и ваше) содействовать установлению Царства Божия на земле, уясняя его законы; но делая это не иначе, как при доброй жизни; добрая же жизнь в любовных отношениях со всеми людьми. Мне до сих пор помогает Бог в последнем. Помогай Он и вам. Мне представляется, что дело наше -- уяснение истины; но это мало, просто истины -- она бывает шершавая, ершом, -- не входит в людей, и прежде выражения истины нужно расположить людей любовью к принятию ее. [...]
  
   В. Фрею.
   1886 г. Марта 1--31?
   Все недоразумение зиждется на том, что вы, говоря о религии, совсем не то понимаете под нею, что понимали Конфуций, Лао-тзе, Будда, Христос. У вас религию надо выдумать или по крайней мере придумать -- и такую, которая хорошо бы действовала на людей и сходилась бы с наукой и которая бы совокупляла и обнимала все, согревая людей, поощряя их к добру, но не нарушала бы их жизни. Я же понимаю (льщу себя надеждой, что не я один) религию совсем не так. Религия есть сознание тех истин, которые общи, понятны всем людям во всех положениях, во все времена и несомненны как 2 в 2 = 4. Дело религии есть нахождение и выражение этих истин, и когда истина эта выражена, то она неизбежно изменяет жизнь людей. И потому то, чтР вы называете схемой -- не есть вовсе произвольное утверждение кого-нибудь, а есть выражение тех законов, которые всегда неизменны и чувствуются всеми людьми. Дело религии подобно делу геометрии. Отношение катетов к гипотенузе всегда было, и люди знали, что есть какое-то; но когда Пифагор указал и доказал его, то оно стало достоянием всех. И говорить, что схема нравственности нехороша, потому что она исключает другие схемы, все равно, что говорить, что теорема отношения катетов к гипотенузе нехороша, потому что она нарушает другие ложные предположения. -- Оспаривать схему (как вы называете), истину (как я называю) Христа нельзя тем, что она не подходить к выдуманной религии человечества и исключаете другие схемы (по вашему), ложь (по-моему), а ее надо оспаривать, прямо доказав, что она не истина. Религия слагается не из набора слов, который может хорошо действовать на людей; религия слагается из простых, очень видных, ясных, несомненных нравственных истин, которые выделяются из хаоса ложных и обманных суждений, и таковы истины Христа. Если бы я нашел такие истины у Каткова,1 я сейчас же невольно бы их принял. На этом вашем непонимании того, чтР я, да и все люди религиозные считают религией, и на желании поставить на место этого известную форму пропаганды, зиждется недоразумение.
  
   Вильям Фрей -- Владимир Константинович Гейнс (р. 30 октября 1839 г. -- ум. 5 ноября н. ст. 1888 г.) -- писатель и общественный деятель, сторонник учения Огюста Конта, проповедник, так называемой, "религии человечества". Происходил из дворян Эстляндской губернии, воспитывался в Брест-Литовском кадетском корпусе и дворянском полку; затем окончил Академию генерального штаба по геодезическому отделению и был оставлен преподавателем высшей математики в Академии и одновременно прикомандирован к Пулковской обсерватории. Отличаясь выдающимися способностями, скоро обратил на себя внимание высших военных сфер. Перед ним открылась блестящая карьера. Но общественный подъем 1860-х годов, захвативший и его, заставил пойти по другому пути. По своей натуре В. Фрей принадлежал к числу тех, для кого искание правды жизни было единственным стимулом их деятельности. Еще будучи учеником Академии, он сдружился с некоторыми революционерами и одно время входил в тайное общество "Земля и воля". Однако вполне их взглядов не разделял и после разгрома организации "Земля и воля" и ареста некоторых ее членов, отошел совсем. В 1868 г., только что женившись (на Марии Евстафьевне Славинской), уехал с женою в Северную Америку, где принял американское подданство и имя Вильяма Фрея. Его целью было -- примкнуть к какой-нибудь коммунистической общине, каких в то время было много в Америке. Но, побывав в некоторых из них, он не удовлетворился их жизнью. Он, по его словам, понял, что без нравственного возрождения общинная организация невозможна. После долгих скитаний, пройдя самые разнообразные стадии "черного труда" (был извозчиком, наборщиком, просто батраком и т. п.), в половине 1870-х годов вместе с некоторыми русскими эмигрантами (А. К. Маликовым, Н. В. Чайковским, Н. С. Бруевичем и др.) организовал в Канзасе земледельческую ферму-коммуну. Однако, очень скоро эта коммуна распалась, и в 1884 г. он переселился в Англию. Пребывание его в Америке помимо чисто практического значения, было знаменательно для него тем, что там он познакомился с учением О. Конта и Г. Спенсера и стал горячим последователем и проповедником учения позитивизма. Приехав в Лондон, одной из своих главных целей поставил пропаганду идей "религии человечества". С этой же целью в 1885 г. летом он приехал и в Россию. Услышав здесь о деятельности Толстого в области религиозно-общественной и ознакомившись с его сочинениями: "Исповедью" и "В чем моя вера" (которые произвели на него сильное впечатление), он написал Толстому большое письмо, в котором критически разбирал его учение. Толстой пригласил его к себе в Ясную поляну. Свидание состоялось 7 октября 1885 г., когда Фрей приехал к Толстому и прожил до 12 октября 1885 г. Об этом свидании он написал подробный отчет, в котором довольно оптимистично смотрел на возможность обращения Толстого на путь религии человечества. Но уже после второго свидания, в декабре того же года, в Москве, он должен был сознаться, что "несмотря на их взаимную любовь и уважение друг к другу, между ними существует какая-то несоизмеримость, что есть вопросы, по которым и они перестают понимать друг друга" (см. "Письма В. Фрея к Л. Н. Толстому", GenХve. М. Elpidine. 1887, стр. 6-7). Между тем Фрей не терял совсем надежды на свое влияние на Толстого и после неудачной попытки подействовать на него устно, написал второе большое письмо (26 февраля 1886 г.). Толстой, внимательно прочитав его, сделал на некоторые положения Фрея нечто вроде ответов, приписав их на полях рукописи. В конце же сделал заключение, которое мы и приводим выше. В марте 1886 г. В. Фрей выехал из России. Последние годы жизни он провел почти безвыездно в Лондоне, работая в типографии и всё свое свободное время посвящая изучению и распространению учения О. Конта. Умер Фрей в большой бедности.
   Несмотря на крупные разногласия во взглядах, Толстой навсегда сохранил самую лучшую память об этом замечательном человеке "по самым редким нравственным качествам" и его жизни, по словам Льва Николаевича, "бывшей полным осуществлением его убеждений". В 1889 г. Толстой начал статью о Фрее, текст которой неизвестен.
  
   1 Михаил Никифорович Катков (1818--1887), публицист, с 1856 г. (и до смерти) редактор-издатель "Русского вестника". В начале своей литературной деятельности держался умеренно либеральных взглядов; одно время был близок с Н. В. Станкевичем и В. Г. Белинским; позднее изменил свои убеждения вправо, придав "Русскому вестнику" характер органа строго консервативного направления. Толстой поместил в "Русском вестнике": в 1859 г. -- "Семейное счастье"; в 1863 г. -- "Казаки"; в 1865 г. -- "Война и мир" -- первые две части под заглавием: "Тысяча восемьсот пятый год"; в 1875--1877 гг. -- "Анна Каренина".
  
   Н. Н. Ге (отцу) и А. П. Ге.
   1886 г. Марта 30--31?
   [...] Помогай вам Бог, дорогой и милый друг, хорошенько отряхнуть весь прах с ног своих, выйдя из этого столь властного, пока в нем сидишь, и столь ничтожного, смешного, когда из него выйдешь, соблазна собственности.1 Впрочем, напрасно я и говорю это: я по себе знаю, что вернуться к этому нельзя, а только удивляешься, как мог я так портить свою жизнь. Никакой соблазн не нарушает так любви к людям, как этот. [...] Главное не вмешивайтесь, а вообразите себе, что это не ваше было хозяйство, а мое. [...]
  
   Толстой отвечает Н. Н. Ге на его письмо: "Я в настоящем смысле этого слова отказался от всякого имущества своего и по желанию Анны Петровны предложил взять имение Петруше и еще одному стороннему -- оба согласились и потому все отдано Петруше. Я пока веду дело как слуга и таким останусь, но забота, отягчавшая мою душу, свалилась, и я свободен. Я поехал в Киев. Жил у Теплова и ходил в школу учить юношей искусству. Правда умилила юношей, и они поняли, что искусство воскресло. Я нарисовал там же три эскиза. "Ваня перед умирающим отцом" в "Упустишь огонь не потушишь"; Елисея на ходу остановившегося и слушающего двух баб, о нем говорящих -- "Пора уходить"; и Иоанна, обнимающего грешника в дверях райских. Эти эскизы я оставил в Киеве у Теплова для братий. Меня об этом просили. Без слез я не могу ни читать, ни думать об этом Иоанне. Я выразил наверно то, что сам испытал. Он -- вы все от Старика до Саши обняли меня, грешника, полюбили и ввели в двери райские. Кто это испытает, тот поймет эту картину, он поймет, что было в сердце того, кто сочинял.... Переделал "Распятие", надписавши текст: "других спасал, а себя не может спасти" и дух картины поднялся страшно. Вот всё, что я сделал. Затем начинаю неустанно работать: буду делать одно дело -- дело всех: работать по воле отца и служить всем -- любить всех" (из письма Н. Н. Ге от 27 марта 1886 г.).
  
   1 Об этом же Н. Н. Ге писал своему приятелю М. Ф. Каменскому, приблизительно, в это же время (15 июня 1886 г.): "Я повинился во всех моих грехах. Я отказался от всякого имущества, а отдал всё, что имел, жене Анне Петровне и детям. Я живу у них потому, что они этого желают. Всё, что я заработал и что Бог послал, я отдал им и всем, кто меня попросит, потому что я не делаю различия между своими и чужими. У меня нет чужих. Куда я не обращаюсь с любовью, везде меня любят, кормят, заботятся -- против моего желания; у меня никаких забот матерьяльных нет, и я счастлив" (В. В. Стасов, "Н. Н. Ге" изд. "Посредника" М. 1904, стр. 300).
  
   Венделю Гаррисону. Черновое.
   1886 г. Март -- апреля 15?
   [...] Узнать про существование такой чистой христианской личности,1 какою был ваш отец,2 было для меня большою радостью. Я не успел еще прочесть всей книги, но декларация непротивления, по моему мнению, действительно есть эра в истории человечества. Декларация эта, как она была составлена почти полстолетия тому назад, выражает вполне те sentiments, которые мы исповедуем теперь и которые будут исповедовать все люди, потому что они выражают вечный закон Бога для людей, открытый Христом и долженствующий быть выполненным, пока не совершится все.
   Позвольте мне обратить к вам два вопроса и две просьбы. Очень бы был счастлив, если бы мог отплатить вам какой-нибудь услугой. Вопросы и просьбы мои следующие: 1) Нет ли биографии краткой вашего отца, обнимающей всю его жизнь? Мне бы хотелось поскорее узнать всю его судьбу. 2) Продолжает ли существовать общество не противления. И где его орган, и кто его члены? Мне странно делать этот последний вопрос: Общество непротивления есть не исключительное общество, а это собственно есть единая церковь, начавшаяся с Христа и никогда не могущая прекратиться.
   Вопрос мой собственно значит: есть ли люди, сознательно исповедующие истинную веру и обличающие смело заблуждения quasi христиан, признающих правительства и неразлучное с ним насилие. [...]
  
   Вендель Гаррисон (Wendel Р. Garrison) (р. 1844 г. -- ум. в марте 1907 г.) -- сын Вильяма Ллойда Гаррисона.
  
   Толстой сообщает в книге "Царство божие внутри вас" (гл. I): "Сын Вильяма Ллойда Гаррисона, знаменитого борца за свободу негров, писал мне, что прочтя мою книгу "В чем моя вера", в которой он нашел мысли, сходные с теми, которые были выражены его отцом в 1838 году, он, полагая, что мне будет интересно узнать это, присылает мне составленную его отцом почти 50 лет тому назад декларацию или провозглашение непротивления -- "Non-resistance"". Вероятно Толстой получил тогда первые два тома биографии Гаррисона (Нью-Йорк, 1885--1886).
  
   1 Зач.: про которую я к стыду своему не знал
   2 Вильям Ллойд Гаррисон (William Lloyd Garrison) (1805--1879), американский общественный деятель, борец за отмену рабства в Соединенных штатах северной Америки; один из первых проповедников заповеди "непротивления злу злом". Основал в 1883 г. Американское общество против рабства (общество "аболиционистов") в Филадельфии, был его президентом с 1843 г. до самой отмены рабства в 1865 г. Написал трактат под заглавием "Декларация чувств" (Declaration of Sentiments) -- "провозглашение основ, принятых членами общества, основанного для установления между людьми всеобщего мира". Толстой перевел "Декларацию". Из начатого им предисловия к ней выросла книга "Царство божие внутри вас". -- Подробная биография Гаррисона (в нескольких томах), написанная его сыновьями (Нью-Йорк, 1885--1889), была прислана ими Толстому. На основании ее была составлена популярная биография его В. Г. Чертковым и Miss F. Hollah (London, изд. "The Free Age Press", 1904), к которой Толстой написал предисловие, напечатанное в журнале "Свободное слово" 1904 (январь)  9, под заглавием "Гаррисон и непротивление насилием".
  
   Вендель Гаррисон ответил Толстому письмом от 5 мая 1886 г. нов. ст., которое здесь приводим в переводе: "Милостивый государь, Вы должны были уже получить от моего брата краткую биографию моего отца, написанную вскоре после смерти последнего его другом и сотрудником Оливером Джонсоном. Это единственная биография, охватывающая всю его деятельность, но вы заметите, что период после 1840 г. (заключительная дата наших томов) излагается непропорционально сжато. Произошло это не от недостатка материала, а потому, что книга угрожала выйти из своих пределов, в отношении как размера, так и стоимости издания. Мы еще не можем определить объем тома, над которым мы работаем в настоящее время, но он во всяком случае доведет повествование до конца 1846 года. -- Вместе с предыдущим письмом мой брат послал по почте на ваш московский адрес один том на память и два портрета моего отца за последние годы. Я надеюсь, что эти отдельные пакеты дошли до вас благополучно. -- "Непротивление" прекратилось за недостатком денежной поддержки зимою 1842 г. Общество "Непротивление" устраивало ежегодные митинги в Бостоне (но вероятно помимо этого их пропагандистская деятельность мало выражалась) до 1848 г., после которого оно было по всей вероятности закрыто. Подобного общества на смену ему не возникало, хотя непротивленческая "Коммуна" в Хопдэле, Массачусетс, пережила его на много лет (ее основатель Адин Баллу до сих пор живет в Хопдэле). Многие из единомышленников моего отца коренным образом изменили свои взгляды во время нашей большой гражданской войны, поведшей к уничтожению рабства. У моего отца принципы не расходились с делом.--Вы любезно выразили желание обменяться подарками. Для нас достаточно того, что наши книги доставили вам неожиданную радость -- найти родную душу в далекой стране. Мы могли бы прибавить, что чтение ваших мастерских произведений -- не только вашего изложения веры, но ваших в высшей степени нравственных и облагораживающих душу романов -- оставило и навсегда оставит нас вашими должниками. Тем не менее, однако, простите меня, если я попрошу два ваших фотографических портрета (один для брата). И так как ваши почитатели в этой стране были бы рады разделить это приобретение с нами, я, далее, прошу вашего разрешения заказать с них гравюру на дереве для американского народа. Это будет выполнено самым художественным образом. С великим и сердечным уважением остаюсь преданный вам Вендель Гаррисон".
  
   С. А. Толстой.
   1886 г. Мая 4.
   [...] Дома было много приходивших мужиков. Всегда была бедность, но все эти года она шла, усиливаясь, и нынешний год она дошла до ужасающего и волей неволей тревожащей богатых людей. Невозможно есть спокойно даже кашу и калач с чаем, когда знаешь, что тут рядом знакомые мне люди -- дети [...] -- ложатся спать без хлеба, которого они просят и которого нет. И таких много. Не говоря уже об овсе на семена, отсутствие которых мучает этих людей за будущее, т. е. ясно показывает им, что и в будущем, если поле не посеется и отдастся другому, то ждать нечего, кроме продажи последнего и сумы. Закрывать глаза можно, как можно закрывать глаза тому, кто катится в пропасть, но положение от этого не переменяется. Прежде жаловались на бедность, но изредка, некоторые; а теперь это общий один стон. На дороге, в кабаке, в церкви, по домам, все говорят об одном: о нужде. Ты спросишь: что делать, как помочь? Помочь семенами, хлебом тем, кто просят, можно, но это ни помощь, это капля в море, и кроме того сама по себе эта помощь себя отрицает. Дал одному, 3-м почему не 20-и, 1000, миллиону. Очевидно нельзя дать, отдав и все. Что же делать? Чем помочь?1 Только одним: доброй жизнью. Все зло не от того, что богатые забрали у бедных. Это маленькая часть причины. Причина та, что люди и богатые, и средние, и бедные живут по зверски, -- каждый для себя, каждый наступая на другого. От этого горе и бедность. Спасенье от этого только в том, чтобы вносить в жизнь свою и потому других людей другое -- уважение ко всем людям, любовь к ним, заботу о других и наибольше возможное отречение от себя, от своих эгоистических радостей. Я не тебе внушаю или проповедую, я только пишу то, что думаю -- вслух с тобой думаю.
   Я знаю, -- и ты знаешь, -- всякий знает, -- что зло человеческое уничтожится людьми, что в этом одном задача людей, смысл жизни. Люди будут работать и работают для этого, почему же мы не будем для этого самого работать.
   Расписался бы я с тобой об этом, да почему то мне кажется, что ты, читая это, скажешь какое-нибудь жестокое слово, и рука нейдет писать дальше. [...]
  
   1 С. А. Толстая писала 5 мая: "Безнадежно твое отношение к делу, что помочь нельзя. А для переворота общественного твои мысли, твои книги -- важны, а пример и направление в жизни нас грешных, маленьких людей -- ничтожны. Любви же больше необходимо в человечестве, и это, пожалуй, что важнее всего. Еще, мысль о том, что одному, десяти и т. д. -- людям не важно помочь, -- я всегда отвергаю. Одного накормили -- хорошо, двух -- еще лучше, а миллион и того лучше. И потому ты самых голодных пока накорми; а я, как Иван дурак листьями, так я твоими сочинениями денег сколько хочешь натру".
  
   П. А. Буланже.
   1886 г. Мая 10?
   Я скован с другим человеком цепью, которую я сам сковал и которую считаю священною. Мне хочется пить, и я знаю, что тут под горой источник; но тот, с кем я скован, думает, что под горой пропасть, в которой мы оба погибнем. Что ж мне делать? Разорвать цепь? Не могу. Я считаю эту связь не своим делом, a исполнением воли Бога. Насильно тащить этого другого под гору? Не могу. Я знаю, что я этим не привлеку его, а оттолкну от источника, который нужен ему, как и мне. Что ж мне делать? Ничего. Т. е. не делать того, чтР противно моему разумению или воле Бога. И будет то самое, что должно и нужно. Жажда, которая есть во мне, не уничтожится, а только увеличится. Сострадание к тому, кто лишает себя блага, точно также и стремление мое останется тем же.
   Всегда, во всякую минуту, когда я, не разрывая связи и не причиняя боли, могу приблизиться к тому, в чем я вижу благо, я буду приближаться и приближать его; а в этом приближении к свету не одного меня, a всех и есть цель моей жизни. Я смело говорю вам это, потому что я не только так думаю, но я это испытывал и испытываю. Одна опасность при этом, которую я тоже испытываю, это то, что слабость моя пользуется этим, чтобы оправдать мое подчинение тем соблазнам, от которых я освободился теоретически, но которые сидят еще во мне по инерции. Вот тут то на этом пути нужна мудрость и чистота, о которой говорить Христос. Т. е. чем выше та задача, которую поставил себе, тем строже суд над собою.
   Я пишу вам все это и вместе с тем, чувствую, по тому, что я узнал о вас, что мои слова излишни: вы все это знаете и точно так и поступите. В этом особенно подтверждает меня второй ваш вопрос1 и то решение, которое вы себе предложили. Я ничего не мог бы придумать лучшего. Одно, что это план, что это загадыванье, которое тем опасно, что оно накладывает узы лишние на человека и столь легкое и естественное неисполнение этого предположения, можете принести лишнее горе и разочарование. Главное же то, что не верю я не столько докторам, сколько тому, чтобы знание человеческое могло решать вопросы жизни, рождения и смерти.2 Но это мое личное мнение. В вашем же деле, мне думается, главным решителем тех отношений, в которые вы должны стать к вашей жене -- она. Трудное это положение, но и в нем выход не найдется из какого-нибудь нашего решения, а только из того же сознания истины, о котором я говорил сначала, которое тянет не переставая, без поспешности, но и без перерыва от тьмы к свету. Только бы не спутано, не застлано было сознание. Если око твое будет чисто, то и все тело, т. е. матерьяльная жизнь будете светла.
   [...] Чтобы не говорили доктора и какие бы боли и слабость он3 ни испытывал -- он не болен, как сотни и 1000 окружающих его людей с правильной деятельностью спинного мозга.
  
   Павел Александрович Буланже (р. 1 июня 1864 г. -- ум. 25 февраля 1925 г.) -- окончил физико-математический факультет Харьковского университета со степенью кандидата. С Толстым познакомился в 1886 г. В 1897 г. "за участие в агитации среди кавкасских духоборов подлежал высылке в одну из прибалтийских губерний под надзор полиции. Но по распоряжению министра внутренних дел мера эта заменена была разрешением ему выехать за границу, с условием не возвращаться в Россию без особого на то разрешения" (из записки чиновника особых поручений Ратаева от 11 октября 1900 г. Сводка В. Н. Карякина "Московская охранка о Л. Н. Толстом и толстовцах" -- "Голос минувшего" 1918,  4--6). В сентябре 1897 г. выехал за границу. Поселившись в Англии, издал "Братский листок" в духе идей Толстого. Одно время заведывал типографией у В. Г. Черткова, также высланного из России и жившего в Англии. Возвратился в Россию в ноябре 1899 г. С 1900 г. работал в управлении Московско-курской железной дороги. В 1900 г. занят был организацией издания еженедельника "Утро", которое однако не было разрешено цензурой. В 1906--1907 гг. в компании с Александром Петровичем Печковским организовал в Москве типографию, которая просуществовала недолго. -- Написал ряд статей о Толстом.
   В своих "Воспоминаниях" П. А. Буланже замечает, что в этом письме он писал по поводу его разногласий с женой, вызвавших с ней серьезные столкновения и поставивших перед ними вопрос о разводе. Вопрос этот осложнялся рождением у них сына.
  
   1 В письме к Толстому П. А. Буланже ставил ряд вопросов, на которые и отвечал Толстой. Об этом П. А. Буланже делает такое примечание: "Первая часть письма относится к моему вопросу о том, следует ли продолжать жить с своей женой, если мы видим, что совсем не сходимся в своих взглядах на жизнь и совместной жизнью друг с другом только осложняем нашу жизнь? Вторая часть письма говорит о моем предложении, что в случае если мы так несогласны, то можно продолжать жить друг с другом, но не в супружеских отношениях, а в обыкновенных дружеских отношениях, потому что нас уже связало рождение нашего ребенка" ("Воспоминания о Толстом").
   2 Этот абзац является ответом Толстого на третий вопрос, о котором так говорит П. А. Буланже: "Я говорил в своем письме о том, что доктора нашли у моей жены узкий таз и грозят тем, что она никогда не в состоянии разрешаться от бремени благополучно, а потому естественно возникает вопрос о братской жизни с ней" ("Воспоминания о Толстом").
   3 Г. А. Русанов. С Г. А. Русановым П. А. Буланже познакомился случайно в вагоне и скоро сдружился с ним, живя в период своего студенчества в одном городе.
  
   В. Н. Давыдову.
   1886 г. Мая 20.
   Владимир Николаевич, я прочел внимательно ваше письмо и первую часть первого вашего сочинения: "Отбор в этике", и пробежал остальное. Пробежал, потому что не мог интересоваться. Не мог же интересоваться потому, почему нельзя с интересом следить за решением уравнения, по моему мнению, неправильно составленного. Последнее мое сочинение,1 [...] если бы оно попалось вам, объяснило бы вам мое отношение и причины его к позитивизму и к основанной им науке социологии.
   Мы оба старые люди, оба, как вы и предполагаете совершенно верно, любим и ненавидим одно и то же и потому нам лгать друг перед другом не за чем. Меня ужасно огорчило ваше письмо и чтение ваших сочинений. По моему мнению ваша деятельность столь же драгоценная по искренности и силе вашего убеждения отравлена и обессилена суеверием -- одним из самых ядовитых -- "научным", т. е. верою в то, что люди 50 лет тому назад получили откровение о том, как двигалось, движется и должно двигаться человечество, т. е. мы сами, те, которые знаем это. Возражение мое в самой сжатой форме вашей теории такое (не возражение, a устранение ее). В людях существует стремление к человеческой жизни и обратное. Вы испытываете в себе это стремление к человечности, я испытываю его. Я знаю безграмотных мужиков сознательно испытывающих его, Конфуция, Лаодзи, Будду, Сократа, Исайю, Христа (как бы ни были разукрашены эти предания, те, кто писал их испытывали те же стремления и выражали их). Мало того, я по себе и по многим другим вижу людей на моих глазах переходивших от бесчеловечного стремления к человечному. Вся история человечества -- прогресс; в нем есть только уяснение сознания человечности, как закона, есть передвижение линий жизни человечества по равнодействующей между двумя стремлениями по мере уяснения сознания закона человечности. Опыт истории ваш, мой и сотен людей, наблюдаемых мною, показывает мне, что в человеке есть возможность сознания законности и блага человечности и беззаконности и зла бесчеловечности. Из этого я не могу не сделать того вывода, что мое служение человечеству, исполнение дела моей жизни (и вашей также) есть еще большее уяснение закона человечности для себя и для других людей, возбуждение их сознания тем более, что я к этому чувствую непреодолимое стремление и на каждом шагу вижу благие результаты этого. И для такой деятельности научный, социологический аппарат мне представляется не только излишним и неудобным, но и положительно вредным. Вредным он мне представляется потому, во первых, что он называется научным, точно также как церковь называется святою, только потому, что он не имеет ничего научного, а весь основан на самых произвольных, ничем не доказанных предположениях. Уяснения сознания достигается прежде всего уничтожением суеверия. Научная же социология есть только суеверие, начиная с человечества, принимаемого за организм и кончая законом Дарвина.2 Вредно же это учение еще и потому, что вместо того, чтоб указывать ту прямую, которую она ведет к человечности, сторону параллелограмма сил, оно показывает равнодействующую и потому еще более отклоняет равнодействующую. Вредно еще потому, что оно вносит сложность и хитрость туда, где все очень просто и ясно. Люди угнетенные и угнетатели не знают неизменного закона (он скрыть от них), о том, что благо для человека возможно только тогда, когда счастье его не нарушает блага других. Для того же, чтобы найти ту мерку личного блага, которое не нарушает блага других, есть только одно средство: полагать свое благо в благе других. Закон жизни таков, что человек в этом полагающий свою жизнь, получает наибольшее личное благо. И этот закон подтверждается и теоретически, и опытно. Весь прогресс человечества состоит только в этом сознании. Улучшение состояния человечества только в распространении уяснения этого сознания, в увеличении числа людей сознавших то, что их личное благо приобретается только служением благу других. Для меня все в этом (я уверен, что и вы не будете отрицать этого). А если это так, то на что вам и мне социология с своими запутанными и шаткими основами, с своими заданиями (в роде богословских) о происхождении всего и законах этого происхождения, с своими догматами борьбы за существование и подбора? К чему мне факультеты социологии и способы пропаганды? Все, что мне нужно и нужно всему человечеству, -- существовало и существует, и не перестанет существовать; и все так просто и ясно, и все так свойственно природе моей и всякого человека.
   Нравственное учение, состоящее в уяснении сознания блага только общего, а не личного всегда существовало и не перестало существовать; оно освятило и уяснило мое сознание вместе с другими людьми, и я по мере сил своих стараюсь содействовать его уяснению, зная, что только это уяснение даст благо мне и другим людям, и что в этом уяснения словом, и делом, и жизнью задача жизни человека и людей. [...]
  
   Владимир Николаевич Давыдов (р. 9 ноября 1820 г., -- ум. 19.. г.), родился в селе Сотницком, Суджанского у., Курской губ. В 1838 г. кончил курс в морском корпусе и поступил мичманом в Балтийский флот. В 1845 г. вышел в отставку, поселившись у себя в деревне, с целью отдать себя научной работе, в частности -- изучению социологии, которой интересовался еще с ранних лет. В 1873 г. для "облегчения обработки своих трудов" уехал за границу; жил в Лондоне. В том же году в Лейпциге в изд. Брокгауза напечатал первый свой труд: "Научная промышленность". В 1881 г. написал доклад "Федеральному факультету социологов", который он предполагал в будущем организовать для более полной разработки науки социологии. В 1883 г. в Женеве издал по-русски: "Опыт социологии: науки устройства человечно-счастливого сообщежития", за подписью: "О. Че-к" ("Один Человек"). В мае 1884 г. на обратном пути в Россию был арестован на границе и заключен в тюрьму, где просидел шестнадцать дней. По освобождении был отправлен на родину, с обязательством безвыездно проживать в своей деревне. Помимо этого над ним был учрежден гласный надзор, снятый в декабре того года.
   В письме своем от 7 мая 1886 г., на которое отвечает Толстой, старался раскрыть Толстому всё значение социологии и ее роли в будущем, и между прочим писал: "Дарвиновское уяснение биологического закона борьбы за существование вооружало меня новыми рабочими силами. Относительно борьбы за существование у людей Дарвин ограничился только ее стороной зоологической, т. е. борьбой людей только одними их органами и силами антропологическими. А мне пришло в голову уяснить закон борьбы социологической, т. е. специально человеческой: борьбы людей вооруженных (из всех животных одному только человеку свойственными) орудиями человеческого искусства: капиталами имущественными и через них капиталами научного знания".
   Одновременно с письмом послал Толстому одно из последних сочинений: "Отбор в этике" (1884).
  
   1 Толстой разумеет свою статью: "Так что же нам делать?", в извлечениях напечатанную в XII томе пятого издания собраний сочинений Толстого.
   2 Чарльз-Роберт Дарвин (Darwin) (1809--1882) -- естествоиспытатель и философ.
  
   Л. Е. Оболенскому. Неотправленное.
   1886 г. Мая 15--22?
   [...] Мы не можем быть несогласны. Всякое жесткое слово грех; но трудно говорить не оскорбляя, когда имеешь дело с таким запутанным вопросом, каков у нас, т. е. в интеллигенции -- женский вопрос.1 Все дело поставлено навыворот. Говорят и пишут обо всем, только не о главном, о том, как женщинам исполнять свое исключительное призвание. Мой брат смеясь говорить мне, прочтя одну критику на Ивана Ильича. "Тебя хвалят за то, что ты открыл то, что люди умирают. Точно никто не знал этого без тебя". Желал бы я также открыть другую новость, что женщинам свойственно рожать. Но чувствую, что этой новости женщины известного круга долго не поверят. Вы говорите в своей статье, что женщины идут на курсы, чтобы обеспечить себя, мужа. Зачем им обеспечивать мужа мужской работой?
  
   1 Письмо Л. Е. Оболенского от 20 апреля 1886 г., где он писал по поводу резкости нападок Толстого на так называемую "интеллигентную женщину" и, между прочим, говорил, что "истина, высказанная с любовью и мягкостью, убеждает сильнее".
   2 Л. Е. Оболенский, "Лев Толстой о женском вопросе, искусстве и науке" -- "Русское богатство" 1886, 4.
  
   Е. В. Винер.
   1886 г. Мая 21--22?
   Вы пишете, что я не доверяю вам; это несправедливо, это не то. Если бы вы хотели сделаться богатой или самой элегантной дамой Одессы, я бы не сомневался и не боялся бы за успех, главное потому, что мне не интересен успех; но теперь когда вы хотите сделать то, чтР мне радостнее всего видеть на свете, я боюсь, боюсь как боится подрядчик, смотрящий на рабочего делающего на большой высоте драгоценную для него и общую с его делами работу. Я уверен, что вы также смотрите на меня: как бы не сорвался и не убился и не оставил работу неоконченной, да еще даль бы повод другим сказать, что и не следовало туда лазить. [...] Об этом самом вопросе мне хочется написать: именно о том, чтР есть и была всегда только одна истина жизни и потому одна только вера в эту истину, и она раз навсегда открыта в сердцах всех людей: Будда, Конфуций, Лаодзи, Сократ; Христос делали только то, что они откидывали ложь личных заблуждений, нараставшую на эту истину, и показывали истину во всей ее чистоте. Это сделал Христос с необычайной силой и эту самую истину опять засорили люди; и опять до тех пор пока люди будут люди, они будут продолжать дело очищения. Это похоже на то, как чистят песком или кирпичом -- надо запачкать, чтобы чище вычистить. Помогай вам Бог истины не отходить от него и жить с ним и по нем. [...]
  
   Елизавета Владимировна Винер (р. 9 июня 1862 г. -- ум. 15 апреля 1928 г.) -- дочь крымского помещика; в конце 1870-х гг. кончила курс в Астраханской гимназии. В 1887 г. вышла замуж за Н. Ф. Джунковского (1861--1916). Была близка с кружком "Посредника"; одно время сотрудничала в нем, исполняя переводные и компилятивные работы. С Толстым познакомилась в 1886 г. в Ясной поляне, куда она приехала после прочтения его статей: "Жизнь в городе" и "В чем счастье", которые на нее так сильно подействовали, что она решила изменить свою жизнь, поселиться в деревне и работать простую крестьянскую работу. Но, пробыв недолгое время в Ясной, она по совету Льва Николаевича возвратилась к себе на родину (в Крым -- куда она дошла пешком). Позднее (в 1887 и 1897 гг.) еще несколько раз виделась с Толстым.
   Письмо Е. В. Винер, на которое отвечает Толстой, было написано по возвращении ее из Ясной поляны. В нем она рассказывала о своей дороге и благодарила Толстого за всё то, что он ей дал во время ее пребывания в Ясной, и писала: "Мне всегда тяжело говорить об этом, потому что я знала, что Вы не верите моей искренности. И Вы были правы в этом: в моей душе столько гадости и лжи, ко всякой песчинке искреннего чувства примешивается столько фальшивого и тщеславного, что, для чужого глаза в особенности, темнота должна быть непроглядная" (из письма Е. В. Винер от 17 мая 1886 г.).
  
   А. Н. Островскому.
   1886 г. Мая 22?
   [...] Цель наша издавать то, чтР доступно, понятно, нужно всем, а не маленькому кружку людей, и имеет нравственное содержание, согласное с духом учения Христа. Из всех русских писателей ни один не подходит ближе тебя к этим требованиям, и потому мы просим тебя разрешить печатание твоих сочинений в нашем издании и писать для этого издания, если Бог тебе это положит на сердце. Обо всех подробностях, если ты согласишься (о чем я очень прошу и в чем почти уверен), то о всех подробностях чтР, как печатать и многом другом переговори с Чертковым. Я по опыту знаю, как читаются, слушаются и запоминаются твои вещи народом и потому мне хотелось бы содействовать тому, чтобы ты стал теперь поскорее в действительности тем, что ты есть несомненно -- общенародным в самом широком смысле писателем. [...]
  
   Александр Николаевич Островский (1823--1886) -- драматург. Толстой старался привлечь А. Н. Островского к сотрудничеству в "Посреднике". Однако, скоропостижная смерть последнего (2 июня 1886 г.) помешала этому осуществиться в полной мере. В "Посреднике" напечатаны с разрешения
   А. Н. Островского, явившегося результатом письма к нему Толстого, две комедии: "Бедность не порок" и "Не так живи как хочется".
  
   О. Н. Озмидовой.
   1886 г. Май?
   Обыкновенно в нашем взгляде на жизнь и смерть видят что-то мистическое; но тут нет ничего такого. Я люблю свой сад, люблю читать книжки, ласкать детей. Умирая, я лишаюсь этого, и потому мне не хочется умереть и я боюсь смерти. Может случиться, что вся моя жизнь составлена из таких временных мирских желаний и их удовлетворений. Если так, то мне нельзя не бояться того, чтР прекратит эти желания. Но если эти желания и их удовлетворение заменялись во мне и заменились другим желанием исполнять волю Бога, отдаться ему в том виде, в котором я теперь и во всех возможных видах, в которых я буду, или есмь, -- то чем больше они заменились, тем меньше, не столько мне страшна смерть, -- но тем меньше существует для меня смерть. А если они заменились совсем, то и нет ничего, кроме жизни, и нет смерти. Заменять мирское, временное вечным, это -- путь жизни, и по нем то надо идти нам. А как -- это в своей душе знает каждый из нас. И вы знаете, когда поищите у себя в глубине сердца. Помогай вам Бог, милая Ольга Николаевна. Жить вам лучше всего там, где меньше всего заботы о мирских условиях жизни. И я думаю, что это -- дома. Но если вы знаете главное, то вы и все знаете.
  
   Ольга Николаевна Озмидова (р. 1865) -- дочь Н. Л. Озмидова, одна из последовательниц Толстого. В 1884--1885 гг. сотрудничала в "Посреднике". В 1886 г. жила в трудовой земледельческой колонии вместе со своим отцом на Кавказе. В январе 1887 г. вышла замуж за Ф. Э. Спенглер (1860--1908).
  
   Н. Н. Ге (сыну).
   1886 г. Июня 1.
   [...] Сначала Бог сотворил людей вечными. Они все росли, стали глупые, добрые, мягкие и все росли, как лопухи и ничего не делали. Тогда он сократил их рост, сделал их стареющимися, смертными, т. е. что они старелись и умирали, как засыпали и опять рожались, старелись и умирали, и помнили, откуда родились, и знали поэтому куда опять родятся. Тоже было нехорошо. Они стали ленивы -- все откладывали -- после. Тогда он скрыл от них откуда и куда они рожаются. Тогда они подумали, что они только и живут здесь в продолжении короткой жизни и тогда стали очень злы, все хотели для себя. Тогда нечего было делать Богу, и он сделал, как теперь, дал людям разумение жизни, не в прошедшем и будущем, не здесь и там, в жизни самой в себе.1
  
   1 Эту мысль позднее Толстой развил в легенде: "Труд, смерть и болезнь" (1903).
  
   Н. Н. Страхову.
   1886 г. Июня 21.
   [...] Я очень мало знал Николая Яковлевича,1 но очень хорошо полюбил его. И если бы я мог жалеть о чьей-нибудь смерти, то очень жалел бы о нем. [...]
  
   1 Николай Яковлевич Данилевский.
  
   О. Н. Озмидовой.
   1886 г. Июля 5.
   [...] Все то, чтР вы испытываете, и как о том думаете -- очень хорошо. Но не хороши те условия, в которые вы себя поставили: в эти условия поставил вас не Бог, не жизнь, а ваше рассуждение. А рассуждение всегда ошибочно. Вы ищете жизни истинной и чувствуете, что та жизнь, которой вы живете или жили, далека от нее. Это чувствует всякий, кто понял жизнь истинную. Для достижения же жизни истинной после и среди жизни ложной нужно уяснение сознания -- веры и привычки следовать в делах истинной веры, в противность прежней привычке следовать в делах ложной веры. А для этого нужно спокойствие внутреннее и внешнее, устранение от себя всего ничтожного, развлекающего. Вы же, изменив внешним образом жизнь, сделали много затруднений лишних. Скажу вам про себя. Я живу все на том же месте, в тех же условиях; но если я вспомню свою жизнь, свой взгляд на все окружающее за 100 лет тому назад, то я вижу, что переменилось все -- и люди, и места, и условия, -- все я вижу иначе, все более другое, чем если бы я переехал на другой конец света. Я понимаю вашу цель, понимаю, что вас тянуло к изменению жизни на такую, при которой вы бы стали как можно ближе к самым низшим в материальном положении и признаю, что и в этой жизни есть своя польза. Но не говоря о том, что необычные условия стесняют внутреннюю работу, а в ней все -- в этом искусственном изменении условий жизни есть противление воле Бога (что-то в роде поступления в монахи), есть выбор -- я хочу жить с теми, а не с теми, с кем я живу; и есть соблазн, подобный тому, что человек в жару мечется с места на место, думая, что на новом месте воздух будет прохладнее -- среди новых людей будут лучше мои отношения к людям. А люди не столько одинаки, но они все -- один сын человеческий. А если я не нашел или любовного общения, или работы для любовного общения с моей женой, с моей матерью, отцом, сыном, то я нигде не найду. А молодые, непривычные, нетерпеливые работники всегда так делают: покапают в одном месте -- "ахнет, тут крепко, дай попробую в другом, в третьем". Это самообман, не делайте этого, голубушка.... У вас есть теперь, пока у вас нет своей семьи, готовый материал для работы, это -- ваши близкие, т. е. родители. Нет в нас совершенств и все мы друг другу можем и должны помогать. Отец, мать -- вам, вы им. Я знаю, как мне часто помогают и очень люди и много моложе меня и, по-светски судя, много ниже меня по уму и образованию. А.... слабых мест вы не знаете, а своих вы знаете и любите их. [...]
  
   Письмо О. Н. Озмидовой, на которое отвечает Толстой, датировано: "24 июня 1886 г. дер. Хвостово". В нем она писала: "Мой дух сравнительно покоен теперь; я чувствую, что я вышла на тот путь, который ведет к Христу. Мне радостно, что я иду к нему, но счастлива я быть не могу, ибо я вижу, как я еще далеко от него. Тут видя кругом себя только крестьян и их трудовую простую жизнь, которою мы кормимся, нельзя быть довольной. Тут ясно видишь, как я виновата перед ними, виновата вот именно перед всей этой деревней, что ела и ем хлеб, не зарабатывая его.... За ваше письмо большое, большое спасибо. Конечно вы знаете, как я рада была получить его. Я над ним много думала, и сейчас думаю и мне выясняется всё яснее значение вечной жизни в Боге. Лично я не боюсь смерти, и доискиваясь причины этого, я нахожу, что если бы я не чувствовала Бога кругом себя, я бы не хотела умереть."
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1886 г. Июля 17--18?
   [...] С внутренней стороны все хорошо. Отчаиваешься часто, грустишь, и все напрасно, если есть в душе и когда он есть, ключ воды живой, то он не останавливается и не может не производить последствий; только не надо рассчитывать на них, оглядываться.
   Я ничего не пишу, но не перестаю жить, слава Богу, т. е. двигаться в том направлении, в котором я также, как и вы, радостно чувствую, что я всегда с вами. Вчера вместе с вашим получил письмо от Колички. Как он сильно, спокойно и твердо, не переставая радостно растет, радостно для себя и для других. [...]
  
   Н. Л. и О. Н. Озмидовым.
   1886 г. Сентября 2.
   Получил вчера ваши письма, милые друзья Николай Лукич и Ольга Николаевна и из обоих одно и то же радостное чувство, что вам хорошо и что вы все-таки недовольны -- не недовольны, а не удовлетворены. Это -- признак людей, идущих по пути, а не стоящих, какими мы все хотим быть. [...]
   Самое верное определение моего состояния: помираю от ноги. И, действительно, -- выздоровлю или нет, но теперь помираю, т. е. поток жизни -- служения -- сузился в чуть каплющую струйку. Лежишь и ждешь выхода одного из двух, и оба принимаю с радостью. Доктор, которому я против воли подвергся, говорит, что опасности нет, но будет долго воспаление и разрушение надкостницы. Но это в самом деле никому, ни мне -- если я люблю в себе то, чтР можно любить, -- ни друзьям моим -- если они делают тоже -- не может быть интересно.
   [...] пишет, что ей больно за вас и, кажется, что вы одиноки. Я понимаю это чувство и сам испытываю его к людям, которых люблю, и к вам. И потому хочется сказать вам, что вы не одиноки, а дороги и любимы всеми людьми, любящими ту истину, которой вы служите. Мне не только кажется, но я вижу несомненно, что мы все одинаково любим друг друга. Вы -- только по свойству своего служения истине -- отталкиваете от себя людей, не любящих ее, и знаю, что это вам больно. [...]
   .[...] Как-то странно складывается составь вашего поселения; но все материальное не в нашей власти, а духовное единение -- в нашей, и оно, Бог даст, будет велико у вас. [...]
  
   Толстой отвечает на письмо О. Н. Озмидовой от 23 августа 1886 г., в котором она описывала свое устройство и жизнь в колонии. Между прочим писала: "Как хорошо сегодня у меня на душе, давно так не было; я с особенной любовью сегодня готовлю обед и работаю. Спасибо большое, большое за ваше письмо; если бы не было мне так больно за свою мерзость, это письмо была бы моя радость. Как хорошо место из вашего письма, где вы пишете: "Главное надо стараться, чтобы под состояние общей грусти и раздражения не подставлять выдуманных причин этой грусти и этого раздражения". Только второй раз прочтя ваше письмо, я вдруг их поняла и поняла причину своей грусти. И как часто я это делала, и как часто под таким ложным освещением мне казалась жизнь несносной. Ваши слова: "Дальше от людей -- ближе к Богу" мне понятны с одной стороны и с отрицательной -- меньшее зло. Но ведь без людей -- не познаешь и счастье в добре? Чего я тут не понимаю?" .
   К письму О. Н. Озмидовой сделана приписка Н. Л. Озмидова: "Я живу хорошо и рядом с этим "хорошо" (не умею лучше выразить, вы поймете) ежедневно то самое чувство, которое вас заставило заплакать прочитавши некоторые слова Оли. Это тоже, что вы писали Энгельгардту про свою скорбь об унижении людьми "сына человеческого".
   В своем письме от 23 августа 1886 г. О. Н. Озмиздова писала Толстому: "Про папу просите написать.... он не может жить душою с нами, нашими интересами; мы иногда говорим глупости и нам весело, а ему они не смешны; он улыбнется, скажет: "вот болтают глупости, точно дети" и пойдет в свою палатку. Иногда посмотришь ему вслед и подумаешь: "что у него на душе! Всегда один, сидит или работает, говорит мало". И когда подумаешь это -- больно, больно сожмется сердце! Жаль мне его, что он всегда одинок со своей душою, со своими мыслями, хотелось подойти к нему, приласкать его, а вот не выходит -- и стыдно иногда при всех, или какое-либо движение его, или тон голоса, или самое глупое неважное случится и мешает. Не спит он по ночам -- кости все у него ноют. Что он не передумает за эти часы! Господи, как он одинок, как ужасно это чувство".
  
   А. А. Толстой.
   1886 г. Сентября 2?
   [...] Вы спрашиваете обо мне. Как ни странно это сказать, мне очень, очень хорошо. О ноге там говорят, что воспаление накостницы и рожа и т. п., но я знаю очень хорошо, что главное в том, что я "помираю от ноги", как говорят мужики, т. е. нахожусь в положении немного более близком к смерти, чем обыкновенно, и именно от ноги, которая указывает на себя болью. И это положение, как и вы прекрасно говорите, -- чувствовать себя в руке Божией очень хорошее, и мне и всегда желается в нем быть, и теперь не желается из него выходить.
   В самом деле, очень большие и продолжительные телесные страдания и после них телесная смерть, это такое необходимое и вечное, и общее всем условие жизни, что человеку, вышедшему из детства, странно забывать про это хоть на минуту. Тем более, что память об этом, всегдашнее ожидание этого не только не отравляет жизни (если она есть), но только придает ей твердость и ясность. -- Если я смотрю на свою жизнь, как на свою собственность, данную мне для моего счастья, то никакие ухищрения и обманы не сделают того, чтобы я мог покойно жить в виду смерти. Только тогда можно быть совершенно равнодушным к телесной смерти, когда жизнь представляется только обязанностью -- исполнения воли Отца. Тогда интерес жизни не в том, хорошо ли или дурно мне, а в том, хорошо ли я исполняю то, чтР мне велено; а исполнять я могу до последнего издыхания и до последнего издыхания быть спокоен и радостен. Не говорю, что я такой, -- желаю быть таким и вам желаю этого. И надеюсь, что вы не будете несогласны с такой постановкой вопроса. А что бы вы не думали, что под исполнением воли я разумею что-нибудь особенное, я скажу, что воля Отца одна и всем известна -- любовь ко всем людям и единение с ними, начиная от самых близких до самых далеких. [...]
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1886 г. Сентября 10--11?
   [...] Не могу не дать старческого совета: поменьше предпринимать. Редко приходится раскаиваться в том, чего не сделал, а часто в том, что напрасно сделал. [...]
  
   Н. Н. Миклухо-Маклаю.
   1886 г. Сентября 25.
   [...] Интересует -- не интересует, а умиляет и приводит в восхищение в вашей деятельности то, чтР, сколько мне известно, вы первый несомненно опытом доказали, что человек везде человек, т. е. доброе, общительное существо, в общение с которым можно и должно входить только добром и истиной, а не пушками и водкой. И вы доказали это подвигом истинного мужества, которое так редко встречается в нашем обществе, что люди нашего общества даже его и не понимают. Мне ваше дело представляется так: Люди жили так долго под обманами насилия, что наивно убедились в том и насилующие, и насилуемые, что это-то уродливое отношение людей, не только между людоедами и христианами, но и между христианами, и есть самое нормальное. И вдруг один человек, под предлогом научных исследований (пожалуйста, простите меня за откровенное выражение моих убеждений), является один среди самых страшных диких, вооруженный вместо пуль и штыков одним разумом, и доказывает, что все то безобразное насилие, которым живет наш мир, есть только старый отживший humbug,1 от которого давно пора освободиться людям, хотящим жить разумно. Вот это-то меня в вашей деятельности трогает и восхищает, и поэтому-то я особенно желаю вас видеть и войти в общение с вами. Мне хочется вам сказать следующее: если ваши коллекции очень важны, важнее всего, что собрано до сих пор во всем мире, то и в этом случае все коллекции ваши и все наблюдения научные ничто в сравнении с тем наблюдением о свойствах человека, которое вы сделали, поселившись среди диких и войдя в общение с ними, и воздействуя на них одним разумом; и поэтому ради всего святого изложите с величайшей подробностью и с свойственной вам строгой правдивостью все ваши отношения человека с человеком, в которые вы вступали там с людьми. Не знаю, какой вклад в науку, ту, которой вы служите, составят ваши коллекции и открытия, но ваш опыт общения с дикими составить эпоху в той науке, которой я служу -- в науке о том, как жить людям друг с другом. Напишите эту историю, и вы сослужите большую и хорошую службу человечеству. На вашем месте я бы описал подробно все свои похождения, отстранив все, кроме отношений с людьми. [...]
  
   Николай Николаевич Миклухо-Маклай (р. 5 июля 1846 г. -- ум. 2 апреля 1888 г.) -- путешественник и естествоиспытатель. Воспитывался во Второй петербургской гимназии, затем в университете. Продолжал образование за границей. В 1866 г. предпринял путешествие на Мадеру, в Марокко; в 1869 г. посетил берега Красного моря и Малой Азии. В 1871 г. совершил поездку в еще почти неизвестную тогда Новую Гвинею, где высадился со своим слугой шведом и одним полинезийцем; прожил там до 1872 г.; после этого отправился на о. Яву, посетил полуостров Малакку. В 1876 г. возвратился в Новую Гвинею, где прожил до 1878 г., занимаясь помимо своих исследовательских работ и экскурсий, лечением туземцев-папуасов которые вначале относились к нему недоверчиво и даже враждебно, но постепенно освоились с неизвестным пришельцем и полюбили его. В 1878 г. отправился в Сингапур; потом переехал в Сидней. В 1879 г. посетил Новую Каледонию, о-ва Лояльти, Ново-Гебридские и др. В 1882 г. приехал в Петербург; посетил также и Москву. После этого вновь отправился в путешествие, был в Сиднее и Новой Гвинее (берег Маклая). С 1886 г. почти безвыездно жил в Петербурге, перевезя из Сиднея свою семью. (Женился он в 1883 г. на дочери сэра Дж. Робертсона, бывшего первого министра Нового Южного Валлиса.) Последние годы занят был описанием своих путешествий. В печати появилось до семидесяти шести его работ. Большинство из них напечатано в "Известиях императорского русского географического общества" и в "Verhandlungen der Berlinen Gesellschaft der Anthropologie, Ethnologie und Urgeschichte".
   Одной из отличительных черт деятельности Н.Н. Миклухо-Маклая был полный отказ его от употребления насилия в отношениях с дикарями. Несмотря на то, что он жил среди них почти один, он не был убит, а жил, сумев приобрести их доверие и любовь.
   Толстой интересовался жизнью Н. Н. Миклухо-Маклая, видя в ней до некоторой степени проведение на практике дорогого ему принципа непротивления злу злом. В дневнике Д. П. Маковицкого приводится характерный в этом отношении рассказ Толстого. Вот что передает Лев Николаевич: "Миклухо-Маклай жил в уединении.... между островитянами Новой Гвинеи, живя с туземцами. Имел на них влияние своим мужеством, -- когда чужое племя взяло в плен старика того племени, у которого жил Миклухо-Маклай, его лакея, чтобы его убить, он пошел туда и внушил им, что нельзя убивать, и они отпустили старика, -- целомудренностью, в противоположность европейским матросам и непротивлением злу. Миклухо-Маклай непротивление злу проводил на практике. Это никем не замечено и им самим" (из дневника Д. П. Маковицкого от 29 августа 1906 г.).
   Письмо Толстого является ответом на письмо Н. Н. Миклухо-Маклая от 19 сентября 1886 г., в котором последний писал: "Я случайно слышал, что Вы интересуетесь некоторыми эпизодами моих странствий. Не знаю, насколько это верно, но на всякий случай, рискуя даже показаться "навязчивым", посылаю Вашему сиятельству две брошюры, касающиеся моего пребывания в Новой Гвинее".
   На это письмо Толстого Н. Н. Миклухо-Маклай отвечал письмом от 21 февраля 1887 г., где писал: "Позвольте искренно поблагодарить Вас за письмо от сентября 25-го и вместе с тем прошу простить, что так долго не отвечал на него. Письмо Ваше было не только для меня интересно, но результат чтения его повлияет немало на содержание книги о моих путешествиях. Обдумав Ваши замечания, и найдя, что без ущерба научному значению описания моего путешествия, рискуя единственно показаться некоторым читателям слишком субъективным и говорящим чересчур много о собственной личности -- я решил включить в мою книгу многое, что прежде, т. е. до получения Вашего письма, думал выбросить. Я знаю, что теперь многие, не знающие меня достаточно, читая мою книгу, будут недоверчиво пожимать плечами, сомневаться и т. д. Но это мне всё равно, так как я убежден, что самым суровым критиком моей книги, ее правдивости, добросовестности во всех отношениях, буду -- я сам. Итак, глубокоуважаемый Лев Николаевич, Ваше письмо сделало свое дело. Разумеется, я не буду возражать на Ваши нападки на науку, ради которой я работал всю жизнь, надеясь подвинуть ее по мере сил и способностей и для которой я всегда готов всем пожертвовать".
  
   Н. Л. Озмидову.
   1886 г. Октября 4.
   [...] Плохой пахарь, ненадежный для царства Божия, который оглядывается назад -- можно прибавить -- и тот, который глядит вперед, а не на свою борозду. Думать о том, что бы я мог сделать, если бы было то-то, и я был бы там-то, или о том, как много я сделал, -- одинаково обессиливает для жизни, как и думать о том, чтР я вперед могу сделать. и как будет важно то, чтР я сделаю. Это я говорю к тому, чтобы Оля раз навсегда выкинула из головы сравнение своей настоящей жизни с какою бы то ни было предшествующей или последующей, по той простой причине, что ни последующей, ни предшествующей -- нет, а есть только представление о ней; а настоящая -- есть и только одна она и важна, и свята. И сравнивать высшую сущность с фантазиями, и подчинять эту сущность фантазиям есть большой грех, т. е. ошибка. И жизнь моя во время моей болезни в тесном кружке людей, и невозможность двигаться, и переменять людей, и ваше письмо, и дневник Оли, рисующий вашу жизнь, навели меня на следующее: чтР я делаю, когда хочу всучить щетинку в дратву? Как обращаюсь с этими предметами? С величайшей внимательностью, осторожностью, нежностью, с любовью почти. Что делает часовщик, собирая часы, если он мастер и точно умеет делать часы? Все пальцы его заняты: одни держат колесо, другие подставляют ось, третьи придвигают шестерню. Все это они делают с мягкостью, нежностью. Он знает, что не только, если он грубо засунет одно в другое, но если даже чуть наляжет неловко на одну часть, забыв другую, то все разлетится и ему лучше не делать этого дела, если он не может отдать ему всех своих сил.
   Это я говорю вот к чему. Сначала люди живут, сами не зная зачем, живут в свое удовольствие, которое подменяет им вопрос "зачем?". Но потом приходит время для всякого разумного существа, он спрашивает зачем и получает тот ответ Христа, который мы с вами знаем: чтобы делать дело Божье. Неужели же дело Божье или менее важно, или менее сложно, чем щетинка или часы? Неужели можно делать дело Божье с плеча и все выйдет? В часах нельзя надавить не туда, куда надо. (Защитники мирской жизни, те прямо говорят: "Эка, тут разбирать! Не входить в место, бабацни молотком хорошенько, прямо войдет". Ему все равно, что остальное все сплющится; он и не видит этого). Так в часах нельзя работать без полного внимания и, так сказать, любви ко всем частям; неужели же можно так работать дело Божье? Хорошо так с плеча делать дело Божье (т. е. жить не в любви с братьями) тому, кто не совсем верит, что его дело есть дело Божье. И так это и бывает, и было со мной, когда человек начинает верить в то, что он живет только затем, чтобы делать дело Божье. Но когда человек поверит, что смысл его жизни только в том, чтобы содействовать единению людей, то он не может не отдаться весь тому делу, которое он делает, не может уже без осторожности, внимания, любви относиться ко всем людям, с которыми он соприкасается, потому что все люди -- это колеса, шестерни и шпеньки дела Божия. Разница между человеком и часовщиком только та, что часовщик знает, чтР выйдет из всех частей; человек же, делая дело Божье, не знает, не видит внешней стороны дела Божьего. Человек скорее подмастерье, который подает, очищая, смазывая и отчасти соединяя составные части неизвестных ему по форме, но известных ему по сущности (благо) часов. -- Я хочу сказать, что у человека, верующего в то, что жизнь есть исполнение дела Божия, должна выработаться серьезность, внимательность, осторожность в отношениях с людьми такая, при которой невозможны скрипения, насилия, поломки. А все всегда будет мягко и любовно не для моего удовольствия, а для того, что это единственное условие, при котором возможно дело Божье. А нет этого условия, то одно из двух: или выработать это условие, или бросить дело Божье и не обманывать себя и других. Как часовщик прекращает работу, как только дерет и скрипит, так и человек верующий должен остановиться, как только есть нелюбовное отношение к человеку, и должен знать, что как бы ни казался ему неважен этот человек, важнее отношений к этому человеку, пока с ним скрипит, ничего нет. Потому что человек есть необходимое колесо в деле Божьем, и пока он не войдет туда любовно, все дело стало.
   По тому, как я расписался на эту тему, вы поймете, что я пишу о своем опыте и опыте, увенчавшемся успехом. -- Есть Сазоновы, знаю, но Сазонов-посетитель обязывает меня к любовной правдивости и вникновению в его желания на время его посещения. Сазонов же -- муж мой, или товарищ, или отец, или дочь, или сын обязывает меня к тому, чтобы найти в нем и в себе сына человеческого, соединиться в нем, вызвать и в себе, и в нем желания сближения, т. е. любовь. Выскажете -- трудно найти это. Только обращайтесь, как часовщик, нежно, осторожно, не для себя, а для дела, и оно найдется само собою. Происходят же разъединения только от того, что я силом хочу вогнать ось не в то колесо. Если же оно не подходить так, ищи иначе, поправляйся. Место ему есть, оно нужно и войдет в дело. И тогда только я могу продолжать делать другое дело Божье, если оно призывает меня.
   Здоровье мое поправляется, говорят, но мне кажется, что совершенно все равно жить с большей или меньшей вероятностью близкой смерти и с большими или меньшими страданиями. Возмездие есть во всем. И эти два месяца болезни дали мне много неизвестного мне прежде блага.
   [...] У меня есть три вещи, о которых я думаю с любовью и с жуткостью. Это жизнь Файнермана, ваша жизнь, и женитьба X. Когда переношусь в тех, о ком думаю, жуткость проходит, чувствую, что у меня бы ее не было; но когда смотрю извне, мне страшно. Думаю -- все от того, что это -- новые ходы в жизни. [...]
   Я, главное, хотел сказать то, что как в работе над сапогами и часами достигаешь своей цели и овладеваешь делом не напряжением силы, а осторожностью, нежностью обращения, -- также точно и в обращении с людьми. И не точно также, а во столько раз больше, во сколько раз человек сложнее и нежнее часов. Нельзя достаточно длинными выработать себе щупальцы, чтобы ими обращаться с людьми. И чем длиннее, и потому тоньше, эти щупальцы, темь сильнее они двигают людей. Я хочу, чтобы близкий мне человек не вел праздную и роскошную жизнь. Я могу по грубости своей отнять у него возможность роскоши и заставить его работать. Если я сделаю это, я ни на волос не подвину дела Божьего, не двину душу этого человека. Если я немного потоньше и отпущу длиннее щупальцы, я докажу ему логически -- несомненно, что он развратный и презренный человек. И этим я не подвину дела Божьего, ни его душу. Хотя и то, и другое действие, казалось бы, прямо достигает цели. Но я отпущу еще длиннее щупальцы и ничего не стану ни делать, ни говорить для того, чтобы заставить его делать дело Божье, а буду только жить с ним в общении, отыскивая и усиливая все то, чтР нас соединяет и отстраняя все то, чтР мне чуждо. И если я сам делаю дело Божье и живу им, я вернее смерти привлеку человека к Богу и заставлю делать Его дело. Мы так привыкли к мирской жизни, достигать своих целей дубинами власти, авторитета или даже дубинами логической мысли, что и в деле Божьем хотим делать тоже. Но дубина наскакивает на дубину. Дело же Божье делается тончайшими щупальцами, для которых нет препятствий.
   После вашего письма лег спать и во сне думал о вас следующее: какая может быть речь о том, хорошо ли или дурно сложилась ваша жизнь на.... Об этом можно будет говорить через два года; а теперь вам надо делать и складывать эту жизнь, не оценивая ее и не примеривая ни к какой другой жизни. [...]
  
   Николай Лукич Озмидов (р. 1844 г. -- ум. 29 февраля 1908 г.) -- знакомый Толстого, до некоторой степени разделявший его взгляды. Окончил гимназию в Кишиневе; слушал лекции в Петровской академии в Москве. Одно время имел под Москвой свою молочную ферму. В 1880--1882 гг. содержал на Арбате в Москве молочный магазин. Однако вскоре разорился; имущество его было продано с аукциона (в сентябре 1882 г.), и он остался без средств к жизни. Не имея постоянной службы, стал заниматься перепиской запрещенных произведений Толстого (с которым он познакомился в начале 1880 годов) и продавать их. Этим он кормил себя и свою семью. В 1886 г. он с некоторыми своими друзьями, собрав небольшую сумму денег, переправился на Кавказ, где образовал земледельческую общину. Однако, просуществовав около полутора лет, община эта распалась. Озмидов возвратился и ему снова пришлось зарабатывать себе пропитание перепиской запрещенных произведений Толстого. Позднее он служил в правлении Moсковско-Курской ж. д. В 1890-х годах за распространение запрещенных цензурой статей Толстого подвергся полицейскому надзору и одно время был выслан в Вятку. Толстой ходатайствовал о смягчении его участи (см. письмо к кн. А. Д. Оболенскому от 27 сентября 1899 г.). Последние годы свои он доживал то у своей дочери (О. Н. Озмидовой-Спенглер), то у друзей, занимаясь изложением своих взглядов, которым он придавал огромное значение в развитии человеческой мысли. Озмидовым написано: "Мое хозяйство под Москвой", М. 1876; "Из дневника деревенского жителя" -- "Русская мысль", 1884, 9; "Голос из Заволжья" (за подписью NN) -- "С.-Петербургские ведомости", 1899,  237 от 31 августа. Ряд его работ остались в рукописях ("В чем моя вера? Л. Н. Толстого. Пересказано Н. Л. Озмидовым, в надежде, что учение Л. Н. Толстого более покорит сердца людей недостаточно добрых и разумных"; сборник "Правда и ложь"; статьи "Что такое истина", "Христианская жизнь" и др.). -- П. И. Бирюков, знавший его лично, так говорил о нем: "Человек недюжинного ума, он прекрасно и ясно понимал, где истина. Но его природа всей своей силой противилась ему. Необыкновенно самолюбивый, он редко сознавал свои слабости. Он верил в свой ум и говорил, что религия это математика. Если 2 в 2 = 4, то так и должно быть и это нужно исполнять и он старался исполнять" (П. И. Бирюков, "Воспоминания"). В биографии Н. Л. Озмидова, написанной его дочерью О. Н. Озмидовой-Спенглер, читаем о нем: "Он был слишком незаурядный человек, очень умный, серьезный, увлекающийся всем новым, что происходило в человечестве, всеми идеями, научными открытиями. Он с увлечением говорил о могуществе ума и воли человека, говорил, что люди достигнут того, что будут летать и тогда будут царями природы. Всегда окруженный научными журналами и разными книгами, он много читал, юношески увлекаясь всем. Таким он остался до самой смерти. Не знаю, было ли у него что-либо, что он бы хотел понять и не мог. Он знал многое, и когда его спрашивали, он всегда всё объяснял ясно, толково и увлекательно. Смеяться и болтать глупости, как он это называл, он не умел, хотя очень любил веселье и смех, но, послушав минут десять, он, добродушно улыбаясь, если это были близкие люди, говорил: "ну вы тут себе болтайте, а я пойду заниматься". Без дела я никогда не видала отца, всегда он или писал, или читал, или спорил, или работал физически. Нового человека отец, обыкновенно, очаровывал своей искренней увлекательной передачей взглядов на жизнь. Увлекался он до того, что беседа кончалась чуть не криком. Сам он вел очень строгую жизнь: не пил, в карты не играл, никаких веселий у него не было. К людям был требователен и всех старался убедить в своих взглядах, и сам во многом жил сообразно им. Перед ним людям неловко было говорить и делать глупости и пошлости; многих это стесняло и потому иногда говорили, что он тяжелый человек. А между тем с людьми, любившими его, отец был весел, остроумен и увлекателен". В 1880--1881 гг. Толстой несколько раз ездил к Озмидову в его имение. Озмидов также неоднократно бывал у Толстого в Москве.
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1886 г. Октября 4--5?
   [...] И что то мне чудится, что вам было не совсем хорошо и что вы потому мало работали. Не дай Бог. Ничто в наш возраст так не желательно, как то, чтобы вызревающие на нас плоды без бури и ненастья, а при тишине и солнце падали мягко один за другим на землю. И вот я под вашим деревом стою, дожидаюсь. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1886 г. Октября 12--13?
   [...] Нынешнее письмо со вложением письма Джунковского доставило мне большую радость.1 Радуешься тому, что за стеной идет та же работа, которая для тебя составляет жизнь. И, странно, совсем не хочется видеть, придти в общение с ними: бесполезно, произойдет трата времени. Мы в своей, они в своей траншее. Радостно только слышать работу друг друга.
   [...] Его2 начало метеорологии хорошо по чувству, по отношению к предмету, но мне все кажется, что нужно строго научное, т. е. изложение в сжатой, понятной форме всего того, чтР каждый из нас знает по своему предмету, в более правильном изложении, чем то, в котором мы их воспринимали. И потому не понижение тона, a повышение его. В естественных науках: химии, физике, ботанике и др. мне представляется, что изложение распадается на 3 части. 1) Основы науки, установление взгляда на явления с точки зрения известной науки; 2) те соображения, предположения, аналогии, полузаконы (в химии), которые можно выводить из основных законов, и 3) приложение науки к жизни. Я неясно выражаюсь, но вы отчасти поймете, и, Бог даст, само дело покажет и разъяснит. Я знаю, тоже, что требования такие огромны. Но ведь разве нужно сразу достигнуть совершенства или все бросить. Надо делать -- пытаться. Мне представляется возможным: арифметика, алгебра, геометрия, химия, история и древняя, и средняя, и русской церкви. Но я уверен, что все науки возможны, потому что настолько наука -- наука, насколько она ясно и просто может быть изложена.
  
   1 О Н. Ф. Джунковском П. И. Бирюков писал Толстому: "Посылаю вам копию с письма, полученного мною от того офицера, о котором, помните, я говорил вам. Он выходит в отставку и поселяется в деревне со своим товарищем, также бывшим военным, Хилковым, который отдал всю свою землю крестьянам, оставив себе только надел в три десятины. Этот Хилков человек замечательный. Он был лейб-гусаром, служил одно время на Кавказе, познакомился там с учением духоборцев; оно понравилось ему. Он его изложил так, как понял и как хотел ему следовать. Затем он увидал "Ma religion" "В чем моя вера" -- русского экземпляра до него не дошло -- прочел его и нашел, что он во всем согласен с вами, нашел у вас конечно много для него нового и разъясняющего. Он перевел сам на русский язык "Ma religion", переписал в двенадцати экземплярах и разослал своим друзьям с условием прочесть, переписать и отослать дальше. С тех пор он старается, насколько может, исполнять учение Христа и прилагаемое письмо показывает, как он освободился от земельной собственности" (из письма П. И. Бирюкова к Толстому от 10 октября 1886 г.).
   2 Федор Павлович Симон -- студент Лесного института, поселившийся летом 1886 г. со своей женой и ребенком в Ясной поляне. Вступив в общение с Толстым, Симон подпал под влияние его взглядов и сделался на некоторое время горячим сторонником идей Толстого. Письмо Ф. П. Симона к Толстому неизвестно.
  
   М. А. Новоселову.
   1886 г. Октября 12--13?
   [...] Самый важный и занимающий меня, -- это преподавание истории.1 [...] Только излагайте хорошим языком, понятным, русским и точно так, как вы говорите. Вы убьете двух зайцев. Составьте записки для преподавания и книжки в "Посреднике". Вы говорите про средние века, a мне ясно, как Римская и особенно Греческая история могут составить иллюстрацию зарождения... зла и борьбы его с истиной. Попытайтесь. Напишите какую-нибудь одну эпоху. Не хорошо будет, другой раз сделаете лучше.
   Мнение ваше2 о том, что добро в народе независимо от наград и наказаний, не только справедливо, но удивительно, как могут люди не видеть того, что понятие о наградах и наказаниях есть не что иное, как образная форма выраженья того, что добро не может иметь реальной действительной награды. Правда, что дети и грубые сердечно люди понимают это прямо, и тогда невероятно, но как только человек познал добро, он делает его для добра и не имея никакого рассудочного объяснения для чего он делает., охотно берет то, которое ему представляется. Деятельность, избранная вами и та, которая должна выйти из быта вашей веры и других сил, действующих на нее, деятельность хорошая, т. е. такая, как и всякая не прямо злая, в которой можно служить Богу, т. е. истине.
   [...] Лучшим сочинением по критике текстов священного Писания я считаю перевод с комментариями Reuss'а. По истории церкви Пресансе. Впрочем не советую вам углубляться в эти занятия.3 Тот, кто в Евангелии не сумеет отделить сердцем основного, тот никаким изучением критики не узнает этого. А кто умеет отличать, тому не нужно. Умеет же отличать тот, кому нужно руководство Евангелия для жизни, а не для мудрствования.
   Здоровье мое поправляется. Духом же почти всегда радуюсь, потому что со всех сторон вижу жнецов, выходящих на жатву. Вижу, что вы ищете этого блага и уверен, что найдете его.
   .
   Михаил Александрович Новоселов (р. 1 июля 1864 г.) -- окончил Московский университет; по окончании учительствовал в одной из московских гимназий. В середине 1880-х годов, увлеченный идеями Толстого, бросил город, уехал в деревню, решив "сесть на землю". В конце 1880-х годов организовал в Тверской губернии (Дугино) толстовскую земледельческую колонию. Одно время принимал участие в издании сочинений Толстого и распространении запрещенных его писаний в гектографированном виде, за что (за распространение статьи "Николай Палкин") был посажен в тюрьму. В 1891--1892 гг. работал с Толстым на голоде. Позднее вернулся к православию. См. М. А. Новоселов, "Открытое письмо графу Л. Н. Толстому по поводу его ответа на постановления святейшего синода".
  
   1 Новоселов писал о своем решении поступить преподавателем в учительскую семинарию и высказывал свои соображения по этому поводу: "Особенно много вопросов ставит преподавание истории. Как сделать преподавание этого предмета целесообразным? Больше всего, конечно, хотелось бы внести в преподавание истории моральную точку зрения. Но как она уживается с программой? Бесспорно воспитанники должны будут усвоить требуемое разного рода инструкциями, чтобы кончить курс. Требуются же факты и не в малом количестве -- как выбросить их? Пока мне представляется дело так: выдвигать вперед лица с той стороны, которую обыкновенно игнорируют ученые--историки, увлекаясь своими научными построениями. Мне хотелось бы, чтобы прошлая жизнь человечества дала юношам понятие о людях и их поступках со стороны их приближения или удаления от учения Христа.... Средневековая история особенно поучительна в этом отношении: отрицательная деятельность пап и королей так и бьет в глаза.... Словом, начиная с аристократизации христианства, пойдет ряд самых поучительных примеров отступничества" (из письма М. А. Новоселова к Толстому от 9 октября 1886 г.).
   2 Здесь Толстой отвечает на следующий вопрос М. А. Новоселова: "Существуют ли в нашем деревенском люде какие-либо нравственные принципы помимо строго религиозных? Иначе, руководствуется ли народ в своих действиях исключительно соображением о наказании или наградах в будущей жизни, или он отмечает доброе от худого на основании чистой морали, не имеющей той подкладки, какую дает нравственности церковное учение, обещающее ад и рай в загробном существовании? Очень бы хотелось знать Ваше мнение об этом предмете. Пока я остаюсь одиноким сторонником последнего мнения, находя что единственным стимулом к добрым деяниям нельзя признать боязни будущих мук и желания награды. На основании некоторых наблюдений я готов даже усомниться в прочности веры в загробную жизнь. Разумею не какую-либо секту, а массу народа" (из письма М. А. Новоселова к Толстому от 9 октября 1886 г.).
   3 В письме своем М. А. Новоселов выражал желание заняться изучением истории христианства и в связи с этим просил Толстого дать указания к его работе. -- Эдуард Рейсс (Reuss) (1844--1891) -- протестантский богослов, профессор страсбургского университета. Толстой разумеет здесь его книгу: "La Bible, traduction nouvelle avec introductions et corn mentaires" (1875--1881).
  
   Т. А. Кузминской.
   1886 г. Октября 17.
   [...] У нас все благополучно и очень тихо. По письмам вижу, что и у вас также, и во всей России и Европе также. Но не уповай на эту тишину. Глухая борьба против анковского пирога1 не только не прекращается, но растет и слышны уже кое где раскаты землетрясение, разрывающего пирог. Я только тем и живу, что верою в то, что пирог не вечен, a вечен разум человеческий.
  
   1 "Анковский пирог" -- или "Апковский пирог"; над н (или п) Толстой ставит знак] , что должно означать протяжное в нос произношение -- традиционный пирог в доме Толстых, подававшийся в исключительных случаях -- в большие праздники, или при "хороших" гостях. Свое название получил в честь доктора Николая Богдановича Анке (1803-1872), приятеля отца Софьи Андреевны. Для Льва Николаевича этот Анковский пирог имел иносказательное значение. Как часто бывало с Толстым, он почему-либо то или иное явление, бросившееся ему в глаза, выхватывал из жизни и подводил под него целый ряд аналогичных случаев, давая им при этом соответственное название. Таким образом постепенно образовывался целый ряд характерных "толстовских" поговорок и выражений, понятных лишь знающим те анекдоты, из которых возникали эти поговорки. Так было и с Анковским пирогом. Вот, что пишет С. Л. Толстой по этому поводу: "Для отца Анковский пирог служил эмблемой особого мировоззрения, которое трудно формулировать одним словом. Анковский пирог, -- это и домовитость, и семейная традиционность, и -- говоря современным языком -- буржуазный уклад жизни, и вера в необходимость материального благополучия, и непреклонное убеждение в незыблемости современного строя".
  
   Л. Е. Оболенскому.
   1886 г. Октября 17?
   [...] Жизнь коротка, a дело жизни велико, считаться некогда. Жатва великая и жатва поспела; нельзя говорить: вот придет время -- жатва поспела и гибнет. Нужно жнецов работников сейчас и усердных, без разговоров. И вы такой жнец и работайте вперед и вперед, тем более, что вы уже въехали в работу.
   Вы пишете уныло, а я за вас, за ваш журнал и вашу работу всегда радуюсь. Не знаю, много ли у вас подписчиков (много ли?), но я не встречал за это последнее время ни одного живого молодого человека, который бы не питался, хотя отчасти умственно Русским Богатством. Мне кажется, что Русское Богатство теперь единственный журнал, воздействующий на общество. Его статьи вызывают работу мысли, статьи эти ждут, о них говорят, и они составляют событие в некотором кругу людей. Как ни много читателей других журналов, читатели эти люди готовые, кладут на стол книжку своего направления журнала и потом отыскивают в ней, нет ли чего почитать, но только одни читатели Русского Богатства, учители, фельдшерицы, студенты, курсистки, читают для того, чтобы найти направление и разрезают листы в надежде найти ответы на волнующие их вопросы. Их мало, это люди все молодые и незаметные, но они то те люди, в которых брезжится или светится настоящий свет, и их будет много, и они будут 40 летние и заметные.
   Меня так на вашем месте ужасала бы та ответственность, которая лежит на вас, чтобы не отдать ответа за слово праздно. Это я говорю совсем не затем, чтобы укорять вас; напротив, если вы сумели приобрести этот самый дорогой круг читателей, это доказывает, что ваше слово было не праздно; но для того, чтобы поощрить вас к усилению этой деятельности. Я же, если мой даймон, руководящий моей умственной работой захочет этого, буду всегда помогать вам по мере сил. Бирюков мне говорил, что вы хотите издавать народный журнал; не советую вам этого, не разбрасывайтесь. Дело ваше так важно, что если вы продержитесь на той же высоте, или еще подниметесь, нисколько лет, то вы сделаете самое лучшее дело жизни -- поможете очнуться и найти дорогу, если бы даже и не тысячам, и не сотням, а десятку искренно ищущих пути молодым людям, разбросанным среди миллионов слепых.
   О ваших разногласиях со мной я ничего не буду говорить, потому что эти разногласия, по правде сказать, меня не занимают теперь. Мы идем по пути и для указания пути видим впереди одно и тоже. Вы кроме этого общего нам указателя видите еще веху, которая направляет вас. Что же мне в этом может быть неприятного? Мне кажется, что это не нужно, но это кажется мне, а не вам. Мне бы было не досадно, а жалко вас, если бы я подозревал вас в неискренности того, чтР вы видите общего со мной и всем миром указателя и идете к нему; но так как этого нет, то что же мне в том, что вам нужен еще указатель, a мне нет. Это только различие свойств наших умственных. Если вы мне говорили: брось главного указателя и смотри на моего побочного, я бы не согласился; но если вы говорите, что нужен еще другой указатель, я говорю: мне не нужен, но если вам нужен для достижения главной цели, то держитесь его непременно. И я говорю это тем более охотно, что вы в этом случае служите представителем очень многих. Я же в вас не могу видеть ничего другого, как товарища в общей работе, а по смыслу работы -- брата, которого люблю. По этой же причине вы не можете разойтись с людьми Посредника.1 [...]
  
   Л. Е. Оболенский писал: "Очень бы хотелось знать Ваше мнение о моих статьях. В последней статье я на Вас нападаю. Простите меня. Я высказал то, что думал, что передумал и перечувствовал в течение многих лет. Дай Бог, чтобы моя статья не восстановила Вас против меня. Это было бы для меня величайшим горем, ибо никого я в жизни не любил и не люблю, как Вас".
  
   1 Л. Е. Оболенский, сообщая Толстому о том, что его статьи повлекли за собой его разрыв с либералами, между прочим писал: "Горько, что и "Посредник", кажется, на меня. Это мне особенно больно"
  
   Н. Н. Страхову.
   1886 г. Октября 19.
   [...] Тепло ли вам, независимо от одеяла, на душе? [...]
   Вы угадали в одном из писем, что болезнь мне дает многое.1 Она, мне кажется, мне дала многое новое. Я много передумал и перечувствовал. [...]
   Если бы попались вам Веаl'а Лалитавистара2 и Bouddha SТ. Hillaire,3 кажется, то купите на мой счет. Как всегда книги кажутся нужными, когда их нет, и бесполезными, когда они есть.
   Николай Николаевич, помогите предприятию Посредника изданию научных книг.4 Вы можете помочь и непосредственно и посредственно, возбуждая к работе ваших знакомых. Как мне жаль, что нельзя поговорить с вами об этом. Мне представляется желательным и возможным (отнюдь не легким и даже очень трудным) составление книг, излагающих основы наук в доступной только грамотному человеку форме -- учебников, так сказать, для самообучения самых даровитых и склонных к известному роду знаний, людей из народа; таких книг, которые бы вызвали потребность мышлений по известному предмету и дальнейшего изучения. Такими мне представляются возможными -- арифметика, алгебра, геометрия, химия, физика. Мне представляется, что изложение должно быть самое строгое и серьезное. Не выражу всего, чтР думаю об этом теперь, но рад бы был вызвать ваше мнение.
   Здоровье мое очень хорошо. Иногда думаю: что если бы жизнь моя не имела другого смысла, кроме моей жизни и удовольствий от нее -- выздоровление было бы еще ужаснее, чем смерть. У казненного уже была петля на шее, он совсем приготовился, и вдруг петлю сняли, но не затем, чтобы простить, а чтобы казнить какой то другой казнью. При Христовой же вере в то, что жизнь не во мне, а в служении Богу и ближнему, отсрочка эта самая радостная жизнь какая была, так и остается, а радость служения закону мира -- Богу -- в моей теперешней форме увеличивается. [...]
  
   1 Н. Н. Страхов писал об этом: "С Вашей плодовитой душою Вы вынесете из болезни только новый подъем духовных сил".
   2 Лалита вистара -- Lalita Vistara -- санскритское произведение о жизни Будды неизвестного автора и времени, текст которого появился в Калькутте в "Bibliotheca Indica" и был переведен с тибетского языка на францусский М. Foucaux (Париж, 1848). О каком в данном случае переводе Lalita Vistara Веаl'а говорит Толстой, в точности установить не удалось. Возможно, что он ошибся, передавая свою просьбу. О Будде и буддизме наиболее известны книги Веаl'а: "Outline of Bouddhism from Chinese sources" (Лондон. 1870); "The Bouddhist Tripitaka as is known in China and Japan" (London. 1876); и "The гomantic legend of Sakia Bouddha from the chinese -- sanscrit" (London. 1875). Последним из указанных сочинений Веаl'а пользовался Толстой. В архиве В. Г. Черткова сохранился экземпляр этой книги с отметками Льва Николаевича.
   3 BarthИlИmy Saint-Hilaire. "Le Bouddha et sa religion" (Paris, 1866).
   4 На это Н. Н. Страхов отвечал в своем письме от 2 ноября 1886 г.: "Без сомнения я всей душою готов содействовать, но как? Сам писать не могу, рассматривать чужие писания -- буду очень охотно. Но прежде всего скажу вообще об этом деле. -- Очень трудно мне представить самое его осуществление, то есть, какую меру сведений можно заключить в самоучителе, и как эти самоучители будут действовать, т. е. читаться и пониматься, и что изо всего этого выйдет. Но совершенно согласен, что изложение должно быть и просто, и вполне строго. Мысль эта, однако, уже была не раз приводима в исполнение. Существует и у нас целая литература таких книг, а за границею их еще больше. К несчастию, я вовсе не знаком с этой литературою. Но первым делом, конечно, -- нужно пересмотреть эту литературу, выбрать хорошее из русского, а чего недостает -- перевести. Если бы я был министром просвещения, то непременно учредил бы правильный и непрерывный перевод иностранных учебников. По тем частям, по которым я рассматриваю книги в Ученом комитете т. е. в Ученом комитете министерства народного просвещения, где Н. Н. Страхов был членом. Ред., я знаю, как неизмеримо далеко иностранные учебники (ботаники, зоологии, физики и т. п.) превосходят наши, обыкновенно едва-едва терпимые. Меня ужасает эта непрерывная фабрикация плохих книг, возрастающая с каждым годом. Плохие книги есть зло, потому что мешают хорошим. Так что, если приниматься за издание новых книг, то нужно уже быть твердо уверенным, что книги выйдут хорошие. Англичане, чтобы избежать всяких колебаний, поступают очень умно: они учат геометрии по Эвклиду, а началам механики по Ньютону. Тут в достоинстве книги нельзя сомневаться. Итак, мой совет -- пересмотреть литературу. Вновь составлять книги -- наверное будет меньше удачи. Если что будут переводить, то я готов обучать переводчиков, как это мне доводилось много раз. На всякие совещания также готов, лишь бы не приходилось ездить по вечерам".
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1886 г. Октября 10--20?
   [...] Все идет прекрасно, но стараюсь не разрушать в себе сознания близости смерти среди жизни. Не сплю, как надо, и потому нервы слабы и голова, и не могу работать -- писать. Происходит другая внутренняя и отчасти внешняя работа общения с Богом и людьми, которую сознаю и рад. Радуюсь на вас и с жуткостью ожидаю то, что выйдет у вас. У меня есть странное чувство жуткости к самым мне важным явлениям жизни. Такое у меня чувство к устройству жизни Озмидовской колонии, к браку Черткова, к жизни Фейнермана и к вашей новой работе.1 Должно быть от того, что все это новое -- новые ходы настоящей жизни. [...]
   Симон уехал, его жена увлекла. [...] Какой чудный человек. Весь светится и горит. Тоже за него жутко, когда посмотришь с мирской точки зрения, а перенесешься в его душу, то так радостно и твердо. [...]
  
   1 В то время Н. Н. Ге был занят работой над картинами из евангельской жизни, о чем и писал Толстому.
  
   Е. В. Винер.
   1886 г. Октября 10--20?
   [...] Очень понимаю то, что вы не можете дойти до той отвлеченности при которой не больна смерть близких. Но каких близких и почему больно? Дело все в том чтобы любить прежде Бога, т. е. добро истину, а потом людей. Любить Бога значить делать дело Бога, т. е. добра и истины, и в успех этого дела класть свою жизнь. Если так любить Бога, то непременно будешь любить людей всех, но особенно горячо тех, которые делают дело божье, и будешь болеть об их потере, но не так, как болеют о людях не любя Бога, потому что любишь людей за то, что они работники божьи, а работников у него много и есть кого любить, и сам после потери одного работника невольно постарается заместить его. Для меня эта не мысль, а чувство, служить не то что утешением, а совершенно уничтожило болезненность потери близких и страх, несогласие с своей смертью. Да вы и сами говорите: Будем крепко держаться друг за друга. В этом то и Бог, и добро, и истина, и сила. [...]
  
   А. М. Кузминскому.
   1886 г. Октября 20--30?
   [...] Мой интерес в жизни и в людях все один и тот же и не только не ослабляется, но усиливается с каждым часом моей жизни, интерес в том, чтобы быть полезным другим людям и не оскорблять, и не огорчать их своими неумелыми попытками это делать. Я боюсь, что тебя я таким образом огорчил. Желаю, чтоб этого не было, и учусь тому, чтобы этого не было. Болезнь меня перенесла совсем в другой мир, замкнутый матерьяльно и очень вследствие того расширившейся духовно, и я увидал многое новое, чего я не видал прежде. Желаю тебе не болезни, но того же освобождения на время от суеты житейской, заслоняющей самое важное и дорогое, т. е. вечный смысл нашей жизни, неуничтожаемый смертью и видимый только при свете любви ко всем -- больше чем к самому себе, к самым близким (по духу), спокойной к равнодушным и сострадательной к заблудшим. [...]
  
   Н. Л. Озмидову.
   1886 г. Ноября 4.
   [...] Завидую вашей внешней жизни, но жизнь внутренняя представляется мне несчастливой, и потому предполагаю, что в ней что-нибудь неправильно. [...]
   Самый неотступный соблазн, от которого никогда и не отделаешься, и которого избегнуть нельзя, но который надо уметь поправлять, это соблазн предприятий жизни в будущем внешнем. Без него нельзя, как будто, жить. Я начинаю писать письмо и загадываю, что я кончу его и то-то скажу; я печатаю книги "Посредника", я строю дом и т. п. Без этого нельзя, но как.... говорит -- человек дороже полотна, т. е. человеческие отношения дороже задуманного, начатого. И писание книги, пахота поля, постройка дома -- все это только формы жизни, а жизнь сама -- только в сложной игре отношений людей в этих формах жизни. Положим, рассудительные люди решат, что ваша поездка на Кавказ и форма жизни там неправильна, ошибочна. Допустим это. Но жизнь ваша в продолжении 3--4 месяцев, все сложные отношения с людьми, взаимное духовное влияние на людей, оно-то никак не может быть ошибочно: оно сама жизнь, самая сущность жизни, никогда не прекращающаяся ни на железной дороге, ни на Кавказе и нигде, и ни в каких условиях. Ошибочность может быть для форм, но жизнь, происходящая хотя бы в самых ошибочных формах, всегда может быть свята и потому полна и плодотворна. [...]
   Вы спрашиваете о замене слова "разумение" словом "душа". Оно лучше в некоторых местах, но неудобно то, что слово "психо" -- душа употребляется часто в других местах Евангелия. Кто поймет -- хочет понять -- тот поймет, а кто захочет перетолковать навыворот, тот перетолкует. От них не убережешься. Перетолкователи не переводятся, но за то и не переводятся и истинные толкователи. [...]
  
   Письмо Н. Л. Озмидова, на которое отвечает Толстой, полностью не сохранилось. Имеется очевидно приписка на клочке бумаги, без даты, в которой Озмидов спрашивал мнения Толстого относительно замены слова "разумение" словами: "душа", "дух", "сын божий" и при этом замечал, что первое и последнее "лучше всего и понятнее мужикам" .
   Письмо О. Н. Озмидовой датировано 11 октября 1886 г. В нем она писала, что посылает свои "Заметки" и между прочим говорила: "В них есть и нытье, есть и нерешимость, противоречия, только вы не обращайте на это внимания.... ведь это просто мои мысли, которые приходят в голову, а мысли приходят часто очень противоречивые".
  
  
   Н. Н. Страхову.
   1886 г. Ноября 14.
   Радуюсь очень, что вы в бодром -- в добром вы всегда -- духе, и много работаете. Мы поспелые плоды -- какие ни есть, надо отваливаться и падать. Вашу книгу1 я, как получил, так сейчас же стал читать то, чтР мне было неизвестно и более всего интересно -- об организмах, определении их. Нашел много нового и важного. Теперь не вспомню всего, но помню, что меня поразила мысль о том, что главное, опускаемое всегда свойство организма то, что ему не видно ни начала, ни конца, что то, чтР мы называем организм, есть только одно видимое нами звено, связывающее прошедшее с будущим. Мне дорога эта мысль. Ведь то же и в духовном мире, мире сознания. Меня последнее время особенно поразила мысль, что сознание есть сила в ряду других сил мира. Сила в самом прямом смысле этого слова. Сознание движет другие сознания и приводить в известные положения другие силы, направляет их. Действие его так же инертно, как и действие других сил, и оно не может исчезнуть (если оно есть разумное сознание -- разумное, потому доброе и деятельное). И точно так же, как организм есть звено, так и сознание (разумное), оно несет в себе все прошедшее того же рода и вида сознание и производит будущее, развиваясь и совершенствуясь. [...]
   Я может быть неправильно выразился, назвав сознание силой. Оно, очевидно, не сила в смысле физических сил, но я хочу сказать, что есть явления и законы одного рода физические (я включаю сюда и химические, и все др.), другого рода органические и 3-го рода сознательно-разумные; физические законы учреждают мертвую материю, органические -- живые существа, состоящие из материи, учрежденной по законам физическим; законы разумного сознания учреждают и органические существа, составленный по законам и физическим, и органическим, и неорганическим. И последние властвуют над вторыми и третьи, и вторые властвуют над первыми, т. е. изменяют процессы низшие, давая им другие направления (хотя и подчиняясь всегда законам низших процессов, т. е. не отступаясь от них). Меня главное поразила мысль, что разум, сознание не есть случайное одиночное явление, а что это есть одна из учреждающих сил мира и высшая. Простите за метафизику. [...]
  
   1 Н. Н. Страхов, "Об основных понятиях психологии и физиологии" (СПБ. 1886).
  
  
   Н. Л. Озмидову.
   1886 г. Ноября 15.
   [...] Что вы спрашиваете, дорогой Николай Лукич? Нам друг у друга спрашивать нечего. Мы все знаем, что нам нужно, и знаем, где искать разъяснений, если чего не знаем. В ваших вопросах -- и ответы. "И узнаете от меня, потому что я кроток и смирен сердцем, мне все хорошо и все легко".
   Мы с вами верим что для кроткого и смиренного сердцем все легко и все благо -- верим, я знаю; но, вот, начнем жить и чувствуем, что иго наше не благо и бремя наше тяжело, что Сазоновы огорчают нас, делают нам жизнь тяжелою. Что же это значит? Одно из двух: что неправда то, что для смиренного и кроткого все благо и все легко, или то, что мы недостаточно кротки и смирны. И не потому, что мы не хотим быть такими, а потому что за нами висит наш балласт прошедших годов и привычек заблуждения.
   Это я отвечаю на ваш вопрос: мучиться ли и молчать, или мучиться и искать лекарства? Мучиться, коли мы не выучились еще радоваться и учиться радоваться. Это отвечает, по-моему, на все три вопроса.
   [...] Люди не могут жить без того, чтобы не устраивать себе формы жизни, и формы, сообразной с своею степенью нравственности. Вы избрали форму, например, по-моему наилучшую; но всякая форма жизни, от лорда английского до вашей, сама по себе есть не только мертвечина, но помеха истинной жизни. Из этого не следует, что нужно жить без формы определенной, плана жизни -- без этого не может человек -- но следует то, что не только дорожить ею не должно, но бояться ее, как огня. Жизнь истинная только в отношениях между людьми. В мирской же жизни все в форме, и отношения к людям жертвуются вполне форме. Но и в самой нравственной форме жизни искушение это всегда сопутствует человеку. Я хочу кончить письмо, а пришел рекрут прощаться. Кончить до конца, это -- форма, план, а рекрут, это -- человек, и отношения с ним, это -- истинная жизнь. Ведь это не помешает мне кончить письмо, коли буду жив и т. п. Оглянусь на свою жизнь: сколько разнообразных форм жизни я устраивал себе! Что из них осталось? Ничего. А что осталось в прошедшей жизни -- отношений с людьми? И во всю сороколетнюю мирскую жизнь я отношений почти никаких не устраивал с людьми, потому что жил для формы. А в короткие года, когда жил без формы, сколько дорогих отношений, с которыми и жить, и умирать радостно! [...]
  
   И. Б. Файнерману.
   1886 г. Ноября 14--20?
   [...] Поступайте тогда только, когда не можете не поступить известным образом. Это кажется очень условно, но не для вас. Не может человек не поступить известным образом только тогда, когда он чувствует, что иначе он убивает себя, свое разумное божеское существо. Во всем же остальном нельзя быть достаточно уступчивым, чтобы "не соблазнить их". [...]
  
   Исаак Борисович Файнерман (р. 1863 г. -- ум. 14 декабря 1925 г.) -- в 1883 г. окончил Киевскую гимназию; в начале лета 1885 г., увлекшись взглядами Толстого, поселился среди крестьян Ясной поляны. Желая поступить на должность сельского учителя и тем самым ближе подойти к народу и быть ему полезным, перешел из иудейства в православие, приняв в августе того года крещение. Но учителем в Яснополянской школе ему пришлось пробыть недолго (до середины октября 1885 г.), так как он не был утвержден попечителем. После этого работал и жил у одного яснополянского крестьянина. Потом переехал в Кременчуг (на родину); работал у столяра. В 1903 г. окончил зубоврачебные курсы в Киеве и в 1903--1904 гг. работал в качестве зубного врача в Киеве и Елисаветграде.
   Впоследствии занялся журнальной деятельностью (писал под псевдонимом "Тенеромо") и значительно изменил свои взгляды.
  
   Осенью 1886 г. И. Б. Файнерман был призван для отбывания воинской повинности, для чего отправился на родину в Кременчуг. По своим убеждениям он был противником военной службы и предполагал отказаться от нее. Но впоследствии обошлось без этого. Он был зачислен в ратники ополчения по первой льготе.
  
   П. И. Бирюкову.
   1886 г. Декабря 8?
   [...] То, что вы меня распекаете1 -- это очень хорошо. И хорошо то, что поправляете. Ум хорошо, а два гораздо лучше. Главное, надо чтобы было не так, чтобы оттолкнуло, подорвало доверие у читателя. Еще нельзя ли к тому месту, где говорится о порчах, прибавить следующее: Заболевают от порчи только те, кто верит в колдовство и порчу. Заболевают не от колдовства, а от думы. Начнут думать, скучать, и точно заболеют. А кто не верит в пустяки в эти, тот ни от какого колдовства не заболеет.
  
   1 П. И. Бирюков писал: "Заметки ваши мне очень понравились; там много хорошего, но не всё. Не хорошо, что вы называете самым христианским делом церковное таинство брака и самым лучшим препровождением праздника пойти к обедне. Я с этим не согласен и печатать этого не могу. Простите меня за это, может быть я не так понял, но иначе я не могу сделать. Я изменю эти места так, чтобы в них не было совета, исходящего с нашей стороны, -- обращаться в важных случаях жизни к попам и вообще к государственной церкви. Меня даже огорчило это, когда я прочел эти места и не совсем понимаю, как они попали туда."
  
   А. Г. Штанге.
   1886 г. Декабря 9?
   Ваш поступок не может вызвать ни в одном добром и не спутанном ложными традициями человеке ничего, кроме самого горячего сочувствия; мне же он представляется особенно радостным. Я, ведь, не то что не хочу признавать никакого правительства, но не могу даже представить его себе. Фикция того, чтР называют правительством, неизбежно уничтожается в глазах всякого христианина, т. е. человека верующего в разумную природу всякого человека и ставящего ее -- эту природу -- выше всего. Для меня есть только люди, находящиеся в различных сложных отношениях друг к другу, в различных заблуждениях и все неизбежно стремящиеся к осуществлению своего блага, заключающегося только в разумной жизни. То, чтР я называл прежде правительством, это было несколько людей, находящихся в известных условиях -- Царя, министров; но теперь я не вижу уже, где начинается и кончается правительство -- урядник, староста, дворник, профессор и т. п. Фикция правительства очень вредна именно тем, что к людям, составляющим это воображаемое правительство, устанавливаются нечеловеческие отношения: или им говорят не по-человечески: ваше императорское, высокопревосходительство и т. п., припадаю к стопам, приношу жизнь на престол и т. п., что есть унизительная и вредная ложь; или ненавидят этих людей, за глаза ругают их, считают себя в праве обманывать их, лгать им и готовят на них бомбы и т. п. И все это только потому, что причислили их к какому то воображаемому правительству. -- Забывать, что самый ужасный злодей и падший человек есть человек, такая же непростительная ошибка, как и забывать, что папа, великий инквизитор, жандарм, Царь есть человек и обязывает меня к таким же братским к нему отношениям, как и ко всем близким мне. Больно мне видеть поступки человека -- вижу я зло, которое они производят, -- будь этот человек мой товарищ, племянник или министр, или царь, мне совершенно одинаково надо отнестись к нему, -- указать, если я могу и умею, его ошибки и с любовью просить его, для его же блага, изменить его поступки. И вот это то самое вы и делаете. Давно пора начать это делать тем, которые озабочены общим, внешним устройством человеческих отношений. Только этим путем возможно улучшение устройства человеческих отношений.
   От души желаю, чтобы все то мятущееся молодое поколение. которое стремится переустроить жизнь, примкнуло бы к вам. Но еще больше желаю того, чтобы они поняли еще то, что переустройство отношений человечества возможно только тогда, когда совершится переустройство условий жизни отдельных людей; чтобы они поняли, что так как переустройство так называемых государственных отношений, самих государств и их учреждений встречают неодолимые препятствия, переустройство же условий жизни отдельных людей (в пределах хоть бы одной своей жизни) не представляет никаких преград, то поэтому это-то переустройство своей жизни и есть первая обязанность всякого человека, a тем более того, кто имеет в виду переустройство человеческих отношений. -- Яне только не отрицаю стремления улучшения жизни других людей, но я признаю это стремление главным, основным и личное совершенствование, т. е. подчинение себя тем законам, которыми должно руководствоваться все человечество, считаю нужным не для самоуслаждения, а для служения общему делу. Для служения людям другие пути бывают закрыты, а этот всегда открыть и всегда плодотворен, поэтому то и надо избирать его преимущественно.
  
   Александр Генрихович Штанге (р. 13 августа 1854 г. -- ум. 13 ноября 1932 г.) -- организатор кустарных артелей. Родился в Могилеве в семье мелкого чиновника, воспитывался в Вятской гимназии. В 1872 г. поступил в Петербургский университет. В 1873 г. был выслан в Ригу за участие в студенческих "беспорядках". В 1874 г. поступил в Дерптский университет, который и окончил в 1879 г. со званием кандитата прав. По окончании (в 1880 г.) служил в Министерстве путей сообщения. Однако вскоре вышел в отставку. Жил некоторое время в Батищеве у М. А. Энгельгардта. В 1887 г. поселился в селе Павлово, Нижегородской губернии, где занялся организацией Павловских кустарей в артели. Там он обратил на себя внимание сношениями с кустарями, из которых некоторые привлекались к политическим дознаниям. Был обыскан; взяты были копия его письма к царю и некоторые письма -- среди которых и письмо Толстого. Отдан под негласный надзор, продолжавшийся до 189, г. В 1891 г. ему было запрещено жительство в Нижегородской губернии "в виду вредного влияния его на местных крестьян". Однако это запрещение было снято в том же году, и он, оставаясь в Павлове, продолжал работать по артельному делу. Дело это сильно захватило его, и ему он посвятил всю остальную жизнь. Написал несколько статей по этому вопросу (см. "Русские ведомости" за 1902 г.). -- Одно время был близок к организации "Народная воля", но вполне идей этой партии не разделял, главным образом не сочувствуя ее "якобинскому оттенку". В связи с событием 1 марта 1881 г. это отрицательное отношение усилилось. Летом 1886 г. после бесед с бывш. редактором "Вестника народной воли" Л. Тихомировым, пришел к окончательному разрыву с этой партией. Одновременно выступил с программой партии "Земского собора", "исключающей как политические убийства, так и призыв народа к восстанию". -- После революции 1917 г. принимал деятельное участие в организации целого ряда учреждений, связанных с кустарным делом. В память его, в его квартире в Павлове учрежден музей его имени. С Толстым лично познакомился летом 1884 г., живя на даче вблизи ст. Козловка. Приходил к Толстому беседовать по "разным общественным вопросам".
   А. Г. Штанге писал Толстому: "Мне крайне важно знать ваше мнение о моем недавнем поступке и Ваше отношение к нему. 28 ноября на общем приеме у министра юстиции я обратился к нему с следующими словами: 17 ноября я принимал участие в поминках по известном русском писателе Н. А. Добролюбове. С этого дня тайная полиция неотступно наблюдает за мной. Следя за мной всюду по пятам, она лишает меня возможности посещать близких и знакомых моих. Перед Вами, как представителем правосудия, я считаю своим долгом протестовать против столь грубого проявления административного произвола, препятствующего мне продолжать предпринятое мною дело сближения с студенчеством. Цель этого сближения отклонять студентов от революционных путей, убеждать в возможности честной мирной работы на пользу родины и вселять в них доверие, уважение и любовь к государю. Прошу предать меня законному суду для определения, было ли участие мое в поминках Добролюбова преступно. До суда прошу арестовать меня, ибо не вижу иного способа защитить себя от мести произвола и реакции" (из письма А. Г. Штанге от 6 декабря 1886 г.). При письме А. Г. Штанге к Толстому была приложена копия обращения на имя государя, которое он просил министра внутренних дел передать по назначению. В обращении убеждал государя не увлекаться идеей войны за Болгарию: "России -- русскому народу война не нужна; она нужна лишь небольшой кучке реакционеров, стоящих во главе правительства". По мнению Штанге для сохранения мира необходим союз с "свободолюбивой Францией". Свое "воззвание" он заканчивал следующими словами: "Близко возрождение России. Чуется широкий растущий подъем народного и общественного духа. Реакция корчится в агонии. Скоро поверит вам вся честная Россия и вы поверите ей и, опираясь на нее, созовете всенародный Земский собор" (из письма А. Г. Штанге от 6 декабря 1886 г.).
  
   Ф. Ф. Тищенко.
   1886 г. Декабря 12?
   [...] Впрочем я напрасно все это пишу вам. Если, как я понимаю вас, у вас есть талант, то вы все это должны сами чувствовать. Если же нет, то тупо сковано не наточишь. Я понимаю вас так: у вас тонкая, художественная натура, но взгляд на жизнь у вас неверный. Вы, например, на писание смотрите, как на средство жизни. Это ужасная ошибка. Это значит высшее условие подчинить низшему. Будете думать о том, чтР вам даст писанье, и оно ничего вам не даст. Не будете думать об этом, и оно даст вам гораздо больше того, чтР вы можете ожидать. [...]
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1886 г. Декабря 14--15?
   [...] Работы столько, вероятно что нужной людям, что знаешь вперед, что не кончишь. Также и у вас, я знаю. А как знаешь, что не кончишь работы -- отпадает желание личной награды за нее, а остается сознание служения.
   Я иногда испытываю это и тогда особенно хорошо; но как только начнут другие хвалить (как у меня теперь с драмой),1 так сейчас является личное желание награды за свой труд и глупое самодовольство: Каков я! Что сделал. Правда, спасает от этого -- вы тоже знаете наверное -- то, что некогда, а надо за другое приниматься. [...]
   Дело печатания затихло от цензуры.2 Все марают. Я нахожу, что это хорошо. Ведь то, что насилием ничего нельзя сделать, есть не фраза, а самая очевидная истина. Так как же меня может огорчать то, что против моего дела употребляют то орудие, которое ничего не может сделать. Если огорчает, то тут непременно есть моя личность, та самая, которой не должно быть для моего дела. [...]
   [...] Эпиктет не мешает Христу, но не заменяет Христа. Только через Христа и поймешь Эпиктета. Со мной это так было. Я читал Эпиктета и ничего не нашел. А после Христа понял всю его, Эпиктета глубину, и силу. [...]
  
   1 "Власть тьмы".
   2 Речь идет о печатании "Календаря с пословицами, на 1887 г." Вследствие больших хлопот с цензурой "Календарь" действительно запоздал. Вышел только в январе 1887 г.
  
   N. N. ("Тифлисским барышням").
   1886 г. Декабря 17.
   Вы спрашиваете дела. Кроме общего всем нам дела, -- стараться уменьшать те труды, которые употребляются другими на поддержание нашей жизни, сокращая свои требования и делая своими руками, что можешь сделать для себя и для других, у приобретших знания есть еще дело: поделиться этими знаниями, вернуть их назад тому народу, который воспитал нас. -- И вот такое дело есть у меня:
   Существуют в Москве издатели народных книг, азбук, арифметик, историй, календарей, картин, рассказов. Все это продается в огромных количествах экземпляров независимо от достоинства содержания, а только потому, что приучены покупатели, и есть искусные продавцы. Один из этих издателей, Сытин, мне знакомый хороший человек, желающий сколь возможно улучшить содержание этих книг.
   Дело же, предлагаемое мною вам, следующее: взять одну, или нисколько из этих книг -- азбуку ли, календарь, роман ли (особенно нужна работа над повестями -- они дурны и их много расходится) -- прочесть и исправить, или вовсе переделать. Если вы исправите опечатки, бессмыслицы, там встречающиеся -- ошибки и бессмыслицы исторические и географические, то и то будет польза, потому что как книга ни плоха, она все-таки будет продаваться. Польза будет в том, что меньше будет вздору и бессмыслицы сообщаться народу. Если вы при этом еще выкинете места глупые или безнравственные, заменив их такими, чтобы не нарушался смысл, это будет еще лучше. Если же вы, под тем же заглавием и пользуясь фабулой, составите свою повесть или роман с хорошим содержанием, то это будет уже очень хорошо. Тоже и о календарях, азбуках, арифметиках, историях, картинах.
   И так, если работа эта вам нравится, выбирайте тот род, в котором вам кажется, что вы можете лучше работать и напишите мне. Я вышлю вам несколько книг.
   Очень бы желал, чтобы вы согласились на мое предложение. Работа, несомненно, полезная. Степень пользы будет зависеть от той любви, которую вы положите в нее.
  
   Несколько молодых девушек из среды учащейся молодежи Тифлиса обратились к Толстому с письмом, в котором просили указать им, как наиболее полезно употребить свои силы и знания. Письмо это было анонимно, но прилагался адрес: "Тифлис, Библиотека Де-Капрелевич, в галерее Арцруни. Для передачи А. А.". Толстой отвечал им настоящим письмом (в печати получившим название, как письмо к "тифлисским барышням"), которое было вскоре напечатано в тифлисской газете "Новое обозрение" и затем перепечатано в "Новом времени" (Петербург, 1887,  от 21 марта). Одна из "тифлисских барышень", принявших участие в обращении к Толстому, по поводу этой переписки дала К. С. Шохор-Троцкому следующие сведения: "Это было в Тифлисе в сумрачные реакционные восьмидесятые годы. Группа молодых девушек, только что окончивших гимназию, очутилась перед трудным и для многих мучительным вопросом что делать? Полные сомнений, не зная чему всецело отдаться, они пытали свои неопытные силы во всех видах доступного в то время общественного труда: работали в народных и воскресных школах, в общественных читальнях, музеях. В это время появилась известная статья Л. Н. Толстого "Труд мужчин и женщин". В ней он высказывает мысль, что назначение женщины производить детей и быть матерью. Статья эта внесла смятение в молодые умы. Ища формы, наилучшие способы применения общественного труда, означенная группа молодежи была тверда в одном определенном убеждении -- стержнем, основой жизни является общественный труд. И вдруг Лев Николаевич говорит совсем другое... Не находя выхода из обуревавших их сомнений, они решили написать самому Льву Николаевичу. Ответ не заставил себя ждать. Он пресек все мучительные сомнения, положил конец всякой неопределенности. Принять участие в работе, к которой призывал Лев Николаевич, по некоторым причинам не удалось, но письмо его оказало громадное влияние на ход всей дальнейшей жизни писавших" (архив К. С. Шохор-Троцкого).
   Результатом опубликования этого письма Толстого явилась целая переписка, касающаяся затронутых Толстым в его письме предметов. Со всех концов России от людей самого различного звания и положения (вплоть до одного старичка, бывшего губернатора) стали поступать письма с просьбами прислать статей или книг для исправления и переделок. В печати же это письмо вызвало ожесточенные нападки со стороны представителей радикальной прессы, оскорбленной таким якобы умалением русской литературы. Н. В. Шелгунов посвятил этому довольно обширную статью, в которой писал об оскорблении, наносимом Толстым русской интеллигенции и, в частности, -- литератору, и о "покушении на народный ум". "Для интеллигенции пишут Тургенев, Толстой, Пушкин -- ну, а для народа годятся тифлисские барышни. Верно, вполне верно!" -- иронически восклицает он в своей статье ("Очерки русской жизни", гл. XVI -- "Русская мысль" 1887, 5).
  
   Неизвестному.
   1886 г. Май--декабрь?
   [...] Тот вопрос, который вы мне задаете, я недавно задал Гаррисону,1 который прислал мне биографию своего отца.2 (Именно, я спрашивал, много ли людей в Америке исповедуют истинную христианскую религию, изложенную в декларации непротивления). В ответ на ваш вопрос, могу сказать вам, что мне известны 30--40 лиц, которые разделяют вместе со мной христианские принципы, изложенные в моей книге, и что с каждым годом и месяцем число их увеличивается. Мы не объединены в какую-либо церковь и никогда не станем объединяться. Я считаю, что единственный путь, который ведет к истинной церкви -- это не организовывать какую-либо церковь или общину, а только искать царства Божия и его правды. И если мы искренно ищущие истины, то там мы встретим людей из всех частей света, разных национальностей и вероучений. [...]
  
   1 Вендель Гаррисон.
   2 Вильям Ллойд Гаррисон.
  
   И. Б. Файнерману.
   1886 г. Декабря до 20.
   [...] Вы правы о книжничестве. Я то же чувствую, живя в городе. Фарисеи, иродиане, книжники и законники -- всё те же, но сознание ими своей правоты -- уж не то. Сознание это расшатывается и будет расшатываться, пока не уничтожится, -- не при нас, но мы служим и будем служить истине, чтобы она пробилась для других людей через эти покровы. Но не это для меня важно теперь. Важно ваше душевное состояние и работа, предстоящая вам. Успех в работе зависит не от нас, но: 1) самоотвержение, забвение себя, 2) разумность в последовательности действий и 3) совершенство орудий для работы (в настоящем случае совершенство орудия есть нежность, осторожность, кротость), -- всё это зависит от нас.
   Успеете ли, нет тронуть сердце вашей жены1 -- это как Бог даст, но не лишите ее всего того, что может помочь ей, т. е. вашей самоотреченной кроткой разумности. Если эта сила проявляется вполне, трудно чему кому-нибудь устоять.
   [...] Вообще, не видал еще людей, ставших на путь Христов и не идущих по нем.
   Вы спрашиваете об Илье.2 Он, бедный, страдает несоответственностью своих привычек, поддерживаемых средой и его большой слабостью, с признаваемым его разумом истиной. Несоответствие это велико, так что он может представляться людям прямо обманщиком, болтуном. Жизнь дело важное и сложное. И я смотрю на него, выжидая, как, куда его выпрет.
   Цельных людей в последнее время встречал мало, но разбросанного света среди тьмы, теплящихся искор поразительно много в сравнении с тем, что было хоть три года тому назад. Здесь, например, новый профессор философии, Грот, живой, свежий человек -- очень близок к нашим взглядам, даже совпадает с ними, но, как книжник, хочет всё выразить на своем жаргоне. Когда же откинет всё лишнее, останется Евангелие, -- то самое, которое и дало ему то, что он исповедует. Это приятно видеть и такого вижу много. [...]
  
   1 Жена Файнермана, Эсфирь, требовала от мужа развода, будучи несогласной с его толстовскими взглядами.
   2 Илья Львович Толстой.
  
   В. И. Алексееву.
   1886 г. Октябрь--декабрь?
   Мне очень больно за вас, но милый друг, не сердитесь на меня, не о том болею, что вы потеряли дочь, а о том, что ваша любовная душа сошлась вся на такой маленькой, незаконной по своей исключительности, любви. Любить Бога и ближнего, не любя никого определенно и всей силою души, есть обман, но еще больший обман -- любить одно существо более чем Бога и ближнего. Я был очень болен и яснее, определеннее думал о смерти, чем когда либо прежде и пришел к тому, что для того, чтобы жить и умереть так, как этого хочет от нас та сила, которая нас произвела, надо жить и умирать любя. Но это слово "любить, любовь" -- как вы знаете, ужасно неясное. Мы все бьемся около этого слова, зная что тут спасенье, но как? я по крайней мере до последнего времени не понимал. Для меня представляется так: любить, как и сказано древней мудростью, надо прежде всего Бога, т. е. добро, истину; любить же значит делать ее, вносить по мере сил добро и истину -- в мир. Это первое, чтР должен желать и делать человек -- делать так, чтобы видны были ему самому следы (какие бы малые они ни были) его делания. Без этого первого условия невозможна благая, дающая счастье, любовь к людям. Если же она есть, то тогда делая это дело, внося добро и истину в мир (опять хоть самое крошечное), вносишь его через людей и одних людей, чуждых истине, до времени обходишь, с другими, менее чуждыми, общаешься кротко и любовно, а третьих, любящих добро и истину, любишь больше чем свою душу. Любишь их и детей в том числе, потому что они работники того дела, которое составляет мою жизнь и работники лучшие, чем я, испорченный соблазнами и загрязненный жизнью. Вот так отчасти и вы любили Надю, но почему она у вас одна? Если бы вы любили всех тех близких вам за то, что они будущие лучшие работники дела Божия, вы бы не чувствовали так. Я вас очень люблю, Василий Иванович, люблю за вашу доброту, благодарен вам за то, что вы много помогли мне в освобождении от тех соблазнов, которые связывали меня.1 Но последнее время мне кажется, что вы запустили свою душу и она стала зарастать терниями. Нельзя останавливаться, надо идти вперед, нельзя быть немножко истинным, а не во всю свою силу, во весь свой свет.
   Простите меня, милый друг, если я вместо утешения упрекаю, как будто, вас в вашем состоянии душевном, которое я не знаю, но мне так кажется. Горе питается всегда одним: я был добр, я был хорош, а вот чтР со мной сталось. Утешение истинное тоже в одном: я не сделал того, чтР надо было, и вот последствия. У вас такие силы душевные -- сила одна -- доброта, способность любить -- что не вам отчаиваться, а жить и служить своей жизнью Богу, принимая с благодарностью и с такой же благодарностью отдавая радости, встречающиеся на пути. [...]
  
   В. И. Алексеев в письме от 4 октября 1886 г., на которое отвечает Толстой, писал по поводу смерти своей четырехлетней дочери Нади.
  
   1 Характерный в этом отношении случай описывает В. И. Алексеев в своих "Воспоминаниях": "Не могу пройти молчанием происшествие со Львом Николаевичем, которое сильно потрясло его и оставило глубокий след на всю жизнь в его душе. Случай этот касается чувственного соблазна плоти. Он показывает, какие громадные усилия должен употреблять человек, чтобы не поддаться чувственному соблазну, но каких усилий и мучений стоило это ему.
   Подходит однажды Лев Николаевич ко мне взволнованным и просит меня помочь ему. Смотрю -- на нем лица нет. Я удивился, чем я могу помочь ему? Он говорит взволнованным голосом:
   -- Спасите меня, я падаю.
   Такие слова меня испугали. Чувствую, что у Льва Николаевича что-то не ладно. У меня на голове даже волосы зашевелились.
   -- Что с вами, Лев Николаевич? -- спрашиваю его.
   -- Меня обуревает чувственный соблазн, и я испытываю полное бессилие, боюсь, что поддамся соблазну. Помогите мне.
   -- Я сам слабый человек, чем же я могу помочь вам? -- говорю ему.
   -- Нет, можете помочь, только не откажитесь.
   -- Да что же я должен сделать, -- говорю, -- чтобы помочь?
   -- А вот что: не откажитесь сопутствовать мне во время моих прогулок. Мы будем вместе с вами гулять, разговаривать, и соблазн не будет приходить мне на ум.
   Мы пошли, и тут он мне рассказал, как он во время прогулок почти каждый день встречает Домну, людскую кухарку, как он сначала молча несколько дней следовал за нею, и это ему было приятно. Потом, следуя за ней, стал посвистывать; затем стал ее провожать и разговаривать с нею, и, наконец, дело дошло до того, что назначил ей свидание. Затем, когда он шел на свидание мимо окон дома, в нем происходила страшная борьба чувственного соблазна с совестью. В это время Илья (второй сын), увидев отца в окно, окликнул и напомнил ему об уроке с ним по греческому языку, который был назначен на этот день, и тем самым помешал ему. Это было решающим моментом. Он точно очнулся, не пошел на свидание и был рад этому. Но этим дело не кончилось. Чувственный соблазн продолжал его мучить. Он пробовал молиться, но и это не избавляло его от соблазна. Он страдал и чувствовал себя бессильным. Чувствовал, что наедине он каждую минуту может поддаться соблазну, и решил испытать еще одно средство -- покаяться перед кем-нибудь, рассказать всё подробно о силе подавляющего его соблазна и о душевной слабости его самого перед соблазном. Вот почему он и пришел ко мне и рассказал все подробно, чтобы ему стало как можно больше стыдно за свою слабость. Кроме того, чтобы избавиться от дальнейших условий соблазна, он просил меня каждый день сопутствовать ему во время прогулок, когда он обыкновенно бывает совершенно один. (В. И. Алексеев, "Воспоминания").
   О помощи В. И. Алексеева в освобождении от "соблазнов" Толстой рассказывает и А. Б. Гольденвейзеру: "Раз, когда мне Василий Иванович Алексеев, в то время когда я был в самом разгаре своей помещичьей жизни, впервые высказал мысль, что земельная собственность -- зло. Я помню, как меня поразила эта мысль, и как сразу для меня открылись совершенно новые горизонты" (А. Б. Гольденвейзер, "Вблизи Толстого").
  
   Л. И. Жебуневу.
   1886 г. Ноябрь--декабрь?
   [...] Помнится, вы мне писали последний раз недружелюбно, и это очень огорчило меня. Все люди добры и ищут истины и добра, и если в своих рассуждениях они расходятся, то это только недоразумение и поэтому всегда удобнее просто простить человека за высказанное им противное мне мнение, будучи уверенным, что разногласие происходить от недоразумения (недоразумения, которое очень часто не умеют люди разъяснить, живя вместе, тем более судя друг о друге издалека по отрывкам мысли). Такой образ действий желателен и разумен, потому что во имя неважного не нарушается самое важное. Не важное -- рассудочная деятельность, важное -- единение людей между собой, выражающееся дружелюбными отношениями. [...]
  
   Леонид Николаевич Жебунев (род. 1851? г.) -- дворянин, землевладелец Екатеринославской губернии. Воспитывался дома. В конце 1860-х гг. поступил в Петровскую академию в Москве. В 1869 г. приезжал в Харьков для организации подписки в пользу студентов, исключенных из Петербургского университета. В 1872 г. уехал в Цюрих (Швейцария), где примкнул к революционному кружку, организованному его двоюродными братьями В. А., Н. А. и С. А. Жебуневыми. В 1873 г. вернулся в Россию. В том же году поступил в Технологический институт, откуда через год вышел, поселившись в имении матери в Екатеринославской губернии (село Мариинское). В августе 1874 г., в связи с арестом его братьев, у Л. Н. Жебунева был произведен обыск; 3 сентября того года был арестован и заключен в Екатеринославскую тюрьму, привлеченный по делу о пропаганде в империи; в январе 1875 г. освобожден из тюрьмы и подчинен надзору полиции; а 19 февраля т. г. совсем освобожден от ответственности (по "высочайшему повелению") за недостатком улик. Вторично привлекался в декабре 1881 г. по делу о революционном кружке в Киеве; содержался в Одесской тюрьме. 6 апреля 1883 г. выслан в административном порядке на пять лет в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции. Жил в Минусинске. Возвратился в Европейскую Россию в 1887? г. С Толстым вел переписку с начала 1885 г. (ранние письма Толстого к Жебуневу неизвестны). В письмах был одним из посредников сношений Толстого с Т. М. Бондаревым. В 1889 г. приезжал в Ясную поляну, где пробыл 19--20 октября. Был знаком с П. А. Буланже.
  
   1 Л. Н. Жебунев писал Толстому по поводу его отношения к Т. М. Бондареву. В письме от 26 марта 1886 г. к Жебуневу (которое осталось для нас неизвестным) Толстой говорил, что Бондарев "разъяснил больше вопросы нашей жизни, чем все философы и ученые". И вот этот пункт его письма и вызвал нападки Л. Н. Жебунева. "Я скажу Вам, -- писал последний -- что меня удивляет это Ваше утверждение. Мне кажется, что не мало писано и говорено на эту тему. Разница была только в исходящих точках зрения, но те пункты, которые брали за отправную точку образованные люди, были шире, разностороннее и прямо соприкасались с реальною жизнью, исходили из условий последней.... Заманчива перспектива подобного общественного порядка, но я решительно не понимаю, как можно придти к нему путем применения.... одного непротивления злу, когда Вы сами чувствуете на себе всю недостаточность этого руководящего принципа относительно распространения своего учения; и прибегаете к способам, хотя не прямого сопротивления правительственным запрещениям, но к обхождениям их, тогда как по Вашему учению должно подчиняться покорно всякому запрещению и притеснению, как бы оно ни было нелепо и жестоко. И еще более удивляет меня возможность проектируемого Вами порядка при том воззрении на женщину и ее труд, какой высказываете Вы, судя по статье Скабичевского в "Новостях". От этого взгляда несет домостроевским обскурантизмом, азиатскою неподвижностью ума" (из письма Л. Н. Жебунева от 10 мая 1886 г.).
  
   И. Б. Файнерману.
   1886 г. Декабрь?
   [...] Правда, что вам предстоит большая и хорошая работа. Работа внесения добра и света туда, где его мало, и в ту тьму, с которой вы связаны плотски.1 Помогай вам Бог забывать себя, чтобы не бояться и не чувствовать унижений, оскорблений, клеветы. В этом все. Если свободен от желания заявить себя, свою личность, то все сделается так, как того хочет божеская часть нашей души, т. е. Бог. [...]
   [...] кончайте скорее начатый вами рассказ2 и присылайте сюда. Но не увлекайтесь тем, чтобы сказать в одном рассказе все. Это всегдашний камень преткновения не имеющих привычки писать. Вы уже начали запутываться, желая выразить все учение, все заповеди. Не ломайте, не гните по своему события рассказа, а сами идите за ним, куда он ни поведет вас. Куда бы ни повела жизнь, она везде, во всем, может быть освещена одним светом. Несимметричность, случайность (кажущаяся) событий жизни -- есть главный виновник ее. Не отвлекайтесь далеко от сюжета главного и кончайте, и -- присылайте. [...]
   Я живу и хорошо, и дурно. Хорошо тем, что мирно и любовно, дурно -- тем, что физически лениво и нечестно.
  
   1 Вероятно И. Б. Файнерман писал Толстому о своих распрях с женой, требовавшей от него развода.
   2 О каком рассказе говорит здесь Толстой и увидал ли свет этот рассказ, установить не удалось. В одном из писем И. Б. Файнермана к Толстому, не датированном, но, повидимому, относящемся к 1886 г., есть упоминание об одном рассказе, который тот направлял Толстому. Вот что писал он по этому поводу: "Посылаю вам несколько исписанных листов про князя Блохина. Думаю продолжать". Возможно, что об этом рассказе и идет речь.
  
   В. И. Алексееву.
   1886 г. Декабрь?
   Ответ ваш на мое письмо огорчил меня. Я в нем прочел между строк следующее: хорошо тебе рассуждать, как у тебя не болит. А когда сердце болит, то все рассуждения ничто. Это не верно. Во-первых у меня болит за вас, а во вторых: все ничто, исключая жизни той, которая дана от источника жизни и которую каждый из нас сознает в себе. И вот про эту жизнь я говорил и говорю. Если ложно, неправильно рассуждать об этой жизни -- она делается мукой. Ведь это не я выдумал и не вы несогласны, a ведь это есть, как то, что есть солнце. Есть то, что дана жизнь и можно на нее смотреть, как на свою собственность, отдельную свою жизнь, и можно смотреть на нее и понимать ее как служение. В первом случае и своя смерть, и смерть любимых есть ужас, во втором -- нет смерти, потому что цель жизни не жизнь, а то, чему она служит. Отчего хозяйка не в отчаянии, что приготовленное ею с такой любовью кушанье -- съедают. Чтобы с ней было, если бы она полюбила так свое кушанье, что в нем бы видела цель? -- Все дело в том, как понимать жизнь. Можно быть плохим, ленивым слугою, но понимать себя слугою и тогда не страшно все то, что выпадает на долю слуги; но если я понимаю себя барином, хотя бы я делал работу слуги, всякое напоминание мне того, что я слуга, будет мне ужасно. [...]
  
   На это письмо Толстого В. И. Алексеев отвечал письмом, в котором писал: "Меня мучило постоянно, как вы не поняли моего чувства, не поняли того, что чувство мое не выдуманное, а естественное, ну такое, как чувство боли при каком-нибудь увечье. Ведь мне больно не оттого, что я так или иначе смотрел на жизнь, не так рассуждал, а потому что от меня оторвана часть моего личного живого существа".
  
   Л. Е. Оболенскому.
   1886 г. Декабрь?
   [...] Вы прекрасно поставили вопрос и даете очень важные и верные, по моему, указания. Поддержание и размножение жизни не может быть целью жизни -- это несомненно.1 Но тут-то и являются две разные точки зрения: одна та, что знание в человеке, в человечестве-- наука руководить жизнью и что потому цел жизни, руководимой знанием, должна быть известна этому знанию, и другая: что человек есть орудие разума для совершения его (разума), неизвестного вполне человеку, дела, и цел его, разума, не может быть известна, a известен человеку только путь, направление, по которому ведет его, живущий в человеке, разум. (Христос все это сказал и я не перестаю удивляться строгости, точности его философских определений). И в самом деле, разве может быть цел для жизни мира и жизни людей (когда они сливают свою жизнь с жизнью мира). Понятие цель есть понятие ограниченности человеческого разума, в роде понятий награды и наказания и потому понятие не приложимое к жизни мира. Если есть цель, то она должна быть достигнута и тогда конец. Для мира вообще есть только жизнь, для участников в жизни мира есть и может быть только направление, путь. Кроме того: При первой точке зрения предполагается, что вся деятельность человека состоит или, по крайней мере, руководима знанием и что для достижения цели необходима преимущественно (исключительно, думают часто) деятельность умственная. При второй же точке зрения человек, зная только направление, идет зато по этому направлению весь с своими и нервами, и мускулами, и ногтями, т. е. весь подчиняется тому направлению, которое одно он знает и с каждым шагом видит новые вехи на пути, но никогда не видит и не ищет видеть цели. И только при этом условии человек может верить вполне тому направлению, по которому он идет и исполнять то, чтР требует от него разум. Только став в условия поддержания и размножения жизни, согласные с разумом, только с начала пути и всем существом избрав единственное истинное направление, путь, он может с полной уверенностью идти дальше и сознавать себя в согласии и единении с разумом. Чем ближе эти условия, тем вернее, чем дальше, тем сомнительнее. Все это я говорю, однако, не с тем, чтобы ослабить важность вашего положения о том, что жизнь не может состоять в поддержании и размножении ее, и чтобы уклониться от глубокого и важного вашего вопроса.
   По слабости своей, по неполноте подчинения своей всей жизни разуму, я ставлю и ставил себе этот вопрос и старался отвечать на него. Если бы я вполне слился с жизнью разума, вполне жил в согласии с законом мира, я бы и не подумал об этом. Но должен сказать, что не приписывал им важности. Это мечтания, которые волей неволей приходят в голову. Мне представлялось так: Закон жизни органической есть борьба, закон жизни разумной, сознательной есть единение, любовь. На жизни органической -- жизни борьбы рождается жизнь разумная и связана с ней. Цель очевидная: уничтожить борьбу и внести единение, где был раздор. Сначала между людьми, потом между людьми и животными, потом между животными и растениями. Цель давно уже такая поставлена. Еврейский Мессия есть ничто иное. Чтоб перековать копья на орала и чтоб ягненок лежал со львом. Вот цель подобная этой мерещится мне, но я не дорожу ею, знаю, что она далеко не исчерпывает всего. Мне дорога только верность направления пути. А для верности пути я знаю, что первое условие то, чтоб идти по нем всем существом. Как чудесно вы поставили вопрос. И как ясно из самого вопроса различие поверхностного частного знания (науки) и ее метода и предмета с знанием основным, общим (религией) и ее метода и предмета. Вы сделали что? Вы хотите методом научным разрешить вопрос -- предмет, подлежащий только религиозному (под словом религиозное не следует разуметь неясное, неточное, как мы привыкли думать, следует разуметь самое ясное и несомненное знание, вытекающее не из одного рассуждения, но из рассуждения и всего сознания человека) знанию. Цель жизни? Такой цели нет и не может быть и никакие знания не могут найти ее. Закон направления, путь жизни? Да. На это отвечает религия, мудрость, если хотите. Отвечает тем, что показывает ложность всех тех путей, которые не совпадают с одним истинным. Отрицанием ложных направлений она указывает и освящает единый истинный. На этом пути кое что видно, есть ближайшие цели, которые укажет наука, но никак не она покажет этот путь. Она не может по своим задачам. [...]
  
   1 По этому поводу Л. Е. Оболенский писал (письмо без даты): "Я задумался над определением понятия "жизни" и увидал, что фактически жизнь большинства людей состоит в деятельности: 1) самосохранения жизни собственного индивида, 2) размножения жизни и 3) сохранения и размножения жизни вида. Тогда невольно является вопрос: если всё это только сохранения или размножения жизни, то это не есть еще самая жизнь, а только средства ее сохранения и размножения.... Сохранения и размножения жизни не есть еще жизнь или цель. Жизнь, стало быть, есть нечто другое, и целей жизни, и смысла жизни надо искать не в сохранении и размножении, а в том, что мы сохраняем и размножаем.... Что же такое это "нечто", которое мы стремимся сохранить и размножить?"
  
   Неизвестному. (Юноше).
   1886? г.
   Письмо ваше -- не несмотря, a вследствие вашей молодости, так серьезно и так сердечно, что как ни трудно и ни неудобно мне отвечать на него коротким письмом, я попытаюсь это сделать. Вы пишете, что вам не нужна защита необходимости веры, что вы сознаете эту необходимость. Это прекрасно. Благодарите за это Бога. У вас есть то, чего никто не может дать, -- как сказал Христос. "Никто не придет ко мне, как только тот, кого привлечет Отец". Но вы говорите, во что верить? Вы говорите: христианство, но какое?
   Может быть два предложения: Христос -- Бог -- сын Бога, сошедший на землю, чтобы спасти и просветить людей и, -- Христос человек, один из тех, в которого воплотилась высшая божественная мудрость, живший 1800 лет назад и изложивший такое учение, которое охватило человечество, -- перерабатывало и перерабатывает его. Допустим сначала первое предположение, которое мною никогда вполне не допускалось и которое, я думаю, вам неприятно допускать. Но допустим его. Христос великий мудрец и учитель, но не мудрец и учитель только на словах, но мудрец и учитель в жизни и смерти. Есть ли какая-нибудь возможность исказить учение такого человека? Как исказить, положим, учение Сократа? Пускай искажают и перетолковывают его, как хотят. Тот, кто поймет дух учения Сократа, тот без всякого усилия и труда откинет искажения и оставить то, чтР составляет сущность учения. Ведь великий учитель только потому и великий учитель, что он прост, ясен, не двусмыслен и не подвержен искажениям, как бриллиант не может быть стерт ничем, чтР слабее его. По этой же самой причине и различных толкований великого учителя не может быть. Он тем и велик, что он разбросанное, расплывающееся привел к единству. Как же может его учение распасться на разные секты. Если распадется на разные секты великое учение, то это значит только то, что распадается что-то такое ложное, называемое именем великого учителя, но не самое учение. Если бы великое (признаваемое мною великим) учение представлялось мне искаженным или распадающимся на множество сект, что же бы я мог сделать иное, как не взять самое учение, самое близкое к учителю, где больше всего его собственных слов и не начать читать его, вникая в его смысл. Если учение искажено и распалось на множество толков, то одно из двух: или самое учение ничтожно, или я не знаю великого учения. И потому, в случае предположения того, что Христос мудрый человек, необходимо совершенно свободно читать Евангелие 4-х Евангелистов и без самоуверенности, и без ложной робости читать эту книгу, как мы читаем книги мудрецов. И тогда тотчас же окажется величие учения, отпадут сами собой искажения и станет очевидно, что распадение на толки происходить не в самом учении, а в искусственной области, находящейся вне его. Необходимость самому просто и наивно читать 4-х Евангелистов, выделяя из них слова самого Христа, будет еще очевиднее при первом предположении. Христос-Бог, сошел один раз во все продолжение жизни мира на землю, чтобы открыть людям их спасение. Сошел он по любви к людям; жил и учил, и умер, любя людей. Мы с вами люди. Мы страдаем, мучаемся, ища спасения и не находим его. Зачем же сходил Христос в мир? Тут что-то не то. Разве мог Бог, сойдя в мир для нас, забыть нас с вами? Или он не умел так сказать, чтобы нам было понятно? А он говорил, и мы имеем перед собой его слова. Они перед нами точно так же, как они были перед теми, которые слушали его проповедь на горе. Отчего же те все поняли и не сказали, что это неясно, не требовали у него разъяснений, а все поняли и сказали, что они никогда не слыхали ничего подобного, что он учит как ЅЎNoҐцџЂҐ (власть имеющий)?1 Отчего же, или непонятно, или мы боимся, что мы распадемся на секты? Очевидно, оттого, что мы слушаем не Его, а тех, которые стали на его место. Так что и в первом предположении остается одно -- внимать Его словам с детской простотой так, как ребенок слушает мать с полной уверенностью, что мать любя его сумеет сказать ему все ясно и понятно и что только одна мать скажет ему истинную правду и все, чтР нужно для его блага. И стоит начать так читать -- откинув хоть на время -- сначала всякие соображения о том, чтР другими считается божественным, справедливым, законным, -- чтобы стало совершенно ясно, что Бог не обманул нас, что он точно дал нам спасение и открыл нам истину так же несомненно и понятно, как открываются нам математические истины, когда мы познаем их. При таком чтении только откроется дух учения Христа, т. е. то общее начало, которое проникает все и которое будет руководить в понимании или непонимании темных мест. Я говорю: "непонимание", потому что непонимание темных мест для человека, проникнутого духом учения, не мешает ясному, полному пониманию ясных мест. Темное место означает для человека, проникнутого духом учения, только то, что писание на бумаге есть дело рук человеческих и подвержено ошибкам, но никак не может ввести его в заблуждение о значении ясных мест. -- Только человек, ищущий буквы, а не духа, который живит, может приписывать произвольное значение, часто противное духу учения, темным местам. Темные места не могут мешать пониманию учения; слишком много ясных, божественно-светлых мест, неподверженных никаким перетолкованиям и всех связанных между собою одним началом и непосредственно восторженных сознанием истины, отзывающих в сердце каждого человека, чтобы темные места могли мешать пониманию. Мешает пониманию другое, то, чтР сказано в Евангелии: "и не шли к свету, потому что дела их были злы". Мешает пониманию учения Христа то, что дела того мира, среди которого мы выросли и живем, мира, имеющего дерзость называть себя христианским, -- что дела этого мира очень злы, и мы не хотим видеть того, чтР обличает нас, чтР требует от нас отречения от того, чтР мы возлюбили, требует от нас того креста, который Христос признавал необходимым условием жизни своего ученика. Учение Христа так же просто, ясно и несомненно, как и то, что все прямые углы равны между собою, но я видел человека, построившего кривой дом и потому отрицавшего эту истину. -- Чтобы принять учение Христа, надо прежде всего сказать себе, что то, чтР я изучаю, это высший закон, закон Бога, и что потому я этим законом меряю все другие законы, какие я знаю; а не наоборот: отыскивать в законе Бога то, чтР подтверждает наш человеческий закон, вперед уже признав их священными. Только тот поймет учение Христа, кто прежде изучения его ясно установить в своей душе значение того, чего он ищет, тот, кто признает священным только свою душу, как душу человеческую и ее отношения к Богу. -- Нас приучили к тому, что мы можем быть христианами, так, само собой, с крещения, т. е., почти с рождения, без труда, без отречения от себя. Христос сказал: "Л. 14, 33. -- Кто не отрешится от всего, чтР имеет, не может быть моим учеником". Но таких христиан не было, не бывает, и не может быть. Царство Божие нудится, силою берется всегда, и иначе не может быть. Нельзя служить Богу и маммону, нельзя быть немножко христианином, держаться христианства для удобства, для приличия, для утешения в тяжелые минуты в жизни. Христианство есть учение о жизни истинной. Христос говорит: верующий в меня получит жизнь. Не верующий не имеет жизни. И потому вера в Христа изменяет всю жизнь человека и налагает на него то, чтР Христос называет крестом. Крест этот представляется чем-то тяжелым и страшным для людей неверующих. Для верующих же крест этот тотчас же становится благом. Не знаю, сказал ли я что-нибудь нужное вам; боюсь, что нет. Я очень желал бы, потому что полюбил вас по вашему письму. Я думаю, что вы достанете некоторые мои писания о религиозных вопросах и тогда вам может уясниться то, чтР непонятно теперь. Ищите и найдете. Ведь это так просто. Все потребности, заложенные в человеке, получают удовлетворение. Как же может быть, чтобы высшая потребность веры не имела его? Стоит только откинуть ложные представления.
  
   1 Судя по русскому переводу в скобках, Толстой имеет в виду место из Евангелия от Матфея гл. 7, стих 29. Слово это -- оЅЎNoҐцџЂҐ (власть, мощь, свобода, право); но Толстой опускает следующее за ним слово гиҐ (имеющий), поэтому текст получается бессмысленный, т. к. слово "власть" стоит вне контекста, в винительном падеже. Либо по смыслу следовало бы поставить скобку после слова "власть", а не после "имеющий" -- тогда оно просто является переводом греческого слова.
  
   1887
  
  
  
   А. А. Толстой.
   1887 г. Января около 20.
   [...] знал, что вы -- несчастная -- слушаете мое ужасное сочинение.1 Право, это не слова: я истинно считаю это сочинение вовсе не заслуживающим тех разговоров, которые о ней идут в вашем обществе. Надеюсь, что она (пьеса) будет полезна для тех, для "большого света",2 для которого я писал ее, но вам она совсем не нужна. [...]
  
   Александра Андреевна Толстая (1817--1904) -- двоюродная тетка Толстого.
  
   1 "Власть тьмы", которая в то время читалась в "высших" кругах петербургского общества с рукописи А. А. Стаховичем.
   2 "Большим светом" Толстой называл трудовой народ.
  
   Ф. Э. и О. Н. Спенглер.
   1887 г. Января 24.
   [...] Никто из нас не призван к тому, чтобы уничтожить все страдания людей, а на то только, чтобы служить им. Всегда спрашивают: Зачем зло? Что такое зло? То, что мы называем злом, это вызов нам, требования, предъявленные к нашей деятельной любви. И тот человек, который будет отвечать на эти требования любовью деятельною, увидит ровно столько зла, сколько ему нужно, чтобы вызвать его к деятельности. Так я теперь в 60 лет думаю и чувствую, но еще недавно я видел очень много зла и негодовал, и отчаивался, и потому не упрекаю вас, но советую вам тот рецепт, который мне помог: как только видишь зло, хоть самое маленькое -- пытаться исправить, уменьшить его. Тогда никогда не увидишь много зла сразу и не придешь в отчаяние, и руки не опустятся, и сделаешь больше.
   [...] Вы меня простите, но не могу удержаться -- сказать вам: будьте оба осторожны, внимательны больше всего другого к взаимным отношениям, чтобы не закрались привычки раздражения, отчужденности. Не легкое дело стать одною душою и одним телом. Надо стараться. Но и награда за старание большая. А средство я знаю одно главное: ни на минуту из-за любви супружеской не забывать, не утрачивать любви и уважения, как человека к человеку. Чтобы были отношения, как мужа с женою, -- но в основе всего, чтобы были отношения как к постороннему, к ближнему, -- эти-то отношения главное. В них держава. [...]
  
   Федор Эдуардович Спенглер (1860--1908) -- сельский учитель, знакомый В. Г. Черткова.
   Ольга Николаевна Спенглер (р. 1865) -- дочь Н. Л. Озмидова, с января 1887 г. жена Ф. Э. Спенглера.
  
   В. И. Алексееву.
   1887 г. Января конец.
   [...] Он очень хороший человек, мягкий, добрый, истинно тронутый духом Христовым и только одного желающий -- послужить своим богатством для добра людям. Мое мнение, как было, так и есть, что богатством нельзя служить добру. Нужно только освобождаться и помогать другим освобождаться от него; но он в моих глазах не богатый человек, а человек, которому, если я могу и вы можете, мы обязаны помочь братски, если он ищет общения с нами. [...]
   То, что мое первое письмо дурно, холодно подействовало на вас, в этом виновато наше разъединение. Много у меня пороков, но знаю, что нет холодности к людям -- есть, я знаю, нежность и любовь, и была к вам, когда я писал, а вы видели письмо, а меня забыли.
   Я живу очень хорошо, особенно когда помню, что научитеся от меня все, что я кроток и смирен сердцем и найдете покой душам вашим. Это такое верное, несомненное не только лекарство от душевной боли и тревоги, но и пища души, дающая бодрость и радость. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Февраля 5?
   Вы меня распекали, милый друг Павел Иванович, за то, что я посоветовал в церковь ходить -- это старое существующее суеверие и потому простительно, но как же вас распекать за статью астрономическую в календаре?1 Эта отвратительная, ужасная, безбожная, дикая, злодейская статья. Во-первых, гордость -- мы вот что знаем, а вы, что, сиволапые? во 2-х, невежество -- выдавать за знания свои дикие, безбожные суеверия, что оторвался от солнца кусок и что солнце потухнет; в 3-х, незнание народа. Никто не поверит ни одному слову и только на смех поднимет господ (и поделом); в 4-х, главное, не любовное -- не помочь человеку, не рассказать, как я что узнал, чтобы и он мог узнать, а хвастовство чужими, да еще и не усвоенными себе трудами, да еще не правдой.
   Хороша эта статья только тем, что ясно показывает, каких статей не надо. Всё то наверно не годится, что хоть немного похоже на эту статью. Тут на 20 страницах всё: и спектральный анализ, и образование миров, и ничего, кроме кощунства против Бога и науки. Вместо всего этого я бы занял эти страницы описанием видимого неба в разные времена года -- показал бы по отношению звезд места восхождения и захождения солнца -- видимые у нас звезды в разные времена года и место этих звезд -- днем, и того бы много. Если не вы писали эту статью (я уверен, не вы), то не показывайте тому, кто писал, этого письма, а коли он такой, что можно ему сказать, то скажите, что я думаю, если ему интересно. Из популярных книжек в области науки (как и в области искусства) ничего нельзя брать. Надо, став на точку зрения своего читателя, самостоятельно работать. И если работа эта удалась -- передать этот ход работы читателю. Главное же, науку передавать научно, т. е. весь ход мысли при исследовании какого-либо предмета, а не сказочно, как в этой ужасной статье. Вообще календарь произвел во мне грусть, и я спрятал его подальше, чтобы не видать его. [...] Восхождения месяца нет. И злодейская статья, имеющая одно значение для народа -- полемика с библией. А с библией для народа неразрывно связано и Евангелие. Хорошо, если вращение земли и тем более древность за 6000 лет мира вытекает из несомненного знания, но беда, если это новое суеверие вместо старого. Старое нравственнее и умнее нового. Если это -- знание, то с знанием приобретается и критическая способность, и потому знание не опасно. Но голые результаты знаний -- это хуже Иверской и мощей. [...]
  
   1 Имеется в виду статья "О том, что видно на небе", напечатанная в "Календаре с пословицами на 1887 год", изд. "Посредник", 1887, стр. 119--140. Статья эта была написана одним из знакомых П. И. Бирюкова.
   Возможно, речь идет о статье И. А. Клейбера, изданной в 1891 г. "Посредником" под таким же заглавием.
  
   Т. М. Бондареву.
   1887 г. Февраля 12.
   [...] Я согласен с вами, что любовь без труда есть один обман и мертва, но нельзя сказать, чтобы труд включал в себе любовь. Животные трудятся, добывая себе пищу, но не имеют любви -- дерутся и истребляют друг друга. Так же и человек.[...]
   Напрасно вы огорчаетесь тем, что ваше писание не печатается и что правительство не делает распоряжения соответственно вашим мыслям. Мысль человеческая тем-то и важна, что она действует на людей свободно, а не насильно, и никто не может заставить людей думать так, а не иначе, и вместе с тем никто не может остановить и задержать мысль человеческую, если она истина, с Богом думана. Правда возьмет свое, и рано или поздно все люди признают ее. Только как Моисею не дано было войти в обетованную землю, так и людям не дано видеть плодов своих трудов. А надо сеять и радоваться тому, что Бог привел быть сеятелями доброго семени, которое взойдет на пользу людям, если оно доброе. Так и с вашими мыслями. Они многим уже послужили на пользу, открыли им ложь и указали истину и, как свеча от свечи, будут зажигаться дальше. Скучать о том, что мысли мои не признаны сейчас, теперь, и не приведены в исполнение, может только тот человек, который не верит в истину своих мыслей; а если верить тому, что мои мысли думаны с Богом, то и заботушки нет. Бог возьмет свое и слуг себе найдет, и время свое знает, а мне остается только радоваться тому, что довелось быть слугою дела божьего.
   Желаю вам всего лучшего от Бога, душевного спокойствия и радости.
  
   Тимофей Михайлович Бондарев (1820--1898) -- крестьянин, сектант-субботник, сосланный в Минусинский уезд Енисейской губ.
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1887 г. Февраля 21?
   [...] Мне очень хорошо; и этому хорошему состоянию содействует и украшает его наш дорогой Количка.1 Как солнце светит и греет вокруг себя и живет всей силой своего духа.
   У меня то то, то сё болит, и жизнь брезжится во вне, но ищу и понемногу достигаю того, чтобы она шла в свете, и тогда нет ни меньшего, ни большего. Да, для того, чтобы производить то, что называют произведениями искусства, надо 1) чтобы человек ясно, несомненно знал, чтС добро, что зло, тонко видел разделяющую черту, и потому писал бы не то, что есть, а что должно быть. А писал бы то, что должно быть, так, как будто оно есть, чтобы для него то, что должно быть -- было бы. Неправда ли? И у вас оба термина очень сильны и равны и потому вы должны писать, когда вам хочется и ничто не мешает. [...]
  
   1 Николай Николаевич Ге, сын художника, в то время гостивший у Толстых в Москве.
  
   В. П. Буренину.
   1887 г. Февраля 1--25.
   Недели две тому назад мне сообщили подписанный несколькими десятками имен известных литераторов протест против написанных вами статей о покойном Надсоне и просили меня подписать его. Я отказался подписать, во-первых, потому, что всё это дело было мне совершенно неизвестно, а во-вторых, и главное, потому, что такой протест, напечатанный в газете, представлялся мне средством отомстить, наказать, осудить вас, на что я, если бы и даже справедливы были все обвинения против вас, я не имею никакого права. На вопрос о том, признаю ли я то, что Буренин поступил дурно, я не мог ответить иначе, как признав то, что если справедливо то, что вы говорите, то Буренин поступил нехорошо; но из этого не следует то, чтобы я потому должен был постараться сделать больно Буренину; Буренин для меня такой же человек, как и Надсон, т. е. брат, которого я люблю и уважаю и которому я не только не желаю сделать больно, потому что он сделал больно другому, но желаю сделать хорошо, если это в моей власти. Я сказал, что, если бы я встретил вас или был бы в сношениях с вами, я бы высказал вам то сомнение, которое имею о вашем поступке, считая обязанным каждого из нас помогать друг другу в самом важном деле жизни -- освобождаться от соблазнов и ошибок, вносящих зло в нашу жизнь. Вышло так, что третьего дня мне сообщили, что кружок писателей, не печатая протеста, заявили желание, чтобы я выразил вам свое мнение о том поступке, в котором обвиняют вас. Я счел себя не в праве отказаться и вот пишу вам. Пожалуйста, не осудите меня за мое это письмо, а постарайтесь прочесть его с тем же спокойным и уважительным чувством братской любви человека к человеку, с которым я пишу вам.
   Вас обвиняют в том, что вы в своих статьях, касаясь семейных и имущественных отношений Надсона, делали оскорбительные и самые жестокие намеки и что эти статьи действовали мучительно и губительно на болезненную, раздражительную, чуткую натуру больного и были причиною ускорения его смерти.
   Если человек, разряжая ружье, убьет нечаянно другого, ему будет больно, и он будет вперед осторожнее разряжать ружья; но чувства раскаяния, сознания дурного поступка у него не будет. Если в костеле шутник, не обдумав последствий своего поступка, для забавы крикнул: пожар! и задавили несколько человек, ему будет еще больнее, и он уж не будет шутить так, но раскаяния тоже почти не будет. Но если человек с злым чувством против другого, чтобы посмеяться над ним, поставив его в смешное положение, выдернет из-под него стул, и тот, упавши, разобьет себе голову и заболеет или умрет, то кроме боли будет тяжелое, мучительное раскаяние, прямо пропорциональное тому чувству зла, которое он имел против человека. Если справедливо обвинение против вас, то вы знаете лучше всех и один вы знаете: есть ли это случай только неосторожности обращения с оружием слова, или легкомыслие, последствия которого не обдуманы, или дурное чувство нелюбви, злобы к человеку. Вы единственный судья, вы же и подсудимый и знаете одни, к какому разряду поступков принадлежат ваши статьи против Надсона.
   "За всякое слово праздно, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда. Ибо от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься".
   Какая это простая и практическая истина; и как она кажется сначала чем-то далеким от практики жизни -- не нужным; а это самое близкое, нужное в жизни правило, не только нам, писателям (особенно публицистам), но и нам, как людям житейским, беспрестанно совершающим грехи, подобные тому, о котором идет речь и последствий которых мы только не замечаем.
   Повторяю, что мои слова не укор и не поучение: укорять я не могу, потому что сам грешил 1000 раз в том, в чем предполагаю ваш грех; а учить не могу человека, в разумности и нравственности которого уверен так же, как и в своей. Пишу только потому, что, так как со стороны виднее ошибки других, почему нам не помогать друг другу, указывая те ошибки, которые портят нашу жизнь?
   На вашем месте я бы сам с собой самым строгим образом разобрал бы это дело. И высказал бы публично то решение, к которому бы пришел -- какое бы оно ни было.
   Во всяком случае простите меня за то, что пишу это вам, и постарайтесь не иметь ко мне дурного чувства, а то было бы очень больно мне, что, желая уменьшить раздражение, я только увеличил его.
  
   Черновое.
   Недели 2 тому назад мне сообщили протест, подписанный более 20 выдающимися литературными именами, против вашего отношения к покойному Надсону и ваших статей, писанных о нем, которым приписывалось гибельное влияние даже на жизнь покойного. Мне предложили тоже подписать. Я отказался, главное, потому, что такой протест представлялся мне как бы желанием отомстить, наказать, осудить вас. Не говоря уже о том, что я ничего не знал о подробностях этого дела (впрочем, знание или незнание тут не при чем), я отказался от подписи. Когда меня спросили: разве вы не признаете, что Буренин поступил нехорошо, я не мог ответить иначе, что, если справедливо то, что говорится, то Буренин поступил нехорошо; Буренин прежде всего человек; а как человек -- одинаково разумный и нравственный, как и я, и потому столь же дорогой мне, как и Надсон и все другие; и потому я не могу осуждать, а тем более -- желать карать его; главное же, никак не могу, вследствие того что он сделал больно другому (если это правда), желать сделать больно ему. Я сказал, что если бы я встретился с Бурениным, или бы был в сношениях с ним, я бы высказал ему то сомнение, которое имею о его поступке, считая обязанным каждого из нас помогать друг другу в единственном важном деле жизни -- освобождаться от ошибок, заблуждений, соблазнов, лишающих нас блага жизни. -- Вышло так, что кружок писателей отложил, надеюсь совсем, свое намерение печатать протест, но заявил ко мне требование, чтобы я, что если я так думаю, то чтобы я написал вам об этом. Я счел себя не в праве отказаться. Пожалуйста отнеситесь по-братски ко мне, так же, как я отношусь к вам. Не осудите меня за мое это письмо, а постарайтесь прочесть его с тем спокойным и уважительным чувством братской любви, с которым я пишу его.
   Говорят, что вы в своих статьях касались личной жизни Надсона, его денежных и семейных дел и что это больно заставляло страдать больного человека и даже усилило его боли. Такие дела делаем мы все беспрестанно. Сколько раз скажешь словечко меткое, и эта меткая шутка сделает человека смешным. А он хотел жениться, и это меткое слово сделало то, что та отказала ему. Шутник в церкви сказал -- пожар, и -- 7 трупов. Разве он виноват? Он хотел пошутить.
   Если человек, разряжая ружье, убьет нечаянно человека, ему будет больно, он будет осторожнее вперед разряжать ружье, но чувства раскаяния, сознания того, что он виноват, поступил дурно, у него не будет. Если в польском костеле шутник, не обдумав последствий, для забавы крикнул: "пожар", и задавили несколько человек, ему будет еще больнее, и он вперед не будет шутить так, но раскаяния, сознанья дурного поступка у него не будет. Но если человек, презирая и ненавидя другого, чтобы посмеяться над ним, поставить его в смешное положение, вынул из-под него стул, и тот, упавши, разбил себе голову и заболел или умер, то кроме боли и сожаления, будет раскаяние тяжелое, мучительное, раскаяние не потому, что человек убился, а потому, что мотив поступка было презрение, ненависть, нелюбовь к человеку.
   Вы сами знаете, если справедливо то, в чем упрекают вас, есть ли это случай неосторожного обращения с оружием, или шутка, последствия которой вы не обдумали, или было в вас дурное чувство против этого человека. Вам, я уверен, больнее всех то, что случилось, и вы в своей душе единственный судья того, к какому разряду поступков принадлежат ваши статьи против Надсона.
   Поверьте, что эти слова не укор и не поучение. Укорять я не могу никого, потому что сам грешил 1000 раз в том, в чем предполагаю ваш грех; а учить не могу человека, в разумности и нравственности которого уверен так же, как и в своей. А мне кажется, что со стороны иногда виднее ошибки другого. И если мы видим ошибки друг друга, портящие нашу жизнь, почему нам не помогать друг другу, указывая их?
  
   Черновой вариант окончания.
   Иногда шутка без враждебности, иногда шутка окрашена желчью, так что делается ядом, убивающим людей. Если не видишь последствий, считаешь это не грехом (религиозные люди), и не негуманным поступком (нерелигиозные); а ведь это ужасный грех или дурной поступок. Если правда всё то, что говорят о влиянии ваших статей на Надсона, то это тот один несчастный случай неосторожного обращения с оружием. И вам последствия его должны быть больнее, чем всем другим. И я уверен, что это так.
   От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься. За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ. Какая это глубокая истина, и как кажется сначала что-то далекое от практики жизни, не нужное; а оно самое близкое, самое нужное не только писателям публицистам, как вы, но и всем нам, которые беспрестанно совершаем подобные грехи.
   Простите же меня за то, что пишу это вам, и не имейте ко мне дурного чувства. А то было бы уже очень мне больно, что, желая уменьшить раздражение, я только увеличил его.
  
   Виктор Петрович Буренин (1841--1926) -- реакционный журналист, с 1876 г. сотрудник, а позднее -- член редакции "Нового времени".
   Буренин поместил в "Новом времени" ряд статей о поэте Семене Яковлевиче Надсоне (1862--1887), касавшихся как творчества поэта, так и его личной жизни. В этих статьях он намекал на притворность болезни Надсона, служившей, по мнению Буренина, лишь средством получения пособий. Эти статьи тяжело отзывались на умирающем Надсоне и усугубляли его страдания, что и заставило некоторых его друзей литераторов составить против Буренина обличительное письмо, которое было предложено подписать Толстому.
  
   Н. Н. Страхову.
   1887 г. Февраля 26.
   [...] Мне всё, когда я слышу похвалы, думается: коли бы я знал, что это может понравиться, я бы хоть постарался это сделать получше. Вообще же на свою блевотину ворочаться боюсь -- очень уж я до ней охотник. И потому уже давно отучил себя от этого -- ввиду того, что это мешает работе. А мне всё хочется и весело работать. Вчера -- вы удивитесь -- я был в заседании психологического общества. Грот читал о свободе воли.1 Я слушал дебаты и прекрасно провел вечер, не без поучительности и, главное, с большим сочувствием лицам общества. Я начинаю выучиваться не сердиться на заблуждения. [...]
  
   1 25 февраля Толстой был на заседании Московского психологического общества, где слушал реферат Н. Я. Грота "О свободе воли".
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Марта 1.
   [...] Чертков пишет о Савихине.1 Язык его поэмы, образы тоже превосходны. Стих хорош местами; но не мешало бы его сделать еще ровнее и лучше, но содержание не то что нехорошо, а его совсем нет. Содержание есть только подражание тому, чему не нужно подражать у Некрасова, т. е. преувеличение народной бедности и отчаянное отношение к ней, вызывающее только негодование к кому-то. Зачем попал туда господин в очках? Что он делает? И главное, чем кормится? Сочувствие никак не может быть на стороне его, потому что в нем что-то таинственное, скрытное. А сочувствие невольно на стороне мужиков, и досадуешь на то, что автор с презрением относится к ним, а с уважением к тому, что возбуждает только недоумение и подозрение. Ни на какой вещи я давно не видал с такой ясностью, как невозможно человеку писать, не проведя для самого себя определенную черту между добром и злом. Талант большой, а художественного произведения нет. Писателю художнику, кроме внешнего таланта, надо две вещи: первое -- знать твердо, что должно быть, а второе -- так верить в то, что должно быть, чтоб изображать то, что должно быть, так, как будто оно есть, как будто я живу среди него. У неполных художников -- неготовых есть что-нибудь одно, а нет другого. У Савихина есть способность видеть, что должно бы быть, как будто оно есть. Но он не знает, что должно быть. У других бывает обратное. Большинство бездарных произведений принадлежит ко 2-му разряду; большинство так называемых художественных произведений принадлежит к первому. Люди чувствуют, что нельзя писать то, что есть -- что это не будет искусство, но не знают, что должно быть, и начинают писать то, что было (историческое искусство -- картина Сурикова2), или пишут не то, что должно быть, а то, что им или их кружку нравится. Оба -- нехорошо. Первый недостаток Иванова,3 второй -- Савихина. Смешать их вместе -- выйдет большой художник. Но и не смешивая, каждый, выработав то, что ему недостает, может сделаться хорошим умственным работником, т. е. Писателем. [...]
   Хотел уехать в деревню. Да совестно стало. Куда уезжать от себя и от людей? И остался. Придет время, и, если это нужно, и я буду делать, что должно, и здесь могу быть полезен. [...]
  
   1 Василий Иванович Савихин-Иванов (1858--1912), писатель из рабочих. Свою поэму о деревенской жизни "Два соседа", написанную белыми стихами, он переслал Толстому через В. Г. Черткова. После исправления В. И. Савихиным (по указаниям Толстого) она была напечатана в изд. "Посредник", М. 1888.
   2 Василий Иванович Суриков (1848--1915). Толстой имеет в виду его картину "Боярыня Морозова", выставленную тогда на выставке "Передвижников".
   3 Николай Никитич Иванов (1867--1912), в то время сотрудник книжного склада "Посредник", автор нескольких стихотворений и рассказов.
  
   Н. Н. Страхову.
   1887 г. Марта 3.
   [...] Какое сильное орудие невежества -- книгопечатание, и эта масса книг без указания выделения того, чтР в книгах есть рост человеческого сознания -- и чтР слова -- и глупые часто. Ведь это читаешь, как вы умели осветить, как новое и самое, самое современное. [...]
   Про себя скажу, что я последнее время решительно мучим последствиями моей несчастной драмы.1 Если бы знал, что столько это у меня отнимет времени, ни за что бы не печатал. Чудной народ люди нашего круга! Как ни думаешь знать их, всякий день удивляют своей праздностью и неожиданностью употребления способности мысли. Вот именно как с писанной торбой. На дело боятся употребить, и болтается она у них перед ногами, бьет и их и других. А делать им, беднякам, больше нечего. [...]
  
   1 Драма Толстого "Власть тьмы" с большим трудом получила цензурное разрешение на опубликование и была запрещена к постановке. Когда же драма была напечатана, к Толстому стали обращаться многие издательства за разрешением перепечатки драмы.
  
   П. М. Свободину.
   1887 г. Марта 5.
   В моем представлении Аким русый, совсем не седой и не плешивый; волосы на голове даже могут немного виться, борода реденькая.
   Говорит с запинкой, и вдруг вырываются фразы, и опять запинка и "тае" и "значит". "Тае" я выговариваю "тае". Впрочем и "таё" возможно. Шамкать, мне кажется, не нужно. Ходит твердо; я представляю себе, вывернутыми ступнями в лаптях. Приемы -- движения -- истовые, только речи гладкой Бог не дал.
   Большая внимательность, вслушиванье во всё, что говорят, особенно ему, и одобрение всего, что говорится хорошего, но тотчас же беспокойство и отпор при дурных речах. В 3-м действии при виде безобразия сына он должен физически страдать.
   Должно пользоваться контрастом комического нескладного лепета и горячего, иногда торжественного произнесения таких слов, которые у него выходят. В 5-м действии он должен упираться, гнушаясь видом свадьбы, потом начать понимать, в чем дело, потом придти в восторг от поступка сына и до конца действия оберегать даже физически, -- расставляя руки и забегая со стороны нарушителей, -- оберегать совершающееся торжественно покаяние от вмешательства. [...]
  
   Павел Матвеевич Свободин (Козиенко, 1850--1892) -- артист Александрийского театра в Петербурге и писатель.
   3 марта 1887 г. писал Толстому по поводу предполагавшейся постановки "Власти тьмы" на сцене Александринского театра и просил дать указания относительно роли Акима, которую он должен был исполнять.
  
   П. И. Бирюкову, А. К. и В. Г. Чертковым.
   1887 г. Марта 20.
   [...] Признаюсь, мне жалко, что Анна Константиновна1 хворает, но радуюсь, что работает. Так и надо. В такие глупости, как болезнь и смерть, будто бы могущие иметь какое-нибудь влияние на нашу жизнь, пора перестать верить. [...]
  
   1 А. К. Черткова.
  
   Н. Л. Озмидову.
   1887 г. Марта 24.
   [...] не посетуйте на меня, что ответа не дам на ваши вопросы. Не могу вдуматься, как надо, в них; а наобум отвечать хуже, чем совсем не отвечать. Знаю только, что руководства (manuel -- как говорят французы) для нравственно-разумно-религиозной поддержки себя -- очень нужны, и что вы можете сделать таковой прекрасно. И потому очень рад, что вы над этим работаете.
   Я живу хорошо, живу -- радуюсь оттого, главное, что дела очень много, как будто нужного людям.
   Не хорошо вы говорите, что письма ваши сердят людей. Этого не надо. Если сердят, то виноваты письма. [...]
   [...] Что у меня в разных местах иначе выражено, это неоконченность или неформальность работы. Надо обращаться со всяким писанием, как с пищей, поглощать ее и претворять в свою плоть и кровь.
   Я теперь уже более месяца занят писанием о том, что есть жизнь. Хочется и надеюсь выразить совсем просто и ясно, что жизнь есть совсем не та путаница и страдания, которые мы себе представляем под этим словом, а нечто очень простое, ясное, легкое и всегда радостное.
  
   А. А. Толстой.
   1887 г. Март.
   [...] Как мне странно вспомнить теперь, что я мог с вами спорить, даже горячиться. Что же делать? Было время, что я и из пушки стрелял, но и то, и другое безвозвратно прошло. [...]
  
   Г. А. Русанову.
   1887 г. Апреля 2.
   [...] Письмо ваше, радостное для меня тою любовью, которая составляет всё значение жизни, грустно и волнительно болезнью детей. [...]
   Женщины редко взращивают у себя в сердце истинную любовь к Богу и к людям, и часто любовь к детям занимает всё место. И часто видишь ужасную казнь за это. Помилуй Бог вас и жену вашу и от греха, и от последствий его. Я знаю, что это кажется недобрым чем-то -- холодным -- рассуждать о Боге, когда есть горе, -- дети больны или умирают; и мы так привыкли к этому, что и мне это показалось совестно. А как мы забыли Бога, если говорим и думаем так! Как очевидно, что мысль о Боге (истине, добре, -- как хотите понимайте) нужна нам только для парада, а как дело серьезное, жизненное, то нам даже совестно упоминать про такую фальшь. [...]
   И родятся, и живут дети и любимые люди только как некоторые подробности Бога, которые без Бога и не имеют смысла и которые поэтому уничтожиться не могут, -- скрыться из глаз наших могут, но не уничтожиться.
   Я пишу, не обдумывая слов, надеясь, что вы совпадете со мной сердцем и поймете меня.
   Два чувства во мне: во-первых, жалость к вам и, главное, к вашей жене за испытание и страх, что вы или она его не выдержит, не обратит его в радость, -- как всё в нашей жизни.
   [...] Работаю над мыслями о жизни и смерти [...] и очень мне предмет этот кажется важен. Кажется, что разъяснение этого -- т. е. того, что именно есть жизнь (у Христа это разъяснено), разъяснение Христово для людей, которые не хотят понимать Евангелие -- это очень важно, нужно, прибавит счастья людям. Видите, какие гордые мысли. Что делать, они есть и они-то поощряют к работе.
   Здоровье мое хуже после болезни: то ноги, то руки, то живот болят, но истинно, не для фразы, говорю, никак, к огорчению моей жены, не могу этим интересоваться, потому что не чувствую, чтобы мне на сколько-нибудь было хуже при нездоровье, чем при здоровье. [...]
  
   Е. В. Винер.
   1887 г. Апреля 11.
   [...] вам хорошо, что и должно быть каждому человеку, который стал на путь жизни.
   Человек должен быть счастлив. Если он несчастлив хоть немного, то он должен быть в отчаянном положении. "Зачем я живу, страдая? Кто это сделал? Чем это кончится?" являются тогда вопросы, на которые нет ответов. Единственный ответ или, скорее, состояние, исключающее эти вопросы, это: "мне хорошо, покорно благодарю", и в такое состояние человек может поставить себя. Если же нет этого состояния, то непременно виноваты мы сами, в чем-нибудь ошиблись, и надо искать ошибку и поправить ее, пока не вернемся к свойственному и предназначенному нам состоянию блаженства. Я искренно думаю так и часто достигаю этого. Вам легче, потому что вы меньше испорчены. [...]
  
   Ф. Ф. Тищенко.
   1887 г. Апреля 18.
   Получил вашу повесть1 и прочел. Вы хотите искреннее мнение. Вот недостатки: всё растянуто, в особенности описание душевного состояния Семена после измены жены. Сцена перед зеркалом и длинна и искусственна. А между тем недостаточно ясны перевороты, происходящие в душе Семена: сначала злобы, потом отчаяния, потом успокоения и наконец решимость вернуть жену. Всё это надо бы, чтобы совершалось в событиях, а не только бы описывалось. У вас есть попытки приурочить эти перевороты к событиям, но не всегда удачно. --
   Сцена с одеколоном длинна. Потом вы делаете ошибку, повторяя некоторые вещи. Это ослабляет впечатление, как например, два раза упоминаете о бросании денег и разрывании гармоники. Потом Семен сначала как бы задуман не для того конца, который теперь. Вот все недостатки, которые старательно вспоминал. Нечто еще иногда неправильность языка. Но про это не стоит говорить. И не я буду в них упрекать. Я люблю то, что называют неправильностью, -- что есть характерность.
   Теперь достоинства: замечательно правдиво. Это важное, большое качество. И самое важное, в последней превосходной сцене с ребенком есть задушевность. Вообще повесть хорошая. И я думаю, что у вас есть те особенности, которые нужны писателю.
   Одно, главное, что я, судя по этой повести, думаю, что у вас есть или может быть, это -- внутреннее содержание. Без этого нечего и браться за писанье. Писателю нужны две вещи: знать то, что должно быть в людях и между людьми, и так верить в то, что должно быть, и любить это, чтобы как будто видеть перед собой то, что должно быть, и то, что отступает от этого. [...]
  
   Федор Федорович Тищенко (р. 1858) -- писатель из крестьян.
  
   1 "Семен сирота и его жена". Первоначально повесть называлась "Несчастные". В такой редакции она была послана автором в сентябре 1886 г. на просмотр Толстому. Сделав замечания к ней и некоторые исправления, Толстой вернул ее Тищенко, который после переработки вторично послал повесть Толстому. В данном письме Толстой дает отзыв об этой новой редакции повести. Повесть была напечатана в "Вестнике Европы" 1888, 1. В том же году была издана "Посредником" отдельной книжкой.
  
   Н. Л. Озмидову.
   1887 г. Апреля 19.
   [...] О чужой работе (мне о вашей), и особенно о предпринимаемом, очень трудно, даже невозможно сказать свое мнение -- сам работающий никогда не знает своей работы, пока он ее не кончил. Скажу о том, что вы прислали. 1-й стих ясен, 2-й неясен совсем. Разбирать теперь этого я не могу, потому что я месяцами думал над этими стихами и как мог, так выразил их. Это не значит, что я выразил их наилучшим образом, но только то, что передумывать их уже не могу; и в вашей версии вижу одну из тех, которые были тогда отвергнуты мною.
   Теперь скажу вообще то, что мне кажется, о вашей работе, т. е. какою она мне представляется, чтобы быть полезною. Мне кажется, надо бы как можно свободнее обращаться с текстами -- не в смысле замены и дополнения их, а в смысле исключения, пропуска всего сколько-нибудь неясного, двусмысленного, требующего объяснения. Пусть скорее будет кажущаяся сначала несвязная непоследовательность (связь эта для прочитавшего до конца так сильна, что никаких дополнений не требуется, как свод: всё держится одно другим), но чтобы не было ничего такого, к чему можно бы придраться. Если уже нужными покажутся объяснения, то их делать отдельно, примечаниями; да это не нужно. Нужно оставить одно несомненное и, где можно, заменять лучшей, более простой, понятной формой выражения. [...]
   Вот я вчера приехал в Вавилон1 после трех недель уединения и каюсь -- смутился было духом. Но помогает мне то, что знаю, что вся причина смущения во мне. И это уже одно, давая надежду и возможность исправить дело, многое облегчает положение. [...]
  
   1 Толстой имеет в виду Москву.
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Апреля около 20.
   [...] Третьего дня были в Ясной Файнерман, Буткевич1 и Сытин Сергей;2 они совсем решили поселиться в деревне около Ясной, чтобы жить, как Файнерман. Я, чувствуя, что это не то, сказал кое-что настолько, насколько мне позволяло мое положение, т. е. то, что отговаривая их от этого, я как бы оберегаю свое спокойствие. Но Количка стал говорить, я слушал. Так мягко, так любовно (не фразы любовные, а настроение) и вместе с тем так сильно и строго! Он показал им, что нельзя, расходуя деньги, ехать куда-то устраиваться работать, что тут есть самообман -- для людей, а не для истины. И говорил любящий истину и людей человек, и слушали такие же люди. И без самолюбия, без ложного стыда, и еще более любовно, чем прежде, они расстались и изменили свои взгляды на излюбленные ими приемы. [...]
   Файнерман почувствовал, да и мы с ним об этом говорили, что была ошибка в его жизни (прекрасной) -- у нас. Как всё легко развязывается, когда у людей не бесчисленные цели жизни, в достижении которых они все мешают друг другу, а только одна, в стремлении к которой все помогают друг другу.
   Приехал в Москву и было смутился духом, но вспомнил, что это грех, и опять стало хорошо. [...]
   Марья Александровна3 так живет, как дай Бог всем. Укрепляет видеть такого человека. [...]
  
   1 Анатолий Степанович Буткевич (1859--1942), будучи студентом, принимал участие в революционном движении; впоследствии -- ученый-пчеловод.
   2 Сергей Дмитриевич Сытин (ум. в 1915), младший брат книгоиздателя.
   3 М. А. Шмидт.
  
   Ф. А. Желтову.
   1887 г. Апреля 21?
   ....1Я полагаю, что задача пишущего человека одна: сообщить другим людям те свои мысли, верования, которые сделали мою жизнь радостною. Радостной, истинно радостной, делает жизнь только уяснение и применение к себе, к разным условиям своей жизни евангельской истины.
   Только это можно и должно писать во всех возможных формах: и как рассуждения, и как притчи, и как рассказы. Одно только опасно: писать только вследствие рассуждения, а не такого чувства, которое обхватывало бы всё существо человека. Надо, главное, не торопиться писать, не скучать поправлять, переделывать 10, 20 раз одно и то же, не много писать и, помилуй Бог, не делать из писания средства существования или значения перед людьми. Одинаково по-моему дурно и вредно писать безнравственные вещи, как и писать поучительные сочинения холодно и не веря в то, чему учишь, не имея страстного желания передать людям то, что тебе дает благо.
   Я не могу вам вкратце выразить то, что я считаю нужным для писания, иначе, как указав вам на мои народные рассказы последнего времени и на предисловие к "Цветнику",2 в котором я старался выразить, в чем состоит дело поэтического писания. Я очень радуюсь тому, что вы хотите писать, во-первых, потому, что вы крестьянин, во-вторых, потому, что вы свободны от ложного церковного учения, закрывающего от людей значение учения Христа.
   Ваши статьи3 я прочел. Лучшее по содержанию -- это путешествие и сон; но статья эта имеет неприятный для меня, литературный, фельетонный характер, и содержания мало. Сон этот мог быть эпизодом в чем-нибудь цельном, но отдельно он имеет мало значения. Статья о празднике холодна и тоже имеет литературный характер. Под литературным характером я разумею то, что она обращена к читателю газетному, интеллигентному. Желательно и я советую вам другое: воображаемый читатель, для которого вы пишете, должен быть не литератор, редактор, чиновник, студент и т. п., а 50-летний хорошо грамотный крестьянин. Вот тот читатель, которого я теперь всегда имею перед собой и что и вам советую. Перед таким читателем не станешь щеголять слогом, выражениями, не станешь говорить пустого и лишнего, а будешь говорить ясно, сжато и содержательно. Прочтите рассказ "Раздел",3 написанный крестьянином, и "Дед Софрон".4 Оба рассказа трогают людей, потому что говорят о существенных интересах людей, и интересы эти дороже авторских. [...]
   Писать вы, как мне кажется, можете и потому, что владеете языком и, главное, потому, что вы с молодых лет всосали в себя учение Христа в его нравственном значении, как это видно из вашего письма.
  
   Федор Алексеевич Желтов (р. 1859) -- из крестьян, сектант-молоканин, автор нескольких очерков и рассказов. В письме к Толстому просил написать о задачах литературы.
  
   1 Начало письма не сохранилось.
   2 "Цветник" -- сборник, составленный сотрудниками "Посредника", к которому Толстой в апреле 1886 написал предисловие.
   3 "Раздел" -- рассказ И. Г. Журавова.
   4 "Дед Софрон" -- рассказ В. И. Савихина.
  
   И. Б. Файнерману.
   1887 г. Мая 5.
   [...] Вы сделали, по-моему, то, что должно, и я рад за вас.1 Только бы знать, что сделал то, что должно, тогда можно быть всем довольным.
  
   1 Файнерман, уступив настояниям своей жены, дал ей развод.
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1887 г. Мая 14.
   [...] Все художники настоящие только потому художники, что им есть что писать, что они умеют писать и что у них есть способность писать и в одно и то же время читать или смотреть и самым строгим судом судить себя. Вот этой способности, я боюсь, у вас слишком много и она мешает вам делать для людей то, что им нужно. Я говорю про евангельские картины. Кроме вас никто не знает того содержания этих картин, которые у вас в сердце, кроме вас никто не может их так искренно выразить и никто не может их так написать. Пускай некоторые из них будут ниже того уровня, на котором стоят лучшие. Пускай они будут не доделаны, но самые низкие по уровню будут все-таки большое и важное приобретение в настоящем искусстве и в настоящем единственном деле жизни. Мне особенно живо всё это представилось, когда я получил прекрасный оттиск "Тайной вечери", [...] Знаю я, что нельзя советовать и указывать художнику, что ему делать. Там идет своя внутренняя работа, но мне ужасно жалко подумать, что начатое дело чудесное не осуществится. Меня затащили на выставку;1 так ведь ничего похожего на картины, как произведения человеческой души, а не рук -- нету. [...]
  
   1 14-я выставка Товарищества передвижных выставок.
  
   Н. Н. Страхову.
   1887 г. Мая 20.
   [...] Я очень рад, что вы договорились с Соловьевым.1 Вы будете спокойнее. А то он вас тревожил. Нет ничего беспокойнее, как кажущаяся духовная близость, которая никогда не переходит в настоящую и которая дразнит и большей частью есть самое большое отдаление; знаете, как на кольцах для ключей: те ключи, которые у перерыва кольца, кажутся рядом, а их надо передвинуть на всё кольцо, чтобы соединить. Таково мне казалось всегда ваше отношение к Соловьеву. Трудно представить более отдаленных по умственному характеру людей, чем вы и он. [...]
   Грота вы напрасно не любите. Если его сравнивать с Соловьевым, то оба одинаково легкомысленные; но Грот свободен и ищет истину везде, а Соловьев спутан и не может уже искать истины нигде, кроме (простите меня) в загаженном уголку церкви. Соловьев талантливее, это правда, но Грот шире образован. [...]
   Мне очень хорошо жить на свете, т. е. умирать на этом свете, и вам того же не только желаю, но требую от вас. Человек обязан быть счастлив. Если он не счастлив, то он виноват. И обязан до тех пор хлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения. Неудобство главное в том, что если человек несчастлив, то не оберешься неразрешимых вопросов: и зачем я на свете, и зачем весь мир? и т. п. А если счастлив, то "покорно благодарю и вам того же желаю", вот и все вопросы. [...]
  
   1 Владимир Сергеевич Соловьев (1853--1900), философ-идеалист, публицист и поэт. Н. Н. Страхов писал Толстому, что он только что кончил "примирительное" письмо к А. А. Фету и В. С. Соловьеву. Письмо касалось их спора о спиритизме.
  
   Ф. Ф. Тищенко.
   1887 г. Мая 25?
   [...] Мне кажется, что в вас есть те данные, при которых никакие внешние условия не могут помешать хорошей жизни и потому счастливой, т. е. такой, при которой человек может служить людям и потому испытывать внутреннее счастие, независимое от внешних условий. Дай вам Бог этого.
  
   А. П. Залюбовскому.
   1887 г. Мая 30 или 31.
   Что это вы, дорогой Алексей Петрович, говорите мне об отвратительно слагающихся обстоятельствах и загадываете, как вам устроить свою жизнь. Вы лучше всех знаете, что дурных обстоятельств не бывает, и из всяких дурных (будто бы) можно сделать хорошие. Мне кажется, что человек должен за первое правило себе поставить -- быть счастливым и довольным, -- стыдиться как дурного поступка своего недовольства и знать, что если у меня что-нибудь не ладится, то мне некогда об этом разговаривать, а надо поскорее поправить то, что жмет или не ладится. В связи с этим и устройство жизни. Как найти ту форму, те условия жизни, которые наилучшие? Созвать великих мудрецов мира, они не найдут ни для одного самого известного им человека. Одно только и замечал, что, чем больше человек живет, чем больше отвечает на заявляемые к нему требования, тем меньше ему известно будущее устройство жизни и тем прочнее само устройство. [...]
   Жениться всякому взрослому и желающему жить хорошо человеку непременно нужно, но жениться никак не по любви, а непременно с расчетом, только понимая эти два слова как раз наоборот тому, как они обыкновенно понимаются, т. е. жениться без чувственной любви, а по расчету, не тому, где и чем жить (все живут), а по тому расчету, насколько вероятно, что будущая жена будет помогать, а не мешать мне жить человеческою жизнью. [...]
  
   Алексей Петрович Залюбовский (р. 1863) -- племянник Н. Л. Озмидова.
  
   Н. Л. Озмидову.
   1887 г. Июня 12.
   [...] К определению Бога для меня надо еще прибавить определение М. Арнольда,1 которое я всегда подразумевал, как одну и главную сторону, с которой представляется нам Бог. (М. Арнольд свое определение выводит от пророков ветхого завета; и действительно, оно до Христа достаточно полно.) Бог -- это вечное, бесконечное, вне нас сущее, ведущее нас -- требующее от нас праведности. Можно сказать: закон жизни человеческой -- воля Бога по отношению к той части жизни людей, которая в их власти. Я говорю, что это определение достаточно было до Христа, но Христом открыто нам то, что исполнение этого закона, кроме своей внешней обязательности для разума человеческого, имеет еще другое, более простое, захватывающее всё существо человека, внутреннее побуждение -- именно любовь. Любовь не к жене, ребенку, отечеству и т. п., а любовь к Богу (Бог есть любовь), любовь любви -- то самое чувство доброты, умиления, радость жизни, которая и есть свойственная человеку блаженная, истинная жизнь, не знающая смерти. [...]
   Работайте свою работу. Как спрашивать: могу ли я? Могу ли я жить? Могу ли я служить людям? Только одно это и может каждый из нас. Если человеком движет любовь и желание служить людям, то он всё может -- может жизнь свою отдать другим, т. е. дойти до пределов бесконечной любви и поэтому бесконечного служения. Вопрос же о том, могу ли я дать то-то и то-то? значит, насколько я заблуждаюсь, делая то-то? Заблуждение же происходит оттого, что на место законного двигателя моей жизни-любви стала какая-нибудь гадость, ложь, кое-где засорила мою любовь. Кто же может, кроме самого меня, узнать, насколько в моей движущей силе сору, лжи и настоящей силы? Я один про себя, и вы про себя знаете. Если есть сомнения -- есть сор. А есть сор -- надо его выкинуть. А насколько сор выкинут, настолько всякий из нас могущественен сделать всё для служения людям.
   Вот мой ответ на ваш вопрос. Мне кажется, что ваша работа будет полезна; но вы только можете знать это наверно. [...]
  
   1 Мэтью Арнольд (1822--1888). Толстой имеет в виду место в его книге "Literature and Dogma" ("Литература и догма"), London 1874, стр. 386--390.
  
   М. А. Шмидт.
   1887 г. Июнь.
   [...] Стремление упростить свою жизнь, отказ от материальных благ и суеты, особенно в молодых годах, всегда верный признак доброй натуры [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Июля 7
   [...] Ах, как бы хорошо было, кабы кто изложил учения, -- истинные коренные учения вер -- 3-х, 6-ти. Как это осветило бы человечество -- букетом света. [...]
  
   И. Б. Файнерману.
   1887 г. Июля 8.
   [...] Да, правда, что надо расти самому, как дерево, не огорчаясь тем, что при других условиях мог бы быть полезнее и людям. Не дано нам знать этого. [...]
   Много работал и продолжаю работать над писанием о жизни и смерти. Только бы делать не для славы людской, а для Бога -- все дела равны. Если бы в тюрьме сидел или в параличе был, делал бы еще меньше. Лепта вдовицы. Только бы отдавать, что имеешь. [...]
   Жалко иногда, что врозь живем, но мы не врозь, если мы всегда вместе идем в настоящей жизни, для которой нет пространства и времени. Мало того, и после смерти будем точно так же, нет, не так же, а гораздо больше вместе. [...]
  
   Ф. А. Желтову.
   1887 г. Июля около 12.
   [...] В общем радуюсь общению с вами. Дело не в том, чтобы писать, а в том, чтобы жить христианскою жизнью; вот величайшее художественное произведение, доступное человеку. Будем же стараться его производить, а по мере достижения этого и наши слова и писания будут хороши и нужны людям. [...]
  
   Н. Д. Валову.
   1887 г. Августа 16.
   [...] Разрешение всех вопросов в себе -- в религиозном уяснении смысла жизни и смерти. Если это решение найдено, то найдены и решения всех самых сложных отношений в жизни. Вы обращаетесь ко мне за решением. Без ложной скромности и гордости скажу, что я такая чуть светящаяся лампочка при свете электрических солнц мудрецов человечества и вечного солнца истины: Конфуций, Будда, Лао-дзе, Эпиктет и, наконец, Евангелие. Всё там есть, и всё одно и то же.
   Если же вы хотите знать, как именно я выбирался из мрака, то вот ответ на ваш вопрос, -- я изложил это в следующих писаниях: 1) Исповедь, 2) В чем моя вера и 3) Что же нам делать? [...]
   Еще вы пишете, что вы хотите бежать, удалиться, -- вообще переменить внешние условия жизни. Мне кажется, этого никогда не нужно. Насколько изменится миросозерцание, настолько само собою изменяются и внешние условия; и тогда только прочно.
  
   Николай Дмитриевич Валов -- нижегородский купец, член, а затем председатель Лукояновской уездной земской управы. В письме от 12 июня 1887 г. сообщал, что хочет познакомиться с последними сочинениями Толстого, и просил указать, где можно их достать.
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Августа 22. 22 авг.
   [...] Ваше объяснение отношения к миру совсем ясно и прекрасно. Но надо больше -- не правда ли? Надо, чтоб это отношение был сам я -- дорогой мне я. [...]
  
   Ответ на письмо П. И. Бирюкова от 17 августа 1887 г. К письму прилагалась заметка П. И. Бирюкова "О моем отношении к миру".
  
   М. А. Новоселову.
   1887 г. Августа после 11-го.
   [...] очень порадовался тому, что вы проверяете перевод Евангелия. Я вперед согласен уже был вообще с теми поправками, слишком отдаленно от прежних переводов и хитро переведенных, и согласен с частными случаями -- "О субботе и беседе с Самарянкой". Об изгнании из храма не согласен. Почему, долго писать, -- увидимся, поговорим. Вообще в переводе моем грубых ошибок не думаю, чтобы было (я советовался с филологом,1 знатоком и тонким критиком), но много должно быть таких мест, как те, которые вы указали, где натянут смысл и перевод искусствен. Это произошло оттого, что мне хотелось как можно более деполяризировать, как магнит, слова церковного толкования, получившие несвойственную им полярность. Исправить это -- будет полезным делом. [...]
  
   М. А. Новоселов писал по поводу книги Толстого "Соединение, перевод и исследование 4-х евангелий", в которой находил неточности перевода с греческого.
  
   С. Т. Семенову.
   1887 г. Сентября 9.
   [...] Очень желаю вам устроить свою судьбу сообразно со своими взглядами на жизнь. Не думаю, чтобы отсутствие денег могло бы мешать этому. Ищите царствия божия и правды его, а остальное приложится вам.
  
   С. Т. Семенову.
   1887 г. Сентября 14.
   [...] У меня нет денег. Мне для моей жизни они не нужны, а когда ко мне обращаются с просьбами, я обращаюсь к жене, и когда это небольшая сумма, она дает эти деньги. Но 100 р. она не даст незнакомому ей человеку, я и не спрашивал. По правде сказать, я и не жалею, что не могу удовлетворить вашему желанию. Я убежден и разумом и опытом, что деньги никогда не могут быть нужны человеку на доброе. Зла может быть много от них, а добра никогда. Вы скажете, вам нужны они, чтобы жениться, чтобы улучшить ваши отношения с семейными. А я вам скажу, что если человеку нужны деньги, чтоб жениться, то это не женитьба, а что-то другое. И если отношения могут улучшиться от ста рублей, то, значит, нет еще человеческих отношений, и люди только хотят замазать деньгами отсутствие отношений. Но это не надолго. Знаю, что тяжело бывает. Но помочь всякой тяжести можно не внешними делами, а внутренним делом -- тем, что называют молитвой. Я потому говорю: "тем, что называют" молитвой, что обыкновенно под молитвой разумеют прошение к Богу о своих делах. Я не о такой молитве говорю, а о молитве, в которой человек из области мелочей жизни переносится в сознание истинного смысла жизни и смерти и своего долга на земле перед тем отцом небесным, который произвел меня. Такая молитва есть Отче наш. И если ее понимаешь, то это как бы повторение всего Евангелия. А когда восстановишь в себе евангельский дух, то всё легко и всё хорошо. [...]
  
   А. А. Толстой.
   1887 г. Сентября около 15.
   [...] Упреки ваши, право, несправедливы, милый друг. Вы говорите -- не действуйте на других, потому что ваши убеждения могут быть ошибочны и вредны. Этот аргумент неправилен, а главное, может быть обращен против церковного учения, и с гораздо большим правом: если люди считают ложным церковное учение, то каково им должно быть больно видеть ту страшную сеть ложной (по их мнению) пропаганды, в которую улавливаются простые, невинные люди и младенцы. При различии мнений нельзя говорить о тех последствиях, которые производят ложные мнения; надо говорить о самых мнениях; а ложь всегда будет ложь и губительна. В пользу свою скажу только, и очень прошу вас, в том духе любви, в котором вы писали мне, принять и взвесить эти слова: Я ничего не утверждаю такого, чего бы вы не признавали, и потому я имею радость знать, что вы вполне согласны со мной во всем, чем я живу. Вы же утверждаете многое такого, чего я не могу признать, и потому вы имеете огорчение знать, что не только я, но и миллионы людей не признают того, что вы утверждаете. Кто же причиной несогласия? Вы несогласны с магометанами, потому что они признают многоженство и др., но они согласны с вами, что закон Христа есть истина. Кто же причиной несогласия? Но это не то -- главное мне хочется сказать вам вот что: "хочу делать доброе и делаю дурное". Если точно я в своей жизни всегда делаю одно дурное и не делаюсь хоть на волосок лучше, т. е. не начинаю делать немножечко поменьше дурного, то я непременно лгу, говоря, что хочу делать доброе. Если человек хочет точно не для людей, а для Бога, делать хорошее, то он всегда подвигается на пути добра. А это-то движение -- приближение к Богу (как бы оно ни было мало, но только бы оно было) и укрепляет на пути, и дает надежду, и радость, и сознание того, что ты делаешь хоть чуть-чуть то, чего хочет Бог. У китайского царя было написано на ванне: обновляйся каждый день (час) сначала и опять сначала. Толцыте, и отверзится, просите духа, и дастся вам -- это самое и значит. Жизнь вся есть только движение по этому пути -- приближение к Богу (в этом ведь согласны). И это движение радостно, во-первых, тем, что чем ближе к свету, тем лучше; во-вторых, тем, что при всяком новом шаге видишь, как мало ты сделал и как много еще этого радостного пути впереди. Но вы говорите: мои грехи, мое несовершенство, слабость? Но ведь я иду не на Окружной суд, а на суд Бога. Бог же есть любовь. Бога я не могу понимать иначе, как премудрым, всезнающим, и главное, не только не злопамятным (каким я даже стараюсь не быть), но бесконечно милосердным. Так как же мне перед таким судьей бояться моих слабостей, грехов? Всё Евангелие наполнено и прямыми, и приточными указаниями на прощение, на несуществование грехов перед Богом для человека, любящего его. -- Вы говорите, что Бог вперед сделал такое -- не знаю как сказать -- распоряжение или выдумку, чтобы простить мне грехи -- искупить их через сына (не могу спокойно упоминать об этом кощунстве. Простите, простите ради Христа). Не проще ли Богу, которому принадлежу весь я, из которого я исшел, который знает, любит меня, Богу, который есть любовь и милосердие, -- не проще ли Богу прямо простить мне мои грехи. И разве не ужасное кощунство сказать, что Бог не может или не хочет простить мои грехи, когда я верю, что он этого хочет и это сделает, и когда для меня невозможно поверить в то, что он наказал, наказывает и накажет людей за то, что они не верят тому, что он вперед простил их, искупив сыном (не могу без ужаса повторять этих кощунственных слов), -- накажет за то, что я не поверю в то, что он неразумный и злой Бог. Если бы самому алчному человеку сказали: хочешь получить наследство, признай, что твоя мать (про которую человек знает, что она святая женщина) была в связи с богачом, никто бы не мог согласиться признать и неправду, и оскорбление самому святому, что только есть для него.
   Наговорил много лишнего, но хотел сказать только то: все мы живем, если живем по-человечески, стремясь к Богу, приближаясь через посредника его между Богом и человеками Иисуса Христа. Выходя из самого скотского, развратного состояния и достигнув самой высокой святости, мы одинаково чувствуем, что жизнь наша полна грехов. Но человек, начавши эту истинную жизнь, всегда знает и может поверить, оглядываясь назад, что он, как ни медленно, но приближается к свету, и узнает это направление, и в движении в этом направлении полагает жизнь. Грехи, слабости человека велики, и совершенство всегда бесконечно удалено от него; но он все-таки стремится к нему. И тут-то вера в благость божию, в милосердие его и любовь ко мне укрепляет силы человека и показывает ему, что кажущееся невозможным своими силами избавление от грехов и достижение совершенства, блаженства возможно с помощью Бога. Вы говорите, что помощь эта произошла 1880 лет тому назад, а я думаю, что Бог, какой был всегда, такой и теперь, и всегда оказывает помощь людям, и всегда милосерд и хочет их спасения, т. е. блага, и недалек от ищущих его. --
   Я понимаю, как вам дорога та форма представления Бога и его любви, с которой вы свыклись, но одного я не понимаю, почему вам хочется, чтобы другие точно так же бы смотрели? Еще это можно было бы понять, если бы это было что-нибудь новое, вновь открытое, а то это -- давнишнее, давнишнее, всем, не только мне, очень знакомое представление и самое утешительное, как вы сами находите; так отчего же бы те люди, которые ищут Бога и знают учение Христа, не принимали бы его? Я понимаю, что это учение может удовлетворить того, кто никогда не думал о Боге и Христе, и я очень радуюсь за тех, которые принимают его; но почему думать, что люди, ищущие Бога, так без причины отказываются от этого учения, дающего так много утешения. Очевидно, у них есть причины, которые не кажутся вам достаточными. Ну, да что же делать, вы уж их оставьте и простите, и любите, какими они есть. Если же хотите согласиться с ними, то серьезно вникните в эти причины и разберите всё дело сначала, допустив, что, может быть, и ваша вера ошибочна. Но вы не делаете этого, я знаю, вы не хотите и не можете. Вам и так хорошо. Идите по вашему пути. Все, идущие к одной цели, сойдутся в ней. [...]
  
   Н. Л. Озмидову.
   1887 г. Сентября 20.
   [...] В общем всё очень хорошо; но вступление о повелителях -- основах менее ясно, чем всё остальное. Деление на умственное и духовное мне кажется произвольным. Мне кажется, что то же самое свойство человеческого существа, которое открывает ему Пифагорову теорему, открывает ему и несомненную обязательность любви к ближнему. Я говорю только, что деление это произвольно и как бы излишне, но не отрицаю сущности мысли об одинаковой обязательности умственных, отвлеченных и практических, нравственных выводов. Со всем остальным я вполне согласен и нахожу, что всё выражено сильно, сжато и основательно. Мне нравится и отступление о усовершенствованной форме власти. Это очень верно и важно. Это вроде замены грубой плахи усовершенствованной гильотиной. Представляется, что при гильотине людям труднее отстать от казней, чем при плахе. Нравится мне очень и предполагаемый ход осуществления учения. [...]
   Дальнейшее уяснение и изложение истины жизни человеческой совершенно независимо от возможности или невозможности печатать, а распространять очень важно.
   И вот в этом-то деле писания, когда пишешь то, что думаешь с Богом, от всей силы своего разумения (как это делаете вы), я совершенно согласен с вами, с мыслями, выраженными в ваших заметках. Можно и должно знать истину и на основании ее мерить все дела людские, если, как это всегда бывает, предмет писания касается дел людских. Но в прямом общении с людьми, в обсуждении мелких частных поступков, которые суть результат сложнейших условий жизни, связанных с моею личною жизнью -- совсем другое. Совсем другое, что я в те лучшие минуты жизни, когда я один с Богом, стремлюсь всеми силами души понять его, когда я откинул от себя, сколько мог, всё личное, живу одной божественной частью себя, когда я пишу; и я, когда в общении с людьми, подчиняюсь их воздействию на себя, когда во мне поднимаются все скверные свойства моей личности, когда не поспеваю дать себе отчета, кто я, зачем я говорю или делаю то, что говорю и делаю; эти два и очень непохожие по достоинству существа: одно стоит на высшей ступени лестницы доступного мне совершенства, другое -- на низшей. И вот вам объяснение того, почему я, сколько помню, никогда не отрекался ни от одной мысли, которые я излагал в своих писаниях (с тех пор, как я пишу, имея в виду служение истине). Если я и отрекаюсь от некоторых подробностей, форм выражений, то только потому, что и во время писания я не успел отрешиться от суеты и соблазна мира. И нисколько не сожалею о том, что на меня сердятся и меня бранят за то, что я выражаю истину; но в личном общении я чувствую, что я в большей части случаев сам плох, сам вонючий сосуд, оскверняющий его содержание. Когда мы пишем, мы стараемся скрыться самим не потому, что такой прием принят, а потому, что мы знаем, что то, что свято и истинно -- не мы, как личность, а то, что поняла эта личность. И когда нас читают (если мы сумеем скрыть себя), то любят или ненавидят не нас, а истину, и мы не виноваты. Но в общении сейчас же выступает личность собеседника, как бы вы ни были осторожны, он заражает вас, выступает ваша личность, и теряется возможность правильного суждения, оценки, и (что вы верно испытывали 1000 раз) видишь, что я, любя, хотел передать другому то, что я и теоретически, и практически знаю, как истину, дающую благо и которая так несомненна и ясна, что и мудрец и ребенок не могут не согласиться с ней, -- и вдруг вышло, что собеседник мой озлился, не только ничего не понял, но во время разговора со мной выдумал на моих глазах еще более нелепый софизм (скрывающий от него благо), чем тот, который был у него прежде, и с этою новою нелепостью и с злобой не только ко мне, но и к тому направлению, в которое я хотел его ввести, расстался со мною. Как же оставаться равнодушным к такому страшному явлению?
   В Евангелии есть: не мечите бисера....1 Но ведь это жестоко, и как понять и как сметь решить, -- кто свиньи?
   В учении 12 апостолов сказано: одних обличай, за других молись, а третьих люби больше себя. В этом я вижу что-то похожее на руководство. По крайней мере со мною так бывает: сначала обличаешь, т. е. высказываешь свои взгляды, и этим озлобляешь; потом, чтобы не продолжать озлобления, перестаешь обличать, высказывать прямо свои взгляды и только желаешь (молишься), чтобы они поняли; а тех, кто понимают, тех искренно без всякого усилия любишь больше души своей. Вот тут-то, мне кажется, вторая стадия, самая важная, и самая трудная, и самая часто встречающаяся; как только выяснилось разногласие, выяснилось извращение умственное, вследствие которого кажется, что для вашего собеседника разум не обязателен, -- что делать? По-моему, именно молиться, желать всеми силами души, но не говорить, не употреблять то средство, которое уже оказалось недействительным, желать добра этим людям всеми силами души. Что же это значит? Значит любить их делом. Впрочем, вы всё это знаете так же, как и я, и понимаете меня с полслова.
   И благодаря этому достигается то, о чем нельзя было и мечтать при приеме убеждения словами. Достигается не скоро, часто не видно нам, после смерти, но достигается несомненно.
   Но тут является другой, самый главный вопрос, самый важный: любить людей язычников (по вашему выражению), делать для них? Что делать, когда они требуют от тебя дел языческих? Я отвечаю: делать всё, что можешь, доходить до последнего предела того нравственного повелителя, требования, которое преступить, как вы сами знаете, нельзя, когда оно сознано вами. Тут ведь практический вопрос: у нее сын язычник; как мне поступить наицелесообразнейшим образом, чтобы привести его на путь истины -- убеждать его, когда он не понимает меня, -- и осуждать все проявления язычества его, чуждаться его, или, не убеждая его, идти с ним вместе, разделять его жизнь в тех проявлениях, которые возможны для меня, и невольно бессознательно страдать от его заблуждений, отражающихся на мне. Не от него требовать жертвы, а самому жертвовать всем, чем можешь. Ведь если бы он был зверь, а не человек, то он довел бы до последних пределов мои страдания; но он человек, и ему жалко станет, когда он увидит истинное и покорное страдание.
   Знаю, что дьявол силен, и он ловит по обеим сторонам этого узкого пути. Он ловит на одной стороне тем, что то, что делается сначала как жертва, становится привычкой и участием в языческой жизни; с другой стороны он ловит тем, что я радуюсь на себя лично, за свою личную правоту и чистоту. Путь узкий, и будем помогать друг другу идти по нем. Вы и делаете это, когда пишете о моем положении и о воображаемом мною отношении к собственности. Последний путь -- совершенное непризнание прав -- самый, кажется, разумный, тем более, что по нем я и иду до сих пор.
   Но еще совсем с другой стороны: передо мною разумное, любящее по своей природе существо, могущее быть счастливым только в сознании этой своей любовно разумной природы. Я вижу, что существо это несчастливо, и хочу помочь ему. Лошадь запуталась в вожжи, и я хочу распутать ее, лошадь не дается. Неужели я буду тянуть вожжи, затягивая ее? Очевидно, я что-то не то делаю. Человек не дается, он думает, что я хочу ему сделать хуже. Неужели мне продолжать то, чего он не хочет, не потому, что он не хочет себе блага, а потому, что он не верит, что я хочу ему блага. Если он поймет это, он дастся. Но поймет он это не разумом, который пока еще бессилен для него, а поймет прямым прикосновением любви. Так же, как и лошадь, когда я оглажу ее. И лев даст вынуть себе занозу. Разум выражается любовью. И там, где разум затемнен, восстановить его нельзя им самим, а только его последствием, любовью. Разум разумом поверять нельзя; но любовью (его последствием) можно. С затемненным разумом человек не поверит разуму: он, не имея настоящего, не знает, какой настоящий, какой не настоящий; но и не зная никаких доводов разума еще, он видит, что последствие его любовь, он знает, что то, что произвело эту любовь, то разумно, и тогда только исправится его искривленный разум и совпадет с настоящим. Всякий ребенок и наивный человек считает умным того человека, который его любит, и самыми разумными те причины, по которым он его любит. Только по любви к себе разумного человека познает другой и разумные основы его любви.
   Так вот я и думаю, что если бы у меня была такая любовь к тем людям, которым я сообщаю свои разумные основы жизни, такая любовь, какая есть у матери к ребенку, то никто бы не усомнился в истинности этих основ. А то у меня есть одно, а нет другого. Если же мне не допустить этого, что неубедительность моих разумных доводов происходит от недостатка во мне любви, то я должен буду признать еще худшее и невозможное, для меня по крайней мере, что истины христианские не совсем истинны.
   Разумное сознание истин, открытых нам в душе и кроме того Христом, есть великое и великое благо, но мы склонны приписывать этому сознанию слишком большое значение: слишком мы радуемся этому и останавливаемся, как будто уже достигли всего, что нужно. Шаг действительно огромный в сравнении с тем мраком, в котором мы жили; но все-таки это только шаг и даже крошечный шаг, за которым должно следовать шествие по тому огромному бесконечному пути, который открывается нам, по пути применения этого сознания к жизни в любви, которая не так сразу заменяет нашу жестокую зверскую личную жизнь с привычками и страстями, которыми мы жили и живем, а по капелькам вливается нам в душу, -- та любовь, которая по существу своему требует бесконечного роста, увеличения. Работа моя над этим только чуть-чуть начинается. Так вот я в этом смысле и упрекаю себя за то, что не умею -- не убеждать, а побеждать людей той непобедимой силой, которая дана нам. Один ходишь, думаешь и как будто чуешь в себе зарождение этой силы; кажется, сойдусь с человеком и сейчас залью его, заполню этой непобедимой силой, зарождающейся во мне, а приступишь к делу, сойдешься с ним, и вместо несокрушимого меча, который, казалось, держишь в руках, оказывается гибкий, хрупкий росточек, который тут же, при первой схватке, и сломаешь, и бросишь, затопчешь. А знаю, и вы знаете наверное, что возможно не то что овладеть, но быть участником этой силы.
   Пишу, и неприятно вспоминать, что как будто пишу не вам, но читателям, что вы покажете письмо. Так это мне отравляет простое братское общение в письмах.
   Писал, как приходило в голову, -- нескладно; но мне мысль моя ясна. Очень бы рад был, коли вы были согласны. Да почти уверен в этом. Если же не согласны, то постарайтесь понять общий смысл, а не обращайте внимание на подробности.[...]
   Вопрос о единстве того закона разума, которого проявление мы видим вне себя в природе и который мы сознаем в себе, как закон своей жизни, который мы должны исполнять для своего блага[...]. Закон единый, различие только в том, что там мы видим, как он исполняется, но исполняем не мы, а в себе мы не видим его, но должны неизбежно исполнять его для своего блага. [...]
  
   1 Цитата из Евангелия: "Не мечите бисера перед свиньями".
  
   И. Б. Файнерману.
   1887 г. Сентябрь.
   [...] Я всегда боюсь за вас, боюсь увлечения гордостью подвига,1 и люблю подвиг ваш и сам горжусь им. [...]
  
   1 Толстой имеет в виду "опрощение" Файнермана, занимавшегося в то время столярным ремеслом.
  
   И. Б. Файнерману.
   1887 г. Сентябрь -- декабрь?
   [...] радость моей жизни идет последнее время в геометрической прогрессии и обратно пропорциональном уменьшении физических сил. Друзей, т. е. любви, всё больше и больше, всё глубже и глубже чувствуешь борозду своей жизни и всё тверже и тверже плуг. [...]
   Я опытом жизни теперь узнал подтверждение того, что всякое усилие, самое ничтожное, в области истинной жизни несомненно вознаграждается несомненным благом сторицею. Впрочем, иногда думаю, что это я так особенно незаслуженно счастлив. [...]
  
   И. И. Попову.
   1887 г. Сентябрь.
   [...] Желаю, чтоб вы чувствовали себя так же хорошо, свободно, т. е. любовно к людям в тюрьме, как и вне ее. Знаю, что это очень трудно в том периоде испытания, в котором вы находитесь и через который я не прошел, но не могу не желать этого вам, потому что это единственное благо в жизни, к которому мы все сознательно и бессознательно стремимся. [...]
  
   Ромэну Роллану (Romain Rolland).
   1887 г. Октября 3?
   Я получил ваше первое письмо. Оно тронуло мое сердце. Я читал его со слезами на глазах. Я намеревался отвечать на него, но не имел времени, тем более, что -- не говоря уже о трудности для меня писать по-французски -- мне пришлось бы отвечать очень подробно на ваши вопросы, большая часть которых основана на недоразумении.
   Вы спрашиваете: почему ручной труд является одним из существенных условий истинного счастья? Нужно ли добровольно лишать себя умственной деятельности, занятий науками и искусствами, которые кажутся вам несовместимыми с ручным трудом?
   Я отвечал на эти вопросы, как умел, в книге, озаглавленной: "Так что же нам делать?" -- которая, как я слышал, была переведена на французский язык. Я никогда не считал ручной труд самостоятельным принципом, а всегда считал его самым простым и естественным приложением нравственного принципа, -- таким приложением, которое прежде всего представляется уму всякого искреннего человека.
   Ручной труд в нашем развращенном обществе (в обществе так называемых образованных людей) является обязательным для нас единственно потому, что главный недостаток этого общества состоял и до сих состоит в освобождении себя от этого труда и в пользовании, без всякой взаимности, трудом бедных, невежественных, несчастных классов, являющихся рабами, подобными рабам древнего мира.
   Первым доказательством искренности людей, принадлежащих к этому обществу и исповедующих христианские, философские или гуманитарные принципы, является старание выйти, насколько возможно, из этого противоречия.
   Самым простым и находящимся всегда под рукой способом для достижения этого является прежде всего ручной труд, обращенный на заботы о своей личности. Я никогда не поверю искренности христианских, философских и гуманитарных убеждений человека, который заставляет служанку выносить его ночной горшок.
   Самое простое и самое короткое нравственное правило состоит в том, чтобы как можно меньше заставлять других служить себе и как можно больше самому служить другим. Требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше.
   Это правило, дающее нашему существованию разумный смысл и вытекающее из него счастье, разрешает также и все затруднения, в том числе и то, которое возникает перед вами: что остается на долю умственной деятельности, науки, искусства?
   На основании этого правила я только тогда могу быть счастливым и удовлетворенным, когда я имею твердое убеждение, что моя деятельность полезна другим. (Удовлетворение тех, для которых я действую, является уже прибавкой, добавочным счастьем, на которое я не рассчитываю и которое не может влиять на выбор мною моих поступков.) Мое твердое убеждение в том, что то, что я делаю, не есть нечто бесполезное и не есть зло, а есть благо для других, является поэтому главным условием моего счастья.
   Вот это-то невольно и побуждает нравственного и искреннего человека предпочитать ручной труд труду научному и художественному. Книга, которую я пишу и для которой я нуждаюсь в труде наборщиков; симфония, которую я сочиняю и для которой я нуждаюсь в музыкантах; опыты, которые я произвожу и для которых я нуждаюсь в труде тех, которые делают наши лабораторные приборы; картина, которую я пишу и для которой я нуждаюсь в тех, которые делают краски и полотно, -- все эти вещи могут быть полезны людям, но могут также быть, как это и бывает по большей части, совершенно бесполезными и даже вредными. И вот, пока я делаю все эти вещи, польза которых весьма сомнительна и для которых я должен еще заставлять работать других, меня со всех сторон окружает множество дел, которые нужно сделать, которые несомненно полезны другим и для которых мне не нужно ничьей помощи: понести тяжесть, чтобы помочь уставшему; обработать поле, хозяин которого заболел; перевязать рану. Но не будем говорить об этих бесчисленных делах, которые нас окружают, для которых не нужно ничьей помощи и которые доставляют непосредственное удовлетворение тем, для пользы которых вы их делаете. Посадить дерево, выкормить теленка, вычистить колодезь, -- вот дела, несомненно полезные другим и которые всякий искренний человек не может не предпочесть тем сомнительным занятиям, о которых в нашем мире проповедуют, как о самом возвышенном и самом благородном человеческом призвании.
   Призвание пророка есть высокое и благородное призвание. Но мы знаем, что представляют собой священники, считающие себя пророками единственно потому, что это им выгодно и что они имеют возможность выдавать себя за таковых.
   Не тот пророк, который получает воспитание пророка, а тот, кто имеет внутреннее убеждение в том, что он есть пророк, должен им быть и не может не быть им. Такое убеждение редко и может быть доказано только теми жертвами, которые человек приносит своему призванию.
   То же самое относится к истинной науке и к истинному искусству. Какой-нибудь Люлли,1 который на свой страх бросает службу на кухне, чтобы предаться игре на скрипке, приносимыми им жертвами доказывает свое призвание. Но ученик консерватории или студент, единственная обязанность которых изучать то, что им преподают, не имеют даже возможности оказать свое призвание: они просто пользуются положением, которое кажется им выгодным.
   Ручной труд есть обязанность и счастье для всех; умственная деятельность есть деятельность исключительная, которая становится обязанностью и счастьем только для тех, кто имеет соответственное призвание. Призвание может быть указано и доказано только в том случае, когда ученый или художник жертвует своим спокойствием и своим благосостоянием, чтобы следовать своему призванию. Человек, который продолжает исполнять обязанность поддержания своего существования трудами рук своих и, несмотря на то, лишая себя отдыха и сна, находит возможность мыслить и производительно работать в умственной области, -- этим доказывает свое призвание. Тот же, который освобождает себя от общей всем людям нравственной обязанности и, под предлогом своей склонности к наукам и искусствам, устраивает себе жизнь паразита, -- тот никогда не произведет ничего, кроме ложной науки и ложного искусства.
   Произведения истинной науки и истинного искусства суть продукты приносимой человеком жертвы, а никак не тех или иных материальных выгод.
   Но что станется с наукой и искусством? -- сколько раз мне приходилось слышать этот вопрос от людей, которым не было никакого дела ни до наук, ни до искусств, и которые не имели даже мало-мальски ясного представления о том, что такое науки и искусства! Можно было бы подумать, что эти люди ничем так не дорожат, как благом человечества, которое, по их понятиям, состоит в развитии того, что они называют науками и искусствами.
   Но как это случилось, что нашлись люди столь безумные, что они отрицают полезность наук и искусств? Существуют ремесленники, существуют земледельцы. Никому не приходило на ум оспаривать их полезность, и никогда рабочему не придет в голову доказывать полезность своего труда. Он производит; его продукт необходим и представляет собой благо для других. Им пользуются, и никто не сомневается в его полезности; тем более никто ее не доказывает.
   Деятели наук и искусств находятся в тех же самых условиях. Как же это случилось, что находятся люди, которые изо всех сил стараются доказать их полезность?
   Дело в том, что истинные деятели наук и искусств не присваивают себе никаких прав; они отдают произведения своего труда; эти произведения оказываются полезными, и они нисколько не нуждаются в каких-либо правах и в доказательствах, подтверждающих их права. Но огромное большинство тех, которые называют себя учеными и художниками, очень хорошо знают, что то, что они производят, не стоит того, что они потребляют, и вот единственная причина, почему они так усиленно стараются -- подобно священникам всех времен -- доказать, что их деятельность необходима для блага человечества.
   Истинная наука и истинное искусство всегда существовали и всегда будут существовать, подобно всем другим видам человеческой деятельности, и невозможно и бесполезно оспаривать или доказывать их необходимость.
   Ложная роль, которую играют в нашем обществе науки и искусства, происходит от того, что так называемые образованные люди, во главе с учеными и художниками, составляют привилегированную касту, подобно священникам. И эта каста имеет все недостатки, свойственные всем кастам. Недостаток касты в том, что она позорит и унижает тот самый принцип, во имя которого она организовалась. Вместо истинной религии получается ложная религия. Вместо истинной науки -- ложная наука. То же и по отношению к искусству. Недостаток касты в том, что она давит на массы и, сверх того, лишает их того самого, что предполагалось распространить между ними. А самый главный недостаток касты заключается в утешительном для ее членов противоречии того принципа, который они исповедуют, с их образом действия.
   За исключением тех, которые защищают нелепый принцип науки для науки и искусства для искусства, сторонники цивилизации вынуждены утверждать, что наука и искусство представляют собой большое благо для человечества.
   В чем заключается это благо? Каковы суть те признаки, по которым можно было бы отличить благо, добро от зла? Сторонники науки и искусства тщательно избегают ответа на эти вопросы. Они даже утверждают, что определение добра и красоты невозможно. "Добро вообще, -- говорят они, -- добро, красота, не может быть определено". Но они лгут. Во все времена человечество в своем поступательном движении только то и делало, что определяло добро и красоту. Добро определено много веков тому назад. Но это определение не нравится этим людям. Оно вскрывает ничтожество или даже вредные, противные добру и красоте, последствия того, что они называют своими науками и своими искусствами. Добро и красота определены много веков тому назад. Брамины, мудрые буддисты, китайские, еврейские, египетские мудрецы, греческие стоики определили их, а Евангелие дало им самое точное определение.
   Всё, что соединяет людей, есть добро и красота; всё, что разъединяет их, есть зло и безобразие.
   Всем известна эта формула. Она начертана в нашем сердце. Добро и красота для человечества есть то, что соединяет людей. Итак, если бы сторонники наук и искусств действительно имели в виду благо человечества, они знали бы, в чем состоит благо человека, и, зная это, они занимались бы только теми науками и теми искусствами, которые ведут к этой цели. Не было бы юридических наук, военной науки, политической экономии и финансовой науки, так как все эти науки не имеют другой цели, кроме благосостояния одних народов в ущерб другим. Если бы благо было действительно критериумом наук и искусств, никогда изыскания точных наук, совершенно ничтожные по отношению к истинному благу человечества, не приобрели бы того значения, которое они имеют; и особенно не приобрели бы такого значения произведения наших искусств, едва лишь годные на то, чтобы рассеять скуку праздных людей.
   Человеческая мудрость не заключается в познании вещей. Есть бесчисленное множество вещей, которых мы не можем знать. Не в том мудрость, чтобы знать как можно больше. Мудрость человеческая в познании того порядка, в котором полезно знать вещи; она состоит в умении распределять свои знания соответственно степени их важности.
   Между тем, из всех наук, которые человек может и должен знать, главнейшая есть наука о том, как жить, делая как можно меньше зла и как можно больше добра; и из всех искусств главнейшее есть искусство уметь избегать зла и творить добро с наименьшей, по возможности, затратой усилий. И вот оказывается, что между всеми искусствами и науками, имеющими притязание служить благу человечества, важнейшая из наук и важнейшее из искусств не только не существуют, но и исключены из списка наук и искусств.
   То, что в нашем мире называют науками и искусствами, есть не что иное, как огромный "humbug", великое суеверие, в которое мы обыкновенно впадаем, как скоро мы освобождаемся от старого церковного суеверия. Чтобы ясно увидать путь, которому мы должны следовать, надо начать с начала, -- надо снять тот капюшон, в котором мне тепло, но который закрывает мои глаза. Искушение велико. Мы родимся, и затем, при помощи труда или скорее при помощи некоторой умственной ловкости, мы постепенно поднимаемся по ступенькам лестницы и оказываемся среди привилегированных, среди жрецов цивилизации и культуры, и надо иметь -- как это надо и брамину и католическому священнику -- большую искренность и большую любовь к истине и к добру, чтобы усомниться в тех принципах, которым мы обязаны нашим выгодным положением. Но для серьезного человека, который, подобно вам, ставит себе вопрос жизни, -- нет выбора. Чтобы приобрести ясный взгляд на вещи, он должен освободиться от того суеверия, в котором он живет, хотя это суеверие ему и выгодно. Это -- условие sine qua non. Бесполезно рассуждать с человеком, который упорно держится за известное верование, хотя бы только на одном каком-нибудь пункте.
   Если его мысль не вполне свободна от всего предвзятого, сколько бы он ни рассуждал, он ни на шаг не приблизится к истине. Его предвзятое верование остановит и исказит все его рассуждения. Есть вера религиозная, есть и вера в нашу цивилизацию. Они совершенно сходны. Католик говорит: "Я могу рассуждать, но только в пределах того, чему меня учит наше писание и наше предание, обладающие полной, неизменной истиной". Верующий в цивилизацию говорит: "Мое рассуждение останавливается перед данными цивилизации, науки и искусства. Наша наука представляет собой совокупность истинного человеческого знания. Если она еще не обладает всей истиной, то она будет обладать ею. Наше искусство с его классическими преданиями есть единственное истинное искусство". Католики говорят: "Существует вне человека одна вещь в себе, как говорят немцы: это церковь". Люди нашего мира говорят: "Существует вне человека одна вещь в себе: цивилизация". Нам легко видеть ошибки рассуждения религиозных суеверий, потому что мы не разделяем этих суеверий. Но верующий в какую-нибудь положительную религию, даже католик, вполне убежден в том, что есть только одна истинная религия, -- именно та, которую он исповедует; и ему даже кажется, что истинность его религии может быть доказана рассуждением. Точно так же и для нас, верующих в цивилизацию: мы вполне убеждены в том, что существует только одна истинная цивилизация, -- именно наша, и нам почти невозможно усмотреть недостаток логики во всех наших рассуждениях, которые стремятся доказать, что, из всех времен и из всех народов, только наше время и те несколько миллионов человек, которые живут на полуострове, называемом Европой, находятся в обладании истинной цивилизацией, состоящей из истинных наук и истинных искусств.
   Чтобы познать истину жизни, которая столь проста, нет надобности в чем-нибудь положительном, в какой-нибудь философии, в какой-нибудь глубокой науке; нужно только одно отрицательное свойство: не иметь суеверий.
   Надо привести себя в состояние ребенка или Декарта и сказать себе: я ничего не знаю, ничему не верю и хочу только одного: познать истину жизни, которую мне нужно прожить.
   И ответ уже дан века тому назад, и этот ответ прост и ясен.
   Мое внутреннее чувство говорит мне, что мне нужно благо, счастье, для меня, для меня одного. Разум говорит мне: все люди, все существа желают того же самого. Все существа, ищущие, подобно мне, личного счастья, раздавят меня: ясно, что я не могу обладать тем счастьем, которого я желаю; а между тем в стремлении к счастью заключается вся моя жизнь. Не имея возможности обладать счастьем, не стремиться к нему, это значит не жить.
   Стало быть, я не могу жить?
   Рассуждение говорит мне, что при таком устройстве мира, при котором все существа стремятся только к своему собственному благу, я -- существо, желающее того же самого, -- не могу достигнуть блага; я не могу жить. И, однако, несмотря на это столь ясное рассуждение, мы живем, и мы стремимся к счастью, к благу. Мы говорим себе: я только в таком случае мог бы достигнуть блага, быть счастливым, если бы все другие существа любили меня более, чем они любят самих себя. Это вещь невозможная; но, несмотря на это, мы все живем; и вся наша деятельность, наше стремление к богатству, к славе, к власти, есть не что иное, как попытка заставить других полюбить нас больше, чем они любят самих себя. Богатство, слава, власть дают нам подобие такого порядка вещей; и мы почти довольны, мы по временам забываем, что это только подобие, а не действительность. Все существа любят самих себя больше, чем они любят нас, и счастье невозможно. Есть люди (и число их увеличивается со дня на день), которые, не будучи в состоянии разрешить это затруднение, застреливаются, говоря, что жизнь есть только один обман.
   И, однако, решение задачи более чем просто и навязывается само собой. Я только тогда могу быть счастлив, если в этом мире будет существовать такое устройство, что все существа будут любить других больше, чем самих себя. Весь мир был бы счастлив, если бы все существа не любили бы самих себя, а любили бы других.
   Я существо человеческое, и разум открывает мне закон счастья всех существ. Я должен следовать закону моего разума, -- я должен любить других более, чем я люблю самого себя.
   Стоит только человеку сделать это рассуждение, и сейчас жизнь представится ему в ином виде, чем раньше. Все существа истребляют друг друга; но все существа любят друг друга и помогают друг другу. Жизнь поддерживается не истреблением, но взаимным сочувствием существ, которое сказывается в моем сердце чувством любви. Как только я начал понимать ход вещей в этом мире, я увидал, что одно только начало взаимного сочувствия обусловливает собой прогресс человечества. Вся история есть не что иное, как всё большее и большее уяснение и приложение этого единственного принципа солидарности всех существ. Рассуждение, таким образом, подтверждается опытом истории и личным опытом.
   Но и помимо рассуждения человек находит в своем внутреннем чувстве самое убедительное доказательство истинности этого рассуждения. Наибольшее, доступное человеку, счастие, самое свободное, самое счастливое его состояние есть состояние самоотречения и любви. Разум открывает человеку единственно возможный путь счастья, и чувство устремляет его на этот путь.
   Если мысли, которые я пытался вам передать, покажутся вам неясными, не судите их слишком строго. Я надеюсь, что вы когда-нибудь прочтете их в более ясном и более точном изложении.
   Я хотел только дать вам понятие о моем взгляде на вещи.
  
   Ромэн Роллан (Romain Rolland, 1866--1944) -- прогрессивный французский писатель-реалист, драматург и историк музыки.
   О Толстом Р. Роллан написал: "TolstoО ("Толстой") -- "La revue de Paris" 1911, 4, p. 673--707; "Vie de TolstoО" ("Жизнь Толстого"), Paris, 2-me Иd., 1911; "TolstoО, l'esprit libre" ("Толстой -- свободный мыслитель") -- "Les tablettes" 1917, 9, p. 3--4.
   К Толстому P. Роллан обратился, будучи учеником Высшей нормальной школы в Париже, с письмом от 16 апреля н. с. 1887 г. Он ставил ряд вопросов, связанных с наукой и искусством, и, в частности, спрашивал: "Почему вы осуждаете искусство?" (Письмо опубликовано в отрывках по-русски в "Литературном наследстве", 31-32, М. 1937, стр. 1007--1008.) Не получив ответа, Роллан написал вторично, прося Толстого разъяснить его сомнения об истине, о благе, о самопожертвовании, об умственном и физическом труде, говоря, что он не может примириться с "незнанием нравственной сущности вещей", что для него "это значит -- не жить". (Письмо без даты; опубликовано по-русски там же, стр. 1008--1009.)
  
   1 Люлли (Lully, 1633--1687) -- французский композитор; мальчиком попал в Париж и вначале был поваренком у m-lle Монпасье. Своей игрой на скрипке обратил на себя внимание Людовика XIV, который поставил его во главе придворного оркестра.
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Октября 5.
   [...] Очень меня заняла последнее время еще Гоголя переписка с друзьями.1 Какая удивительная вещь! За 40 лет сказано, и прекрасно сказано, то, чем должна быть литература. Пошлые люди не поняли, и 40 лет лежит под спудом наш Паскаль.2 [...]
  
   1 Н. В. Гоголь, "Выбранные места из переписки с друзьями". Книга эта, выпущенная уже больным Гоголем, в последний период его жизни, является по существу глубоко реакционной. Появление ее в печати вызвало сокрушительную критику В. Г. Белинского, резко высказанную им в известном письме к Гоголю от 15 июля 1847 г.
   2 Блез Паскаль (1623--1662), французский математик, физик и философ-идеалист.
  
   Н. Я. Гроту.
   1887 г. Октября 7.
   [...] Вы скажете: Я не знаю Аристотеля.1 Да не знаю-то я его потому, что там нет того, что мне нужно знать. А знаю более недалекого от него -- Лао-дзы и Конфуция, и не мог их не узнать.
   Надо бы сказать: "по ложной постановке вопроса", но ведь тут слишком много пришлось бы разъяснять. Во всяком же случае, каждый не может не видеть просто с исторической точки зрения, что между Аристотелем и Буддой, Христом -- бездна. И не оттого, что этих обоготворили, а тех нет; а их обоготворили, а Аристотеля не обоготворили потому, что между ними бездна в постановке вопроса и в содержательности учения. [...]
  
   1 4 октября 1887 г. Грот писал Толстому: "В начале III главы (сегодня я получил и прочитал первые корректуры) у Вас есть место" меня затрудняющее. Вы говорите: "То, что ничтожные учения Аристотеля, Бэкона, Конта и других остались и остаются всегда достижением малого числа их читателей и почитателей и по своей поверхности (поверхностности?) никогда не могли влиять на массы и потому не подверглись суеверным искажениям и наростам, этот-то признак ничтожества их признается доказательством их значительности". Мне кажется, что следовало бы заменить выражения 1) "ничтожество" словом "менее глубокие" или хоть "ничтожные в нравственном отношении", ибо многое в учении Аристотеля даже с Вашей точки зрения не было ничтожно, так как касается самых глубоких вопросов о смысле жизни; 2) слово "поверхности" (поверхностности) не заменить ли выражением "сухой отвлеченности".... 3) к слову "суеверным искажениям" не прибавить ли "таким значительным суеверным искажениям".... слово же "наростам" не выпустить ли вовсе.... слово "признается".... для благозвучия не заменить ли словом "понимается"?"
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Октября 11 или 12.
   [...] Она, бедная, в великом горе о своей дочери.1 Мы говорили с матерью. И матерьяльно я ничего не могу, да и никто не может ничего сделать. Всё, как всегда, дело в той области истинной жизни, которая находится вне условий временных. И как ни странно отвечать словами на просьбы и желания матерьяльной помощи, но делать больше нечего и нельзя и не должно. Мне кажется, что ей надо жить с тем мужем, с которым она живет, любя его, сколько она может, давая возможность ему поступить с ней добро. И оставить его только тогда, когда он ей прямо скажет, чтобы она уходила. Тогда ей будет нужна помощь, и она найдет ее; но и тогда она победит его, и ей не нужна будет помощь. Разумеется, она этому не поверит, если не полюбит истину, Бога, и тысячи страстей и соображений подскажут ей другое. Но я больше ничего не вижу. [...]
   [...] Много испытал радости, прочтя в 1-й раз Канта Критику практического разума.2 Какая страшная судьба этого удивительного сочинения. Это венец всей его глубокой разумной деятельности, и это-то никому неизвестно. Если вы не прочтете в подлиннике, и я буду жив, переведу или изложу, как умею. [...]
   Вы на себе заметили репья -- самообмана дела, когда главное: душевное желание. Меня это всегда радует тем, что не я один этим занят, и с другими случается то же, что и со мной. Набрался репьев и начинаешь отдирать их, а они пристают к рукам, к рукавам; но все-таки понемногу очищаешься. [...]
  
   1 Судя по ответному письму Бирюкова от 22 октября 1887 г., дочь Е. А. Симон, Е. П. Гимер, хотела развестись со своим мужем, объясняя невозможность их совместной жизни ее болезнью и тяжелыми материальными условиями. Судебное дело супругов Гимер послужило сюжетной основой драмы Толстого "Живой труп".
   2 Иммануил Кант (1724--1804), немецкий философ-идеалист. Упоминаемое сочинение Канта: "Kritik der praktischen Vernunft" ("Критика практического разума"), 1788.
  
   Н. Я. Гроту.
   1887 г. Октября 13?
   Сейчас только получил ваше заказное письмо из Тулы, дорогой Николай Яковлевич. Очень вам благодарен за поправку,1 как вы сделали: мысль остается та же, но выражена умереннее, что всегда лучше.
   Вы меня ловите на слове: я не знаю Аристотеля2 в том смысле, что не читал его сочинений в подлиннике, но изложение его взглядов читал много и много раз и никогда не был привлечен к тому, чтобы прочесть его. Мало того, прочтя и вникнув самым тщательным образом в смысл и связь учения его (тоже с большинством философских, книжнических учений), я в состоянии выдержать из них экзамен в продолжение не более недели после прочтения -- и потом совершенно забываю их (за что, признаюсь, и благодарю Бога). Но не то бывает со мною по отношению к тем, которые мне представляются не книжниками, а мудрецами: я не могу их забыть, за что еще больше благодарю Бога. Очень может быть, что это мое личное свойство, связанное с неправильностью моих мыслей; но таково свойство всех нас, не имеющих профессионального отношения к философии. Мне кажется, что в этой разнице -- мы и вы имеем свои выгоды и невыгоды. Мы теряем из вида ту общую связь мысли человеческой, которая всегда ясна вам, много знающим, но вы зато склонны смешивать боковые, случайные течения мысли с коренным, основным потоком. Поэтому общение таких людей, как вы и мы, которое вы так охотно вызываете, очень полезно для обеих сторон. И я очень, очень благодарю вас за ваш труд и за ваши совершенно верные замечания.
   Я нездоров эти дни и поэтому читал и прочел в 1-й раз "Критику практического разума" Канта -- и пришел в радостное восхищение. Мне кажется, что вы в своей работе о свободе воли, указавши на нелепые определения свободы новейших, напрасно оставили определение Канта, которое нельзя обойти. Выделение свободы воли, как единственной постигаемой нами вещи в самой себе, из критики всего остального познания, есть венец всей его философской деятельности, как он и сам говорит это. Если несправедливо его определение свободы, то несправедлива и вся его работа критики познания, на которой зиждется вся новая философия. Нельзя ведь сказать: nous avons changИ tout Гa.3 И потому мне кажется, что для изложения нового определения свободы воли необходимо показать: или что Кантовское -- неудовлетворительно, или что вы признаете его.
   По последнему же письму, которое вы мне писали из деревни, о том, что доказательство свободы воли должно быть построено на доказательствах неправильности всех отрицаний ее, я заключаю, что вы признаете в сущности определение Канта, хотя и чувствуете необходимость изложить его вновь соответственно тем возражениям и недоумениям, которые возникли после Канта. [...]
  
   1 Поправка эта касалась фразы Толстого об Аристотеле. См. Прим. 1 к письму от 7 октября 1887.
   2 Толстой отвечает на следующие слова Грота: "Вы осуждаете книжников за то, что они не заглядывают в сочинения Конфуция и Христа и все-таки, не зная их, осуждают их учение, а сами, не заглядывая в сочинения Аристотеля, произносите над ним строжайший приговор".
   3 Имеется в виду реферат "О свободе воли", прочитанный Гротом в заседании Московского психологического общества 25 февраля 1887 г., на котором присутствовал Толстой.
   4 мы всё это изменили. Цитата из комедии Мольера "Le mИdИcin malgrИ lui" ("Лекарь поневоле").
  
   Н. Н. Страхову.
   1887 г. Октября 16.
   Я в большом волнении. Я был нездоров простудой эти несколько дней и, не будучи в силах писать, читал и прочел в 1-й раз Критику практического разума Канта. Пожалуйста, ответьте мне: читали ли вы ее? когда? и поразила ли она вас?
   Я лет 25 тому назад поверил этому талантливому пачкуну Шопенгауеру1 (на днях прочел его биографию русскую и прочел Критику спекулятивного разума,2 которая есть не что иное, как введение полемическое с Юмом3 к изложению его основных взглядов в Критике практического разума) и так и поверил, что старик заврался, и что центр тяжести его -- отрицание. Я и жил 20 лет в таком убеждении, и никогда ничто не навело меня на мысль заглянуть в самую книгу. Ведь такое отношение к Канту всё равно, что принять леса вокруг здания за здание. Моя ли это личная ошибка или общая? Мне кажется, что есть тут общая ошибка. Я нарочно посмотрел историю философии Вебера,4 которая у меня случилась, и увидал, что Г. Вебер не одобряет того основного положения, к которому пришел Кант, что наша свобода, определяемая нравственными законами, и есть вещь сама в себе (т. е. сама жизнь), и видит в нем только повод для элукубраций Фихте,5 Шелинга6 и Гегеля7 и всю заслугу видит в Критике чистого разума, т. е. не видит совсем храма, который построен на расчищенном месте, а видит только расчищенное место, весьма удобное для гимнастических упражнений. Грот, доктор философии, пишет реферат о свободе воли, цитирует каких-то Рибо8 и др., определения которых представляют турнир бессмыслиц и противоречий, и Кантовское определение игнорируется, и мы слушаем и толкуем, открывая открытую Америку. Если не случится среди нашего мира возрождения наук и искусств через выделение жемчуга из навоза, мы так и потонем в нашем нужнике невежественного многокнижия и многозаучиванья подряд.
   [...] Надеюсь, что ваше хорошее мрачное расположение, о котором вы писали в последнем письме, прошло [...]. Я называю хорошим то расположение, которое усмотрел из вашего письма, потому, что по себе судя, знаю, что таковое предшествует напряжению деятельности. Дай вам Бог ее. [...]
   С работой лучше, но и так хорошо. Не сметь быть ничем иным, как счастливым, благодарным и радостным, с успехом иногда повторяю себе. [...]
   Еще сильное впечатление у меня было, подобное Канту -- недели три тому назад при перечитывании в 3-й раз в моей жизни переписки Гоголя. Ведь я опять относительно значения истинного искусства открываю Америку, открытую Гоголем 35 лет тому назад. Значение писателя вообще определено там (письмо его к Языкову, 29)9 так, что лучше сказать нельзя. Да и вся переписка (если исключить немногое частное) полна самых существенных, глубоких мыслей. Великий мастер своего дела увидал возможность лучшего деланья, увидал недостатки своих работ, указал их и доказал искренность своего убеждения и показал хоть не образцы, но программу того, что можно и должно делать, и толпа, не понимавшая никогда смысла делаемых предметов и достоинства их, найдя бойкого представителя10 своей низменной точки зрения, загоготала, и 35 лет лежит под спудом в высшей степени трогательное и значительное житие и поученья подвижника нашего цеха, нашего русского Паскаля. Тот понял несвойственное место, которое в его сознании занимала наука, а этот -- искусство. Но того поняли, выделив то истинное и вечное, которое было в нем, а нашего смешали раз с грязью, так он и лежит, а мы-то над ним проделываем 30 лет ту самую работу, бессмысленность которой он так ясно показал и словами и делами. Я мечтаю издать выбранные места из Переписки в Посреднике, с биографией. Это будет чудесное житие для народа. Хоть они поймут. [...]
  
   1 Артур Шопенгауэр (1788--1860), немецкий философ-идеалист. Толстой впервые читал Шопенгауэра в 1869 г. См. об этом письма Толстого к Фету от 10 мая и 30 августа 1869 г.
   2 И. Кант, "Kritik der reinen Vernunft" ("Критика чистого разума", 1781).
   3 Давид Юм (1711--1776), шотландский философ-идеалист и историк.
   4 Георг Вебер (1808--1888), немецкий историк и историк философии, идеалист.
   5 Иоганн-Готлиб Фихте (1762--1814), немецкий философ; по определению Ленина, был "классическим представителем субъективного идеализма" и вместе с тем развил активную, диалектическую сторону мышления.
   6 Фридрих-Вильгельм Шеллинг (1775--1854), немецкий философ-идеалист, в последние годы жизни мистик.
   7 Георг-Фридрих-Вильгельм Гегель (1770--1831), немецкий философ-идеалист.
   8 Теодуль Рибо (р. 1839), французский психолог и философ экспериментальной школы.
   9 Письмо к Н. М. Языкову,  29.
   10 Толстой имеет в виду известное письмо В. Г. Белинского к Гоголю по поводу "Выбранных мест".
  
   Е. И. Попову.
   1887 г. Октября 1--20?
   [...] Вы говорите: "защитить истину перед людьми, нападающими на нее". Да если она истина, что ей могут сделать нападки лжи? А то, что на нее нападают, -- есть один из признаков того, что она истина. И если гонят вас, радуйтесь и веселитесь, так гнали и всегда будут гнать исповедники лжи исповедников истины.
   Есть период (степень веры -- разумения), при котором гонение истины многими заставляет сомневаться в истине, потом наступает такая уверенность, что является равнодушие к гонению, а потом уже гонения радуют, показывая до очевидности слабость лжи, сознаваемую ею самой. Иисус, сын Давидов, кричат они ей (несмотря на то, что он не трогает их), уйди от нас, зачем ты пришел мучить нас. И, покричав, убегают, -- не так быстро, как нам хочется, но убегают. Если даст вам Бог прожить в своей вере год, два, вы увидите, как перейдут эти стадии, и как, пока вы их будете переходить, вы вокруг себя увидите со всех сторон всё больше и больше подтверждения истины и падения лжи и отречения от нее. Если вы говорите только о непротивлении злу, то подтверждение жизненности, как вы пишете, этого принципа вы найдете хоть бы во всех более истинных, чем католическая, православная, протестантская, исповеданиях христианства (называемых сектами), начиная с павликиан и кончая теперь существующими квакерами, от которых я имею радость часто получать письма и сочинения. [...]
   Вы говорите о поддержке. Поддержка -- в себе, и в том, чего мы постигнуть не можем. "И никто не придет ко мне, если отец не привлечет его", сказал Христос, и я опытом убедился, что это так. При самых выгодных для того условиях, человек не пробуждается к жизни, и наоборот. Но вы скажете -- общение с единоверными людьми. О, да. Это великое благо, и я его ищу, и радуюсь, и желаю его вам.
   Вопрос о деньгах -- действительно, представляется трудным для решения, но таковым он особенно кажется, когда мы хотим решить его внешним образом. Решение его в себе: в своем отношении к ним. Если это решено, то внешнее решение найдется само собой. Беда, и вы остерегайтесь, решать внешним образом, когда есть колебания внутренние. [...]
  
   Евгений Иванович Попов (1864--1938) -- воспитанник второй Московской военной гимназии, один из друзей Толстого. В конце 1880-х гг. и в 1890 г. сотрудничал в "Посреднике"; написал ряд статей и книг по сельскому хозяйству и педагогике.
  
   Н. Л. Озмидову.
   1887 г. Октября 20.
   [...] Я во всем с вами согласен -- в главном без оговорок, а в подробностях только с той оговоркой, что если бы мы -- вы, и я, и всякий другой, согласные в основах, в разумном, -- были бы согласны в подробностях, то одному из нас незачем было бы жить, надо бы умереть -- мы бы повторяли друг друга и ничего бы не могли выработать настоящего для себя и дать другим. Такое согласие было бы ложь, как было бы ложь согласие всех людей о том, что представляет лошадь для смотрящих на нее одного спереди, другого сзади: один бы говорил, что у нее большой хвост над дырой, а другой бы говорил, что у нее маленький хвост над глазами. Если мы знаем, что такое лошадь, то мы не будем отрицать того, что каждый, видя одну и ту же лошадь, видит ее разные стороны. В самом существенном даже, в ваших делениях закона, которому подчиняется человек, я, при первом чтении письма, хотел возражать; но теперь, прочтя внимательно, не буду. Ведь это то же, что отрицать то, что арбуз, разрезанный вдоль или поперек, не тот же арбуз. Если из всех кусков складывается целый, полный арбуз, то как бы он ни был резан, он тот же арбуз. Дело в том, чтобы он был полный, целый. И я вижу, что у вас он такой же целый, и те же семечки и всё то же. Только мне непривычно, несвойственно такое деление, а привычно, свойственно и кажется проще другое -- того же самого. Если это правда, что можно то же самое резать с разных сторон, не нарушая целости всего, то ведь это только радость. Есть умы, родственные по характеру одному типу и родственные другому. И как бы человек ни начал резать (я разумею мыслить), с какой бы ни начал стороны, он найдет предшественников, делавших то же и достигнувших цели, облегчающих ему работу.
   Я совершенно понимаю вашу мысль, исходную точку ее и ее ход, и признаю ее правильность; но я, по свойству своего ума, режу с другой стороны. [...]
   Подумав же сейчас, оторвавшись от письма, мне пришли в голову следующие, кажущиеся мне очень важными, замечания. Жизнь должна быть руководима тремя повелителями (она и подчиняется им волей-неволей), но для личной жизни является вопрос: каким требованиям и в какой мере должен для своего блага отдаваться человек, когда все требования заявляются вместе: ему хочется есть и для этого пойти за картошками, обдумать наилучшее устройство орудия для выкапывания его и для этого сделать расчет и рисунок -- и пойти высушить намокшего и зябнущего ребенка, и для этого взять его к себе в избу? Ведь вся жизнь составлена из таких трилем. Чем руководствоваться в них? Воля Бога проявляется трояко; какому из этих проявлений преимущественно подчиняться? Распределить этого нельзя по %. Надо сейчас решать. Я, становясь на вашу точку зрения, решил бы так (вероятно и вы также). Главный повелитель есть повелитель общения с людьми -- благоволения; ему подчиняются оба остальные. Двигатель главный (единственный по-моему) есть служение другим. Служение же это может совершаться двояко: умственной работой и материальной. Решение же о том, какая в данный момент предпочтительнее, законнее, решает опять только высший двигатель, который не есть одна любовь, но любовь и разумение, т. е. разумение, дошедшее до любви, или любовь, просвещенная разумением. [...]
   Про затеянные вами работы ничего не могу сказать, как не мог сказать и о конченной, не видав ее. Теперь же знаю, что это очень хорошая и полезная книга, как всё, что делается не для себя, а для служения людям. [...]
   В сочинении вашем одно мне не нравится: это то значение, которое вы приписываете мне: кроме того, что совесть моя страдает от этого, я думаю, что это отталкивает многих от истины.
  
   Ответ на письмо от 27 сентября 1887 г., в котором Озмидов, отвечая на письмо Толстого от 20 сентября, писал о своем единомыслии с Толстым и пытался разъяснить неясные места своей статьи.
  
   В. И. Алексееву.
   1887 г. Сентябрь -- октябрь.
   [...] Хотелось бы мне вам послать свою статью о жизни. Я начал с заглавием о жизни и смерти, но когда кончил, то вычеркнул слова "и смерти", потому что слова эти потеряли свой смысл. Знаю, что многие [...] посмеются над этим и скажут страшное слово: мистицизм? но вы, вероятно, согласитесь со мной. Много и много, пиша и думая, представлял себе вас, ваше суждение, и казалось, что мы должны вместе понимать одно и то же. [...]
  
   Неизвестному.
   1887 г. Сентябрь -- октябрь.
   Мне так бывает трудно отвечать на такие письма, как ваше, что большей частью я вовсе не отвечаю на них, но ваше письмо так искренно, так верно вы ставите вопросы, так близко сами находитесь от решения их, что попытаюсь ответить. Под словами: "такие письма, как ваше" я разумею письма лиц, знающих обо мне по искаженным отрывкам моих писаний, выписанных или переданных в статьях богословско-консервативных и революционно-либеральных моих критиков. Ведь я скоро 10 лет только тем и занят, чтобы отвечать себе и другим на те самые вопросы, которые вы ставите, и отвечаю я вовсе не тем, что надо быть здоровым и трудиться на земле.
   Ответы на эти вопросы есть в моих писаниях "В чем моя вера?", "Что ж нам делать?" и в том, что я пишу и печатаю теперь. Я стараюсь ответить на эти вопросы соответственно ложному складу мысли, царствующему теперь, тому самому, который привел вас в этот тупик, из которого вы ищете выхода.
   Но ответы на эти вопросы давно есть и давно известны человечеству. Позвольте вас побранить, или скорее посмеяться над вами. Вы нашли, что жизнь личная, для себя, не есть жизнь, а что должна быть другая, настоящая. Это очень хорошо, -- но не хорошо то, что вам представляется, что это именно вы открыли такую необыкновенную вещь и только в себе. Это вроде того, что если бы человек увидал у себя в зеркале язычок в гортани, считал бы, что он сделал великое открытие и нечто свойственное ему одному. У всех людей есть этот язычок, потому что все люди одинаково устроены, и наблюдательные люди всегда это знали. То же и с нравственным вопросом о жизни. То противоречие жизни, на которое вы указываете, есть свойство жизни всех людей, как разумных существ, и не только известно людям за тысячи лет тому назад, но за тысячи лет тому назад указано великими учителями человечества разрешение этого противоречия -- указано, в чем состоит истинная жизнь человека.
   Знаю я, что есть смягчающие вашу вину обстоятельства -- именно то, что все эти решения с одной стороны затемнены, скрыты ложными позднейшими толкованиями и приращениями; с другой -- прямо отрицаются царствующим в нашем обществе так называемым научным (в сущности же самым невежественным) взглядом, но все-таки решения эти есть и вы найдете их и в учении браминов, и в учении Будды, и в учении Конфуция и Менция, и в учении Лаотзы, и у Эпиктета, и у Платона,1 и в Евангельях, и в христианских свободных мыслителях и писателях, и у Спинозы,2 и у американца Паркера,3 и у англичанина -- Робертсона,4 Матью Арнольда и многих, многих других. Знаю я, что вы не виноваты за то, что из того тупика, в который вас завели люди, вы не видите света, но свет есть, и тоже не виноваты в том, что вы его не видите.
   Вы говорите, что жизнь ваша, как я понимаю, жизнь личная, не имеющая, кроме своей приятности, никаких других целей -- не жизнь, а что должна быть настоящая, такая, которою не скучно жить, и цель, которая всегда достигается и всегда стоит перед нами. Жизнь такая только и есть. Жизнь, в которой нет сознания бесцельности личной жизни (та, которою вы жили прежде), не есть жизнь, а животное существование. Жизнь, в которой вы теперь находитесь, в которой является разлад и отрицание личной жизни, -- есть начало жизни -- рождение ее. Жизнь же настоящая есть та, в которой вся прежняя энергия, вся страстность существования переносится вне себя, на служение тому процессу единения, согласия, большей и большей разумности отношений существ, в котором и состоит жизнь мира. Жизнь истинная есть жизнь разума и любви. И стоит человеку понять так жизнь, родиться к этой жизни, чтобы для него уничтожилось и главное, прежде представлявшееся препятствие к этой жизни -- страх смерти.
   Жизнь настоящая не знает смерти. И стоит родиться к этой жизни, чтобы уничтожились и все вопросы о том, как, где жить? что делать? Для истинной жизни все условия хороши, потому что при всех возможна разумная любовь и служение Богу, т. е. закону мира. Но это вам не понятно. Оно так и должно быть. Только так и говорите, что это еще не понятно вам, но не говорите, что это неправда, пока не испытаете. Идите только без спеха и без отдыха по тому пути, на котором вы стоите, и вы придете.
  
   1 Платон (428--347 до н. э.), древнегреческий философ-идеалист.
   2 Барух Спиноза (1632--1677), голландский философ-материалист и атеист.
   3 Теодор Паркер (1810--1860), американский богослов.
   4 Фридрих-Вильям Робертсон (1816--1853), английский богослов и проповедник.
  
   И. Л. Толстому.
   (О браке)
   1887 г. Октябрь.
   [...] Положим, что Софья Алексеевна1 запрашивает, но подождать не худо -- главное, с той стороны, чтобы укрепить ваши взгляды, веру. Всё в этом. А то ужасно от одного берега отстать, к другому не пристать.
   Берег, собственно, один -- честная добрая жизнь себе на радость и на пользу людям. Но есть не добрая жизнь, так услащенная, такая общая всем, что если держаться ее, то не заметишь того, что это не добрая жизнь и мучаешься одной совестью, если она есть; но если отстать от нее и не пристать к настоящему берегу, то будешь мучиться и одиночеством, и упреками, что отстал от людей, и совестно. Одним словом, я хочу сказать, что нельзя желать быть немножко добрым, нельзя прыгать в воду, не умея плавать. Надо быть правдивым, желать быть и добрым вовсю. А чувствуешь ли ты это в себе? Всё это я говорю к тому, что суждение кн. Марьи Алексевны2 о твоей женитьбе известное: жениться молодым без достаточного состояния. Пойдут дети, нужда, прискучат друг другу через 1--2 года, 10 лет, пойдут ссоры, недостатки, -- ад. И во всем этом княгиня Марья Алексевна совершенно права и предсказывает верно, если только у этих женящихся людей нет другой одной единственной цели, неизвестной кн. Марье Алексевне -- и цели не головной, не рассудком признаваемой, а составляющей свет жизни и достижение которой волнует более, чем всё другое. Есть это у вас -- хорошо, женитесь сейчас же, и Марья Алексевна останется в дураках. А нет этого, из 100 шансов 99, что кроме несчастья от брака ничего не выйдет. Говорю тебе от всей души. И ты также всей душой прими мои слова и взвесь их. Кроме любви моей к тебе, как к сыну, есть еще любовь к тебе, как к человеку, стоящему на распутье. [...]
  
   Илья Львович Толстой (1866--1933) -- второй сын Толстого. 28 февраля 1888 г. женился на Софье Николаевне Философовой (1867--1934).
  
   1 Софья Алексеевна Философова, мать С. Н. Философовой.
   2 Толстой взял образ "княгини Марьи Алексевны" из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума" как символ общественного мнения.
  
   И. Л. Толстому.
   (О браке)
   1887 г. Октябрь.
   [...] вижу, что ты идешь всё вперед к той же цели, которая поставилась тебе, и захотелось мне написать тебе [...], что я думаю об этом. А думаю я об этом много и с радостью и страхом вместе.
   [...] жениться, чтобы веселей было жить, никогда не удастся. Поставить своей главной, заменяющей всё другое, целью женитьбу -- соединение с тем, кого любишь, -- есть большая ошибка. И очевидная, если вдумаешься. Цель -- женитьба. Ну, женились, а потом что? Если цели жизни другой не было до женитьбы, то потом, вдвоем, ужасно трудно, почти невозможно найти ее. Даже наверное, если не было общей цели до женитьбы, то потом уж ни за что не сойдешься, а всегда разойдешься. Женитьба только тогда дает счастье, когда цель одна -- люди встретились по дороге и говорят: "давай, пойдем вместе". "Давай", и подают друг другу руку; а не тогда, когда они, притянутые друг к другу, оба свернули с дороги. В первом случае будет вот так:
   Во втором так:
  
   Всё это потому, что одинаково ложное понятие, разделяемое многими, то, что жизнь есть юдоль плача, как и то понятие, разделяемое огромным большинством, понятие, к которому и молодость, и здоровье, и богатство тебя склоняют, что жизнь есть место увеселения. Жизнь есть место служения, при котором приходится переносить иногда и много тяжелого, но чаще испытывать очень много радостей. Только радости-то настоящие могут быть только тогда, когда люди сами понимают свою жизнь как служение: имеют определенную вне себя, своего личного счастия, цель жизни. Обыкновенно женящиеся люди совершенно забывают это. Так много предстоит радостных событий женитьбы, рождение детей, что кажется, эти события и составляют самую жизнь, но это опасный обман. Если родители проживут и нарожают детей, не имея цели в жизни, то они отложат только вопрос о цели жизни и то наказание, которому подвергаются люди, живущие не зная зачем, -- они только отложат это, но не избегут, потому что придется воспитывать, руководить детей, а руководить нечем. И тогда родители теряют свои человеческие свойства и счастье, сопряженное с ними, и делаются племенной скотиной. Так вот я и говорю: людям, собирающимся жениться именно потому, что их жизнь кажется им полною, надо больше чем когда-нибудь думать и уяснить себе, во имя чего живет каждый из них. А чтобы уяснять себе это, надо думать, обдумать условия, в которых живешь, свое прошедшее, расценить в жизни всё, что считаешь важным, что неважным, узнать, во что веришь, т. е. что считаешь всегдашней несомненной истиной и чем будешь руководствоваться в жизни. И не столько узнать, уяснить себе, но испытать на деле, провести или проводить в свою жизнь, потому что пока не делаешь того, во что веришь, сам не знаешь, веришь ли или нет. Веру твою я знаю и вот эту веру или те стороны ее, которые выражаются в делах, тебе и надо, больше чем когда-нибудь, именно теперь уяснить себе, проводя ее в дело. Вера в том, что благо в том, чтобы любить людей и быть любимым ими. Для достижения же этого я знаю три деятельности, в которых я постоянно упражняюсь, в которых нельзя достаточно упражняться и которые тебе теперь особенно нужны. Первое -- чтобы быть в состоянии любить людей и быть любимым ими, надо приучить себя как можно меньше требовать от них, потому что если я много требую, и мне много лишений, -- я склоняюсь не любить, а упрекать, -- тут много работы.
   Второе, -- чтобы любить людей не словом, а делом, надо выучить себя делать полезное людям. Тут еще больше работы, особенно для тебя в твои года, когда человеку свойственно учиться.
   Третье, чтобы любить людей и быть любимым ими, надо выучиться кротости, смирению и искусству переносить неприятных людей и неприятности, а в случае невозможности не оскорбить никого, уметь выбирать наименьшее огорчение. И тут работы еще больше всего, и работа постоянная от пробуждения до засыпания. И работа самая радостная, потому что день за днем радуешься на успехи в ней и, кроме того, получаешь, незаметную сначала, но очень радостную награду в любви людей.
   Так вот, я советую тебе, вам обоим, как можно сердечнее и думать и жить, потому что только этим средством вы узнаете, точно ли вы идете по той одной дороге и вам хорошо подать друг другу руки или нет, и вместе с тем, если вы искренни, то приготовите себе будущее. Цель ваша в жизни должна быть не радость женитьбы, а та, чтобы своей жизнью внести в мир больше любви и правды. Женитьба же затем, чтобы помогать друг другу в достижении этой цели.
   Les extrЙmes se touchent.1 Самая эгоистическая и гадкая жизнь есть жизнь двух людей, соединившихся для того, чтобы наслаждаться жизнью, и самое высокое призвание людей, живущих для того, чтобы служить Богу, внося добро в мир и для этого соединившихся друг с другом. Так ты не спутайся -- то, да не то. Почему же человеку не избирать высшего. Но только, избрав высшее, надо точно всю душу положить в него, а не немножечко; немножечко ничего не выйдет. [...]
  
   1 Крайности сходятся.
  
   И. Л. Толстому.
   (О влюблении)
   1887 г. Октябрь.
   [...] Ее1 связывает с тобой две вещи: убеждения -- вера и любовь. По-моему и одной довольно. Настоящая истинная связь -- это любовь человеческая, христианская; если эта будет, и на ней еще вырастет любовь -- влюбленье, то прекрасно и твердо. Если будет любовь одна -- влюбленья, то это не то что дурно, но и хорошего нет, но все-таки возможно. И при честных натурах с большими борьбами можно прожить и с этой. Но если ни того, ни другого, а только prИtexte2 того и другого, то это наверно плохо. Тебе советую быть как можно строже к себе и знать, во имя чего ты действуешь.
  
   1 Софья Николаевна Философова.
   2 вид
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Ноября 8?
   [...] Помогай вам Бог работать ваши работы и поменьше делать то, что вы и не любите и чего никому из нас не нужно -- говорить несерьезные разговоры.
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Ноября 20.
   [...] Я вам говорил о "Christian science",1 учении, которое недавно возникло в Америке. Они очень сочувствуют моим взглядам и пишут мне и присылают книги и брошюры. В этом учении есть много гораздо более важного, чем мне показалось сначала. Слабая сторона их, усиливаемая их женщинами, в том, что можно лечить болезни духовно, и это глупо, но основная мысль, прекрасно выраженная, [...] такая: болезни и грехи это всё равно, что движение и тепло: одно переходит в другое. Болезни большею частью последствия греха, и чтобы избавиться от них, надо избавиться от греха -- заблуждения. И живя в заблуждении, надо знать, что живешь в болезни, которая, если еще не появилась, то неизбежно появится. Важно еще то, что всякий человек, подвергаясь болезням, несет ответственность за заблуждения других: предков и современников, и что каждый, живя в заблуждении, вносит болезнь и страдания в других -- в потомков и современников. И что каждый, живя безболезненно, обязан этим другим -- и предкам и современным добрым людям, и что каждый, освобождаясь от заблуждений, излечивает не одного себя (одного и нельзя), а и потомков и современников. [...]
  
   1 "Christian science" ("Христианская наука") -- американская секта.
  
   П. И. Бирюкову.
   1887 г. Декабря 20.
   Стихи Горбунова хорошие стихи; в них чувствуется искренность, которую редко встречаешь в стихах. Я отметил некоторые стихи слабые -- очевидно вследствие условий размера и рифмы -- напр, "озарив" "нив", "светляки не на нивах аркады" и т. п. Но стихотворение это нравится мне и с своими слабостями и даже по слабостям. Чувство пробивается сквозь путы формы. Почему именно это самая мысль не могла бы быть выражена прозой, но не стихами? Я отвечаю вам на письмо Горбунова, в котором он спрашивает мое мнение о значении стихотворной поэзии. Это мы все знаем. Еще Буало1 сказал, чтоб мысль не калечилась рифмой. Если может поэт так сказать стихами, чтобы мы и не заметили, что это стихи -- хорошо, а без этого лучше говорить, как умеешь, во всю. Ведь всё, и самое хорошее, так испошлилось в мире, что надо всё начинать сначала. Стихи? Мне кажется так, если совсем серьезно относиться к поэзии: хоть эта мысль Светло-Христова Воскресения -- я бы начал говорить -- писать, как вижу, чувствую, не стихами, а потом пришло бы место, где моя мысль потребовала бы больше сжатости, силы, законченности, и вышли бы стихи; может быть, так и кончилось бы стихами, а может быть, несколько строф, а потом опять проза. Только для этого надо забыть хорошенько всякие стихотворения, места, где они помещаются, и пиитику, а хорошенько вспомнить свою душу.
   [...] Для меня за общество трезвости2 то, что кроме его практической пользы (уж теперь десятки людей в продолжение 10 дней не дурманились, не тупили свой разум), то, что в том распущенном мире, в котором мы живем, оно призывает людей хоть к крошечному проявлению нравственной деятельности, указывает на то, что в нашей обыденной жизни всякие вещи: есть, спать, передвигаться, говорить, читать, глядеть и пить можно нравственно и безнравственно. Тут резкий случай, и потому его видят. И удивительно: как лакмусова бумага, такие вещи, как вегетарианство, трезвость, разделяют людей. Есть добрые люди, которые из себя выходят и злятся на общество трезвости, злятся неожиданно, очевидно, на проявление такой какой-то забытой ими силы, которая требует от них чего-то. То же, что это общество или согласие, то это только имя, и бояться этого нечего. Я первое, что всегда всем говорю, что листок есть только то случайное выражение моих мыслей о вреде пьяного, которое мне пришло в голову. А пускай каждый, и вы, выражает свое отношение к этому, как он хочет, только бы было желание противодействовать злу. [...]
  
   Ответ на письмо П. И. Бирюкова от 13 декабря 1887 г., вместе с которым Бирюков прислал Толстому стихотворение И. И. Горбунова-Посадова "Христова ночь" и его письмо к Толстому от 12 декабря 1887 г.
  
   1 Буало Николя (1636--1711), французский поэт-сатирик и критик.
   2 Общество трезвости, или "Согласие против пьянства", было организовано в конце 1887 г. по инициативе Толстого.
  
   А. В. Жиркевичу.
   1887 г. Декабря 27.
   Наше согласие против пьянства вызывает много вопросов и недоумений. [...] Многие находят, что не только совершенно бесполезно записываться членами общества, имеющего целью противодействие пьянству, зло которого понятно каждому, но и нехорошо, потому что в деле нравственного совершенствования всякая внешность, формальность ослабляет силу самодеятельности и подменяет нравственный мотив внешними, часто безнравственными мотивами тщеславия, самолюбия, гордости. Из людей, говорящих это, одни искренно и прямо боятся внести ложный внешний элемент в свою душевную работу, другие вовсе и не работая над собой приводят эти же доводы как отговорку, чтобы не лишить себя привычного удовольствия. Я совершенно согласен с первыми и знаю, что всякая внешность, формальность в деле нравственном бывает вредна.
   Другие находят также, как и вы, что простое соединение в согласие, имеющее общую цель, недостаточно, ничем не обязательно и не нужно, так как не представляет ничего более сильного, чем и несоединенное в согласие единичное действие отдельных лиц, сознающих зло пьянства. С этим я не совсем согласен, "не совсем", потому что я согласен с тем, что деятельность лиц, соединенных мыслью, положим, о том, чтобы заменить увеселения пьянства трезвыми, или учреждением больниц, или лечений для пьяниц, или изданием книг против пьянства и т. п. принесла бы еще большую пользу делу; но не согласен с тем, чтобы простое согласие людей, желающих не пить и отговаривать других, соединенное только сознанием того, что мы не одни, а что нас много, желающих того же -- не согласен, чтобы такое общество, как я себе его представлял, -- не было бы полезно. Мне кажется даже, что в этом -- в знании того, что я один, а есть другие, мало или много желающие того же и работающие в том же направлении -- что в этом и вся сила. Такой взгляд на общество включает возможность всякого рода деятельностей, соединяющих отдельные группы людей с своими уставами, и не исключает тех людей, для которых формальность служит препятствием вступления в общество. Я представляю себе, что нас всех в большом согласии соединяет желание своей жизнью и воздействием на других противодействовать злу пьянства: мы подаем друг другу руки и знаем, что нас много, и это поощряет нас в этой работе. Некоторые из нас составляют себе такие-то правила по отношению к своей этой деятельности, другие -- другие. Одни находят для себя пока неудобным не угощать, не покупать, другие находят неудобным не пить по предписанию врача и не отогреваться и не отогревать водкой в известных случаях, третьи отказываются от водки и от вина, но не от пива, четвертые находят, что необходимо работать над заменою пьяных удовольствий трезвыми и над устройством больниц и для этой цели собирать деньги. Каждый из нас пристает к тому, которое он считает наиболее соответствующим своим взглядам, привычкам и другим условиям. Желательно, мне кажется, одно, чтобы члены были руководимы нравственным стремлением помочь людям в борьбе с этим совершенно исключительным злом. Этим я и отвечаю на ваш вопрос о детях. Дети и старше, и моложе одни не примкнули, другие примкнули и после нравственной борьбы и сознания того, что они делают, к которым они способны, по моим наблюдениям, как и большие. Повторяю: значение по-моему нашего согласия в том, чтобы люди, желающие служить другим уничтожением этого исключительно губительного соблазна пьянства, знали бы всех тех людей, которые хотят служить тому же. В среде этого общего согласия могут и будут образовываться общества, соединяемые единством того средства, которым одни с одной, другие с другой стороны, найдут более удобным служить делу, но и одно общее согласие своей взаимной поддержкой нравственной друг другу будет всегда сильным и даже самым могущественным средством борьбы с соблазном. Наше согласие, в которое вы записались, есть и общая программа и частный случай. Общее там недостаточно ясно выражено и смешано с частным случаем: той формы, которая для нас оказалась удобною; но надо будет выразить общую цель и очень бы был вам благодарен, если вы согласны со мною, если бы вы помогли мне. Главное же, как бы нам поменьше мудрить. Ведь цель и деятельность общие понятны. Хочется и мне и вам как-нибудь избавить этих несчастных, теперь бродящих в зверином образе людей от греха и страданий, которых они набираются благодаря вину, и понятно, что я буду искать все средства противодействия этому, из которого первое есть то, чтобы не содействовать этому своим примером питья и угощенья. В приискании же остальных средств ум хорошо, а два лучше. Вот затем и согласие, что мы не сразу в заседании каком-нибудь всё решили и подписали, а все сознавши одну и ту же цель, каждый в своем уме, и, собираясь, сталкиваясь вместе, будем придумывать и испытывать всякие средства и нынче, и завтра, и 100 лет, как в Америке.[...]
  
   Александр Владимирович Жиркевич (1857--1927) -- военный юрист, поэт и беллетрист, писавший под псевдонимом А. Нивин. С Толстым познакомился 19 декабря 1890 г. в Ясной Поляне. В письме от 23 декабря 1887 г. просил объяснить задачи и цели "Согласия против пьянства" и высказывал сомнение в действенности общества, основанного только на "нравственных истинах", без других "обязательных начал".
  
   А. П. Залюбовскому.
   1887 г. Июль -- декабрь.
   ....Мы не можем поступать просто, находясь в сложных условиях греха, потому что, разрывая насильственно эти условия, а не развязывая их, мы делаем больно другим....
   ....Дело брака совсем не так просто само по себе, как оно кажется. Влюбление есть отступление в одну сторону, но холодный расчет еще худшее отступление в другую. Если, как вы говорите, следовало бы обратиться к первой девушке, т. е. не следует выбирать для своего счастья, то следует отдаться той случайности, судьбе, которая руководит внешними явлениями, подчиняя свой выбор выбору меня. Чувство спутает, но рассудок напутает еще больше, а это самое великое дело в жизни. Я помню, вы уже писали мне о женитьбе как-то так рассудочно, и я тогда заметил, что вы не так, как я, смотрите на женитьбу, на самый процесс, как жениться.1 По-моему, как и во всем, и в жизни больше, чем во всем другом, надо не задавать себе задачу жениться, а задавать себе одну всегдашнюю задачу -- жить хорошо и терпеть и ждать, и тогда придет время, и обстоятельства сделают то, что нельзя не жениться. Так вернее не ошибешься и не согрешишь. Ну, до свидания....
  
   1 Толстой имеет в виду письмо А. П. Залюбовского от 25 июня 1887 г., в котором он, отвечая на письмо Толстого, писал: "Жениться надо по расчету. Да, я с этим очень согласен, даже и думал об этом, только не мог так оформить свою мысль".
  
   Д. А. Хилкову.
   1887 г. Декабрь.
   [...] я давно уж знаю вас, любуюсь, радуясь на вас, эгоистически радуюсь, чуя товарища работника, облегчающего, ускоряющего работу моей жизни, но тут в первый раз я полюбил вас по-настоящему, попросту, т. е. в первый раз я перенесся в вас, в вашу душу и понял то, что кроме того, как во вне выражается ваша жизнь, есть еще ваша внутренняя жизнь со всеми страданиями (страдания не в смысле мучения, но в смысле претерпевания), которые я переносил и которые вы переносите. Я пожалел, полюбил вас, и мне захотелось быть полезным, помочь вам, облегчить вашу жизнь. Не думайте, чтоб я хотел научить вас -- учитель у нас один -- истина, а мне хочется сделать для вас то, чего мне так часто хотелось и теперь и всегда хочется, чтобы другой человек со мной вместе нес мои радости и горести, просто жалел и любил меня. И я это чувствую к вам и знаю, что это чувство более плодотворно и радостно, чем то -- чувство уважения, admiration,1 которым я прежде заслонял всё. Мне ужасно хочется и видеть вас и то, чтобы вы виделись с нашими общими друзьями и братьями, не в том смысле, что мы чем-либо отличаемся от других людей, а в том, что у нас у всех (я это опытом знаю) на пути жизни встречаются одни и те же затруднения, вопросы, и каждый из нас решением этих вопросов (у одного одни раньше, другие позже) облегчает работу друг другу. [...]
  
   Дмитрий Александрович Хилков (1858--1914) -- воспитанник Пажеского корпуса, гусарский офицер, в то время близкий по взглядам Толстому. Выйдя в отставку, отдал землю крестьянам, оставив себе небольшой надел, на котором и вел крестьянское хозяйство. Неоднократно подвергался преследованиям как со стороны духовенства, так и со стороны правительства. Позднее изменил свои взгляды, возвратясь к православию. В 1914 г. вступил в ряды войск добровольцем и погиб в бою в Галиции.
  
   1 восхищение,
  
   Н. Л. Озмидову.
   1887 г. Декабрь.
   [...] Прежде скажу о том моем участии в ваших работах, на которое вы меня вызываете. Работы ваши это всё та же работа, которой посвящена моя жизнь. Работы такого рода совершаются отдельно и независимо в душе каждого человека и в такой глубине, в какой не может быть сотрудничества. Я -- по крайней мере -- в таких работах руковожусь тем, что сознаю в самой глубине своей души: отыскиваю наисильнейшие доводы против того, в чем чувствую свою слабость, в том порядке, которого требует особенность моей души. То же делаете и вы. И наши работы полезны именно людям, подобным нам по душевному складу, и потому, если мы различны (мы всегда различны), то и работы наши нужны различные для различных людей.
   Кроме того, действует на других только полнейшая искренность, а искренность тогда только достигается, когда человек выкладывает только свою душу и руководится в этом изложении только своими мотивами. И потому я над вашими работами работать не могу. Могу делать замечания, и сделал некоторые, которые и сообщу вам, но которые неважны и с которыми, очень вероятно, вы не согласитесь.
   Напишу же на всякий случай главные мои мысли о ваших работах.
   1) Об изложении Евангелия:
   а) Изложение это хорошо, но характер изложения, тон его, неопределенный: оно не держится подлинника, не оправдывает всех прибавок и измененно указывает на стихи; и вместе с тем, не есть свободное изложение сущности вывода из Евангельского учения.
   б) Пословицы не подходят в большинстве случаев, и тон их и отрывочность не подходит уже совсем.
   2) О трилогии. Если выбирать мысли писателей, подходящие задаче, то нельзя ограничиваться Вольтером. Тут можно собрать томы, если подбирать всё то, что вы выбирали из Вольтера. А если выбирать всё из всех наилучшее, то это будет огромный труд (очень нужный), но не благодарный, ибо опять каждый писатель говорит то же, но с своей отдельной точки, как радиусы к центру могут быть проведены из всех точек (бесчисленного количества), и понимание этого-то различия точек, приводящих к одному центру, и есть самое нужное. [...]
   Я высказываю вам отрицательное, положительное же в том, что все эти работы во всяком случае есть дело и, по моему суждению, должны быть на пользу людям.
  
  
  
   1888
  
  
  
   Ф. Н. Бергу.
   1888 г. Январь?
   У меня есть прекрасная статья о Гоголе под заглавием: Гоголь, как учитель жизни, выставляющая с поразительной ясностью и силой высоту христианско-нравственную жизни и смерти и писаний Гоголя. Статья идет в разрез со всем тем, что в продолжение вот уже скоро 50 лет лжется в нашей литературе о Гоголе; но выставляет всё это так, что спорить нельзя, а можно только устыдиться. [...]
  
   Федор Николаевич Берг (1839--1909) -- поэт, переводчик и беллетрист, в 1880-х гг. издатель журнала "Нива"; в 1905--1906 гг. участник многих монархических организаций.
  
   1 Статья А. И. Орлова "Гоголь, как учитель жизни" в журнале "Нива" напечатана не была. Появилась в 1888 г. в изд. "Посредник".
  
   М. М. Чернавскому.
   1888 г. Январь?
   Я долгим и тяжелым опытом пришел к убеждению, что аргументировать с людьми, которые не видят того, чего они не могут видеть, -- бесполезно, потому что такие люди руководимы в своих рассуждениях не исканием правды, а защитой своего положения, своего прошедшего и настоящего. Аргументировать с такими людьми всё равно, что доказывать строителю, который, поставив дом, в котором он полагает всю свою гордость и жизнь, и найдя, что углы его дома не прямые, не хочет знать и видеть того, что прямой угол есть 1/2 углов по одну сторону прямой.
   Ему нужно, чтобы тот угол, который он построил, считая прямым, был бы прямой, и потому он, умный, серьезный человек, не хочет и не может понять свойств прямого угла. То же и с теми возражениями, которые я слышу постоянно против такой же несомненной и очевидной нравственной истины непротивления злу насилием, с двух враждебных друг другу сторон: правительственной консервативной и революционной.
   Одна сторона начала строить тупой угол, другая по этому самому стала строить острый. Обе стороны негодуют друг на друга, а еще более на угольник, который показывает им, что обе неправы. Вы защищаете против очевидности и самих себя тот угол, который вы завели и который не сходится с прямым, который вы очень хорошо знаете. И потому я не стану доказывать вам того, что вы знаете так же, как и я; но только попрошу вас на время усомниться в том, что всё, что вы делали, было то самое, что должно было делать, и что то самое, что вы намерены делать, есть то, что должно быть, и с этой отвлеченной точки взглянуть хоть бы на доводы вашего письма и ясную, прямую цель их.
   Доводы ваши сводятся к тому, что человек, во имя любви к людям, может и должен убивать людей, потому что есть какие-то для меня таинственные или самые непонятные рассуждения, во имя которых люди всегда и убивали друг друга; те самые, по которым Каиафа нашел, что выгоднее убить одного Христа, чем погубить целый народ. Цель же всех доводов есть оправдание убийства. Вы даже как будто негодуете на то, что есть люди, утверждающие, что никогда не надо убивать, точно также как я встречал негодующих на людей, которые утверждают, что жен и детей не надобно бить.
   Человечество живет, нравственное сознание растет в нем и оно доживает сначала до того, что сознает невозможность нравственную есть своих родителей, потом убивать излишних детей, потом убивать пленных, потом держать рабов, потом битьем приводить в согласие своих семейных и потом -- одно из главных приобретений человечества -- невозможность убийством и вообще насилием достигать своего совокупного блага. Есть люди, дожившие до этой стадии нравственного сознания, -- есть люди, не дожившие до нее. Спорить и доказывать друг другу нечего. Как бы убедительно ни доказывали мне, что я достигну большего блага для своих детей и для всего человечества, если я поучу плетью своего сына, я никак не могу этого сделать, как и не могу убивать. Я знаю только то, что, как я не могу драться, бить детей, я не могу убивать. И спорить не о чем. Одно могу сказать, что тем, которые хотят защитить насилие и в особенности убийство, не следует говорить о любви, как людям, хотящим доказать, что острый угол их здания -- прямой, не следует говорить о перпендикулярности сторон, потому что, утверждая это, они сами себя отрицают. Если уже говорить о любви, то никакие примеры разбойников никак не приведут к необходимости убийства другого, а приведут только к самому простому и неизбежному выводу из любви -- к тому, что человек защитит другого своим телом, отдаст свою жизнь, а никак уж не возьмет жизнь другого.
   Я не хотел было доказывать, но как будто начинаю доказывать. Ну и пускай. Письмо ваше не только заинтересовало, но и тронуло меня: под толстой корой (простите меня) ваших суеверий я увидал серьезный ум и доброе сердце и мне бы хотелось братски поделиться с вами тем пониманием жизни, которое дает мне благо.
   Вы прекрасно говорите о том, что основная заповедь есть заповедь любви, но неправильно говорите, что всякие частные заповеди могут нарушать ее. Вы тут неправильно смешиваете две разные вещи: заповедь -- не есть свинины и хоть бы заповедь не убивать. Первая может быть в разногласии с любовью, потому что не имеет предметом любви. Но вторая есть только выражение той степени сознания, которой достигло человечество в определении любви. Любовь очень опасное слово. Вы знаете, что во имя любви к семье совершаются самые злые поступки, во имя любви к отечеству еще худшие, а во имя любви к человечеству самые страшные ужасы. Что любовь дает смысл жизни человеческой, -- давно известно, но в чем любовь? Этот вопрос не переставая решается мудростью человечества и решается всегда отрицательным путем: показывается, что то, что неправильно называлось и проходило под фирмой любви -- не есть любовь. Убивать людей -- не любовь, мучить их, бить их во имя чего бы то ни было, предпочитать одних другим -- тоже не любовь. И заповедь -- не противиться злу насилием есть такая заповедь, указывающая тот предел, на котором прекращается деятельность любви. И в этом деле можно идти вперед, но не назад, как вы хотите.
   Ведь выходит удивительное дело -- вы человек, признающий то, что смысл жизни в служении другим во имя любви, вы негодуете на то, что вам указан верный и несомненный путь этого служения, вроде того, что человек негодовал бы на то, что определен среди мелей и подводных камней верный путь для его плавания. "Зачем это стеснение? Может случиться, что мне надобно будет сесть на мель?" Разве не то же самое вы говорите, когда возмущаетесь на то, что нельзя убивать убивающего воображаемого разбойника. "Ну, а если нельзя иначе?" Ну, а если нельзя иначе, как сесть на мель? Может быть, я сяду на мель, но я не могу не радоваться тому, что у меня есть путь, и не могу не стремиться всеми силами души идти по нем.
   Вы приводите сравнение о том, что правило не противиться злу насилием подобно правилу не бросать детей в окно, а между тем это может понадобиться, и потому делаете заключение, что положение о том, что не надо бросать детей в окно -- неправильно. Но ведь это прямо против вас. Положение это вполне правильно и необходимо. Настаивать на том, что нельзя запрещать бросать детей в окна, потому что надобность эта может встретиться при пожаре, ведь может только тот, для кого нужно мучить вообще детей, тому, кто занят такой деятельностью, при которой эта необходимость беспрестанно встречается. Простите меня, ведь это так и есть в вашем случае. И это-то и ужасно! Вы, несомненно умный человек, идете прямо против здравого смысла и, несомненно добрый и самоотверженный человек, отстаиваете насилие и убийство.
   Насилие и убийство возмутило вас, и вы увлеклись естественным чувством, положим стали противодействовать насилию и убийству насилием и убийством. Такая деятельность, хотя, и близкая к животной, и неразумная, не имеет в себе ничего бессмысленного и противоречивого; но как только правительство или революционеры хотят оправдать такую деятельность разумными основаниями, тогда является ужасающая бессмыслица и необходимо нагромождение софизмов, чтобы не видна была бессмысленность такой попытки. Оправдания такого рода всегда основываются на предположении того воображаемого разбойника, не имеющего в себе ничего человеческого, который убивает и мучает невинных, и этот-то воображаемый зверь, как будто находящийся постоянно в процессе убивания невинных, и служит основанием рассуждений всех насильников о необходимости насилия; но ведь такой разбойник есть самый исключительный, редкий и даже невозможный случай; многие люди могут прожить сотни лет, как я прожил 60 лет, никогда не встретив этого фиктивного разбойника в процессе совершения своего преступления. Зачем же я буду правило своей жизни основывать на этой фикции? Рассуждая о действительной жизни, а не о фикции, мы видим совсем другое: мы видим людей и даже самих себя, совершающих самые жестокие дела, во-первых, не одиночно, как воображаемый разбойник, а всегда в связи с другими людьми, и не потому, что мы звери, не имеющие ничего человеческого, а потому, что мы находимся в заблуждениях и соблазнах. Мало того, рассуждая о жизни, мы видим, напротив, что самые жестокие дела, как побоища людей, динамиты, виселицы, гильотины, одиночные тюрьмы, собственность, суды, власть и все ее последствия, все происходят не от воображаемого разбойника, а от тех людей, которые основывают свои правила жизни на нелепой фикции воображаемого зверя разбойника. Так что человек, рассуждающий о жизни, не может не видеть, что причина зла людей никак не лежит в воображаемом разбойнике, а в заблуждениях своих и других людей, из которых одно из самых жестоких состоит в том, чтобы во имя воображаемого зла совершать действительное, и потому такой человек, направив свою деятельность на причину зла, на искоренение заблуждений в себе и других и посвятив на это свои силы, увидит перед собой такую огромную и плодотворную деятельность, что никак не поймет даже, зачем ему для его деятельности фикция о разбойнике, на которого по всем вероятиям он никогда и не наткнется. Если же и наткнется, то сделает и по отношению к разбойнику по всем вероятиям совсем другое, чем тот, который всю свою жизнь, еще никогда не видав разбойника, злобится на него.
   Теперь я прошу и вас простить меня, если я написал что-либо резкое, и постараться понять меня там, где я неточно выражался, а, главное, верить, что побуждение мое при писании этого письма было одно -- любовь и уважение к вам и желание быть вам полезным.
   P. S. Очень желал бы вас видеть. Письменно нельзя и бесполезно рассуждать. [...]
  
   Михаил Михайлович Чернавский (р. 1855) -- бывший землеволец, впоследствии член партии социалистов-революционеров. В 1876 г. был арестован как политический и приговорен к пятнадцати годам каторги. В 1886--1900 гг. жил в Нерчинске ссыльно-поселенцем.
   Письмо Чернавского, на которое отвечает Толстой, неизвестно. По сообщению Чернавского, оно было написано весной 1887 г. и послано с оказией из Читы.
  
   И. Е. Репину.
   1888 г. Февраля 1--2.
   [...] Что вы делаете? Как живете? Верно, много работаете. Ведь вы не из талантливых, а из "трудолюбивых". Мы часто с дочерьми повторяем это ваше о себе изречение. Вы тем-то и сильны, что искренно верите, как и следует, в это. [...]
  
   Ф. А. Желтову.
   1888 г. Февраля 1--2.
   [...] Ваши оба вопроса: о воспитании и об отношении к людям, сводятся для меня в один вопрос, именно в последний: как относиться к людям не на словах только, а на деле: имею ли я право владеть какою-нибудь собственностью и защищать ее от своих братьев, имею ли я право подразделять своих братьев на ведущих дурную жизнь и на ведущих хорошую. Если этот вопрос решен и жизнь отца идет по такому или другому решению, то в этой жизни отца и будет всё воспитание детей. А если решение правильно, то отец и не введет соблазна в жизнь детей; если же нет, то будет обратное. Знание же, которое приобретут или не приобретут дети, -- это дело второстепенное и ни в каком случае не важное. К чему будут способности у ребенка, тому он научится, хотя бы жил в захолустье. То же, что принято называть образование, содержит больше чем наполовину зла и обмана и потому, чем дальше от такого образования (даваемого во всех наших заведениях), тем лучше для ребенка. Вопрос, стало быть, весь в том, как для себя решит отец вопрос практической жизни.
   Любезный брат мой, будьте осторожны в том, как вы решите вопрос этот в своем сознании. Согрешить может всякий человек и всякий грешит, но беда в том, когда человек ложно судит, сам себе отводит глаза. Если свет, который есть в тебе, тьма, то какова же тьма? Нельзя служить Богу и маммону. Вопрос об отношениях к людям давно решен Христом и решен не только отвлеченно, но и в практическом смысле. "Нельзя богатому войти в царство божье". "Горе богатым. Просящему дай. Продавайте имение и раздавайте и т. п.". Собственность не может признавать христианин и потому у него излишка не должно быть и нет вопроса о том, как делиться излишком. Если же есть излишек, то прежде, чем много судить о достоинстве того, с кем я поделюсь, мне надо судить себя, и судить строго за то, что у меня есть излишек, и признать, что я в грехе и виноват. Для христианина не может быть вопроса о том, как сделать добро своим излишком, а только один вопрос о том, как избавиться от того греха, который заставил меня собрать и сохранить этот излишек.
   Так я сужу, но понимаю вполне и вашу мысль: вам больно видеть то, что люди живут языческой жизнью -- далеки от блага. Чувство ваше самое законное и доброе, но вы напрасно смешиваете с ним собственность, желание поделиться излишком под известными условиями. Действуйте на людей всеми силами, которые вам даны от Бога, и из этих сил главная не есть ваша собственность, а та степень отречения от личной жизни и от собственности, до которой вы дошли. Если бы вы свою собственность просто бросили бы, не давая никому (разумеется не соблазняя людей тем, чтобы губить ее напрасно) и показали бы, что вы не только так же, но еще более радостны, спокойны, добры и счастливы без собственности, чем с собственностью, то вы гораздо сильнее подействовали на людей и сделали бы им больше добра, чем если бы вы приманили их дележом своего избытка.
   Не думайте, милый друг, чтобы я осуждал вас, я далек от этого, потому что сам с болью сердца прошел через те мысли и чувства, которые вы теперь испытываете. Я много думал об этом и пришел к тому, что я выразил в статье "Что ж нам делать?". [...]
   Я не говорю, что не надо действовать на других, помогать им, напротив, я считаю, что в этом жизнь, но помогать надо чистым средством, -- а не нечистым -- собственностью; а для того, чтобы быть в состоянии помогать, главное дело, пока мы сами не чисты -- очищать самого себя. [...]
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1888 г. Февраля 13.
   [...] знаю, что никак нельзя заставить себя работать, когда привык работать на известной глубине сознания и никак не можешь спуститься на нее. Зато какая радость, когда достигнешь. Я теперь в таком положении. Работ пропасть начатых и всё любимых мною, а не могу нырнуть туда, всё выносит опять наверх. [...]
   Илья женится [...] и находится в том невменяемом состоянии, в котором находятся влюбленные. Жизнь для него остановилась и вся в будущем.
   [...] У нас на днях была скоропостижная смерть Оболенского -- мужа племянницы. Всё это как должно быть и хорошо. Человек был очень хороший -- простой, добрый. Теперь вдова с 7-ю детьми осталась -- бедная, долгов много, но и это всё хорошо и много вызывает доброго в людях. Не могу никак видеть дурного, а всё только разнообразный материал для самого прекрасного, которое от нас зависит из него выработать.
   Всё последнее время читал и читаю Герцена и о вас часто поминаю. Что за удивительный писатель. И наша жизнь русская за последние 20 лет была бы не та, если бы этот писатель не был скрыт от молодого поколения. А то из организма русского общества вынут насильственно очень важный орган. [...]
  
   Г. А. Русанову.
   1888 г. Февраля 28.
   [...] Вопрос о том, что читать доброе по-русски? заставляет меня страдать укорами совести. Давно уже я понял, что нужен этот круг чтения, давно уже я читал многое, могущее и долженствующее войти в этот круг, и давно я имею возможность и перевести, и издать, -- и я ничего этого не сделал. Назвать я могу: Конфуция, Лаодзы, Паскаля, Паркера, М. Арнольда и мн. др., но ничего этого нет по-русски. [...]
  
   Е. И. Попову.
   1888 г. Марта 1.
   [...] Вы очень уж много захватываете -- глубоко слишком сразу запускаете соху. Ответа на вопросы, которые возникают в вас, не бывает такого, чтобы взял, да и ответил, а бывает такое состояние, при котором ответы эти, не высказанные словами, живут в душе и дают ей спокойствие. Это состояние души, при котором ничто не страшно и всё ясно. И состояние это приобретается жизнью. И вы, как я вас понимаю, имеете это состояние большею частью, но бывают минуты требования, большого требования, рассудочного уяснения, и тогда -- ищешь, работаешь и, получив известное решение, опять успокаиваешься. Так, я думаю, и у вас. Главный вопрос -- это вопрос о бессмертии. Вы говорите, что бывают минуты, когда вы не верите в жизнь духа. Но это не неверие, это периоды веры в жизнь плоти. Это со мной бывает. Вдруг я начинаю бояться смерти, это всегда бывает, когда я отуманен чем-нибудь и опять поверил в то, что эта жизнь плотская есть жизнь: точно, как в театре, можно забыться и поверить, что то, что видим, точно и есть. И можно испугаться за то, что случается там на сцене: то же случается и в жизни. После того, как понял, что жизнь моя не на сцене, а в партере, т. е. не в личности, а вне ее, случается, что, по старой привычке, опять подпадаешь соблазну иллюзии, и делается жутко. Но это не может меня все-таки убедить, что то, что происходит предо мною (в моей плотской жизни), происходит взаправду. [...]
   Определение Бога Арнольдом1 верно; он говорит: вне нас. Но это вне нас не исключает внутри нас, напротив, оно признает, что внутри нас есть то, что достигает праведности. Вне нас употреблено затем, чтобы не было понято то, что Бог есть только то, что в нас: нет, он говорит, что он есть и вне нас....[...]
   А вы пишете мне в упадке духа? Верно, теперь уже прошло. А если не прошло, то помните, что в период упадка духа надо обращаться с собой, как с больным -- не шевелиться. [...]
  
   1 Матью Арнольд (Matthew Arnold, 1822--1888), английский поэт и литературный критик, профессор поэзии в Оксфорде, переводчик Гомера. Постепенно перешел от ортодоксально-англиканских взглядов к свободомыслию. Главнейшие труды его: "Literature and Dogma. An Essay towards a better appreciation of the Bible", 1873 г., "God and the Bible", 1875 г., "Last Essays on Church and Rebellion", 1877 г. Толстой с величайшим увлечением читал первую из вышеназванных книг, "Литература и догма". Позднее она вышла на русском языке в изд. "Посредника" под более приемлемым для цензуры заглавием. "В чем сущность христианства и иудейства?".
  
   Л. Ф. Анненковой.
   1888 г. Марта 11.
   [...] В лечение пьянства, как лечение, как матерьяльное исправление, я, разумеется, не верю, но вера в то, что лекарство облегчит борьбу с соблазном -- вера эта может быть полезна. Хотя в сущности -- это обман, да кроме того и глупо: зачем человеку самому себя обманывать, да еще в деле таком простом и легком, что и хитрить незачем. Всё равно, как если бы человеку давали принимать капли какие-нибудь для того, чтобы он не ел белены. Капель не нужно, а нужно только ясно совсем, без всякого сомнения убедиться, что белена яд и что от нее добра нет, а зло, и человек не станет есть белену, как бы он ни воображал прежде, что привык к ней. Людям так свойственно впадать в обман матерьялизма, что они всегда во всем попадаются на это, и им кажется, что бросить пить (и вообще делать глупое, дурное) можно от какого-нибудь матерьяльно сильного яда или еще чего очевидного, но никак нельзя от мысли, которой не видно. Людям понятно, что матерьяльно вещи бывают большие и малые, и такие же силы, но то, что мысли бывают большие и малые, сильные и слабые, им кажется неясным -- мысли все не видны, невесомы и потому все они по-ихнему одинакие, небольшие, и большое действие по-ихнему не может произойти от мысли. Но дело в том, что как сила самая слабая может относиться к самой большой как к бесконечности, так и мысль может быть доведена до бесконечного могущества, и ей никакой матерьяльной помощи не нужно: ее надо утверждать и усиливать. [...]
  
   Леонила Фоминична Анненкова (1844--1914) -- курская помещица, близкая знакомая семьи Толстого. Письмо Анненковой, на которое отвечает Толстой, неизвестно.
  
   А. А. Толстой.
   1888 г. Марта 26.
   [...] Я живу прекрасно и могу смело рекомендовать всем следующий и единственный рецепт для этого: готовиться умереть. Чем более готов умереть, тем лучше жить, тем легче и расстаться с жизнью, и оставаться в ней. [...]
  
   И. Л. и С. Н. Толстым.
   1888 г. Март.
   [...] Важное вы переживаете время. Всё теперь важно, всякий шаг важен, помните это; слагается ваша жизнь и ваших взаимных отношений -- новый организм -- homme-femme'a, одного существа, и слагаются отношения этого сложного существа ко всему остальному миру, к Марье Афанасьевне,1 к Костюшке2 и т. п. и к неодушевленному миру, к своей пище, одежде и т. д., -- всё новое. Если чего хотите, -- то хотите теперь. А еще, главное дело, будут у вас теперь состояния mauvaise humeur3 и всё, и вы друг перед другом окраситесь в несвойственные цвета, -- не верьте этому, не верьте дурному, -- а переждите, и опять будет хорошо.
   Не знаю, как Соня, а Илья склонен к этому, и ему надо тут быть осторожным. А ты, Соня, вот что: станет тебе вдруг скучно, скучно, скучно, скучно. А ты не верь этому и не поддавайся, а знай, что это вовсе не скука, а простое требование твоей души работы, какой бы то ни было, физической, умственной -- всё равно.
   Главное, еще главнее, будьте добры к людям, добры не издалека, а доступны вблизи. Если это будет, -- то будет жизнь полна и счастлива. [...]
  
   1 Марья Афанасьевна Арбузова, няня у Толстых.
   2 Константин Николаевич Зябрев.
   3 дурного настроения
  
   П. И. Бирюкову.
   1888 г. Апреля 14.
   [...] высшее доступное человеку благо жизни это то, когда его личное стремление влечет его к любовной деятельности, т. е. к такой, цель которой не я, а другие, когда нет ни борьбы, ни напоминаний со стороны разума, ни малейшего остатка силы жизни, не поглощенного деятельностью для других. И это состояние бывает (сколько я знаю) только в двух случаях: в любимой работе нужной и разумной и в любви к избранным лицам, в деятельности для них нужной и разумной. И потому боюсь, не слишком ли вы боитесь того, чего не надо бояться. Я понимаю вас и сам то же испытывал, боясь деятельности писательской, как бы она не была эгоистичной, но знаю, что в ней, когда она истинная, высшее мое благо, и потому и дело. То же и в любви к ближним, к семейным, к детям. [...]
  
   И. Б. Файнерману.
   1888 г. Апрель.
   [...] Ну разве может это быть, чтобы божье дело оставалось и даже вовсе не вышло от недостатка денег?
   Много я думал, и не только думал, но выживал этот вопрос и пришел к тому несомненному положению, что потребность в деньгах показывает неправильность положения, и, чем больше потребность, тем больше неправильность, и что когда испытываешь эту потребность, то дело не в том, чтобы добыть деньги, а в том, чтобы уничтожить эту потребность.
   Всё равно как при чесотке, надо не чесать, а прекратить болезнь.
   И в самом деле, разве возможно, чтобы люди, не признающие ничего своим, хотели бы посредством денег сделать своей собственность земельную? Эту ошибку делают очень многие: так противна жизнь городская, так радостна деревенская, так хочется поставить себя в такие условия, чтобы можно было учесть себя, установить свой баланс с людьми, сказать себе: я живу своим трудом и им же служу другим, -- как будто это возможно, как будто везде и всегда мы не будем в неоплатном долгу? Дело только в том, чтоб мы его чувствовали, этот долг, всегда и везде. Ах, милый друг, как всё это просто и как всё, казавшееся мне столь трудно разрешимым, теперь кажется ясным!
   В денежном вопросе всё сводится к тому, что деньги есть та злая, антихристианская сила, которая заменила владение рабов. Что же нам делать? Никогда не пользоваться рабами, т. е. деньгами. Что делать, чтоб не было нужды в пользовании деньгами? Уменьшить свои потребности. Какие потребности самые денежные, т. е. для удовлетворения которых нужно больше всего денег? Потребность не свободы (познаете истину, и истина освободит вас), а того, что называется свободой, возможностью изменять свое положение. Это самая большая роскошь. И эту-то роскошь дьявол представляет в виде обратном, в виде опрощения. Надо не попадаться на это.
   Что ж плохого в том, что христианин живет в городе? Он принимает участие в городской эксплуатации? Да ведь он знает, радуют его или нет выгоды городской жизни. Он поглощает больше, чем дает? Да кто это счел? Разве христианин дает что-нибудь материальное? Он дает то, что велено, чтобы свет наш светил перед людьми и они прославляли бы... Дело это для искреннего человека всегда будет выражаться в форме материальных дел, но само оно не материально. [...] Нужно одно, что я последнее время постоянно повторяю себе: радостно исполнять волю Отца в чистоте, смирении и любви, т. е. 1) жить, избегать нечистоты душевной (похоти, тщеславия и другого греха против людей); 2) в смирении, т. е. как бы вперед готовясь на то, что люди будут презирать, или хоть не понимать и ставить в неловкое положение тебя, и 3) в любви, т. е. затишая в себе всё то, что может вызвать нерасположение, и возбуждая всё, что может вызвать любовь. И когда удается так жить, то в каких бы ты ни был условиях, -- радость всегда будет непрестанная, вечная.
  
   Ответ на ту часть письма И. Б. Файнермана, где он писал о сборе средств для устройства еврейской земледельческой общины.
  
   И. Л. и С. Н. Толстым.
   1888 г. Апреля конец -- мая 6.
   [...] жду тебя, Илья, и очень жду, и буду очень рад за тебя, когда ты бросишь эти две скверные привычки: алкоголь и табак, привившиеся вне правильной жизни. Жизнь дело не шуточное, особенно теперь для тебя всякий шаг твой важен. Много хорошего есть у вас -- самое главное чистота и любовь, которые берегите всеми силами, но многое-многое угрожает вам, -- вы не видите, а я вижу и боюсь. [...]
  
   С. Т. Семенову.
   1888 г. Июня 2.
   [...] тронуло меня в вашем письме ваше доброе отношение к вашей жене: поддерживайте его всеми силами и спокойно, без ответа, переносите нападки на нее, -- чем дольше вы будете выдерживать, тем больше будет вам награда -- не на небе только, но здесь, тем радостнее будет ваша жизнь. Претерпевый до конца спасен будет. Это великое слово. И я на опыте сколько раз видел и вижу, что человек, делая доброе и разумное, но не получая похвалы и награды, бросает это доброе дело в то самое время, когда дело должно бы начать приносить плоды. То же с земледелием: стоит отнестись к нему, как к тяжести, и оно будет мука; стоит понять, что это радость, и оно будет радость и будет давать высшую награду, которую может получать человек. Не знаю, как вы, но я ни в каком другом деле не испытываю такого удовлетворения, как в земледельческой работе (особенно люблю косьбы, а еще больше пахоту), и главное потому, что во всяком другом деле нужно, хочется одобрения людей, а в этом нет. В писании, в мастерстве всяком, в охоте даже, нужно и приятно одобрение людей, а в земледельческом труде ничего не нужно, кроме произведения труда и сознания хорошо, с пользой и нравственно, по закону божьему проведенного времени. Если бы только люди, -- большинство, поняли так, как это понимаете вы и я, совсем разных привычек люди, что радость и счастие не в пользовании чужими трудами, а в произведении труда, как бы много уничтожилось несчастий. А дело к этому идет, и надо помогать своей жизнью тому, к чему идет дело.
   Я живу очень хорошо. Теперь много работаю в поле и ничего не пишу, чего и вам желаю. Если будет потребность высказаться, если сложатся стоящие того и нужные людям мысли, то они не пропадут. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1888 г. Июня 28.
   [...] Я живу очень хорошо для себя и, думаю, для Бога. Много работаю руками и меньше пером и языком, и потому на совести чище. Ничего не пишу, но не скажу, чтобы не работалось само собой внутри. [...]
  
   П. А. Буланже.
   1888 г. Июня 28.
   [...] Постараемся меньше упрекать тех несчастных заблудших людей, которые по неразумию своему чуть не лишили вас ребенка, слишком уж грубо их заблужденье, несмотря на всю их самоуверенность.1 Но да будет это и нам уроком: верить разуму, совести, а не авторитетам.
  
   Павел Александрович Буланже (1864--1925) -- в то время служащий в управлении Екатерининской ж. д. в Екатеринославе; близкий знакомый Толстого. В письме от 18 июня 1888 г. сообщал Толстому о рождении сына Николая.
  
   1 Толстой имеет в виду врачей, предсказывавших неблагополучные роды.
  
   Е. М. Бутурлиной.
   1888 г. Июня конец -- июля начало.
   [...] Вы не приехали, и потому могу надеяться, что не случилось того, чего вы боялись, и что нравственная болезнь вашего бедного мужа прошла. Что болезнь эта пройдет и что он вернется к жизни (я разумею нравственную, духовную жизнь) и к вам, это так же верно, как и то, что мы все умрем. Дело только в том, чтобы вам иметь силы выждать это без злобы против него и нее и, главное, без сожаления к себе, а с сожалением к ним -- к заблуждающимся, а в особенности к нему, что должно бы быть вам легко. Простите меня, но я заметил в вашем письме черты сожаления к себе и боюсь этого за вас. Не думайте, чтобы я не понимал вашего положения и боли вашего страдания. Я понимаю, всей душой сочувствую, но, именно потому, что сочувствую и знаю эту ужасную боль, именно поэтому и прошу вас всю силу своей души, всё свое внимание употреблять на то, чтобы думать о них -- о нем хоть одном (он ужасно жалок, был ужасно жалок уже в Москве), а не о себе. Чем больше вы будете достигать этого: думать о нем, переноситься в него, и меньше о себе, тем вам будет легче и легче. Семья? Дети? Да тут-то и надо вам думать о них и заместить собою, своей добротой, прощением, высотой душевной всё то, что теряют в отце. [...]
  
   Елизавета Михайловна Бутурлина (ум. 1918) -- с 1872 г. жена Александра Сергеевича Бутурлина. Писала Толстому о предполагаемом разрыве с мужем.
  
   И. Б. Файнерману.
   1888 г. Июля начало.
   [...] верят ли они и исповедуют ли жизнью то, что по плодам узнается дерево, что единственное мерило жизни христианской, т. е. любовной -- в отношении между тем, что человек берет от людей, и тем, что отдает им. И что для того, чтобы достигнуть такой жизни, нужно: 1) как можно ниже оценивать то, что даешь, и как можно выше то, что берешь, и 2) для того, чтобы не ошибиться, -- стараться давать людям самые простые и потому несомненно полезные им вещи и те, которые делаются с наибольшим напряжением труда и при наинеприятнейших внешних условиях и потому встречающих наименьшее число конкурентов. Впрочем, вы всё это знаете так же, как и я. Я только упоминаю об этом потому, что в последнее время всё более и более убеждаюсь в том, что в этом одном различие между истинными, искренними христианами, или живыми людьми, и фарисеями самых разных сортов, или ходячими мертвецами. Чем проще дело и чем труднее и унизительнее оно по мирской оценке, тем с большей радостью за него хватается христианин, считая это дело тем самым хлебом насущным, о котором он просит Отца, и тем с большей хитростью и умствованиями отворачивается от такого дела фарисей, отыскивая самое легонькое высокоценимое мирскими людьми дело, дающее ему оправдание лжи и праздности. [...]
  
   В письме без даты, на которое отвечает Толстой, Файнерман сообщал о переезде в Елисаветград, в общину духовно-библейского братства, и о своей женитьбе на Анне Львовне Любарской.
  
   Н. Я. Гроту.
   1888 г. Июля 15.
   [...] На словах, глядя вам в глаза, ответил бы и знал бы, про что сказать; но в письме трудно. Мне трудно особенно теперь, особенно потому, что я каждый день и целые дни на работе в поле и не беру пера в руки и не скажу, что мало думаю, но совсем иначе думаю. Попробую, однако, нынче в выдуманный и обязательный праздник 900-летия крещения ответить по пунктам.
   Первый и второй пункт сходятся к одному: вы считаете, что нехорошо жениться на женщине, имея в виду ее состояние, или избрать друга, имея в виду выгоды, могущие быть от этой дружбы. Отчего? Оттого, что вы считаете брак и дружбу такими важными и драгоценными отношениями, что вы боитесь нарушить чистоту их соображениями о выгоде? Но не в тысячу ли раз важнее духовная деятельность, ученье и учительство, и в этих делах мы ставим на первый план не только выгоды, но хуже этого. Мы прежде всего решаем, что вся наша жизнь с семьей будет держаться на материальных условиях известного места, а потом уже, сообразно с условиями этого места, устанавливаем нашу духовную деятельность. Что же может быть ужаснее этого? Помоги вам Бог утвердиться в вашем сознании. А выйти матерьяльно из ложного положения всегда легко.
   В 3-х, ваше желание писать социальный роман1 очень вероятно есть ложные потуги. Если бы они были настоящие, ничто бы не помешало вам. В конце этих пунктов вы делаете вопрос: неужели изменить жизнь? Семья, лишения? Как может человек, спасающийся от беды, заглядывать вперед, что он запачкает или разорвет платье или даже свое или даже чужое тело. Ведь дело всё в том, чтобы ясно сознать беду и деятельность, нужную для избавления от нее. А там всё пойдет точно так же, как идет теперь, как идет у всех, т. е. вперемежку дурное и хорошее....2 [...]
  
   Ответ на письмо от 23 июня 1888 г., в котором Грот писал о внутреннем разладе, вызванном сознанием, что он "учит людей за деньги" и что весь строй университетской жизни ненормален; что он портит людей, "наполняя их головы ненужным хламом".
  
   1 Об этом Грот писал: "Меня настойчиво преследует мысль о большом социальном романе, который должен раскрыть новые стороны людских отношений, новый мир идеалов и общественных задач. И я чувствую, что нет у меня теперь ни времени, ни права засесть за эту работу, не совместимую с моим теперешним положением".
   2 Многоточие в копии.
  
   И. Б. Файнерману.
   1888 г. Августа 1--2.
   [...] Будучи сам в вашем положении, я бы не старался разорвать с прежней женой и жениться, и вы не старайтесь; и не советовал бы вам и всякому это делать, но когда уже факт совершился, то я по слабости своей этому рад, рад потому, что мне кажется, что вам будет легче жить. [...]
   Теперь у нас гостит Ге-старший. Хотел сказать, что он такой же, но это была бы неправда, не такой же, но много ушедший вперед, как и все люди живые. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1888 г. Сентября 29.
   [...] Дела всегда много. Хочется и писать иногда, но думаю, что это соблазн, потому что хочется головой, т. е. говорю себе: как бы приятно по примеру прежних лет иметь работу, в которую бы уходить по уши, хочется головою, а не всем существом. И потому думаю, что это соблазн. Вообще, я с нынешнего года ступил на новую ступеньку, -- может быть, она покажется вниз для других, потому что не хочется писать и говорить не хочется и засыпаешь часто -- старческое ослабление, но для меня оно вверх, потому что меньше зла к людям и радостнее жить и умирать. [...]
  
   Н. Н. Ге (отцу) и Н. Н. Ге (сыну).
   1888 г. Октября 8.
   [...] Я не пишу, и сначала было скучно, а теперь рад. У меня сделалась привычка от жизни уходить в раковину моего писания -- пренебрегать жизнью (отношениями с людьми) из-за писания, и это нехорошо. Теперь не пишешь, некуда спрятаться, и серьезнее относишься к жизни, всякую минуту ее стараешься прожить вовсю -- лучше, и этак лучше. [...]
  
   Д. А. Хилкову.
   1888 г. Октября 12.
   [...] определять словами ничего не надо и незачем. Зачем? Зачем мне проводить ту черту, которая отделит для меня одних и приблизит других людей? Ведь мы только одного хотим: любить и считать братьями всех людей, зачем же лишать себя этой возможности, или, по крайней мере, затруднять это.
   Вы скажете, чтоб не было ложных братьев; да и они тут-то и будут, когда будет формула, под которую им можно будет подделаться (а нет такой формулы, под которую нельзя подделаться). Он откажется от военной службы, от суда, а будет ходить по ночам с револьвером от людей. Одно средство не иметь ложных братьев это всех считать братьями, заблудшими, спящими на время, но способными всякую минуту проснуться. Но как относиться к правительству? церкви? А как относиться к деньгам, к связям с родными и к их ложной жизни, к жене и 1000 таких же вопросов, которые я бы вам сделал, если бы мы говорили, а не переписывались. Разрешение всех этих вопросов одинаково важно, и никто из живых людей не разрешит их вполне чисто. А каждый искренно идущий по пути истины разрешает в одном важном, а в другом менее важном погрешает. Как от репьев отдираешься не сразу, но откидывая большую долю, цепляешься за меньшую. И судья этому он один и Бог, живущий в нем. Нам не надо его судить и не надо устанавливать тех форм, по которым судить его. Но для себя, скажете вы, для себя нужно знать, что я могу и чего не могу делать. На это могу отвечать только по личному опыту. Вот что я знаю по личному опыту: я всегда знал и знаю, чего не должно делать и что не хорошо. Правда, рядом с истинно дурными делами, которые я знаю, что не должно делать, стояли прежде много безразличных дел, которые, мне казалось, тоже не должно делать. И эта ложная совесть затемняла истинную совесть; но с того времени, как у меня открылись глаза, с одной стороны, отпали предметы ложной совести и заметнее стали предметы истинной, с другой -- я разумно понял кое-что из того, что и почему не должно делать, и потому сомнения в том, что не должно делать, для меня нет и, я думаю, не может быть ни для какого правдивого человека. Всякий знает, что предаваться похоти не должно, что приобретать и платить деньги доктору, что прописывать свой паспорт и многое другое -- не должно, это мы все знаем еще прежде, чем сознательно поняли это.
   Когда же сознательно поняли это, то ни для кого из нас не может быть сомнения в том, чего не должно делать. Но мы часто все-таки продолжаем делать то, чего не должно -- одни -- одно, другие -- другое. Вот это отчего происходит и как с этим быть? Представляется вопрос: не нужно ли раз навсегда определить, как вы говорите, что должно делать и чего не должно делать? Я думаю, что нет, и вот отчего. Я опять говорю только по личному опыту. Я всегда знаю всё то, чего не нужно делать и что нужно делать и желаю не делать одного и делать другое всё, но я никогда не знаю, что я могу и чего не могу, до тех пор, пока не наступило время действовать, и только само дело, жизнь показывают мне, что я могу, чего не могу делать и чего не могу не делать, показывают мне, насколько выросла и жива во мне духовная сила. Духовная сила эта выражается в известных поступках и в известных отречениях от поступков, и когда она настоящая, то всегда в такой форме: я не могу того-то сделать или не могу того-то не сделать. Не могу присягать, не могу покупать именье, не могу венчаться и т. п. И когда это выражается так, то, во-первых, я действительно никогда уже не могу сделать таких поступков или не могу не сделать, и, во-вторых, не могу сделать или не могу не сделать целый ряд поступков, находящихся в том же порядке, как и один, который я сделал или не сделал. Но определение поступков, которые должно или не должно делать для того, чтобы принадлежать к известной общине, может заставить человека сделать или воздержаться от поступка, когда бы он мог поступить и иначе и когда он может поступить иначе в области равной по своей нравственной обязательности тому поступку, который он совершает или от которого воздерживается. Вот это-то и опасно. Например: я сейчас могу оставить свою семью и могу остаться с ней. Если бы для того, чтобы исполнить устав, я бы оставил семью, я бы не совершил нравственного поступка, скорее напротив, нравственный поступок был бы тогда, когда я из одних нравственных мотивов не мог бы поступить иначе, как оставить семью. Нравственный, добрый и плодотворный поступок есть тот, который нравственно необходим, если же была нравственная возможность поступить иначе, и если поступок совершен только потому, что я рассудил так поступить, то он нехорош, безнравственен и неплодотворен.
   Боюсь, что неясно вам будет, что я говорю. Я чувствую, что не удалось выразить коротко и ясно, но я неделю целую над этим думал и знаю, что мысль, которую хочу выразить, мне дорога. [...]
  
   Е. П. Свешниковой.
   1888 г. Ноября 2--5.
   [...] Я знал, что дорогой Фрей очень болен, и ждал этого известия. Вы не ошиблись, говоря, что это был один из лучших людей, которых мне привелось знать. И какая хорошая смерть! Так и должно было быть. [...]
  
   Елизавета Петровна Свешникова -- писательница, сотрудница изд. "Посредник", занимавшаяся переделкой и сокращением книг для народного чтения. В письме сообщала о смерти Вильяма Фрея (Владимир Константинович Гейнс, р. 1839), последовавшей 24 октября.
  
   П. И. Бирюкову.
   1888 г. Ноября 6.
   [...] написал длинное письмо, но бестолковое, всё о том же предмете -- о супружеских отношениях. Хотелось бы внести свою лепту в разъяснение этого страшно запутанного и во всеобщем прогрессе отставшего дела, кажущегося неважным, а в сущности самого коренного. [...]
   А еще поразительные две английские книги "Modern Pharisaism" от того англичанина Albert Blake,1 письмо которого, помните, мы вместе читали. Христианство, отрицающее (с слишком большой злобой) всю церковность и требующее не только непротивления злу, но и нищеты. Только недостаточно ясно, слишком задорно и в некоторых пунктах, как, например, о супружестве, для которого он допускает расторжимость брака, -- необдуманно. Надо ему написать. Очевидно, он в Англии забит и раздражен и больше боец за свою партию, чем христианин. [...]
  
   1 См. примечание к следующему письму
  
   А. Блэку (A. Blake).
   1888 г. Ноября 12.
   Благодарю вас за книги, которые вы мне прислали. Я тотчас же прочел их и был рад найти в них, в особенности в "Современном фарисействе", то самое понимание учения Христа, которое он хотел в него вложить, и негодование против тех, которые стараются скрыть его. По многим признакам я думаю, что "истинно, истинно говорю вам, наступает время и настало уже, когда мертвые услышат глас сына божия". Думаю так, потому что не только в вас, но и во многих людях различных культур я вижу это пробуждение сознания того, что мы заблудились, что устройство нашей жизни -- насмешка над тем учением Христа, которое мы исповедуем, что такая жизнь несчастна и греховна, а между тем могла бы быть радостной и святой. Чтобы достигнуть этого, нужно только скинуть с себя тот старый обман, в котором мы все живем теперь. Знаете ли вы писания Мэтью Арнольда, его книгу "Литература и догма", рассуждения Паркера на религиозные темы, "Непротивление" Гаррисона и его "Декларацию чувств". Во всех этих книгах и многих других говорится то же самое, о чем говорите и пишете как вы, так и я, т. е. что Христос дал нам направление жизни совершенно так же, как архитектор дал бы план постройки, но вор украл этот план и подменил его другим -- поддельным, чтобы скомпрометировать архитектора.
   Я думаю, что многие люди по всему свету начинают убеждаться в том, что они страдают напрасно, и возвращаются к истинному учению Христа. Я думаю, что время приближается, но что мы должны помнить слова, сказанные Христом его ученикам: "Итак, будьте мудры, как змии, и кротки, как голуби". Мы должны помнить, что всякая наша ошибка разрушает дело божие. И потому, по вашему желанию, делаю о вашей книге следующие замечания. Ошибки в вашей книге: 1) вы признаете догматы сотворения, искупления, воскресения, существования ада и вечных мук. Эти утверждения не могут быть доказаны и не могут помогать вести христианскую жизнь и должны оттолкнуть многих разумных людей; 2) вы допускаете развод, который Христос самым решительным образом запрещает. Развод нельзя допускать потому, что нельзя предоставить произволу каждого человека решать, когда он больше не может жить с своей женой и должен с нею разойтись.
   Пожалуйста, примите мои замечания с таким же братским чувством, с каким я пишу вам их. Нечего говорить, что я хотел бы продолжать общение с вами, тем более, что это общение установилось само собой, помимо нашего желания, благодаря общности наших мыслей и целей. [...]
  
   Альберт Блэк (Albert Blake) -- английский религиозный писатель, автор книг: "Modern pharisaism" ("Современное фарисейство"), 1888, и "Marriage" ("Брак"), присланных автором Толстому.
  
   Е. В. Святловскому.
   1888 г. Ноября 20.
   Не могу и не хочу ответить вам двумя словами: предмет, о котором вы пишете, слишком важен. Человек -- мужчина или женщина -- женщина особенно, -- который пойдет в деревню, поселится среди народа, в условиях жизни народа и поставит себе хоть не исключительной, но главной целью следить за воспитанием, уходом, кормлением младенцев и детей, и будет помогать правильному воспитанию, словом и делом, -- разумным советом и присмотром, обмывкой, расческой заброшенных, -- такой человек будет делать такое дело, лучше, нужнее и важнее которого нет и быть не может, и будет чувствовать это. Дело это очень трудное с точки зрения эгоистической и барской, и самое легкое (потому что исключает всякую возможность сомнения в важности и пользе дела, и несет с собой свою награду) и радостное с точки зрения человека, имеющего нравственные требования. И нет ничего легче, как приняться за него. Стоит только приехать из города в первую попавшуюся деревню и, если не имеешь средств, то избрать какое-нибудь ремесло, чтобы кормиться (шить, переплетать, переписывать, переводить, учительствовать) и свободное время всё посвящать на это дело. С некоторой смелостью и малыми потребностями можно даже рискнуть и на то, что родители, детям которых лицо будет служить, будут кормить. Но это уже было бы исключение. С некоторым ремеслом же это очень легко и естественно. Я счастлив тем, что знал и знаю таких женщин. Ведь для этого ни перед кем из тех, которые, вы думаете, посвятят себя этому делу, не стоит никаких препятствий, ведь всё, что нужно, это только желание и грамотность, чтобы прочесть книжку о детской гигиене. Так зачем же дело стало: пускай они идут. Пойдя теперь, они покажут, что ими руководит искреннее желание служения людям, а не жалованье (как бы скромно оно ни было, получение определенного, обеспеченного жалованья есть великий соблазн), не положение, не мода. Вы скажете, что люди не знают, как взяться, никогда не слышали про возможность такой деятельности, и я соглашусь с вами. Вам пришла эта благая мысль и надо распространять, уяснять ее, развивать подробности ее исполнения. И давайте это делать. Я, по крайней мере, лично вам очень благодарен за сообщение мне вашей мысли, которая уяснила мне одну из форм служения людям, и готов служить, как умею, к ее распространению; но не только не желаю того, чтобы земство учреждало что-нибудь, но боюсь этого: как только земство возьмется, напечатает первый циркуляр, так этот зародыш добра будет убит.
   Так вот вам мое мнение; пожалуйста, примите его с тем же чувством доброжелательства, с которым я принял ваше, и верьте, что я сказал от всей души всё, что умел и мог сказать.
  
   Евгений Владимирович Святловский (р. 1853) -- доктор медицины, губернский земский врач в Чернигове; автор книги: "Материалы по вопросу о санитарном положении русского крестьянства", Харьков 1887. В письме от 13 ноября 1888 г., на которое отвечает Толстой, писал о "беззащитности" детей в деревне, о большой заболеваемости и смертности их; сообщал свои мысли об организации помощи детям посредством земства. "Я убежден, -- писал он, -- что это дело можно устроить и что на призыв откликнется масса молодежи".
  
   М. М. Лисицыну.
   (О литературной деятельности)
   1888 г. Ноября 21.
   Я прочел те печатные рассказы, которые вы мне прислали, и прочел местами (конец, начало) и пробежал всю рукопись,1 которую вы мне прислали, и как ни неприятно мне это говорить, я должен сказать, что и в том, и в другом я не заметил и признака того, что называют неправильно талантом, и что я называю самобытностью. Всё это не нужно. Я, должен вам сказать, не признаю деления людей на людей с талантом и без него: все люди одинаково могут и физически, и духовно служить людям, когда они к этому призваны. Дело в том, что физически мы знаем, что люди служат другим бесчисленно разнообразными способами; в духовном же служении у нас установилось мнение, что мы можем служить другим только наукой, искусством (литературой). Это всё равно, как если бы люди вообразили себе, что физически служить другим можно только тем, чтобы делать телеги и чемоданы. Очевидно, что их наделали бы столько, что они бы не употреблялись и потому сделались бы плохи и, главное, что они были бы никому не нужны. То же самое происходит вообще с произведениями так называемых наук и искусств вообще и с литературой и повестями и романами в особенности. Если бы вы знали, как я, сколько пишется этих никому не нужных и разнообразно-однообразных пустяков. Бросьте это занятие. Старайтесь быть хорошим человеком, живущим сообразно с тем светом, который есть в вас, т. е. с совестью, и тогда вы неизбежно будете действовать духовно на других людей -- жизнью, речами или даже писаньем, -- я не знаю, но будете действовать. Таков закон человеческой жизни, что человек, как губка, только сам насытившись вполне добром, может изливать его на других; и не только может, но неизбежно будет. А то что же? Зачем не называть вещи по имени? Ведь я прошел через это: не говоря о тех пишущих, которые прямо пишут для репутации и денег и даже и самих себя не обманывают, -- самые искренние писатели, если пишут и печатают, то кроме потребности высказаться, иногда желания добра, они все-таки желают славы и денег. И эти два желания так скверны, особенно в соединении с духовным делом, что отравляют своим ядом всё. Писатель делается тщеславным, жадным, не переносящим осуждения, озлобляется не только на хулителя, но на нехвалителя, делается равнодушным к важнейшим явлениям внутренней жизни; в отношениях к людям -- гордость, злость, зависть -- все дьяволы просыпаются. Скверное состояние -- я его испытал. И зачем вступать в него. Так вот мое мнение, высказанное любя.
  
   Михаил Михайлович Лисицын (р. 1862) -- в то время студент ветеринарного института в Дерпте. В 1891--1892 гг. издатель "Дерптского листка", а в 1894--1895 гг. -- издатель-редактор "Прибалтийского листка"; автор нескольких рассказов и повестей.
  
   1 Какие рассказы прислал М. М. Лисицын Толстому, неизвестно. О "рукописи" есть упоминание в ответном письме Лисицына от 24 ноября 1888 г.: "Рукопись "Человек", которую я Вам посылал и которую Вы просматривали, заключает в себе всю внутреннюю мою жизнь. С маленькими изменениями описал там я себя сам".
  
   Н. Н. Ге (отцу) и Н. Н. Ге (сыну).
   1888 г. Ноября 26? и 30.
   [...] как устроили материальную жизнь? Я замечал, что когда трудно, тяжело и все-таки работаешь в том же направлении, то и награда соответственна положенному труду.
   Я с неделю, как переехал в Москву. Как в деревне, так и здесь продолжаю не работать пером, и это воздержание, представьте себе, удовлетворяет, радует меня. Хочется по привычке, по себялюбию, по желанию отуманиться, уйти от жизни, по этим причинам хочется, но нет той непреодолимой силы, которая привлекла бы меня к писанию, нет того снисходительного суда к себе, который, как прежде, одобрял все, и не пишешь и чувствуешь какую-то чистоту, вроде как от некурения.
   Продолжаете ли не курить? Я не нарадуюсь на то, что избавился от этого. Так мы отвыкли от естественного понимания жизни. [...]
   М. М. Лисицыну.
   1888 г. Ноября 30.
   Получил ваше письмо и с истинной душевной радостью прочел его. Не знаю, есть ли у вас "талант", и, признаюсь, и не интересуюсь этим и вам советую тоже -- но по письму вашему думаю не ошибиться, сказав, что у вас есть та главная сила души, которая дает цену жизни для себя и для других -- сила самосознания, суда над собой. Письмо ваше и тронуло и порадовало меня. Помогай вам Бог идти вперед по тому же пути; а вопрос о том, будете ли вы писатель или нет, обманете ли вы ожидания людей, и вам будет стыдно перед ними или нет, это вопрос столь же мало интересный и важный, как и вопрос о том, проносятся ли ваши сапоги еще месяц или нет. И вы сами, я надеюсь, через год, два (может, и больше), оглянувшись назад, скажете это. Я одно время хотел быть героем и получить георгиевский крест, и когда эта возможность, совсем уже было готовая осуществиться, исчезла, я был в самом большом отчаянии. Теперь же я часто делаю тщетные усилия для того, чтобы в воображении своем воскресить то состояние, в котором я находился тогда. [...]
  
   Ответ на письмо от 24 ноября 1888 г., в котором М. М. Лисицын благодарил за откровенное мнение, высказанное Толстым в письме от 21 ноября о его рассказах. Описывая далее свою "исковерканную, изуродованную" жизнь, просил помочь ему "выбраться" из этой жизни.
  
   А. Стокгэм (A. Stockham).
   1888 г. Ноября 30.
   Я получил вашу книгу "Токология" и очень благодарю вас за ее присылку. Я просмотрел ее и нахожу, что она, насколько я в этом компетентен, действительно книга не только для женщин, но для всего человечества. Без работы в этом направлении человечество не может идти вперед; и мне кажется, что мы очень отстали, особенно в вопросе, разбираемом в XI главе вашей книги. Странно, но на прошлой неделе я как раз написал длинное письмо одному из моих друзей1 на ту же тему. Половые отношения без желания и возможности иметь детей хуже проституции и онанизма и фактически являются и тем и другим. Говорю -- хуже, потому что человек, совершающий эти преступления, не будучи женатым, всегда сознает, что поступает дурно, но муж и жена, отдающиеся тому же греху, воображают, что они совершенно нравственны. Поэтому книга ваша (не говоря о ее больших достоинствах) была мне очень приятна. [...]
  
   Алиса Стокгэм (Alice Stockham, p. 1839) -- американка, врач, активная деятельница по борьбе с проституцией. В конце 1889 г. приезжала в Ясную Поляну.
   В ноябре 1888 г. прислала Толстому свою книгу: "Tocology. A book for every woman". М. Д. Revised edition, Chicago 1888. Русский перевод: "Токология, или наука о рождении детей. Книга для женщин. Д-ра медицины Алисы Стокгэм. С предисловием графа Л. Н. Толстого. С портретом автора и с рисунками. С разрешения автора перевел с английского С. Долгов", М. 1892.
  
   1 В. Г. Черткову от 6 ноября 1888 г. Говоря: "на прошлой неделе" -- Толстой, видимо, ошибся.
  
   Е. И. Попову.
   1888 г. Январь -- ноябрь.
   [...] Когда живешь мирскою жизнью, то успех и неуспех ее интересует только тебя, а когда пытаешься жить по-божьи, то успех радостен, а неуспех печален для всех людей, теперь живущих и после имеющих жить. Разумеется, не из-за этого, не для людей, стараешься жить получше, но нельзя закрыть на это глаза.
   Не могу, милый друг, дать вам определенного ответа о постройке, о том, как отнестись к вопросу найма рабочих и распоряжения деньгами жены. Одно могу сказать, это то, что распоряжение деньгами (так же, как распоряжение, положим, даже солдатами) само в себе не имеет ничего дурного, -- дурно пользование чужими трудами и такого рода распоряжение, которое имеет в виду это пользование. Дурно только есть, и было, и будет всегда одно: деятельность, направленная на других и не для их, а для своего личного блага.
   И потому, если вам совершенно всё равно (или даже лучше) жить и работать без своего дома и устройства хозяйства, то вопрос о том, помочь ли жене осуществить ее планы постройки дома, не может быть для вас вопросом, -- разумеется, в тех пределах, где вам не нужно ни на кого сердиться, укорять, обижать. Кроме того, постройка дома и устройство хозяйства имеет еще другое значение: оно помогает вашей милой жене (я искренно говорю) двигаться вперед по пути упрощения, т. е. улучшения жизни, и потому ваше содействие ей имеет еще воспитательное любовное значение. Дело только в том, чтобы вас не утешали и не соблазняли планы земледельческой жизни в своем устроенном крестьянском хозяйстве. Если вы совершенно отрешитесь от личного желания, то вам легко будет решить.
   Еще одно советую вам и вашей жене: при этой постройке выбирать всё самое дешевое и плохое и не скорое, а долгое. А то деньги в банке большой соблазн; всё можно и сейчас можно. Но дело-то в том, что чем скорее и богаче (т. е. больше чужими трудами) вы построите дом, тем меньше вы его будете любить, и наоборот.
   А вот что я бы посоветовал вам, кроме того, что вы очень хорошо решили отдать остальную землю на повинности или на другое дело; главное в том, чтоб без греха избавиться от излишка, так кроме того не сделаете ли вы так: вы, верно, загадывали, сколько вам будет стоить дом и двор, так уменьшите эту сумму вдвое, отдав половину бедняку или беднякам на постройку, или еще лучше обстроив их самим, а половину стройтесь так, чтобы это было с натугой. И вообще строиться надо так, чтобы было только необходимое, а потом уже прибавлять, а не так, чтобы было место запасом. Кроме того, хорошо в постройке ввести как можно больше нового, такого, что могло бы пригодиться соседям мужикам, им не по силам рисковать опытом нововведения, а вам по силам. Я построил нынче избы из земли с соломой и крышу ковровую с глиной. -- Вот не хотел давать советов, а сколько наговорил. Возьмите то, что годится. Только помогай вам Бог, обоим с женой, идти по тому пути, по которому вы идете, и всё будет хорошо.
   Я живу очень хорошо, никогда так много не работал, как нынешнее лето, и так легко и радостно. Любить есть кого, и работать есть над чем -- над своими грехами и людей, всё любящих меня больше и больше, так что жить очень хорошо и умирать не хочется.
  
   Е. И. Попов писал о своих хлопотах по устройству хозяйства в деревне и постройке дома.
  
   Н. Ф. и Е. В. Джунковским.
   1888 г. Декабря 29.
   [...] радостно всегда слышать искренние звуки из глубины сердца, потому что только по мере глубины, до которой мы доходим в сознании себя, мы и сближаемся с другими. Я хочу сказать, что человека, который будет обращаться со мной только внешними светскими приемами, нельзя полюбить; а человека, который, хотя бы я никогда не видал его, который выложил перед вами свою душу до дна, вам нельзя не полюбить. То, что вы пишете о себе, милый друг, мне казалось таковым, но я боялся и сам себе сказать это и вам сказать это, потому что думаю, что вы о себе другого мнения, т. е. я думаю, что вы хотите жить свыше своей совести, свыше того сознания добра, без которого нельзя жить спокойно, которое лежит в вашей совести; но по этому письму вижу, что вы живете ниже своей совести, т. е. хотите жить, нуждая себя. Это лучше, с одной стороны, вызывая смирение вместо самодовольства, но хуже потому, что не вызывает работы над собой. Можно привыкнуть бранить себя и продолжать делать то, за что бранишь. Самым лучшим мне кажется то, чтобы жить немножко выше своей совести, т. е. ставить себе задачей жизнь немножко получше, впереди той, которую ведешь, и постоянно в жизни достигать этого и опять ставить себе цель впереди. Так чтобы идти маленькими шажками и, ступив одной ногой, уже заносить другую. Да я уверен, что вы так и живете. Простите меня, голубчик, если я ошибаюсь, но мне показалось, что в вашем письме я заметил тень недоброжелательства к Хилкову. Если это есть, боритесь с этим так: В мыслях не позволяйте себе относиться к нему иначе, как с любовью. Я это говорю по опыту. Если я ошибаюсь, то простите меня, но во всяком случае не пишите мне об этом.
   Ну а вы, милая и дорогая Лизавета Владимировна, уже совсем неправду пишете о себе. Чего же вам еще, как не ту животную любовь к ребенку -- животную любовь, на которой уже из ваших слов видно, что привита и привилась почка любви человеческой. Только одно позволю себе посоветовать вам. Критически относитесь к своим поступкам относительно ребенка с тем, чтобы животная любовь не захватила место человеческой любви, с тем, чтобы не пропустить тех повертков, когда должны появляться признаки человеческой любви. Признаки этого одни я знаю. Если я делаю для своего ребенка то, что я не делала бы для всякого ребенка, то начинается это захватывание животной любовью места любви человеческой: наряды, украшения, увеселения, игрушки, перепитывание, кушанье и т. п. Впрочем, как и во всем лучший помощник, так и в воспитании -- нужда.
   Так прощайте, милые друзья -- все трое. Знайте, когда запутаешься в жизни и трудно станет, есть еще одно всем нам данное средство, разрешающее все затруднения: сейчас начать желать добра, любить всех тех, с кем сталкиваешься. Ведь всё остальное в жизни: устройство ее и экономические, и вопросы церкви и государства, и все другие, ведь всё только затем, чтобы быть добрыми к людям -- любить, и это можно иногда, если очень плохо сделается. Можно просто сразу, без подготовления.
  
   Николай Федорович Джунковский (1862--1916) -- воспитанник Пажеского корпуса, офицер лейб-гвардии уланского полка, в то время оставивший военную службу; позднее (с 1905 г.) член Совета наместника на Кавказе. Его жена -- Елизавета Владимировна Винер.
   В письме от 23 декабря Джунковский сообщал о своей встрече с Д. А. Хилковым; писал о его "разумности" и ясности в его мировоззрении, о своей зависти к нему и о "бессилии своей мысли". К его письму сделана приписка его жены, которая жаловалась на свою жизнь, сосредоточенную лишь на воспитании сына.
   В. И. Алексееву.
   1888 г.
   [...] Всё яснее и яснее становится перед концом то, что казалось сложно и трудно -- жизненное применение истины Христовой. Застало нас наше сознание (меня, по крайней мере) в разгар эгоистичной жизни, которая держалась посредством сознания пота и крови рабов через деньги. -- Что же делать? Одно: освободить себя от нужды в деньгах, от пользования рабами, сколько могу, и увеличить или начать свой труд для других. Это ясно всегда было; но одно было мне не совсем ясно, это -- то, как, при каких непременных условиях это должно и можно делать. Освобождать себя и увеличивать свой труд -- да, -- но при наибольшей чистоте душевной и телесной (без пьянства, разврата и чего бы то ни было подобного) и любовно, дружелюбно. Вот это я забываю, и это изменяет весь вид дела; оно становится не так прямолинейным, как оно кажется юношам: надел лапти, взялся за соху, не пью чаю, и готово. Всё это нужно, но не нарушая чистоты и дружелюбия. Не правда ли, что так? Ну, а если так, то чем же плоха и железная дорога? Я, правда, не знаю, да и потом всё это матерьяльное вне нашей власти да и не важно.
   Помогай вам Бог не в матерьяльном (это не его дело), а в духовном. [...]
  
   Л. Л. Толстому.
   1888 г. ?
   ....Все самые важные шаги в жизни этак-то и делаются -- не треском, заметно, а именно так -- нынче не хочется, завтра не сел за работу, а глядь уже стоишь в безвыходном положении....
   Делать то, что считаешь дурным, не только свойственно, но неизбежно человеку, потому что по мере того, как человек живет, нравственно растет, он открывает, что дурно то, что он прежде делал, и у него остается привычка дурного. Человек хочет провести прямую, но рука у него трясется, и выходит ломанная. Но если человек скажет себе: что ж, прямая не выходит, нечего и стараться, поведу, куда рука ведет, тогда у него выходит очень скверно. Осуществление того, что хочешь сделать, есть неизбежное условие всякой деятельности; но фальшивые рассуждения о том, что то, что я делаю дурно (и знаю, что это дурно, в глубине души), -- хорошо, это очень, очень опасно....
   Есть одно важное дело, всем нам одно: жить хорошо. Жить же хорошо, значит не делать сейчас того дурного, которое видим и можем не делать. Какие бы ни были те задачи, над которыми работает человек, все они наверное объясняются правильной постановкой жизни, точно так же, как улучшение моего почерка будет зависеть оттого, что я сяду хорошо и твердо, и я никак не скажу, что не могу я заботиться о своем сиденьи, когда я занят тем, чтобы писать хорошо....
   Убирание своей комнаты и выношение горшков никому не может мешать, кроме тех, которым стыдно, что они этого не делают. Если сравнивать два дела, совсем не подлежащие сравнению, учение крестьянских детей и убирание комнаты, то несомненно второе гораздо предпочтительнее. Первое может служить средством выказаться перед людьми и наверное служит средством оправдания своего неуважительного и негуманного отношения к людям; второе же ничего не вызывает, кроме насмешек, всегда тяжело и неловко, но только удовлетворяет самым простым и первобытным требованиям нравственной чистоты.
  
   Лев Львович Толстой (1869--1945) -- третий сын Толстого.
  
  
  
   1889
  
  
  
   Д. А. Хилкову.
   (О проповеди)
  
   1888 г. Декабря 30 и 31 - 1889 г. Января 1.
   [...] Письма ваши всегда радостно действуют на меня, и я прочитываю их несколько раз, стараясь понять ту внутреннюю работу, которой они служат выражением. И мне кажется, что я понимаю ее, в особенности потому, что переживал и переживаю ее. Все мы идем одной дорогой и потому должны понимать друг друга. Отвечать по пунктам на ваше письмо не буду: слишком много бы надо писать. Будем живы, поговорим когда-нибудь, но буду писать то, что мне приходило в голову при чтении.
   На вопрос о том, можно ли, должно ли и в какой мере проповедовать каждому человеку? вопрос, который слышится в обоих ваших письмах и который представляется всякому верующему человеку, на этот вопрос я скажу следующее: Человек сначала живет для себя, потом начинает жить для других. Но как для других? Чтобы другие хвалили (это первый переход от жизни животной к жизни настоящей). Потом, поняв, что, по пословице: себя уморишь, а людей не удивишь, что слава не дает блага, а что в самом делании добра другим есть благо, начинает жить для того, чтобы делать добро другим. И это 2-й переход. Но как делать добро? Добро для него всегда и долго было благо животное, и человек начинает делать это для других сначала, если он богат, самым глупым манером, давая деньги людям, потом и более разумным, давая свои труды другим; но стоит человеку вдуматься в то, что он делает, отдавая свои труды для животного блага других, чтобы увидать, что и в этом нет и не может быть удовлетворения: "Я вылечу, накормлю, отогрею человека, а он станет развращать или убивать людей и т. п." Так что и эта деятельность не удовлетворяет -- она всегда будет только наилучшим употреблением свободного времени, но удовлетворять человека, который понял, что призвание его в том, чтобы делать добро другим, она не может, и человек начинает понимать, что делать истинное добро другим он может только тем, чтобы научить других тому же, что он узнал, тому, что благо не во внешних вещах, а в служении друг другу. И вот, поняв это, человеку хочется проповедывать -- словами передавать ту истину, которую он понял, как можно большему количеству людей. Для того ж, чтоб люди слушали, надо трудиться, хлопотать, обставлять проповедь наилучшим образом, бить в барабаны, ходить к людям и везде всегда долбить одно и то же, как миссионеры, как церковники, как армия спасения, делать то, что делали фарисеи: говорили, но не делали того, что говорили. Так что и это не удовлетворяет. И вот когда человек перейдет все эти ступени: усомнится 1) в том, что животное добро для себя есть добро, 2) в том, что делание животного добра для других есть добро, и 3) в том, что духовное добро можно передать словами, -- человек возвращается к началу, т. е. к тому, чтобы искать блага своего, но только блага не своего животного, а блага своего божественного я. Разница тут главная в том, что, живя для своего животного, удовлетворяя своим потребностям или потребностям других по своей воле, невольно спрашиваешь: зачем -- и ответа нет. Живя же для своего божественного я, вопроса этого нет. Я живу для других не для того, чтобы для них сделать то-то и то-то, а для того, чтобы удовлетворить требованию божественного я -- исполнить волю Бога. Только тем, которые не пережили этого, кажется, что это все то же. Нет, разница большая.
   В первом случае у меня неразрешимые вопросы: 1) Зачем я живу? 2) Зачем я буду делать добро людям? Зачем они все живут? и 3) Как мне наилучшим образом обучить людей той истине, которую я знаю и которую они не хотят принимать. Только при втором понимании жизни все эти вопросы и устраняются, и разрешаются. Живу я затем, что отец хочет, чтобы я делал его дело. Дело его я знаю -- это соединение всех людей и существ любовью. Матерьяльное добро, которое я делаю людям, я делаю не для себя, не для них, чтоб они меня хвалили, даже не для них, чтобы им было лучше, -- от матерьяльного добра им лучше быть не может, -- а делаю для того, чтобы исполнять свое назначение -- волю отца, хозяина. Научить людей я никак не могу помимо всей своей жизни -- только через всю свою жизнь я научаю. Так для всех нас устроил это хозяин, отец. Попытки наши научить людей помимо этого пути суть ошибки желания делать дело не свойственными и данными мне орудиями. И желание проповеди, учительства есть признак отступления от закона и потому всегда бесплодно.
   Вот один пункт. Другой о самой декларации. Правда, обидно и больно то смешение и обман как будто, когда нас принимают за признающих царя и государство, и я знаю это по опыту и вы наверно тоже, что есть потребность, говоря с священником, с военным, с прокурором заявить ему, что я люблю его как человека, но помню, что он, кроме того, слуга дьявола и что в этом качестве я ненавижу его. Кроме того, мне нужно было и заявить это вообще, и я сделал это в книге "В чем моя вера". Вы сделали это тоже в своей записке. Я кое-кому читал и давал ее. Пусть делают так и другие -- случай всегда найдется. Но вызывать к этому, как к подписке Согласия против пьянства, нельзя. Горячий юноша (вы и я так бы сделали в молодости, наверно) подпишет, не взвесив, не разделяя все душой, только потому, что опасно. [...]
  
   Дмитрий Александрович Хилков (1858-1914) -- воспитанник Пажеского корпуса, гусарский офицер, вто время близкий по взглядам Толстому. Выйдя в отставку, отдал землю крестьянам, оставив себе небольшой надел, на котором и вел крестьянское хозяйство. Неоднократно подвергался преследованиям как со стороны духовенства, так и со стороны правительства. Позднее изменил свои взгляды, возвратясь к православию. В 1914 г. вступил в ряды войск добровольцем и погиб в бою в Галиции.
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Января 10.
   Только теперь, дня два после вашего отъезда, совершенно оправившись от физического и духовного волнения, я пришел в спокойное состояние и могу верить своим суждениям и чувствам, и вот пишу вам, дорогой друг. Первое чувство мое, что мне "жутко", было верно -- оно осталось. Относится оно с одной стороны к молодости Маши, к почти детскому, незрелому, преимущественно физическому состоянию, и с другой -- к той высоте требований, которые заявляются ею. -- Ужасно подумать: что, как требования эти навеяны извне, а не идут изнутри. Она сама этого не знает и не может знать, пока время не проверит. Чем выше ее требования, тем жутче мне. И общее мнение всех в этом случае справедливо. Она молода -- ребенок, и надо ждать и ждать чем дольше, тем лучше. В теперешнем сближении вашем есть нечто искусственное, рассудочное, а надо, чтобы оно стало сердечной необходимостью. И оно станет таковою, надо только не портить и не путать. Спрашиваю себя: желаю ли я чего другого, лучшего для Маши? Нет. Так чего же жутко? Молодость, почти ребячество. Что-то как будто жестокое, неестественное мне представляется, если бы она теперь вышла замуж. Как будто меня щемит совесть, когда думаю об этом. Я вас, как любил, так и люблю, и потому, чем ближе мы будем, тем мне лучше, и потому желаю вашего общения с Машей. Я думаю, что ей это хорошо, что ей хорошо будет духовно и телесно расти и крепнуть при этих условиях. Но брак отложить на года, на два года, скажем, отложить до тех пор, пока это сделается естественным и для всех радостным. А это будет. [...]
  
   А. С. Суворину.
   1889 г. Января 31.
   [...] Желаю вам самого хорошего, боюсь, что не того, что вы сами большей частью желаете: разориться матерьяльно и богатеть духовно.
  
   Алексей Сергеевич Суворин (1834--1912) -- издатель реакционной петербургской газеты "Новое время".
  
   Е. И. Попову.
   1889 г. Января 31.
   Помогай вам Бог, главное, в том, чтобы видеть в жене и ее родных существа, которые не могут мыслить и чувствовать иначе, как так, как они мыслят и чувствуют. Сердиться на них ведь все равно, что сердиться на слепого за то, что он столкнулся с вами. Помогайте им сделать их мерку более точною, помогайте им понять, что 1/12 сажени не пустяки, а целые 4 вершка, если мы меряем вершками, и потому не считать их нельзя.
  
   Л. П. Никифорову.
   1889 г. Январь.
   Мысль вашу [...] о составлении извлечения из написанного мною я не могу ни одобрять, ни не одобрять, потому что она касается меня; у меня же давно составилось и выработалось не без труда такое отношение к моим писаниям, критикам, переводам, что я не позволяю себе иметь какое бы то ни было об этом суждение и избегаю думать и говорить об этом. Происходит это от сознания своей слабости и падкости к тщеславию. Поэтому вам показалось, что я холодно отнесся к вашему плану. [...]
  
   Лев Павлович Никифоров (1848--1917) -- бывший народоволец, переводчик, знакомый Толстого с 1884 г.
   В письме, без даты, Никифоров писал о своем желании изложить в краткой форме основы того, что составляет "святое святых" мыслей Толстого; сообщал о планах своих работ.
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Февраля 5.
   [...] Заключенье притчи -- смысл ее я всегда не так думал. Стрелок, пославший стрелу, это Отец, пославший меня в эту жизнь. Мне не допрашиваться надо о том, какая стрела, лук, даже кто стреляет, а лечиться от этой жизни -- перестрадывать ее. Это прелестная притча, но не христианская, а периода предшествовавшего христианству -- буддизма, -- когда жизнь только представлялась как страдание. Она и осталась этим страданием (испытыванием), но как только она была сознана страданием, она и перестала им быть. И вот буддийской момент сознания страдания и воображаемого избавления от него -- там, христианское же сознание показывает избавление от него теперь и вечно. [...]
  
   Ответ на письмо без даты, в котором П. И. Бирюков сообщал о посылке Толстому буддийской притчи "Ядовитая рана" (перевод с китайского).
  
   Е. М. Ещенко.
   1889 г. Февраля около 15.
   [...] Великое дело -- любовь. Если нет любви, то смотрит брат на слабости брата и не страдает за него и не наставляет его, а когда слабости и пороки брата станут ему мешать жить, тогда начинает сердиться, браниться, наказывать, и только этим еще больше увеличиваются пороки брата. Если бы больше было любви, все бы мы болели о слабостях и о пороках друг друга и любовным советом и наставлением помогали бы друг другу. А то другой заброшенный человек (много таких и из богатых и из бедных) век проживет и брани, и угроз, и наказаний узнает много, а поучения от любви никогда не услышит. А ласковое слово кость ломит. [...]
  
   Емельян Максимович Ещенко (р. 1848) -- крестьянин Острогожского уезда Воронежской губ., ранее состоявший в секте хлыстов; в конце 1880-х гг. вышел из секты. В письме от 8 февраля 1889 г., на которое отвечает Толстой, писал о вреде курения и просил написать об этом статью.
  
   Н. В. Михайлову.
   (О чтении книг)
   1889 г. Февраля 16.
   Я бы очень был счастлив, если бы мог ответить на ваш весьма важный -- самый важный в деле умственного и духовного развития -- вопрос так, чтобы быть самому довольным ответом. Но до сих пор, несмотря на то, что я уже давно чувствую необходимость ответить на этот вопрос, я еще не в состоянии этого сделать. Но я думал довольно много об этом и потому постараюсь хоть вкратце передать вам самое главное:
   Первое общее правило: не делайте того, что делает большинство -- не читайте современного, считая таковым всё то, что появилось за последнее полстолетие. То, что из современного есть действительно замечательного хоть сколько-нибудь, вы невольно узнаете; вам прожужжат им уши: и в школе, и в литературе, и в разговорах. Но тратить время на изучение современного невыгодно и опасно, во 1-х, потому, что значение всего видимого вблизи современного невольно всегда преувеличивается; во-2-х, потому, что сплошь да рядом оказывается, что современное, непросеянное сквозь критику веков, казавшееся очень значительным, через 10 лет оказывается пуфом, который все забывают. Читайте древних. Из древних же читайте прежде всего учителей жизни, основателей религиозных учений. Мысли людей, легшие в основу верований и руководства жизни миллионов и миллионов людей, суть самые нужные и самые важные мысли. Таковы учение Конфуция и Менция. Не знаю, есть ли хорошие русские переводы, но французская есть хорошая книга "Les livres sacrИs dе l'Orient, Pothier",1 потом учение браминов и Будды. Есть и Веды и книга немецкого ученого (забыл имя), переведенная по-русски лет пять назад о буддизме, и есть прекрасные книги Макса Мюллера2 по-французски и английски. Того же Макса Мюллера о 3ендавеста -- учении персов. Потом Лаодзы по-французски Julien.3 Потом учение стоиков, Марка Аврелия, особенно Эпиктета, Сенеки. Потом учение еврейских пророков, особенно Исайя, потом Евангелие. Человеку, желающему положить прочные основы истинного образования, надо прочесть и узнать -- понять те учения, по которым жило и живет человечество. Из этих учений особенно доступны по ясности самих книг: Конфуций, Менций, Будда, стоики и пророки и евангелия. Читать эти книги я бы советовал подобно тому, как я советую читать четвероевангелие -- главную из этих книг, позднейшую -- и ту, в атмосфере которой мы воспитались, а именно вот как: читать, если возможно, в подлиннике, т. е. 4 евангелия -- по-гречески. Читая, зачеркнуть сначала все те места, в которых говорится о Христе, оставив те, в которых говорит сам Христос. Самые речи Христа опять разделить, отчеркивая всё непонятное, неясное, противоречивое или кажущееся таким, оставив места вполне ясные. Эти-то места надо прочесть не раз и не два, стараясь соединить их в одно целое, и потом уже, усвоив это целое, усвоив дух учения, вновь прочесть и неясные места, стараясь понять и их, но никак не насилуя смысла; скорее оставляя непонятное, чем делая натяжки. Таким образом прочесть религиозные книги других народов. Изо всего составится одно целое миросозерцание. Это основа всего. уже после этого можно и не бесполезно читать и философов (т. е. составителей теорий философских), как Платоны, Аристотели, Декарты, Лейбницы, Канты и т. д., читать и историков и поэтов. Только тогда, когда будет ясно учение о жизни, чтение философов, поэтов и историков может быть полезно и нужно, освещая действительность. Это всё мои общие советы на ваш вопрос; частный же ответ должен бы был заключаться прямо в перечислении книг, их распределении по степени их важности. Это я давно уже хочу сделать и если не умру очень скоро, постараюсь сделать как умею.
   В указании что читать я вам называл французские, английские и немецкие книги. Может быть, вы не знаете всех этил языков, может быть не знаете ни одного, как это часто бывает с молодыми людьми, кончающими гимназию. Если это так, то займитесь изучением языков новых во время вашего университетского курса. Ведь на каком бы факультете вы ни были, мы все знаем, что студентам делать почти нечего, особенно на юридическом, филологическом и естественном. И потому советую вам прежде всего выработать в себе орудия для чтения -- приобрести знание языков. Это самое гуманное знание. Ничто так не содействует единению людей, как это знание. [...]
  
   1 "Les livres sacrИs de 1'Orient". Traduits ou revues et corriges раг G. Рautheir ("Священные книги Востока"), Paris 1840 (и 2-е изд. 1852).
   2 Макс Мюллер (1823-1900), языковед, санскритолог, исследователь в области мифологии и древних религий Востока.
   3 St. Julien, "Lao Тseu Тао Те king. Се livre de 1а voie et dе 1а vertu" (С. Жюльен, "Лао Тзе Тао Те кинг. Книга пути и добродетели"), Paris 1841.
  
   Н. Н. Ге (отцу) и Н. Н. Ге (сыну).
   1889 г. Февраля 19.
   [...] Хотелось бы и мне тоже за зиму сделать кое-что по своей выработанной специальности, да не велит, видно, Бог. Хотелось бы, но и без этого живу радостно. Часто себе говорю: жить не переставая радуясь тому, чему ничто, никогда, нигде помешать не может -- радость исполнения воли Бога в чистоте, смирении и любви. И бывает чаще и чаще, что удается испытывать эту радость. При исполнении того дела, к которому чувствуешь себя непреодолимо и несомненно призванным, как вы в своей теперешней работе -- это бывает чаще всего. Только бы в чистоте, т. е. чистым от всяких похотей -- объедения, вина, курения, половой похоти и славы людской; в смирении, т. е. готовым всегда на то, чтобы мой труд ругали и меня срамили; и в любви, т. е. при этом без злобы, досады, желания удаления от какого бы то ни было человеческого существа. -- Тогда очень хорошо. И мне часто бывает так, и кажется мне, чего желает мое сердце, что и вам теперь так.
   У меня хорошо -- с женой тихо, дружно. Правда, что обидно казалось иногда, что их подвергают соблазнам, но когда решено раз навсегда, что вырвать их из этих соблазнов насилием для меня так же невозможно, как вырвать из соблазнов детей китайцев, живущих в неизвестных мне городах и деревнях, тогда это не больно. Даже иногда видишь, что это лучше -- сильнее, чище работа в них -- лучше, как лучше всё, что есть. [...]
   Да, милый, дорогой друг, самое простое, ясное и хорошее то, что вы сделали.1 Удивительно даже, как прежде вы не сделали этого и никто не научил вас, что так надо. Одно, милый друг, хочется сказать вам: животные отдаются половому общению только тогда, когда может родиться плод. Человек непросвещенный, каковы мы все, готов на это всегда и даже выдумал, что это потребность. И этой выдуманной потребностью губит женщину, -- вызывая ее в то время, когда она носит или кормит, на непосильную и неестественную деятельность любовницы. Мы сами загубили в женщине этим требованием ее разумную природу, а потом или жалуемся на ее неразумность, или развиваем ее книгами и курсами. Да, во всем животном человеку надо сознательно дойти до животного. И это делается само собою, когда разумение начинает жить, а то разумная деятельность направляется только на извращение животной жизни. [...]
  
   1 В Дневнике 18 февраля 1889 г. Толстой записал: "Получил письма от Поши и Ге обоих.... Ге Количка сделал прекрасно, что сошелся супружески с матерью Параси, как он ходил около, а как ясно".
  
   Э. Роду (Е. Rod).
   1889 г. Февраля 22.
   [...] Не зная автора даже по имени, я принялся ее1 перелистывать, но вскоре искренность и сила выражения, так же как и важность самой темы меня захватили, и я прочел и перечел книгу, в особенности некоторые ее места. Не говоря уже об описании интимных переживаний брака и отцовства, два места особенно поразили меня: то, что вы говорите о войне -- это место замечательно, я прочел его несколько раз вслух, а также о биче нашей цивилизации, называемой вами дилетантизмом. Я редко читал что-либо более сильное в смысле анализа умственного состояния большинства нашего общества; но, признаюсь вам чистосердечно, дорогой собрат, что заключение -- слабо и совершенно не на высоте этого и многих других мест книги. Заключение, на мой взгляд, попросту способ как-нибудь развязаться с вопросами, так смело и ясно поставленными в книге.
   Пессимизм, в особенности, например, Шопенгауэра, всегда казался мне не только софизмом, но глупостью, и вдобавок глупостью дурного тона. Пессимизм, высказывающий свое мнение о мире и проповедующий свое учение среди людей, отлично чувствующих себя в жизни, напоминает человека, который, будучи принят в хорошем обществе, имеет бестактность портить удовольствие других выражением своей скуки, доказывая этим лишь то, что он просто не на уровне того круга, в котором находится. Мне всегда хочется сказать пессимисту: "если мир не по тебе, не щеголяй своим неудовольствием, покинь его и не мешай другим". В сущности я обязан вашей книге одним из самых приятных чувств, которые я знаю, -- а именно то, что я нашел себе неожиданного единомышленника, бодро идущего по тому пути, по которому я следую. Что бы вы ни говорили или ни писали о Леопарди,2 молодом или старом, богатом или бедном, очень крепком или слабом телом, я убежден, что вы найдете, если уже не нашли, настоящий ответ на заглавие вашей книги.
  
   Эдуард Род (Eduard Rod, 1857--1910) -- швейцарский романист, критик и историк литературы; по взглядам -- спиритуалист.
  
   1 Книга Эдуарда Рода "Le sens de la vie" ("Смысл жизни").
   2 Леопарди Джакомо, граф Мональдо (1798--1837), итальянский поэт и философ-пессимист.
  
   Л. Ф. Анненковой.
   1889 г. Февраля 27.
   Ваше хорошее письмо [...] заставило опять себя спросить: нет ли равнодушия, холодности к людям в моем молчании на письмо Лебединского.1 Я вновь прочел его письмо, и оно еще больше меня оттолкнуло. Не только писать, но всячески работать, униженно работать на человека, когда это ему нужно, -- радостно и не может в этом отказать тот человек, радость которого только в том и состоит, чтоб быть нужным другим, но резонерство с людьми, набравшимися слов ([...] Рассуждать с таким человеком есть одно из ужаснейших умственных страданий), и в этом облаке слов ничего не видящими, кроме опять своих же слов, это невозможно, потому что это никому не нужно. Помочь ему? да я очень рад словом и советом и всеми силами старался, когда он был у меня, и теперь вероятно можно, избрав счастливую минуту, когда у него раскроется душа, но уж никак не по случаю его письма и в ответ на его письмо, потому что ему нужна не помощь, не ответ, а нужно подтверждение своих догматов, в которые он, бедный, верит и не может перестать верить. Как излечиваются такие духовные страдания? -- не знаю, но знаю наверно, что не рассуждениями. Вот отчего мне неприятно (праздно) писать в этих случаях. Вам это может быть непонятно, но мне, занятому всю жизнь наблюдением таких и подобных явлений, это, т. е. то, что изменение его душевного состояния не может произойти от моих рассуждений, ясно так же, как вам, то, что пятку нельзя вязать так же, как носок. Ему нужна доброта, а для того, чтобы возможна была доброта, нужно смирение, а чтобы было смирение, нужно усомниться в несомненности того, что он начитал себе в гимназии. А усомниться в этом он не может, потому что он и поверил-то так сильно оттого, что сам лишен критической способности или имеет ее в самой слабой степени и верит всегда более громкому большинству, а большинство, кричащее громче, литературно-научное, поддерживает его. Я все-таки написал ему, тем более, что он писал еще мне. И мне было очень неприятно писать и боюсь и ему будет неприятно читать, но я помнил о нем, писавши, и писал для него. Да, это тип очень несчастных людей и помочь им нельзя нам. Поможет им Бог, мы же можем делать одно: по отношению их, как всех других, стараться исполнять волю Отца в чистоте, смирении и любви, чего если я не сделал, особенно в последнем по отношению его, то прошу его простить меня.
   Не знаю, что вам неясно в этой прекрасной шутке Брюлова,2 что лучше ничего не делать, чем делать ничего. Смысл этого для меня тот, что когда человек делает ничего, т. е. пустяки, визиты, туалеты, процессы, обедни и т. п., то это гораздо хуже, чем когда он сидит просто сложа руки, потому что в первом случае он собой бывает очень доволен, а во втором напротив. [...]
  
   1 Иван Филиппович Лебединский, в то время гимназист, приезжавший к Толстому в Ясную Поляну летом 1888 г. См. И. Ф. Лебединский, "Последователи Л. Н. Толстого" -- "Курский листок" 1889,  100 от 29 августа. В письме от 25 января 1889 г. возражал Толстому на его учение о непротивлении и между прочим говорил, что достигнуть мира и благополучия можно будет лишь тогда, "когда каждому человеку будет предоставлена полнейшая свобода: свобода слова, мысли, свобода печати".
   2 Карл Павлович Брюллов (1799--1852), русский художник.
  
   И. Г. Журавову.
   1889 г. Марта 12.
   Как вам не скучно, зная меня столько лет, обращаться ко мне всё с теми же просьбами, которых я исполнить никак не могу. Вперед пожалуйста не огорчайтесь, если на ваши просьбы словесные или письменные о деньгах я буду молчать. Признаюсь, что обидно становится за вас, что вы не можете понять того, о чем я много раз говорил вам, что я деньги считаю таким же и еще больше злом, чем вино и всякий другой яд, и, считая их так, не могу держать их у себя. И если бы я их нашел на улице, то ни в коем бы случае не дал их другому человеку, зная, что от них, кроме вреда, ничего не может быть. [...] Помогай вам Бог понимать его святой закон. Научитесь от меня, я кроток и смирен есть сердцем, и обрящете покой душам вашим, говорит Христос. Если так будете поступать и жить, то легко и радостно будет вам на душе. [...]
  
   Иван Герасимович Журавов -- тульский крестьянин, служивший половым в одном из трактиров вблизи Тулы; автор нескольких рассказов, напечатанных в изд. "Посредник", и воспоминаний о Толстом: "Как я познакомился с графом Львом Николаевичем Толстым и о чем с ним разговаривал и что мне про него другие говорили и рассказывали" ("Миссионерское обозрение" 1911, стр. 975--1248).
   Ответ на письма Журавова от 22 февраля и от 5 марта 1889 г. В первом из них Журавов просил выписать на его имя какой-нибудь журнал или газету, во втором сообщал, что послал Толстому для напечатания свой рассказ, и просил денег.
  
   С. Т. Семенову.
   1889 г. Марта 12.
   [...] Радуюсь тому, что у вас в семье хотя не тот мир, который вы бы желали, но хотя не раздор. Помните, друг мой, что установление этого мира, поддержание его, избежание всего того, что может нарушить его, что это есть главное дело вашей жизни, что всегда надо быть готовым всем пожертвовать, только бы был мир. Главное же препятствие для мира всегда наша гордость. Только смирение: готовность перенести унижение, быть оклеветанным, ложно понятым, только при такой готовности человек может вносить мир в отношения свои с другими людьми и людей между собою.
   Помогай вам Бог узнавать его волю и исполнять ее.
  
   Г. А. Русанову.
   1889 г. Марта 12.
   [...] Я живу очень хорошо, искренно говорю, что дальше, то лучше, и улучшение, т. е. увеличение радости жизни, происходит в роде закона падения тел -- обратно пропорционально квадратам расстояния от смерти. Писать многое хочется, но еще не пишу ничего. Нет тех прежних мотивов тщеславия и корысти, подстегивавших, и потому (знаю, как вы за меня ревнивы, но не могу не сказать, что думаю) производивших незрелые и слабые произведения. Но и зачем писать. Если бы я был законодатель, я бы сделал закон, чтобы писатель не смел при своей жизни обнародовать свои сочинения.
   Странное дело, есть книги, которые я всегда вожу с собою и желал бы всегда иметь, -- это книги неписаные: Пророки, Евангелия, Будда (Биля), Конфуций, Менций, Лаодзы, Марк Аврелий, Сократ, Эпиктет, Паскаль. Иногда хочется все-таки писать и, представьте себе, чаще всего именно роман, широкий, свободный, вроде "Анны Карениной", в который без напряжения входило бы всё, что кажется мне понятым мною с новой, необычной и полезной людям стороны.[...]
   Карамзин где-то сказал, что дело не в том, чтобы писать "Историю Государства Российского", а в том, чтобы жить добро. И этого нельзя достаточно повторять нам, писателям. И я опытом убедился, как это хорошо: не писать. Как ни верти, дело каждого из нас одно -- исполнять волю пославшего. Воля пославшего же в том, чтоб мы были совершенны, как отец наш небесный, и только этим путем, т. е. своим приближением к совершенству, мы можем воздействовать на других, -- налиться должна лейка доверху, чтоб из нее потекло, -- и воздействие будет через нашу жизнь и через слово устное и письменное, насколько это слово будет частью и последствием жизни, насколько от избытка сердца будут говорить уста. [...]
  
   А. И. Ярышкину.
   1889 г. Марта 18.
   [...] Есть только одно средство против всех заблуждений и соблазнов людских и в том числе и против пьянства, это уяснение разумного сознания и потому, по моему мнению, главные силы, вся энергия общества должна быть направлена на популяризацию, распространение того, что сделано по этому вопросу в Европе и Америке и на самое простое, ясное, неоспоримое, до очевидности доведенное изложение зла, безумия, греха пьянства.
   Для этого есть два средства: 1) устное убеждение людей и привлечение их к согласию против пьянства. Посылаю вам наш листок. У нас теперь около 1200 членов, и 2) печатание листков, брошюр, чтение лекций. [...]
   Устройству лечебницы, по правде вам скажу, я не очень сочувствую. Устройство таких лечебниц есть дело и обязанность правительств, но не частных обществ. Частное общество должно иметь более широкие и плодотворные цели, чем пальятивы. Надо хоть стараться под корень подсечь зло. И мне кажется, что это очень возможно. Главное в этом деле личная инициатива и пример. Путь этот кажется только медленным, но он самый радикальный и <1 слово неразбранно> самый быстрый, но единственный. [...]
  
   Александр Иванович Ярышкин -- организатор и председатель Одесского общества трезвости; автор нескольких брошюр, посвященных борьбе с алкоголизмом.
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1889 г. Марта 22.
   [...] Надо делать и выражать то, что созрело в душе. Никто ведь никогда этого не выразит, кроме вас. Я жду всей серии евангельских картин. Слышал о той, которая в Петербурге, от Прянишникова по словам Маковского, очень хорошо, говорили. Вот поняли же и они. А простецы-то и подавно. Да не в том дело, как вы знаете, чтобы NN хвалил, а чтоб чувствовать, что говоришь нечто новое и важное и нужное людям. И когда это чувствуешь и работаешь во имя этого -- как вы, надеюсь, теперь работаете, -- то это слишком большое счастье на земле -- даже совестно перед другими. [...]
  
   С. А. Толстой.
   1889 г. Марта 29.
   [...] Ты перечисляешь всё, чему я не сочувствую, но забываешь одно, включающее всё остальное, чему не только не перестаю сочувствовать, но что составляет один из главных интересов моей жизни -- это вся твоя жизнь, то, чему ты сочувствуешь, т. е. то, чем ты живешь. И так как не могу смотреть иначе, как так, что главное есть духовная жизнь, то и не перестаю сочувствовать твоей духовной жизни, радуясь ее проявлению, огорчаясь ее упадку, и всегда не только надеюсь, но уверен, что она всё сильнее и сильнее проявится в тебе и избавит тебя от твоих страданий и даст то счастье, которому ты как будто иногда не веришь, но которое я постоянно испытываю, и тем сильнее, чем ближе приближаюсь к плотскому концу. [...]
  
   С. Т. Семенову.
   1889 г. Апреля. 10.
   [...] Напрасно вы меня, друг мой, спрашиваете о том, ответ на что для вас столь же доступен, сколько и для меня; ответ находится в учении истины, в учении Христа. Ведь, кажется, не может быть для вас сомнения в том, что деньги есть средство пользования трудами других людей, есть безличное рабство, и потому для христианина, желающего жить и трудиться для других, не может не быть тяжелым и мучительным (противоречие с его основой жизни) пользование деньгами. И потому христианин старается уменьшить свои потребности, сделать себя нужным для других, так чтобы его малые потребности удовлетворялись бы без денег или при наименьшем посредстве денег. Так это для одного, но так ли это для христианина, имеющего семью? Я думаю, что семья нисколько не изменяет этого. Как одиноким я старался уменьшить свои потребности и сделать себя нужным и приятным другим, так и семейным я буду стараться делать то же самое, внушая то же моей семье. Но семья моя не хочет уменьшать своих потребностей, хочет увеличивать их и не хочет делать себя нужной и полезной другим, а хочет деньгами, т. е. силой заставить других служить себе. Что мне делать? На этот вопрос ответить может только тот, кому он поставлен, и то не на словах, а делом, потому что только тот, перед кем стоит этот вопрос, знает, с одной стороны, силу своей веры в учение истины и с другой -- силу своей личной привязанности к семье и к ее требованиям. Из этих двух, почти противоположных сил выйдет среднее. Вот так:
   если за две веревки тянуть что-нибудь, например, то, что тянут, пойдет посредине вот так:
   Так будет в действительности. Если же вы спрашиваете меня, как поступать, то я не могу ответить о том, как подготовить себя к наилучшему поступку. И отвечаю так: сила привязанности личности, мирская сила соблазна не может быть сама собой уменьшена, она дана нам с рождением и воспитанием, но другая сила -- сила веры или разумного сознания, может быть увеличена обращением силы жизни на нее. И вот это-то надо делать. Надо стараться делать так, чтобы эта сила так увеличилась, чтобы другая стала ничтожна в сравнении с ней и чтобы направление поступка приблизилось к первой линии так:
   Вы говорите: бросить ли семью и работать на других? Не знаю. Думаю, что бросать семью не нужно, но решить это можете только вы сами, и то только тогда, когда вы всей душой будете стремиться к тому, чтобы исполнить волю Бога вполне. Никто из живых людей никогда не исполнит волю Бога вполне. Но из того, что мы будем видеть и знать, что вполне воля Бога не исполняется, не следует то, что надо вперед задаваться мыслью исполнять волю Бога не вполне, а отчасти (это самый и обычный и ужасный грех людской), а напротив, постоянно и всегда стремиться к тому, чтобы исполнить ее вполне. Ищите царствия божия и правды его, а остальное приложится.
   Знаю, что семейный человек всегда между двух зол: одно зло, исполняя требования семьи, добывать деньги для нее, для прихотей, суеверий; другое зло -- нарушить любовь семьи, не исполняя этого. Выбрать средний путь нельзя вперед, можно одно в этой задаче: искать одного, исполнения своей жизнью воли Бога. В этих задачах мне всегда помогала мысль о том, как бы я разрешил это затруднение, если бы я знал наверное, что нынче умру. [...]
  
   Е. И. Попову.
   1889 г. Апреля 10.
   Физический труд, как разрешение вопроса жизни, -- разумеется, что это нелепость, разумеется, что не род труда, не самый труд даже, а то, во имя чего трудишься, разрешает вопрос. Вы говорите: во имя сострадания, любви. Но и тут сами себе возражаете и видите возможность такого положения, при котором некого жалеть, любить, не на кого трудиться, или есть кого жалеть и любить и нельзя трудиться. Стало быть, может быть положение, в котором жизнь бессмысленна, и есть бесцельное страдание, от которого разумно избавиться, как и говорили стоики. Всё это совершенно справедливо, но только при определении смысла жизни в труде во имя любви. Но это не полное и не Христово определение. Христово определение есть исполнение воли Отца; исполнение этой воли при условиях чистоты, смирения и любви.
   В чем воля? На этот вопрос иногда, когда человек ясно сознает ту роль, которую он играет в содействии установления царства божия на земле, есть прямо несомненный ответ в душе; иногда, когда нет такого ответа, стоит только соблюдать условия чистоты, смирения и любви (т. е. не предаваться похотям всякого рода, не искать одобрения людей и не иметь враждебного чувства ни к кому) и сама жизнь -- сама плотская жизнь в труде или вынужденной праздности будет исполнение воли Бога. И потому-то освобождение от плотской жизни есть поступок, несогласный с учением истины. Трудовая же жизнь есть не пустяки, а есть одно из условий чистоты.
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1889 г. Апреля 21.
   [...] Иногда и у вас и у меня бывают письма так только, чтобы сделать задуманное -- написать, а иногда, как ваше последнее -- от души, и тогда очень радостно. Постоянно думаю о вас обоих и всё почему-то чего-то боюсь за вас обоих. Должно быть, оттого, что люблю. В любви нет страха. Не боюсь, что вы меня обидите, не боюсь, что вы заболеете и помрете, а боюсь, что вы не будете делать того, что хотите, и будете страдать, и я с вами. Устроилось у вас очень хорошо в крупных чертах, но знаю, что много мелочей, которые мелочи для людей, а важное для Бога. Помогай он вам не устроиться в них -- устроиться нельзя, а устроять их ежедневно.
   Картину вашу ждал и видел. Поразительная иллюстрация того, что есть искусство, на нынешней выставке:1 картина ваша и Репина.2 У Репина представлено то, что человек во имя Христа останавливает казнь, т. е. делает одно из самых поразительных и важных дел. У вас представлено (для меня и для одного из 1000000 то, что в душе Христа происходит внутренняя работа, а для всех) -- то, что Христос с учениками, кроме того, что преображался, въезжал в Ерусалим, распинался, воскресал, еще жил, жил, как мы живем, думал, чувствовал, страдал, и ночью, и утром, и днем. У Репина сказано то, что он хотел сказать, так узко, тесно, что на словах это бы еще точнее можно сказать. Сказано, и больше ничего. Помешал казнить, ну что ж? Ну, помешал. А потом? Но мало того: так как содержание не художественно, не ново, не дорого автору, то даже и то не сказано. Вся картина без фокуса, и все фигуры ползут врозь. У вас же сделано то, что нужно. Я знал эскиз, слышал про картину, но когда увидал, я умилился. Картина делает то, что нужно -- раскрывает целый мир той жизни Христа, вне знакомых моментов, и показывает его там таким, каким каждый может себе его представить по своей духовной силе. -- Единственный упрек, это зачем Иоанн, отыскивая в темноте что-то, стоит так близко от Христа. Удаленная от других фигура Христа мне лучше нравилась. Настоящая картина, т. е. она дает то, что должно давать искусство. И как радостно, что она пробрала всех, самых чуждых ее смыслу людей.
   [...] Начал писать статейку об искусстве, между прочим, и всё не могу кончить. Но не то, не то надо писать. А надо писать. Кое-что есть такое, что я вижу, а никто кроме меня не видит. Так мне кажется, по крайней мере. У вас тоже такое есть. И вот, сделать так, чтобы и другие это видели -- это надо прежде смерти. Тому, чтобы жить честно и чисто, т. е. не на чужой шее, это не только не мешает, но одно поощряет другое. [...]
  
   1 XVII выставка Товарищества передвижных выставок (1888--1889).
   2 Картина И. Е. Репина "Св. Николай избавляет от смерти трех невинно-осужденных в городе Мирах-Ликийских".
  
   Н. Н. Страхову.
   1889 г. Апреля 21.
   [...] Впрочем, Бог с ним и с Дарвином. Надеюсь, что вы не обидитесь, что я скажу, что это всё, т. е. то, что мы думаем о том, как произошли виды, не только не важно, но что даже совестно нам, старым людям, готовящимся предстать там Тому, даже стыдно и грешно говорить и думать об этом. [...]
  
   И. И. Попову.
   1888 г. Октябрь -- 1889 г. апрель.
   Очень рад был [...] тому, что вы собой недовольны, но жаль, что вы как будто отчаиваетесь. В том, что в жизни своей не соответствуешь тому идеалу, который ставишь себе, нет ничего дурного и потому мучительного; дурно то, когда, оглянувшись назад, не видишь ни малейшего приближения к идеалу, когда перестаешь примеривать свою жизнь к идеалу. Когда идеал самый становится неподвижным, а не отдаляется еще и еще по мере приближения к нему, представляя новые и новые черты. Вот этого бойтесь, того, что на монашеском языке называется грехом уныния. [...]
  
   Н. Л. Озмидову.
   1889 г. Мая 9.
   [...] На какую бы то ни было работу, которая бы кормила известным образом, так же мало можно рассчитывать, как и на право собственности, земли или капитала -- еще гораздо меньше, потому что рассчитывающий на право собственности прямо рассчитывает на насилие и не брезгает им, а рассчитывающий на работу постоянную как будто отрицает насилие. Но все мы так испорчены и слабы, что есть minimum удобств жизни, ниже которых мы страдаем и нарушается наша способность быть полезным, а работу обеспечить нельзя. И тут является трагизм. Если у меня нет 100000 в банке, я не буду сердиться, но если у меня нет работы, дающей мне minimum, я считаю всех виноватыми. Никуда не уйти христианину от того, чтобы жить ради Христа. Одна эта и есть для него законная жизнь: брать ради Христа от тех, кто дает, от кого попало, и отдавать свои труды, кому попало -- не сводя баланса, а только чувствуя всегда свою вину, непрестанно желая больше отдать, чем взять, в этом полагая жизнь -- только эта одна и есть форма жизни законная.
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Мая 17?
   [...] Завидую вам, что вы работаете, т. е. не завидую, а радуюсь за вас. Держитесь работы, как можно. Не насилуйте себя, не уставайте очень, но не выходите из привычек работы. Я вижу по Булыгину, который очень хорош и тверд, как это трудно и как без этого неловко. Надо в нашем положении делать усилие, чтобы стать в эти условия работы -- усилие небольшое, но усилие. И когда это сделаешь, то хорошо. [...]
   [...] Я всё писал об искусстве. Всё разрастается [...] Вопрос-то слишком важный. Не одно искусство, а и наука: вообще, вся духовная деятельность и духовное богатство человечества -- что оно, откуда оно и какое настоящее истинное духовное богатство. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Июня 1.
   [...] Не будем судить о чувствах -- поводах, -- вызвавших письмо Софьи Андреевны к вам. Чувства человеческие так многообразны, текучи, так перемешаны, окрашены добром и злом, что разобраться в них с божьей помощью может только тот, кто испытывает их, нам же со стороны можно видеть только то, чего желает или не желает человек, и потому так должны относиться наши поступки к этим желающим. Видно, что она теперь страстно не желает, боится этого брака, считает своим долгом теперь противодействовать ему и готова будет теперь на проявления самые крайние в случае противления ей. Думаю, что если бы ее желание было презрено, она бы сделала такие поступки, которые отравили бы вам жизнь. Другое бы было дело, если бы желание ее или нежелание относилось бы к прямому исполнению или неисполнению воли божьей: никакие посторонние соображения не могли и не должны бы были остановить вас. Но теперь -- напротив -- ваше не отречение от своего решения соединить свою жизнь, а терпение, воздержание не только не противны воле Бога, но напротив -- суть исполнения ее. И потому, как вы и пишете и как думает и чувствует Маша, надо терпеть и ждать -- и не ждать только, а жить с твердым сознанием того, что вы, если принадлежите кому, как муж и жена, то только друг другу. Боюсь, что вы и милая, добрая Варвара Васильевна спросит: когда же? Думаю, что не надо и ставить этот вопрос, а жить хорошо и твердо. И тогда будет то, что должно быть и когда должно быть. По письму вашему вижу, что вам живется хорошо. Помогай вам Бог. На Машу не перестаю радуюсь. С утра она с своими 6-ю школьниками до 12 учит разумно, любовно, терпеливо. Потом поработает около себя или ковры на крышу, потом письма свои и мои, переписка, доение коров и только ждет работ со мною; потом отношения со всеми домашними простые, ровные, дружелюбные, но не шуточно пустячные, как между другими. Все так и привыкли, что она не такая, как все, но другой, чудной, нелегкомысленный, но добрый человек. И все любят ее. Не говоря уж о том, что все нужды до меня или до жены всегда почти идут через нее. [...]
  
   Л. Л. Толстому. Непосланное.
   1889 г. Июня 1--3?
   Сейчас мне мама рассказала, что ты приедешь не 5, а 8-го. Это очень удивило и даже огорчило меня. Если ты поищешь хорошенько, то найдешь дел, подобных пломбированию зубов и заказыванию платьев, не только до 8 июня, но и до 8-го октября. Мне рассказывал Красовский,1 заведовавший сумасшедшим домом, что он раз вывел с собой на прогулку за ворота сумасшедших. Пройдя улицу, они попросились назад: им неловко было не среди сумасшедших. Неужели ты уж дошел до этого состояния. И вместо того, чтобы спешить стряхнуть дурь, желаешь коснеть в ней. Пишу тоже оттого, что хочется тебя видеть скорее.
   [...] Стряхнись поскорее.
  
   1Федор Красовский, московский врач психиатр, основатель психиатрической лечебницы в Плетешковском пер. в Москве. Умер в конце 1880-х годов.
  
   Л. Л. Толстому.
   1889 г. Июня 4.
   [...] Как и что ты решил об университете и факультете? Ведь теперь, кажется, это надо решать. Это, -- не столько самое дело, сколько твое решение в этом деле, -- очень занимает меня. Ты вообще теперь очень интересен, потому что на распутье. И всегда на распутье человек, но иногда, как ты теперь, особенно. И со всеми вами я в эти времена с волненьем жду, воздерживаясь от вмешательства, которое бывает не только бесполезно, но вредно. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Июня 12. Я. П
   [...] Вы молоды и мало испытали, а я опытом узнал и могу уверить, что всё, что только идет против наших желаний, что только называется горем, всё это -- самое настоящее добро, которое посылается нам. Это не только экзамен испытаний, проверка того, насколько мы тверды в том, что знаем и исповедуем, но и утверждение нас в самом важном для нас. Говорю вам то, что говорил Маше, что думаю и чувствую за вас. Если вы точно и всей душой понимаете и верите, что благо истинное не в чем-либо внешнем, не в каком-либо положении вещей и вас, а в вашей деятельности, в прямоте того пути, по которому вы идете, то и вы будете, в настоящем, находить в нем удовлетворение требованиям своего духа и будете отгонять мысль о будущем, как соблазн. Я постоянно делаю это, и чем искреннее, тем мне лучше. [...]
   Часто тяготит тоже роскошная безнравственная жизнь, тем более, что чувствуется всеми, что неправда ее известна, и нет в ней прежней невинности, бессознательности [...]
   Про себя покаюсь, что всё больше и больше, чаще и чаще хочется умереть. Как раз Чертков пишет про это и доказывает мне, что это грех. Я согласен и знаю, что это так, и каюсь в этом. Происходит это оттого, что от нездоровья или от годов прежняя деятельность уменьшилась, а хочется по-прежнему работать, недоволен своей работой, и заглянули как будто уже за дверь туда, и манит. Надеюсь пережить это. Знаете, при достижении каждой степени возраста, отрочества, юности, возмужалости, трудно не радоваться и не заглядывать вперед. Так и достигнув старости с раскрывающеюся будущностью. Но, разумеется, это не надо. [...]
  
   Л. Ф. Анненковой.
   1889 г. Июня 18.
   [...] письмо ваше пришло в то время, когда я действительно часто думал об этом, желая смерти и упрекая себя за это. Вы совершенно правы, и то, что вы мне говорите, я сам говорю себе, и когда говорю, то освобождаюсь от этого соблазна. Вас как будто удивляет это; но вы не удивляйтесь, а думайте обо мне, как о человеке слабом, исполненном пороков, тех долгов, которые прошу Отца отпустить мне, чтобы они не мешали мне служить ему; и бывают минуты, именно те, когда вполне ясно, сознательно отпустишь должникам своим, т. е. вступишь в то состояние, когда никого не можешь осуждать, когда и сам освобождаешься. Но часто давит всё прошедшее, все долги. Вы думайте обо мне, как об очень дурном человеке, желающем быть очень хорошим, и тогда вы не будете удивляться, и всё вам будет понятно.
   [...] Лебединский огорчает вас. Это напрасно. Мир зажжен Христом и горит. Если каждый из нас сознает то, что он горит, не препятствует, а радуется и содействует своему горению, то это всё, что нужно. Нечего огорчаться о том, что от меня не зажигается та свеча или те дрова, которые рядом со мной. Если мир горит и я горю, то они загорятся, не от меня, но загорятся. Я замечал даже, что только сомнение в том, что я горю, вызывает особенную заботу о горении другого. Только делай по отношению себя то, что тебе свойственно, люби Бога твоего всем сердцем, всем разумением....1 и будешь любить ближнего, и дело божие совершится. Ведь Лебединским имя легион. Они пропитаны каким-то особенным составом (либерализм), препятствующим горению. И когда знаешь это, то и не огорчаешься за них, не тревожишь их, а служишь им, как служишь детям. Так я думаю. Я себе так говорю, несколько изменяя слова учения XII апостолов: одним помогай плотски (в области животной жизни), других обличай, молясь за них, т. е. не перед людьми, не из самолюбия, а перед Богом (в области мирских соблазнов), а третьих люби больше души своей (в области божеской жизни). Разумеется, что к Лебединскому и всем сначала пытаешься отнестись, как к 3-м, но видишь, что этого нельзя, относишься, как к 2-м, если видишь, что и этого нельзя, относишься, как к 1-м. Это всегда можно, и всегда готов будь перейти к 2-му и 3-му.
  
   1 Многоточие в подлиннике.
  
   Г. А. Русанову.
   1889 г. Июня 18.
   [...] Пора убедиться, что нет никакой ни смерти, ни болезней. Ну какая разница между мной теперь и 30 лет тому назад -- та, что я ни пройти, ни поднять, ни сделать руками и ногами того не могу, что я делал, но как мне особенной (даже никакой) радости не доставляло в детстве увеличение моего роста, так и уменьшение моей силы мне не доставляет огорчения и я его не замечаю; а знаю одно, что всё мое здоровое или больное, сильное или чуть двигающееся тело я как тогда, так и теперь мог употребить на служение себе или Богу, но что тогда я не знал, что не выгодно употреблять его на служение себе, а теперь знаю, что оно затем только существует, чтобы служить Богу. Богу же служить, я знаю, что совершенно одинаково можно, поднимая 12 пудов одной рукой или имея силу только кивнуть головой, что для себя только, для служения себе нужно побольше здоровья, силы, а для служения ему не только не нужно, но часто -- напротив. Только перенести смысл своей жизни из достижения внешних, во времени и пространстве поставляемых целей в служение Отцу теперь теми силами, какие в моей власти, и как отпадают, как ничтожные, безразличные вещи, всё то, что называется в мирской жизни счастьем и несчастьем. Сколько лет я вас знаю и только вижу в вас увеличение, а не уменьшение жизни. [...]
   [...] Писать я только собираюсь, но не пишу. Ничего не подвигается. Но я не тужу и вы не тужите. Вы дайте в себе преобладание другу и брату над читателем. Карамзин сказал лучше всего, что он написал: дорого не написание "Истории Государства Российского", а добро жить. Вот этого-то я желаю вам, всем людям и себе. И вы того же желайте. А пути божьи мы не знаем. Может быть, именно не нужно писанье, нужно молчанье, нужно дело. Только бы целей не было вне служения Богу. [...]
   [...] Одним помогай (в области животной жизни), других, молясь за них (т. е. перед Богом), обличай (в области соблазнов мирской жизни), а третьих люби больше души своей (в области божеской жизни). И как я счастлив, что так много тех людей, к которым не могу чувствовать ничего иного, как любить. Кажется, что так.
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Июня 18.
   [...] Только бы избавил нас Бог от лукавого, от дьявола. Он же "я" в Льве Николаевиче и в Павле Ивановиче. Только бы не забывать, что жизнь моя ни завтра, ни на будущий год, ни в Ясной, ни в Москве, ни с Машей, ни без нее, а в служении Отцу везде, всегда и со всеми, -- и хорошо. [...]
  
   А. А. Толстой.
   1889 г. Июня 1--20?
   [...] Хотел писать о Бирюкове, который, как вы верно знаете, хочет жениться на Маше. Они любят друг друга и так хорошо, как я желал бы, чтобы любили друг друга все женящиеся люди, т. е. они оба любят добро, одинаково понимают его и одинаково хотят жить не для себя, а для Бога. Не скажу, чтобы меня радовал этот брак предполагающийся. Ce n'est pas le mot.1 Я нахожу, что это хорошо, что тут дурного ничего нет, но радости, восторга, как это бывает, не испытываю. Напротив, скорее опасения, но опасения только физические, за то, что Маша слаба и молода. К сожалению, жена смотрит на это враждебно и с раздражением, от которого страдают и другие, но больше всего она сама. Я надеюсь, что это пройдет. Насчет же брака думаю, что если это дело божье, то он совершится, а если нет, то тем лучше, что он не совершится.
   Про себя скажу, что я нынешний год хотел посвятить тому, чтобы написать всё то, что у меня в голове и сердце. Иногда кажется, что мне хотелось написать потому, что думается, что я очень скоро умру. Я не противлюсь этой мысли, потому что она, во всяком случае, очень выгодна. Прекрасная пословица: живи до веку и до вечера. Но до сих пор ничего еще не написал. Всё вожусь с писаньем об искусстве и значении его, которое представляется мне очень важным и которое всё более и более разрастается. И эта работа стоит на дороге другим, просящимся наружу; но есть внутренняя полиция, которая знает очень определенно, кому первому надо проходить, и ни за что не пропустит без очереди. Вообще же про себя скажу, что я очень, очень счастлив, очень благодарен Богу за его милости ко мне и с каждым годом и часом делаюсь счастливее. Мое желание писать всё только оттого и происходит, что хочется передать другим людям то, что нам всем дано и чего я так долго не знал и что делает всех нас счастливыми. "И научитесь от меня, что иго мое благо". Вот это-то, как я научился, хотелось бы передать. [...]
  
   1 Это не то слово.
  
   Л. Ж. Вильсону (L. G. Wilson).
   1889 г. Июня 22.
   Я редко испытывал такое удовлетворение, как читая трактат и брошюры г. Баллу,1 и не могу согласиться с вашим мнением, что г. Баллу "не останется бессмертным для потомства". По-моему, как один из первых истинных провозвестников "новых времен", он будет признан в будущем одним из величайших благодетелей человечества. Если в течение своей долгой и с виду не успешной жизни г. Баллу испытывал периоды уныния, думая, что все его усилия напрасны, то в этом отношении он только разделил участь своего и нашего учителя.
   Передайте ему, пожалуйста, что усилия его не были напрасны; они придают силы другим людям, насколько могу судить по себе. В этих писаниях, кроме изложения истинных основ учения, блестяще опровергнуты все возражения, которые обыкновенно делаются против непротивления. Я постараюсь перевести произведения г. Баллу и распространить их, насколько могу, и я не только надеюсь, но убежден, что настало время, когда "мертвые услышат глас сына божия и, услышавши, оживут".
   Единственное замечание, которое я могу сделать относительно толкования им этого учения, во-первых, то, что я не могу согласиться с уступкой, допускаемой им для употребления насилия против пьяниц и сумасшедших. Учитель не делал уступок, и мы не должны делать ни одной. Мы должны стараться, как говорит г. Баллу, сделать невозможным существование подобных лиц, но если они существуют -- мы должны употребить все возможные для нас меры, пожертвовать самими собой, но не употреблять насилия. Истинный христианин всегда предпочтет быть убитым сумасшедшим человеком, нежели лишить его свободы.
   Во-вторых, г. Баллу не достаточно определенно решает вопрос о собственности. Истинный христианин не только не может считать что-либо своим, но даже самое понятие "собственности" не может иметь для него какое-либо значение. Всё, чем пользуется христианин, остается в его пользовании только до тех пор, пока никто не берет это от него; христианин не может защищать свое имущество, и потому у него не может быть собственности. Собственность была Ахиллесовой пятой для квакеров, а также для Хопдэйльской общины.2
   В-третьих, я считаю, что понятие "правительства" (очень верно определенное г. Баллу) не может ни существовать, ни иметь какого-либо значения. Для христианина правительство есть только узаконенное насилие. Слова: правительства, государства, нации, собственность, церкви -- всё это для истинного христианина не имеет никакого смысла; он может понимать смысл, приписываемый этим словам другими людьми, но для него они не имеют никакого; точно так же, как для делового человека, пришедшего в середине игры в крикет, все эти разделения поля и всякие правила игры не оказали бы никакого влияния на его деятельность. Никакого компромисса! Христианские принципы должно проводить до конца, для того, чтобы на них можно было возможно основывать практическую жизнь. Слова Христа "Если кто хочет идти за мною, отвергни себя и возьми крест своей и следуй за мною" были справедливы в его время и таковы они и в наше; последователь Христа должен быть готов к бедности и страданиям, иначе он не ученик его; и в этом заключается непротивление. Более того, необходимость страдания есть великое благо для христианина, иначе мы никогда не знали бы, для кого мы делаем -- для Бога или для себя. Применение учения на практике всегда есть компромисс, но учение в теории не должно допускать компромиссов; хотя мы знаем, что не можем провести математически точной линии, мы не можем дать другого определения прямой линии как только то, что она есть "кратчайшее расстояние между двумя точками". [...]
   "Огонь пришел я низвесть на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!" Я думаю, что время это пришло, и что мир уже горит, и дело наше только в том, чтоб гореть и, по возможности, соединяться с другими горящими точками, и это я намерен делать весь остаток моей жизни.
   [...] Пожалуйста, передайте ему, что я глубоко уважаю и люблю его и что труд его принес большое благо моей душе, и я молю Бога и надеюсь в свою очередь сделать то же другим людям.
  
   Льюис Жильберт Вильсон (Lewis Gilbert Wilson, 1858--1921) -- американский пастор-унитарианец и писатель-богослов.
  
   1 Адин Баллу (Adin Ballou, 1803--1900), американский писатель, апологет учения о непротивлении злу насилием. См. о нем в трактате Толстого "Царство божие внутри вас". Вильсон прислал Толстому сочинение А. Баллу "Non resistance" ("Непротивление") и несколько небольших брошюр его.
   2 "Hopedale" ("Долина надежды") -- община, основанная А. Баллу в 1841 г.; пастором в 1880-х гг. был Л. Ж. Вильсон.
  
   Н. Н. Ге (отцу) и Н. Н. Ге (сыну).
   1889 г. Июня 23.
   Дорогие друзья, дня не проходит, чтобы я не думал про вас, и что дальше, то всё чаще и сильнее и с большим желанием ощущать ваше существование и свою связь с вами. За духовную жизнь вашу я никогда не боюсь, как и нельзя бояться за то, что одно есть. Она есть и должна расти и растет, но условия, в которых вы оба находитесь, представляются мне иногда трудными, трудными, разумеется, только для минут слабости и соблазна (для хороших минут нет трудного), и потому часто по слабости своей боюсь за вас, боюсь за ваши страдания. Во всяком случае, напишите мне, дорогие, милые друзья. Прежде всего вы, старший, если плохо что и тяжело и можно высказать, то напишите мне; если нет ничего такого, как я и думаю, то напишите о своей работе. Я думаю, что она есть. А думаю потому, что желаю этого очень, как я писал вам в последнем письме. Желаю потому, что знаю, что того, что сидит в вас (как я увидал по картине выхода из Тайной Вечери, собственно вспомнил только), нет ни в ком, и долго ни от кого не дождаться, и потому надо думать, что вы это сделаете, т. е. картинами выскажете простое, ясное, понятное и нужное людям христианство.
   Количка же смущает меня в минуты моей слабости тем, что, думается, он недоволен своей семейной жизнью, раскаивается в добром, законном поступке. Помилуй Бог. Поверьте, да вы это знаете, милый мой голубчик, что хороших самих по себе внешних условий нет, и неразумный человек, женатый на ангеле, и другой, женатый на дьяволе, одинаково недовольны, и что много, не только много, но почти все недовольные своим супружеством люди (а они все недовольны), все считают, что хуже их положения не может быть, стало быть, всем ровно. Еще боюсь за вас, что или много физически зарабатываетесь, мало читаете (общаетесь с миром духовным), или опустились как-нибудь. А вернее, что ничего, кроме хорошего, нет. Напишите, голубчик, да смотрите, по своей привычке не клепите на себя. [...]
   На душе большей частью хорошо. Да и грех бы был, коли бы не было. Редкий день проходит без радостных доказательств того, что тот огонь, который Христос низвел на землю, разгорается всё сильнее и сильнее. [...]
  
   Д. А. Хилкову.
   1889 г. Июня 23.
   Благодарствуйте, дорогой Дмитрий Александрович, за письмо ваше и письма Любича. И то и другие порадовали и подбодрили меня, а бодрость часто бывает нужна каждому из нас. Мы все склонны думать друг про друга, как про героев, а лучше думать друг про друга, как про слабых людей. (Я, разумеется, говорю про тех, которых любишь; про тех, которых не любишь, надо стараться думать как можно лучше.) [...]
   Вы пишете, что никак не приладитесь в хозяйстве, так чтоб не было заботы о корме скота и своем. Я очень понимаю вас и думаю, что на вашем месте поступал бы (хотя, может быть, и слабее) и думал бы точно так же, но теперь со стороны мне кажется, что видна ошибка, состоящая не в поступках ваших, не в жизни, а во взгляде на свою жизнь. Ведь дело в том, что мы всё хотим устроиться (так сильна эта привычка, и я грешен в том же), а этого-то и нельзя и не должно. Вы пишете еще: оступишься в одну яму, только что справишься, -- в другую. Ну так что ж? В этом нет ничего дурного. Устроиться так, чтобы всё пошло по маслу, нельзя; а в том-то и жизнь христианская, чтобы выбиваться из одной ямы в другую, чтобы трудиться, нести крест и не думать о том, что выйдет из моего труда и несения креста.
   Притча о талантах, о виноградарях, вообще ту мысль, что жизнь наша не в достижении каких бы то ни было (хоть самых кажущихся законных скромных условий, как, например, кормиться честно с семьею), но в выращивании порученного мне таланта, моей божеской жизни, в служении Богу, в выплачивании ему оброка (за сад), так мысль эту я давно уже понял, но по ней жить я всё еще учусь; и чем больше выучиваюсь, тем чувствую себя тверже и радостнее. Вот этого и вам желаю.
   Вы не тужите о том, что жизнь ваша не устраивается так, чтобы вы могли показать пример крестьянам, чтобы могли жить без нехватки и помогать другим, а только не спускайте постромки, тяните во всю, но заботясь не о том, чтобы достало корму или хлеба, а только о том, чтобы порученный вам талант, как няньке ребенок, вашу жизнь, не потратить даром, а соблюсти и возрастить ее. И когда это будете иметь в виду, то и корма, и всего достанет и выскакивание из одной ямы и попадание в другую представится (оглянувшись назад) тем самым, что и должно было быть.
   Насчет общины Алехина я согласен, что правило об общем воспитании детей нехорошо, как правило. Это должно само свободно выходить из взгляда на жизнь. Я бы никогда не одобрил условия принятия в общину или просто в сожительство -- не пить вина или не курить (как и был случай у одного моего друга Золотарева под Москвой, который не берет к себе жить людей курящих и пьющих), тем более такое условие, как не воспитание самой матерью своих детей. Но, впрочем, эти недостатки или ошибки, я уверен, что Алехин сам уже видит или увидит и не может не увидать того же, что и мы, потому что мы ищем все одного же -- истины.
   То, что вы пишете о намерении крестьян отказаться от своих языческих обычаев, не отказываясь от церкви, то это очень мудро. Мудро, потому что тут именно начинается по порядку с того, с чего следует начинать. А только стоит начать думать своим умом и жизнь свою устраивать самому по разуму, а не по обычаю, и далеко пойдешь. Стоит только задрать в кромке, а потом уж раздерешь все легко. О том, как помогать один день у единомышленника, а в праздник у того, кто позовет, это прекрасно, если только естественно устроится, а этого предвидеть никак нельзя. Со мной сколько раз бывало, что то, что кажется самым естественным и простым, не улаживается, а самое кажущееся странным устраивается и никого не удивляет.
   [...] Как радостно видеть и знать, что ты не один ни в пространстве, ни во времени, и что огонь, который Христос низвел на землю, загорается и захватывает всё больше и больше людей. Не проходит дня, чтобы у меня не было новых доказательств этого. Я боюсь радоваться этому, потому что не радуйтесь этому, а ищите того, чтобы имена ваши были записаны на небесах, а все-таки радуюсь. [...]
  
   М. А. Шмидт.
   1889 г. Июня 23.
   Давно поджидал от вас весточки, дорогая Марья Александровна, и вот получил и хорошую и дурную: хорошую потому, что из нее вижу, что вы живы в настоящем значении этого слова, а не то что дурную, но не совсем хорошую потому, что из нее же вижу, что вы как будто жалеете, что поехали на Кавказ1 [...]. Не делайте планов, не предполагайте, что есть время, место и люди, которые могут быть нужны и важны для вашей жизни, и что есть время, место и люди, среди которых вы не можете быть вполне хорошей и потому вполне счастливой. Я знаю это давно, но постоянно всё больше и больше приучаюсь к тому, чтобы не предпочитать никаких одних внешних условий другим и не заботиться о них, а заботиться о том, чтобы в данных условиях соблюсти данную мне божественную искру и исполнить всю волю Отца. Этого же желаю вам, потому что знаю, что в этом одном и успокоение и разрешение всех и отвлеченных и самых практических задач, как, например, так представляется вам теперь: уезжать ли с Кавказа или оставаться? Напишите нам, пожалуйста, еще и поскорее и попросите о том же Ольгу Алексеевну, которой передайте мою любовь и тот же, как и вам, совет: как можно меньше действовать. Чем затруднительнее кажется положение, тем меньше надо действовать. Действиями-то мы обыкновенно и портим начинающие складываться наилучшим для нас образом условия. [...]
   С каждым днем становится радостнее жить и по внутреннему улучшающемуся состоянию и по внешним самым радостным условиям. Дня не проходит, чтобы я не получал доказательства распространения того огня, который Христос зажег на земле. [...]
   Три условия исполнения воли Отца, по-моему, такие: 1) Чистота, т. е. отсутствие всего того, что оскверняет человека -- объедения, пьянство, роскошь, всякая похоть. 2) Смирение, т. е. отсутствие заботы о том, как обо мне будут судить люди, даже готовность прослыть между ними за шута или дурака, и 3) доброжелательство, т. е. отсутствие враждебного чувства к кому-либо, недовольства на что-либо. Если человек соблюдает эти три, то, что бы он ни делал, он будет делать волю Бога.
  
   1 В 1888 г. М. А. Шмидт со своей подругой Ольгой Алексеевной Баршевой (ум. 1893) поселились в Уч-Дере (близ Сочи) и занялись садоводством.
  
   С. Т. Семенову.
   1889 г. Май -- июнь.
   [...] Помогай вам Бог жить так, как вы намереваетесь. Помощь от общения с людьми и чтения книг, разумеется, есть, но всё ничто, если нет в душе источника воды живой. То наборная вода, а то ключевая. И потому я всегда того мнения, что если можно иметь общение и книги, то это очень хорошо и надо пользоваться этим, но важности в этом нет. Важно одно -- это внутренняя работа над собой, состоящая, главное, в соблюдении чистоты своей жизни, в избавлении себя от всякого рода пьянства -- вина, женщин, тщеславия, и всякой суеты, в соблюдении себя чистым сосудом. Если только душа человека чиста, то Бог поселяется в ней. Бог наполняет всё, и если вынешь из души то, что не божье, то Бог наполнит ее, и наполнит в той мере, в которой вынуто не божье. [...]
   Укрепи вас Бог на том добром пути, на котором стоите.
  
   Е. И. Попову.
   1889 г. Июнь.
   [...] всякие недоразумения, противоречия, неясности происходят только оттого, что люди хотят нечто совершить хорошее, нечто узнать, понять истину. Этого ничего не нужно. Так мне показал мой разум и опыт. Нужно жить, отвечая на все заявляемые ко мне потребности наилучшим образом, не стараться совершить нечто хорошее, а стараться только не делать дурного, и не стараться понять истину, а только не лгать [...].
  
   Л. Е. Оболенскому.
   1889 г. Июнь.
   [...] Напишу ли, или не напишу я для вас, будет или не будет существовать ваш журнал, это неважно; важно то, чтобы с вами мы любили друг друга. И затем я и пишу. [...]
  
   В письме Л. Е. Оболенский просил Толстого дать какую-нибудь статью в его журнал, сообщая, что журналу угрожает закрытие из-за отсутствия средств.
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Июля 21.
   [...] В разговорах этих мне очень уяснилась ошибка этих общинников. Я бы никогда не вздумал разыскивать их отступления, если бы они не были так строги к другим. Коренное дело для верующего христианина -- это не только не употреблять насилия, но и не пользоваться насилием других, а потому, как неизбежное следствие этого, не приобретать собственности и не удерживать приобретенную или признаваемую другими моею. Это основная обязанность и на нее должна быть направлена вся энергия, а не на то, чтобы стать в положение кормящегося своими трудами земледельца. Первое, т. е. отречение от собственности, ведет к положению чернорабочего и земледельца, но положение обеспеченного земледельца не только не ведет к отрицанию собственности, но часто напротив -- к утверждению ее. Главное же дело в осуждении. Я всей душой радуюсь на жизнь общинников и на жизнь вашу и Черткова, а они осуждают. [...]
  
   Е. И. Попову.
   1889 г. Августа 2 или 3.
   [...] нельзя достаточно ценить то положение, в котором вы находитесь, и тот опыт, который у вас производится. Мы все, откинув кое-что от мирской людской жизни, сделав кое-какие усилия для участия в общем труде, поддерживающем жизнь людей, очень склонны думать, что мы сделали всё, что нужно, что мы чисты перед людьми и можем успокоиться, и потому нельзя достаточно ценить того строгого опыта, который производится в общине и который показывает, какую степень суровости жизни и напряжения труда надо держать для того, чтобы быть более или менее чистым от людоедства (мне очень нравится точность этого выражения). Я говорю: "более или менее", потому что собственность земли и инвентари нарушают полную чистоту. Нельзя достаточно ценить того положения, при котором нет места лжи христианского сентиментальничанья. "Я люблю, жалею и отдаю, что имею", а имею-то я незаконно, так что мне без всякого сострадания и милосердия надо бы было отдать то, что я имею. Это сентиментальничанье невозможно у вас, где всякий поступок жалости и милосердия неизбежно выражается лишними часами работы, и меньшей и худшей пищей, или другими неудобствами. Такое положение драгоценно для проверки себя и нельзя достаточно дорожить им.
   Но Бондарев не прав, говоря, что хлебный труд включает в себя любовь, а любовь не включила. Любовь не только к Богу, но и к ближнему, которая есть только последствие любви к Богу (об этом скажу после), включает в себя хлебный труд, так что хлебный труд есть только частный случай любви к ближнему, не говоря о любви к Богу. Любовь к ближнему ведь требует, кроме накормления и одежды, еще посещение заключенного и больного, слова, под которыми нельзя не понимать всех тех духовных утешений, которые могут быть поданы страдающим. Любовь же к ближнему требует того, чтобы свет ваш светил перед людьми, т. е. сообщения им той истины, которую вы знаете. Все эти требования любви к ближнему, и думаю, что еще многие другие, не включены в хлебный труд. Требования же любви к Богу еще менее включаются в него. "Люби господа Бога твоего всем сердцем и т. д." я понимаю как закон любви к Богу моему, к тому, что во мне божественно. И любовь эта обязывает или влечет ко многому, никак не включающемуся в хлебном труде. Она влечет к чистоте, к соблюдению и возращению в себе божественной сущности. Это и, думаю, еще многое другое не включено в хлебный труд. Да, человек, который будет любить Бога своего, будет любить неизбежно ближнего (как и сказано у Иоанна), а, любя ближнего, будет чутко следить за собой, чтобы, скрываясь за христианским сентиментальничаньем, не поедать братьев, и будет дорожить поверкой хлебного труда. Но человек, поставивший себе целью хлебный труд, очень легко может нарушить во многих отношениях и любовь к ближнему (может не утешить страдающего, не просветить темного и мн. др.), и любовь к Богу (может быть распутником, может не двигаться и не расти духовно и мн. др.)1
  
   Е. И. Попов писал Толстому о своей жизни в общине Арк. В. Алехина, в Шевелеве, Дорогобужского уезда Смоленской губ., и о взаимоотношениях членов этой общины.
  
   1 Окончания нет.
  
   О. Н. Кармалиной.
   (О богатстве и браке)
   1889 г. Августа 4--6.
   [...] 1) Вы сомневаетесь в том, что деньгами нельзя сделать доброго, и как раз приводите пример употребления денег (покупки земли для поселенцев из города), доказывающий противное. Я знаю несколько таких поселений (есть такие у богача Сибирякова, где недостатка в средствах нет), и все такие поселения, т. е. жизнь поселенцев, идет хорошо или дурно совершенно независимо от того, есть ли много или мало земли или хоть какая-нибудь земля, а успех зависит только от того, насколько искренно верят люди в закон Христа. Ищите же прежде всего царства божьего и правды его, а это всё приложится вам. Сказано в Евангелии Матфее VI, 33, и это подтверждается во всем и в устройстве людьми своей жизни. Чтобы жить правильно, по-божьи, человеку не может быть нужно ничего внешнего, а всегда всякому дана эта возможность жить по-божьи. Иначе бы Бог был страшно несправедлив, требуя от людей того, чего они одними силами исполнить не могут. Человек, который начнет жить, исполняя закон Христа любви к Богу и ближнему, где бы он ни был, во дворце или в крестьянской избе, может одинаково достичь доброй жизни: разница будет только в том, что живущему во дворце надо будет положить больше силы на избавление себя от самого обычного греха в среде богатых, от праздности и пользования чужими трудами; а живущему в крестьянской избе больше силы на избавления себя от самого обычного греха в среде бедных, от раздражения, зависти или презрения и осуждения богатых. Из этого не следует того (что многие любят выводить), что христианин может жить в роскоши, пользуясь ею, но только то, что он, живя в роскоши, будет стараться не пользоваться ею, а постоянно бороться против нее и стремиться прочь от нее; и еще менее следует, что живущему в бедности не следует дорожить простою и бедною жизнью, но что простая, трудовая, бедная жизнь не должна составлять цели, предмета гордости, и что в трудовой крестьянской жизни искреннему христианину столько же труда совершенствования, как и во всякой другой. В этом, т. е. в приближении к Богу (Матфей V, 48), и состоит благо, неотъемлемое ни при каких условиях, всякого христианина. Цель жизни христианина -- сохранить и разжечь в себе до наибольшего света и огня ту искру божью, которая вложена в нас и поручена нам, как дитя няньке.
   2) Назначение женщины есть прежде и важнее всего назначение человека, то самое, о котором я и говорил. Замужество и дети в сравнении с безбрачием это то же, что условия деревенской жизни в сравнении с городской роскошной: условия жизни -- безбрачие или семья сами по себе не могут влиять на человека. Может быть святое и греховное безбрачие, может быть греховная и святая семья. Девушке же всякой и вам в особенности, как человеку, в котором начинается внутренняя духовная работа, советую как можно больше удаляться от всего, что в нашем обществе поддерживает в девушке мысль о необходимости и желательности брака и располагает к нему: романы, музыка, праздная болтовня, танцы, игры, карты, даже наряды. Право, приятнее выстирать себе рубаху (а уж для души насколько полезнее), чем проиграть вечер в secrИtaire1 даже с самыми остроумными людьми. Главное же, распространенное в свете понятие, что не выйти замуж, остаться в девках стыдно, так же и совершенно противоположно истине, как и все светские суждения о вопросах жизни. Безбрачная жизнь, наполненная делами добра, безбрачная потому, что дела, наполняющие эту жизнь, все выше брака (а такие дела все дела любви к ближнему, напоения чашей воды), в бесконечное число раз выше всякой семейной жизни. Матфей XIX, 11: не все вмещают слово это, но кому дано. И так и смотрели всегда все люди всех народов и всех веков с величайшим уважением и умилением на безбрачных не по неволе, ради Бога, людей: мужчин и женщин. А в нашем мире это самые смешные люди. Оно и правда. Это так же, как бедные ради Бога и такие, которые не умели нажить. Всякой девушке и вам советую поставить себе идеалом служение Богу, т. е. соблюдение и возращение в себе искры божьей, и потому безбрачие, если брак мешает этому служению; если бы же случилось, поддавшись себялюбивому чувству к одному человеку, выйти замуж, так не радоваться и не гордиться, как это обыкновенно бывает, своим положением жены и матери, а не упуская из виду главной цели жизни -- служения Богу, всеми силами стараться о том, чтобы исключительная и эгоистическая привязанность к семье не мешала бы служению Богу. Ну, пока прощайте, помогай вам Бог найти путь к нему, -- путь-то указан, да много очень соблазнов сбивают.
  
   Ольга Николаевна Кармалина (р. 1871) -- позднее жена В. Ц. Гедройца, управляющего Петербургской контрольной палатой. Ответ на письмо Кармалиной от 24 июня.
  
   1 в секретари
  
   И. И. Горбунову-Посадову.
   (О любви)
   1889 г. Августа 4--6.
   [...] Заповеди люби Бога и ближнего всегда кажутся сначала не ясными, не точными, разрозненными и только на известной ступени, которую я недавно проходил, сознаешь не только связь, но единство обеих заповедей. Сначала кажется, что центр тяжести в любви к ближнему, и что любовь к Богу только риторическая фигура. Но потом наступает просветление, т. е. поднимаешься на точку повыше, с которой виднее, и ясно, что сущность заповеди, как и сказано, в одной любви к господу Богу твоему, а другая только подобная ей. Я бы перевел: подобие, тень ее, неизбежное последствие, могущее служить поверкой первой. Есть тень -- есть и предмет.
   Любовь к Богу -- направление, а выражение его внешнее есть любовь к ближнему. Любовь к ближнему одна сама по себе и не имеет смысла. Зачем мне любить ближнего, когда я себя люблю? Только любовь к Богу твоему имеет тот смысл, который вполне удовлетворяет и при котором ни о чем дальше спрашивать нельзя. Люблю я себя, и если в себе я люблю находящегося во мне Бога моего, только тогда всё ясно, и разрешается та задача потребности и эгоизма, и самоотвержения, которые борются в душе проснувшегося человека. Бог мой любит всех людей, и только потому я люблю людей, что люблю его. И только тогда я люблю истинного его, когда я люблю людей, потому что он любит людей и весь мир. Любовь к ближнему, как и сказано в послании Иоанна, есть поверка того, что я знаю и люблю Бога, но это, т. е. любовь к ближнему, не включает в себя всего того, что вытекает из любви к Богу своему: из нее вытекает многое и многое меньше любви и многое и многое больше любви к ближнему. Меньшее видимо и понятно, но большее чувствуется, хотя и не может быть ясно выражено.
   Меньшее -- есть почитание Бога своего, уважение к нему, соблюдение чистоты своей, соблюдение справедливости по отношению к ближнему (не делать зла), проявление его (да светит свет ваш), признание того же Бога в других и многое другое, что вытекает из сознания своей божественности.
   Большее любви к ближнему есть то последствие от любви к своему Богу, которое не выражается здесь в любви к ближнему, но должно выразиться там, за пределами моего духовного зрения. Человек один, безвестно погибший ради любви к своему Богу, знающий и любящий своего Бога, знает, что эта любовь есть одна истинная действительность, и потому, если бы он и не видал последствий действия этой действительности, он не может сомневаться в этом действии, хотя оно за пределами его взора духовного.
   Я не сомневаюсь. Всё Евангелие Иоанна говорит об этом, о том, что сказано в VI гл., 38, 39, 40 стихи, что дело мое творить волю отца, воля же отца в том, чтобы не погубить ничего из того, что он мне дал, но воскресить это вложенное в нас божественное начало. То же сказано и в причте о талантах. И это определение смысла жизни, состоящего в том, чтобы исполнять волю отца, именно ту, чтобы соблюсти, возростить и воскресить ту искру божию, которая вложена в меня, или иначе в том, чтобы любить Бога своего всем сердцем, всею душою и всем разумением своим, это определение самое широкое и, вместе с тем, для меня самое ясное и радостное.
   Разница для меня этого взгляда и прежнего та, что установление царства божия на земле через любовь к ближнему, которая прежде представлялась мне почти целью, теперь представляется только одним из бесконечного ряда последствий любви к Богу своему. Последствия эти в установлении царства божия видимы и нам даны, как поверка и руководство, вот вроде, как компас, но никак не как цель. Это всё равно, как если бы мореплаватель не сказал бы, что цель его приплыть в известную или неизвестную страну, а сказал бы, что цель его та, чтобы на корабле во всё время его плавания стрелка стояла под таким-то углом к направлению севера. Богу моему непременно нужны те условия, при которых устанавливается царство божие, но последствия эти далеко не достаточны для него. Они составляют 1/ всех последствий, которые (говоря во времени) вытекают из этой любви.
   [...] Письмо ваше очень хорошее, но в нем есть черта излишней возбужденности. Если я ошибаюсь, простите меня, но если я прав, то утишайте себя, милый друг. Истина спокойна. [...]
  
   Н. Н. Страхову.
   1889 г. Августа 6.
   [...] Я живу очень радостно; много Бог дает радостного со всех сторон; да и научаешься понемногу смотреть, по совету Эпиктета, на вещи так, чтобы всё обращалось в радость. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Августа 6.
   Мы все живы, здоровы, понемножку плетемся по дороге к Богу и вспоминаем ваш совет не спускать требований, а напротив. Да и рад бы, но нельзя иначе. [...]
  
   А. В. Алехину.
   1889 г. Августа 22.
   Вчера получил ваше письмо, дорогие друзья, и рад был очень тому духу, в котором оно написано. Это тот дух, которым мы живы и которым мы живим друг друга. Такое оживление и подъем я почувствовал от вашего письма. Кроме того, я просто рад общению с вами, которое прошу поддерживать. Ругин, спасибо ему, не то что сблизил, а знаете, по сухому провел мокрым, и потекло по этому месту. Я последнее время часто думал об одном давно известном соображении, но которое с особенной живостью мне приходит всё это время в голову и бодрит меня, а именно: Если выразить только одним наипростейшим и яснейшим предложением -- смысл, сущность, цель жизни, то я для себя ее выражаю так, как сказано Ин. VI, 38 и в особенности 39, возрастить в себе, довести ее до высшей возможной степени божественности ту искру, то разумение, которое дано, поручено мне, как дитя няньке. Это определение смысла жизни шире всех других, включает все другие.
   Что же нужно для того, чтобы исполнить это, возрастить это дитя? Не нега, а труд, борьба, лишения, страдания, унижения, гонения, то самое, что сказано много раз в Евангелии. И вот оно самое, то, что нужно нам и посылается нам в самых разнообразных формах и в малых и больших размерах. Только бы мы умели принять это, как следует, как нужно нам, а потому радостную работу, а не как нечто досадное, нарушающее нашу, столь хорошо устроенную жизнь. Помогай Бог вам всем именно так принять не столько то посещение, но и то, если бы вас разогнали и нарушили бы вашу столь радостную для меня и для всех нас хорошую жизнь. Обыкновенно в этих случаях делается такая ошибка -- говорят: "вот обстоятельства, которые нарушают или грозят нарушить нашу хорошую жизнь; надо как-нибудь поскорее обойти, превозмочь эти обстоятельства, с тем, чтобы продолжать свою хорошую жизнь". В действительности же надо смотреть на дело совершенно обратно: "Вот была жизнь, которую мы установили с большой внутренней борьбой и трудами, и жизнь эта удовлетворяла нашим нравственным требованиям, но вот являются новые обстоятельства, заявляющие новые нравственные требования: давайте же постараемся ответить наилучшим образом на эти требования". Эти обстоятельства не случайность, которую можно устранить, но требования новых форм жизни, в которых я должен испытать себя и к которым должен приготовить себя, как я готовил себя к предшествующей форме жизни. Я говорю про ту возможность, что вас разгонят, запрут, сошлют (хотя это не может быть). Впрочем, вы всё это знаете так же, как я. Как только центр один, то и все радиусы совпадают, я это много раз замечал. Пишу это потому, что люблю всех вас и хочу наибольшего с вами общения. [...]
  
   Аркадий Васильевич Алехин (1854--1918) -- из богатой купеческой семьи в Курске, бывший студент Петровской сельскохозяйственной академии, одно время увлекшийся религиозно-нравственными взглядами Толстого. Весной 1889 г., совместно с своими братьями Митрофаном и Алексеем, организовал земледельческую общину в Шевелеве, Дорогобужского уезда Смоленской губ., которая, просуществовав около двух лет, распалась. С Толстым познакомился в 1889 г. в Ясной Поляне. В 1892--1893 гг. работал с Толстым, оказывая помощь голодающим крестьянам. Позднее, в 1905--1914 гг., был курским городским головой.
  
   В. И. Алексееву.
   1889 г. Августа 22.
   [...] Вы говорите, что вы как будто плачетесь на жизнь. Нет, вы не плачетесь, а вы недовольны -- не ею, -- но собою в ней, как и я всегда в хорошие минуты недоволен. А вы всегда недовольны, потому что всегда стремитесь к лучшему и с одной ступени всегда переставляете ногу на другую. И помогай вам Бог. Только на днях приехал один бывший морской офицер Ругин, друг и товарищ теперь по жизни Бирюкова и рассказывал про Алехинскую общину в Смоленской губернии, Дорогобужского уезда. Живут они там 15 человек -- 8 мужчин, 7 женщин -- прекрасно, трудолюбиво, воздержно -- картофель, горох, снятое молоко не всегда, а чай два раза в неделю, и чисто и любовно, помогая окрестным бедным, но одно не совсем хорошо, это то, что некоторые из них думают и говорят, что христианину нет другой жизни, как в общине, что во всякой другой жизни, например, такой, как вы, как я, мы участвуем в людоедстве -- сработаем на 30 к., съедим на рубль. И мне это нравится -- нравится то яркое выставление греха, про который мы так склонны забывать, но в ответ на это и в связи с воспоминанием о вас приходит в голову следующая воображаемая история, которую я бы желал написать, коли бы были силы и время. Живет юноша, поступает в учебное заведение, предается науке; но скоро, увидав и тщету и незаконность досуга и жира научников, бросает, идет в революцию; но познав гордость, жестокость, исключительность революционеров, бросает, идет в народ. В народе суеверия, эгоизм борьбы за существование отталкивают его. Может даже пойти на время в православие, в монастырь -- лицемерие. Попадает в общину -- тоже находит не то -- выходит. Тут сходится с женщиной, которою увлекается, тем более, что она как будто разделяет его стремления -- сходится, родит детей, находит в ней совсем другое, не то, чего он ждал, мучается с ней. Она бросает его. Он остается один и живет у приятеля, сам не зная, что делать, как жить, но, как и всегда, везде любя людей вокруг себя и помогая им, и тут умирает. И умирая говорит себе: неудачник я, пустой, дрянной человек, никуда не годился, за что ни брался, ничего не мог доделать, никому даже не нужный, никого не умел даже привязать к себе. И, ударяя себя в грудь, говорит: Пустой, дрянной я человек, боже, милостив буди мне грешному. Я думаю, что ему хорошо, и я желал бы быть им. Такой спасется и вне общины.
   Живу я хорошо. Из детей моих близка мне по духу одна Маша. А те, бедные, только тяготятся тем, что я торчу перед ними, напоминая им о том, чего требует от них и совесть. Но живем дружно. Я стар, и мне легко так думать, но думаю, что и вам можно и даже должно так думать, а именно: Жить мне здесь остается очень недолго -- есть поступки, последствия которых проявляются только в этой жизни и даже в этой очень скоро уничтожаются -- это поступки себялюбивые, устройства себе приятностей и материальных и отвлеченных, как-то -- удовлетворение похотей и славы людской; и есть поступки, последствия которых отражаются на моей душе (бессмертной душе), которая куда-то пойдет, и которые делают ее лучше, более готовой к переходу туда, или хуже и менее готовой к переходу. Очевидно, не стоит делать первые -- для себя и для людей, а прямой расчет делать вторые -- для своей бессмертной души и для Бога. И как только рассудишь так, так легко станет. [...]
  
   А. А. Пастухову.
   1889 г. Августа 25.
   [...] будьте тише, спокойнее, помните, что Бога нет ни в громе, ни в молнии, ни в порывах ветра, а он в тишине. Не ищите подвигов, не бойтесь осуждения людей и еще меньше ищите их одобрения, а ищите удовлетворения в самой внутренней душевной глубине.
  
   Алексей Алексеевич Пастухов (р. 1868) -- товарищ А. В. Дольнера, студент Академии художеств, позднее учитель в Туле и Белеве. С Толстым познакомился через Дольнера 5 мая 1889 г. в Туле, куда Толстой заходил по пути из Москвы в Ясную Поляну. (Об этой встрече с Толстым А. А. Пастухов написал воспоминания; не напечатаны.) У Пастухова в Белеве Толстой был в июне 1889 г., когда ездил навестить свою сестру Марию Николаевну, жившую в то время в Белевском женском монастыре.
  
   М. А. Новоселову.
   1889 г. Август.
   [...] главное, постарайтесь не смотреть на всякие преследования и вмешательства в вашу жизнь и нарушения ее течения как на нечто случайное, от которого надо как-нибудь поскорее избавиться, а как на самое важное дело жизни (на отношение к уряднику, попу, губернатору, на которое надо употребить всё внимание, чтобы поступать с этими людьми по-божьи и по-божьи же с теми учреждениями, которых они служат представителями, т. е., чтобы не нарушить любви, или хоть готовности любви к людям, и не признать того заблуждения, которому они служат). Прекрасно подразделение, которое делает один живой еще американец, современник Гарисона, Балу, приславший мне свои брошюры о непротивлении, между повиновением и покорностью властям. Повиноваться не должно, говорит он, и власти, основанной на насилии, прибавляю я, потому что, если она основана на насилии, она имеет предметом зло, но надо покоряться ей, т. е. не противиться. Ко мне приедут, как к Алехину, и скажут, чтобы я показал им свои бумаги, или поехал бы с ними, или подписал бы что-либо, я считаю справедливым и желаю во всем этом отказать им в повиновении, но не буду и противиться им. Они будут брать мои бумаги, будут нести и сажать и везти меня куда бы то ни было. Я даже не желал бы отвечать им, как только они спрашивают меня в силе власти, признаваемой ими, но отрицаемой мною.
  
   В письме, на которое отвечает Толстой, М. А. Новоселов сообщал, что получил от А. В. Алехина письмо с описанием обыска в их общине, высказывал свои мысли в связи с этим событием и писал о преследованиях его самого со стороны местных властей.
  
   Н. Н. Страхову.
   1889 г. Сентября 12.
   [...] Понравилось мне особенно то, что, по его мнению, совершенно обратно тому, что проповедуется всеми, всякий шаг физиологии вперед всё больше и больше рассеивает заблуждение об механическом объяснении всех явлений мира.
  
   В. В. Майнову.
   1889 г. Сентября 13.
   Я внимательно прочел присланный вами учебник международного языка1 и нахожу, что этот язык вполне удовлетворяет требованиям международного европейского (Европа с колониями, включая Америку) языка. О всемирном языке, включающем Индию, Китай и Африку, еще далеко думать; и считаю дело это -- усвоение европейцами одного языка -- делом первой важности, и потому очень благодарю вас за присылку и буду по мере сил стараться распространять этот язык; и, главное, убеждение в его необходимости.
   [...]
  
   Владимир Владимирович Майнов (р. 1871) -- сын географа и литератора Владимира Николаевича Майнова; эсперантист, переводчик на язык эсперанто; литератор, сотрудник русских, французских и американских газет.
  
   1 Д-р Эсперанто, "Международный язык. Предисловие и полный учебник", Варшава 1888.
  
   T. Л. и C. Л. Толстым.
   1889 г. Сентября 21.
   [...] Смотрите, старайтесь, чтоб у вас вышло. Узок путь всякий настоящий. С одной стороны -- боязнь, как бы не пропустить чего и оттого беспокойство, торопливость, мешающие получению хороших, здоровых впечатлений, с другой стороны апатия, привычность -- играть в винт в Париже и оттого отсутствие всяких новых впечатлений. Так вот желаю вам середину -- и не торопиться и не зевать, и, главное, держать себя в порядке, не объедаться, не уставать, не делать эксесов никаких. Главное же, уважать всё неизвестное и доходить до конца. [...]
  
   T. Л. Толстой.
   1889 г. Сентября 25.
   [...] В наш век есть одна сторона -- главная -- жизни, которой никто не интересуется. А ты поинтересуйся непременно. Это религиозная сторона. Послушай наилучших проповедников и в Madelaine1 католиков и протестантов, и рационалистов -- должны быть. Это сторона меньше всех шумит, а важна. Сестер милосердия St. Vincent de Paul2 и др., что можешь, узнай. [...]
  
   1 Церковь св. Магдалины в Париже.
   2 Община сестер милосердия в Париже, названная по имени основателя ее Винцента де-Поля (1576--1660).
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Сентября 27.
   [...] Таня с Сережей уехали на Парижскую выставку. Мне истинно жаль ее. Это, знаете, как ослабевающему больному дают всё более и более сильные возбуждающие. Но она очень мила и добра. [...]
   Илья нынче уехал. [...] Он совершенно спит и видит во сне экипажи, лошади, охота, хозяйство. Удивительное это дело, как каждый человек живет в своей атмосфере, везде носит ее за собой и ревниво блюдет за тем, чтобы ее кто-нибудь не разрушил. И пробить эту атмосферу нельзя, он все силы души направляет только на соблюдение ее, чтобы не остаться без нее голым. Есть люди голые, вот эти-то хороши.
   Мы с женой живем недурно. Она мягче; иногда мне кажется, что она хочет быть мягче; но суеверия ужасно тверды в ней. И не суеверия, а инерция. Кроме того, духовная сила имеет мало влияния на нее, не двигает ею, а одни физические низшие силы. Кроме того, тут много напутано и напорчено мною. Смотрю так: если я могу передать ей то, что может облегчить ей жизнь, считаю нужным передать (это редко, никогда не бывает до сих пор); если она дает отпор, утруждает жизнь, говорю себе: это тебе работа, ну-ка покажи, насколько ты веришь в то, что исповедуешь. И это тоже редко, почти никогда не делаю. А все-таки идет лучше. [...]
   Маши очень хороши обе. Живут внутренней жизнью, т. е. истинной. Маша моя учит детей по утрам, пишет мне письма и переписывает и читает и хочет языками заняться, английским, французским и немецким. Все ее любят, и везде ей хорошо. О вас, о женитьбе, мы ничего не говорим с ней, но о вас, разумеется, вспоминаем и говорим. Пускай живет сама. Я боюсь с ней всегда, как бы не влиять на нее в какую бы то ни было сторону. Одно знаю, что никогда я от нее не видал попытки компромисса, ослабления требований от себя. [...]
  
   Левенсону.
   1889 г. Сентября 29--30.
   [...] Нас не должно удивлять то, что мы имеем одни и те же мысли относительно нашей жизни. Наша жизнь, которая отличается одна от другой и о которой мы имеем различные мысли, есть только видимость; истинная жизнь во всех и повсюду одна и та же, и это не может быть иначе, так как всё, что действительно живет, живет не само по себе, но живет (как мы это чувствуем в себе) во всем и в нас, и через всё и через нас живет один и тот же Бог. [...]
  
   П. Г. Хохлову.
   1889 г. Сентября 29--30.
   Дорогой друг Петр Галактионович, сейчас получил ваше письмо, и слеза прошибла меня, и теперь пишу со слезами на глазах. Друг мой. Как бы я счастлив был, коли бы мог помочь вам, но то, что предстоит вам решать, вы решите тем лучше, чем более будете одни, т. е. с Богом. Мне-то хочется видеть вас, и потому, в отношении приезда ко мне, делайте так, как Бог на сердце положит. Паскаль говорит, что умирать приходится одному (но не один, ибо Отец со мной), и жить истинной жизнью тоже всегда приходится одному. Вы каетесь, говорите, что не по-христиански разрешили вопрос с родителями, вы сами знаете лучше и один только знаете, в чем согрешили, и что могли сделать иначе, и что вперед в таких случаях будете делать иначе, но я только хочу сказать вам, чтобы вы не думали, что разрешение семейного вопроса, как я его разрешаю, я считаю хорошим. Я знаю свои грехи и каюсь и стараюсь вперед не делать их. Каждый разрешает это по-своему, и истина о мече и разделении остается одинаково истиной для всех, как ни разрешай. Я одно хочу сказать вам -- то, что я опытом изведал -- чем руководствоваться в сложных случаях, -- в тесноте жизни, когда попадешь в нее и чувствуешь, что один, только один есть путь, и что будет всё дурно, если не попадешь на него. Я вот что думаю: волю отца, в чем она состоит, что ему нужно, зачем он всё сделал и делает (если так по старой привычке и для образности выразиться), какая цель вашей и моей жизни -- этого не дано нам знать, и когда мы воображаем, что знаем цель отца, мы путаемся самым жестоким образом. Знать мы его цели не можем уже потому, что она бесконечна, но мы знаем и можем всегда знать, делаем ли мы его волю, то, зачем мы живем, то, чего он от нас хочет. Он как на вожжах держит нас, и мы, как лошадь, не знаем, куда придем, зачем, но знаем по боли, когда идем не туда, куда надобно, и по свободе, отсутствию стеснения, что идем, куда надо. И потому опытом и всем существом узнаем, что первый, главный и единственный (потому что остальные включены в него) признак исполнения воли божьей это то, что нам легко, не больно, даже радостно. Он этого хотел, любя нас, и мы знаем, что это нужно. Второй признак, но в зависимости от первого, это то, чтобы другим было не больно, чтобы моя деятельность не вызывала стона страдания. Вот тут-то и задача: одно как будто исключает другое. Но "как будто". Когда это кажется, это признак только того, что жизнь совершается в тесноте, что безразличной ширины тут мало, что истинный путь тесен, тесен, как острие ножа, но он есть. Чувствуя чужие страдания, как свои, что вы и делаете, можно и должно найти тот путь, при котором будет легко. И это будет тогда, когда я сделал всё, что мог, для облегчения страданий других, зависящее от меня. Есть этот путь, милый друг. Молиться надо, т. е. общаться с Богом, и путь этот находится. И чем труднее его отыскивание, тем он радостнее. Да, человек должен быть свободен и всемогущ, и есть одно направление, по которому он свободен и всемогущ, и можно найти его. Но есть и 3-ий признак, который я нашел для себя. Это не уменьшение, а увеличение души. Этот признак дорог тем, что он поверяет выбор. Если поступок, род жизни, плоть принижает и умаляет душу, это не тот. Не то, чтобы можно было этот признак принять за руководство, помилуй Бог, но все силы употребить на отыскание пути между страданиями от меня других и стеснением, испытываемым мною, и, наметив себе этот путь, можно проверить справедливость его этим признанным. Писал бы еще, но мне помешали. Тронуло меня в письме вашем то, что я узнал свои духовные борьбы. Целую вас и люблю очень, очень, очень.
  
   Петр Галактионович Хохлов (1863--1896) -- студент Московского инженерно-технического училища, оставивший училище, не кончив курса, и поселившийся в общине А. В. Алехина в Шевелеве. Заболел психическим расстройством. Умер в больнице для душевнобольных. С Толстым познакомился летом 1889 г. в Ясной Поляне.
   В письме П. Г. Хохлов писал о своем выходе из Технического училища, разрыве на этой почве со своими родителями и о сомнениях, связанных с его поступком.
  
   T. Л. Толстой.
   1889 г. Октября 2.
   [...] Ты верно набираешься впечатлений, как закупают нужный материал, не разбираясь. Дома увидишь, годится ли он и стоил ли заплаченного.
   [...] Маши живут очень хорошо. Уже тем хорошо, что без всяких удовольствий не скучают. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Октября 2.
   [...] А я так радуюсь на ваше сиденье одинокое! Очень, очень хорошо для души одиночество для того, кто может переносить его, а я думаю, что вы можете. [...]
   [...] Нехорошо, разумеется, когда из-за ближайшей конечной цели забывается бесконечная, т. е. направление, но это естественно нам. Главное же, тут нет потворства себе, а напротив. А если есть, то это дело того, кто грешит с Богом, наше же -- только учиться тому хорошему, которое есть в них, а во мне нет. [...]
  
   Е. Н. Воробьеву.
   1889 г. Октября начало.
   Продать или дать вам земли я не могу, потому что не имею ее, не имею уже потому, что считаю всякую собственность злом и помехой для христианской жизни, а тем более собственность земельную. По этому же самому и не желал бы покупать для вас землю. Вы пишете, что разделяете мои взгляды на жизнь. Взгляды мои на жизнь не мои, но Христа. По учению же Христа весь закон и пророки в любви к Богу и ближнему и один из главных соблазнов в осуществлении этого в устройстве своей жизни, в заботе о завтрашнем дне. Матфее, VI, 19--34. Если вы позволите мне дать вам совет, то я дал бы вам следующий: не изменяйте своей жизни во внешнем, а изменяйте, чем больше, тем лучше, во внутреннем, приближайтесь, сколько можете, к идеалу Христа, устанавливайте царство Бога внутри себя чистотой жизни, смирением, любовью к людям, и жизнь ваша устроится наилучшим образом. Если бы вы были офицером, прокурором, исправником, попом, я понимаю, что вы, уразумев Христа, истину, необходимо старались бы изменить жизнь; но в вашем положении начальника станции разве нельзя быть христианином? Трудиться за других, переносить оскорбления даже, всегда со всеми быть терпеливым и добрым? Я уверен, что можно. Трудная будет жизнь, труднее, чем если бы вы работали на своей земле; я думаю, что да? Но для истинного блага, которого вы ищете, тем лучше. Цель ведь ваша не та, чтобы жить трудами рук своих, непосредственно, а та, чтобы жить по-божьи, "спасти душу", как прекрасно говорит народ, и это можно всегда и везде. Приведет вас Бог жить на земле -- прекрасно, а нет, и так можно жить, и еще лучше. [...]
  
   Ефим Николаевич Воробьев (1852--1914) -- уроженец Ставрополя, железнодорожный служащий, участник нескольких земледельческих общин на Кавказе и в Донской области. Письмо его к Толстому неизвестно.
  
   О. Н. Спенглер.
   1889 г. Октября 17.
   .... Так немного, недолго нам жить временной жизнью, что, право, не стоит того -- не жить хорошо, если только особенно сильные соблазны или страсти не сбивают в сторону.
   .... У меня теперь сделалось вот что: прежде, бывало, хотелось совершить подвиг -- удивить и людей, и Бога даже, и себя даже, всё натуживался, всё придумывал, как бы чем бы пожертвовать, а теперь боишься подвигов, блеска, треска, сторонишься от всего такого; а только как-нибудь, как-нибудь потихоньку, не слишком скверно, чтобы стыдно не было слишком перед Богом или перед совестью, прожить эти годочки, которые остались. Ну, у вас немножко больше остается, побольше у вас и соблазнов, но ведь всё то же. Прежде я говорил себе: я сделаю нечто важное и значительное из моей жизни; а теперь говорю, -- как бы только не совсем изгадиться и не напортить в то короткое время, которое остается. Я так думаю и чувствую и этого же и вам желаю. Очень покойно и радостно. Выгода главная та, что для совершения подвигов другие люди могут мешать, и всегда есть такие мешающие люди, а для того, чтобы как-нибудь прожить не постыдно только, ничто не мешает.
  
   П. Г. Хохлову.
   1889 г. Октября 18.
   [...] Я сейчас получил письмо от вашего отца, которое очень тронуло меня. Это не шутка, милый друг, надежды и труды, направляемые этими надеждами, в продолжение 20 лет. Ему должно быть больно, больно, ужасно больно. И не могу я примириться с тою мыслью, чтобы учение о благе, исполняемое в жизни, могло иметь такие последствия. Что-нибудь тут не так. Если тянешь и затягиваешь узел на шее близкого человека, надо перестать тянуть. Посмотрите, дорогой друг, хорошенько себе в душу: всё ли то, что вы делаете, вы делаете для Бога. Нет ли тут доли славы людской? Это желание славы людской до такой степени похоже подделывается под дело божье, что ее часто не узнаешь. Но вы найдете, коли поищете, потому что вы искренни, а если найдете и откинете прочь, может быть и в силах будете окончить училище. Отец может умереть в то время, когда страдает от вас, страдает недоброжелательством к вам, ко мне наверное, может быть и к Христу. Только можно несомненно утверждать верность пути, когда шествие по нем не заставляет страдать никого. Предписывать, даже советовать я не могу, дело это слишком важно, и решение его только в глубине вашей души. Но на весы я кладу песчинку того, что если вы огорчите отца, мне больно будет. Выходите из училища, но тогда, когда это не будет заставлять страдать отца. Еще песчинка. Рахманов теперь у нас, и он не слыхал моего мнения, сказал: "напрасно он выходит". Знаете еще что? Зачем эта поспешность? поспешность подвига, страдания? Как будто вы сомневаетесь в том, что и после 2-х лет в училище вы будете точно такой же нравственно. Откладывать, самому откладывать исполнение воли Бога, своих нравственных требований -- нельзя и не хорошо, но здесь нет ясных, определенных нравственных требований, а есть дилемма нравственная же. Ах, не поддавайтесь желанию совершить подвиг. Имейте прежде всего в виду отрицательное, т. е. то, чтобы не сделать дурно, не сделать такое, в чем бы пришлось раскаиваться. Если стремитесь к первому, всегда встретятся люди мешающие, и придется им делать больно. Для второго же никто мешать не может и никому не придется делать больно.
   Помолитесь и думайте с Богом, милый друг.
  
   Г. И. Хохлову.
   1889 г. Октября 18.
   Учение Христа есть учение о благе и потому, если последствие учения Христа нарушает благо людей, то надо предполагать, что в понимании учения Христа есть ошибка и надо искать эту ошибку до тех пор, пока не будет найден такой путь, при котором не нарушается ничье истинное благо. Позвольте мне дать вам совет. Если он не понравится вам, пожалуйста, простите меня и верьте, что я пишу то, что пишу, только руководствуясь желанием блага вам и вашему сыну. Совет мой вот в чем: постарайтесь не сердиться на вашего сына, подавить в себе чувство оскорбления, если вы его испытываете, вызовите в себе самые лучшие чувства ваши к сыну и только в таком миролюбивом и любовном настроении говорите с ним. Вы покорите его любовью. Ведь всё, что он делает и хочет делать, он делает только из желания исполнить волю Бога, главная заповедь которого есть любовь. Если вы будете руководиться тем же, то не может быть, чтобы вы вместе не нашли того, что следует сделать, и не согласились бы. Пожалуйста, примите эти слова не за фразу, а сделайте так, или еще лучше, как сказано в Евангелии Матфея, XVIII, 15, 16, 17. Во всяком случае прошу вас не иметь ко мне дурного чувства, так как это было бы несправедливо, потому что я не имею к вам, ни к вашему сыну никакого другого чувства, кроме самой искренней братской любви.
  
   Галактион Иванович Хохлов (р. 1842) -- московский биржевой маклер, отец П. Г. Хохлова. 5 октября 1889 г. писал Толстому, что сын его под влиянием взглядов Толстого решил выйти из училища, и просил Толстого отговорить его от этого "необдуманного" шага. "Мы, его родители, -- писал он, -- я, отец, старый и больной человек, и мать его, жена моя, слабая, болезненная женщина, и он у нас единственная опора".
  
   А. Г. Холлистеру (A. G. Hollister).
   1889 г. Октября 18.
   [...] Я думаю, что идеалом христианина всегда было и должно быть полное целомудрие, и очень ценю ваши книги на эту тему.
   Знаю, что вы, шекеры, всегда говорите правду и того же ожидаете от других, и потому скажу вам совершенно откровенно всё, что я думаю о ваших религиозных взглядах. Я думаю, что вы исповедуете истинную христианскую религию и ведете истинную христианскую жизнь, но вы верите в две вещи, в которые я никогда не смогу уверовать и в которые вам не следовало бы верить: во-первых, в святость всей библии, включая ветхий завет и послания и откровения матери Анны,1 и, во-вторых, в воплощение духов.
   Истинное откровение божие содержится лишь в словах Иисуса, которые приведены в евангелиях, и только они могут руководить нами. Нет других духов, кроме нашего духа, который всегда борется с материей. Дух есть противоположность материи, но проявляется только в материи. Всякое проявление духов без материи есть обман. [...]
  
   Алонзо Холлистер (Alonzo G. Hollister, p. 1830) -- американец, сектант-шекер; в письме к Толстому от 23 сентября 1889 г. из Mount Lebanon излагал учение шекеров, писал, что основное их правило -- безбрачие.
  
   1 Анна Ли, руководительница шекеров.
  
   С. Т. Семенову.
   1889 г. Октября после 15.
   [...] Ваши наблюдения над народом и их воззрениями очень грустны; но я знаю, что это правда и что истинная христианская проповедь между нашими крестьянами теперь труднее, чем если бы они никогда не слыхали про Христа. Среди народа существует представление о том, что есть две веры -- одна неученая, глупая, мужицкая в то, что Христос смирялся, прощал, жалел людей и нам так велел, но что эта вера старая, нынче уже оставленная умными людьми, тем более, что по этой вере нельзя ни богатеть, ни судиться, ни воевать, ни драться, ни пить, ни распутничать, а без этого нынче нельзя. Так это глупая вера одна, а другая вера попов, господ, купчая, вера ученая по книгам, по которой всё можно, только уметь соблюдать все законы перед правительством и церковью. Я знаю, что таковы мнения огромных масс, и это ужасно. -- Ужасно, если знать это и смотреть на это, праздно ужасаясь; но дело в том, что никто из нас не должен и не может быть празден, если признает то, что он живет не по своей воле, не для своего удовольствия, а для исполнения воли божьей, вложенной ему в сердце. Если человек не видит той страшной дикости, в которой живет народ, то он и не страдает от этого, если же он видит и страдает, то это страдание неизбежно призывает его к деятельности, а деятельность утишает страдание. Только лже-либералы любят расчесывать свое сострадание к бедности и невежеству народа, продолжая жить на его шее и чуждаясь его. Да, надо проповедывать всеми средствами, которые даны нам, но прежде всего своей жизнью. Чем больше живу, тем больше убеждаюсь, что голод матерьяльный ничто в сравнении с голодом духовным, и потому не столько грех не подать хлеба телесного, чем хлеба духовного, тем более, что последнего люди не просят, полагая, что они сыты. [...]
  
   С. Т. Семенов писал о своей жизни, работе и результатах своих наблюдений над жизнью крестьян. "У всех и каждого, -- писал он, -- почти одно и то же стремление к легкой, беззаботной жизни, к довольству, почету -- и тому подобное".
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Ноября 1.
   [...] Во 1-х, о книге Ballou. Я очень рад, что она на вас произвела такое же впечатление, как на меня -- восторга, желания общения с ним, выражения ему своей благодарности и любви, что я и исполнил. И вы, пожалуйста, не оставляйте своего намерения и напишите ему. Еще чувство, которое я испытал при этом чтении -- это было чувство недоумения: каким образом эти мысли, самые важные для людей, мысли, которые восторжествуют неизбежно и сделаются общими, каким образом такие мысли, так сильно выраженные, напечатанные, изданные, так замолчаны, что ни Гаррисон-сын, которого я спрашивал, ни все те американцы, которых я видел (человек 10, и всё люди религиозные), даже не слыхали ничего про это и не знают имени Ballou. Совершенно то же, что в первые времена христианства, образованные римляне 50 лет после и не слыхали. Только тогда была одна ступень, а теперь другая. И кажется мне, что наше участие в деле будет состоять в том, чтоб уже сделать невозможным замалчиванье. [...]
   Не знаю, пошлю ли вам выписку из дневника, хотя Маша списала ее. Не пошлю, потому что это слишком задушевное, не сложившееся еще вполне, не выразившееся душевное движение. Ход его нарушится. [...]
   [...] понятия бесконечности пространства и времени сами в себе содержат противоречия и не укладываются в человеческом уме, а они есть, без них нельзя думать. Но ведь это противоречие происходит только оттого, что мы думаем о том, о чем нам вовсе не нужно думать, для забавы думаем. Нам о времени и пространстве думать совсем не нужно. Нам нужно думать только о своей жизни; и в жизни думать только о том, как быть совершенным, как Отец. Что если бы мы представили себе не то, что мы счастливы, но что мы совершенны, что мы совершенно довольны собой: ведь это было бы нечто ужасное. Ведь одно это предположение уничтожает всякое понятие о добре. Стало быть, как бы мы ни шли вперед совершенствуясь, необходимо, чтобы впереди нам открывалось бы бесконечное поле совершенства. Без бесконечности совершенствования не было бы жизни. Стало быть, бесконечность, когда мы думаем о том, о чем следует думать, не только не противоречива, но необходима. Без нее нет понятия жизни. Живем же мы и мыслим в пространстве и времени, а потому нам и необходимо мыслить пространство и время бесконечными.
  
   В. В. Майнову.
   1889 г. Ноября 1.
   Очень радуюсь выраженному вами желанию работать общее дело Христово; но не берусь указать вам какое-либо определенное дело, во 1-х, потому, что не знаю вас, ни вашего возраста, ни образования, ни положения, а во 2-х, потому, что работу эту указывает каждому человеку его внутренний голос, т. е. совесть. В 3-х, и главное, потому, что Богу, по моему понятию, не нужно от нас никакого дела, так, как не нужно и никаких жертв -- Богу нужно одно: то, чтобы мы соблюли и возрастили тот талант, ту божественную сущность, которая поручена нам как дитя няне, которая дана нам, разумея под этим талантом не какое-либо увеличение умственное или образования, а увеличение только нашей любви к Богу и его твари. Так что человек, исполняющий это дело божие, всегда неизбежно исполняет и всё остальное и будет, сам не зная того, многообразно полезен всем людям.
  
   В письме от 25 октября 1889 г. В. В. Майнов просил Толстого сообщить ему, чем он мог бы быть полезен для людей.
  
   Т. Л. Толстой.
   1889 г. Ноября 1.
   [...] Ты так описала Гельбиг, что я ее полюбил, а, главное, за то, что тебя они любят или делают как бы любят. Да и за что не любить вам, да и всем людям, друг друга. Мне всё чаще и чаще благочестивые размышления приходят, именно в этой форме: так недолго тут жить, и так не особенно-то привлекательна эта жизнь, несмотря даже на красоту Неаполя, что не стоит того делать дурное, а, главное, разрывать столь свойственные, радостные (единственно радостные) любовные отношения. Непременно надо улыбаться душою не переставая, а этого невозможно делать, как только вообразить себе, что сердишься или не любишь кого-то. Ты что-то подобное раз написала, и это мне было радостно. Да только ты не в Риме или в вилле, где тебе все льстят, выучись, а в своей комнате, у колодца, где дымит или стучит. А стоит только, чтоб в душе улыбалось, и у колодца будет не хуже Рима. [...]
  
   Неизвестному.
   (О перемене внешней жизни)
   1889 г. Ноября 5.
   Я чувствую, что вы много перестрадали нравственно, и мне хотелось понять вас, но с одной стороны вы были расстроены, с другой я не сумел достаточно добро обратиться с вами; и я только догадывался, но не понял то, что происходит в вас.
   Я пережил тот же переворот, который описываете в своем письме, и знаю, что после того совершенного изменения, которое происходит внутри, кажется, что необходимо должно произойти соответствующее изменение и внешней жизни. Но это несправедливо. Внутренняя перемена делает то, что человек относится иначе к внешнему, так что те же внешние условия получают совершенно другое значение.
   Со мной, по крайней мере, было это. Мне хотелось всё изменить; но оказалось, что изменить всего я не мог, именно на основании тех самых основ, во имя которых я хотел изменить, т. е. я хотел устроить себе такую жизнь, в которой я мог бы любовно служить людям, но для этого я должен был нарушить любовные отношения, прежде установившиеся, и заменить их ненавистью. И кончилось тем, что я не изменил свою внешнюю жизнь, но мое отношение к этой жизни невольно изменилось, вследствие моей внутренней перемены. И вот прошло несколько лет, и я увидал, что то, что мне так хотелось изменить, -- незачем изменять. Желал бы очень, чтобы вы испытали то же самое.
   Главное же, не знаю, говорил ли я вам про это, -- это то, чтобы понимать то, что сказано (Матфей, ХХV), что и я, и вы (и не говорите, что между мною и вами есть разница), жизнь наша не дана нам для нашего увеселения или радости, а мы рабы, орудия, органы Бога, которым предназначено делать его дело (а дело, кажущееся незаметным, которое вы сделаете, может быть в тысячу раз важнее громких дел нам известных), и, ежели мы делаем это дело, нам хорошо, где бы ни были, в каких бы условиях ни были, больные или здоровые, старые или молодые. Дело же его есть одно: возрастить порученный мне талант, божественную искру, взращивать же его нельзя иначе, как любя ближних и служа им, как и сказано в конце той же главы.
  
   Е. И. Попову.
   1889 г. Ноября 1--10.
   [...] Я и прежде говорил и чувствую справедливость, что надо говорить не "скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается", а наоборот -- "скоро дело делается, а не скоро сказка сказывается". Я решил давно, что так как мне остается жить недолго, а кажется, что нужно еще кое-что сказать, чего, по всем вероятиям, я не успею сказать самым наилучшим образом, то надо оставить авторское кокетство, а писать, как напишется, но вот никак не могу. [...]
  
   В. П. Золотареву.
   (О бессмертии)
   1889 г. Ноября 10.
   [...] Напишу хоть несколько слов на самый главный вопрос ваш о вере в свое бессмертие. Боюсь говорить фразы, придумывать о таком важном, задушевном для всех и особенно для вас вопросе, скажу то, что я испытал и испытываю:
   Было время, что я, как прежде вы, совсем не только не верил, но не понимал возможности бессмертия. Помню, на меня находил тогда ужас при одном представлении о смерти. Потом изменилась моя жизнь, главное -- мое воззрение на благо в жизни, и я перестал думать о смерти; если же и думал, то страха не было, как теперь у вас, хотя и не было уверенности в бессмертии; но потом пришло время, когда я опять стал думать о смерти, и уже без страха, а с радостью, -- особенно в тяжелые, запутанные минуты. Есть в этой жизни такое состояние, при котором не видишь смерти, а видишь и сознаешь только жизнь вечную. Как бы в туннеле есть такое положение, в котором видишь свет, -- это положение по направлению туннеля. И в жизни то же, если стоишь по направлению воли Бога, то видишь жизнь вечную, станешь к ней боком -- и видишь мрак. Вера в бессмертие дается не рассуждением, а жизнью. Признак того, что живешь той жизнью, которая приводит к сознанию своего бессмертия, это то, когда живешь только перед Богом, можешь себя привести в общение с Богом, совершенно независимо от мнений людских, когда можешь сказать себе, что то, что я делаю, я точно так же делал бы, если бы никто, никогда и не знал этого. Это-то главное я и хотел сказать: пытайтесь почаще жить только перед Богом, и вы почувствуете, как утвердится ваша вера. Собственно это не вера утверждается, это только разрушается напущенное на нас ложной жизнью суеверие смерти, -- человек повернется лицом к свету. [...]
  
   Василий Петрович Золотарев (р. 1866) -- сын черниговского купца, в то время сочувствовавший взглядам Толстого; в 1889 г. жил под Москвой у своего брата Максима Петровича Золотарева, занимаясь сельским хозяйством. С Толстым познакомился в 1888 г. в Ясной Поляне. В письме от 7 октября спрашивал об отношении Толстого к вопросу "о бессмертии".
  
   А. Н. Дунаеву.
   (О неосуждении мирской жизни)
   1889 г. Ноября 10.
   Все мы подвержены тем же периодам упадка духа, дорогой Александр Никифорович.
   Не надо давать ходу своему чувству осуждения людей и мира, а вы даете ход не только в мыслях, но в письме. Есть средство умерять это недовольство, это страдание -- как-то сжаться, как-то умственно зажмуриться. И это нужно выучиться делать.
   А я так на днях был в Туле и видел всё, что давно не видал: войска, лавки, полицию и т. п. и захотел было осердиться на всё это, как бывало, да потом опомнился. Что это всё такое? Не что иное, как кипение или закисание, движение, перемещение частиц, страдания, наслаждения, убегание от одних и погоня за другими, и всё от подлежащего закону истины и добра. Что же тут дурного? Не только нет ничего дурного, но это радостно. Ведь это творится то, чего я желаю, для чего живу здесь. Царство божие на земле. Если я знаю, во имя чего это творится, к чему это неизбежно приведет, то я не могу не радоваться, глядя на это кипенье. Ведь разве может постигнуть тщету наслаждений плоти человек, не испытавший наслаждений, и благость страданий, тоже не прошедший через них. И сами люди себя учат и других, и предки -- потомков. И нет той судороги во всей этой кишащей жизни, которая бы не имела смысла и не вела бы к тому, во имя чего мне хочется осуждать эту кашу. Вот если бы кончилось это кипение, вот тогда точно ужасно было бы и можно отчаяться. [...]
  
   В письме от 7 ноября 1889 г. Дунаев писал Толстому о недовольстве своей жизнью и жизнью окружающих и о своем "бессилии в осуществлении поставленных идеалов".
  
   В. П. Золотареву.
   (О жизни как прохождении туннеля)
   1889 г. Ноября 11 и 12.
   [...] Да, сравнение это для меня вполне выражает мое понимание жизни вечной. Наше положение в этой жизни -- как положение удлиненного тела в трубе, в тунеле. Воля Бога в том, чтобы мы шли по направлению тунеля, и как скоро мы идем по нем (как идут дети), мы, во-1-х идем, движемся, живем и видим впереди себя бесконечный свет. Но стоит нам стать поперек, и нам нельзя уже идти, мы останавливаемся и перед собой видим мрак. (Это положение почти всех нас, вследствие соблазнов нашей жизни потерявших смысл, сознание истинной жизни, и на место ее получивших ложное сознание того, что наша плотская земная жизнь есть наша настоящая жизнь.)
   Надо повернуться -- стать лицом к Богу. (Иоанн, ХVII, 3.) Познать истинного Бога. В этом познании жизнь вечная. Так что и выходит то, что никто не может придти к Христу, т. е. понять, полюбить его учение так, чтобы исполнение его было радостно, как только тот, который привлечен будет к этому отцом -- познанием Бога, -- тем светом, который он увидит из тунеля, став в нем прямо.
   Без текстов, без связывания своей мысли со словами евангелия, скажу так: Полюбить жертву своей плотской жизни, отречение от нее, находить счастье в этом отречении нельзя только потому, что узнаешь учение Христа -- только оттого, что поймешь разумом его истинность. Это недостаточно. Для того, чтобы жертвы эти перестали быть жертвами и отречение было бы благом, нужно увидать Бога из своей тунели, установить общение с ним, чувствовать его и идти на его свет. Когда же это случится после остановки жизни и мрака, в котором находился, когда потерял его и стал поперек, тогда это делается особенно радостным и неудержимым. Не желайте чувствовать это, если вы не чувствуете, но дожидайтесь того, когда это придет. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1889 г. Ноября 13.
   Пишите, пишите, Поша! Это нужно, непременно нужно, и вы можете. Только просевайте хорошенько. Всё, что покажется не совсем ясным, натянутым, у вас это бывает в рассуждениях, выбрасывайте и дожидайтесь, чтоб созрело. У вас бывает часто и очень ясно и образно. Уже созревшего и вполне ясного для нас много, и это многое остается неизвестным и невыраженным. Так много злоупотребляют словом говоренным, писанным и печатным, что иногда совестно становится заниматься таким пустым и загаженным делом, а между тем это из всех практических дел несомненно самое великое. Я думал, что на меня одного подействовал так Ballou, но, вот, оказывается, что и на вас, и Черткова, и Горбунова, и Ругина он подействовал так же, точно нашел новую точку опоры, когда карабкаешься в трудном месте. Можно отдохнуть и подниматься дальше.
   Хохлов пугает меня. Что у него в душе? На сколько это перед людьми и на сколько перед Богом? Помоги ему Бог.
   Так пишите, Поша; а я только этого одного и желаю перед смертью, т. е. того, чтобы высказать то, что знаю о Боге и его законе. [...]
   Да чем Чертков мучается? Отчего нет спокойствия душевного? Знаете, я сам часто говаривал, что надо быть счастливым, что если ты в истине, то ты будешь покоен и радостен. Нельзя так говорить. Спокойствие и радостность для нас, грешников, несущих на себе грехи и предков и современников и свои (как я -- кучу целую), есть случайность счастливая. Спокойным и радостным будет только святой, и я буду стараться и стараюсь быть им; но не могу я быть спокойным и радостным, когда борюсь с грехами. И драгоценно указание евангелия, что Христос не всегда был радостен, а страдал, внутренно мучался. Я знаю, да и вы верно тоже, что некоторые внутренние страдания, от которых бываешь не радостен, а мрачен, ни за что не отдашь и не желал бы миновать. -- Если растешь, если рожаешься, то не может быть легко, а муки. Всегда радостен, ненарушимо спокоен по отношению мирских внешних дел -- да, но не по отношению внутренней борьбы с грехом. Стараться быть святым -- да, но не радостным, а то будет притворство. И таков Чертков: он правдив и борется с грехом с напряжением. Так ли я понимаю его? Так напишите ответы на все вопросы. На днях я думал, что в обращениях в письмах и в подписях: "дорогой", "брат", "любящий" есть что-то ненатуральное, и решил оставить это.
  
   В письме от 10 ноября 1889 г. П. И. Бирюков писал о своей жизни и жизни общих с Толстым знакомых, о предстоящем призыве П. Г. Хохлова к отбыванию воинской повинности и его намерении отказаться от службы; сообщал свои планы написать статью о непротивлении.
  
   Н. Н. Страхову.
   1889 г. Ноября 17.
   Спасибо, Николай Николаевич (я так запутался в разных эпитетах при обращении, что решил отныне не употреблять никаких), за письмо. Я очень дорожил вашим мнением и получил суждение гораздо более снисходительное, чем ожидал. В художественном отношении я знаю, что это писание ниже всякой критики: оно произошло двумя приемами, и оба приема несогласные между собой, и от этого то безобразие, которое вы слышали. Но все-таки оставляю, как есть, и не жалею. Не от лени, но не могу поправлять: не жалею же оттого, что знаю верно, что то, что там написано, не то что небесполезно, а наверное очень полезно людям и ново отчасти. Если художественное писать, в чем не зарекаюсь, то надо сначала и сразу.
   Очень радуюсь слышать о вас хорошие вести и о здоровье и о работах -- главное, что ответ Тимирязеву и краткий и кроткий. Это высший идеал. [...]
  
   Е. С. Толстой.
   1889 г. Ноября 27.
   Милая Леночка, если Таня передала тебе то, что я велел сказать тебе, именно то, чтобы ты не верила в свою болезнь, ты, верно, или посмеялась, или осудила меня, а это напрасно, потому что я серьезно думаю это, а о тебе и твоей болезни часто думаю, потому что тебя очень люблю.
   Я думаю, что всей нашей жизнью управляет духовная сила, и что потому от того, в каком состоянии наше духовное существо, зависит в большей степени и наше телесное состояние. Стоит, как твоя мама, вообразить себя больной, верить в то, что ты больна, и будешь больна. Она, твоя мама, действительно и мучительно больна; и стоит вообразить себе обратное, что ты здоров, и верить в это и будешь здоров. Но entendons nous:1 я помню и понимаю то, что когда у человека боли, или нога распухла, высохла, или даже ее оторвало ядром, он не может вообразить себе, что он здоров. И если бы вообразил себе, то вообразил бы хуже, чем глупость -- ложь. А надо вообразить правду и верить в правду. Правда же в твоем положении та, что если бы ты даже была принуждена лежать, у тебя все-таки есть глаза, уши, язык, руки, которые действуют и могут служить Богу и людям, а этого у многих нет, и потому твое положение не только не дурно, а очень хорошо; боли же твои начались недавно, и так как их и всякой болезни не должно быть, то они непременно пройдут (если даже с смертью, то все-таки пройдут), и потому надо верить, что они пройдут, а пока они есть, сколько возможно меньше о них говорить и думать, а пользоваться вполне тем, что есть. Кроме того, вообще надо помнить и думать, что мы очень счастливы и всеми теми удобствами и матерьяльной и духовной жизни, которые нас окружают, и теми людьми, которые нас любят и которых, главное, мы можем любить, и, главное счастье, что мы можем во всех возможных условиях быть добрыми и потому счастливыми. Так вот что я тебе хотел сказать, милая Леночка, и не для того, чтобы что-нибудь поговорить, а для того, чтобы указать тебе на то счастье, которое около тебя и в тебе и которое я хоть по слабому и редкому опыту, но знаю, что всегда можно найти. [...]
  
   Елена Сергеевна Толстая (1863--1942) -- дочь сестры Толстого, Марии Николаевны (1830--1912) и Гектора Виктора де-Клена (1831--1874); с 1893 г. была замужем за Иваном Васильевичем Денисенко (1851--1916).
  
   1 согласись:
  
   Н. Н. Ге (отцу).
   1889 г. Ноября 27.
   [...] я так же, как вы, живу, как чистый господин -- пишу, а кормить себя предоставляю другим. Чувствуется, что не хорошо, что есть тут доля потакания себе, но знаю и то, что хочу, всеми силами хочу, когда я сам в себе, хочу только одного -- служить Богу, -- которому нельзя служить иначе, как служа людям, -- и потому, когда я пишу в хорошем состоянии, то совесть радостна.
   [...] Читаю газеты, празднество 500-летия русской артиллерии,1 молебствия, речи, пальба, величие торжества, или еще 50-летие Мольтке ордена pour le mИrite2 и торжество это. Всё так важно, импозантно. Или дипломатические речи -- быть или не быть войне и кому с кем. Всё тоже так глубокомысленно, серьезно -- и с другой стороны, какой-то мещанин трясется, волнуется и заикаясь говорит, что он присягать и служить не будет по закону Христа -- и все говорят: да, сумасшедший, ведите следующего и следующего, а потом поедем обедать, играть в винт. И ceci tuera cela.3 Это так же верно, как то, что когда забрезжит только свет утра, что взойдет солнце и tuera темноту. Был у меня Алехин осенью. Живет он и они все удивительно. Например, вопрос половой они все решают полным воздержанием, жизнь святая. Но -- господи, прости мои согрешения -- осталось мне тяжелое впечатление. Не оттого, что я завидую чистоте их жизни из своей грязи, этого нет, я признаю их высоту и, как на свою, радуюсь на нее, но что-то не то. [...]
  
   1 Пятисотлетие русской артиллерии праздновалось 8 ноября 1889 г.
   2 Геллмут-Карл-Бернгардт Мольтке (1800--1891), германский фельдмаршал и военный писатель; играл одну из главных ролей в деле милитаризации Германии. Толстой прочел телеграмму в "Новом времени" о праздновании пятидесятилетия получения Мольтке почетного ордена "Pour le mИrite" ("За заслугу").
   3 это убьет то.
  
   Т. А. Кузминской.
   1889 г. Декабря 2.
   [...] Отношение мое ко всему, что я пишу теперь, такое, как будто я умер, и я потому ничего не разрешаю и ничего не запрещаю. [...]
   [...] Disciple1 очень скверно. Нагромождено всего куча, и всё это не нужно автору -- ничего ему сказать не нужно.
   Прочти Fort comme la mort.2 Это написано прекрасно и задушевно, оттого и тонко, но горе, что автору кажется, что мир сотворен только для приятных адюльтеров. [...]
  
   1 Поль Бурже, "Le disciple" ("Ученик").
   2 Гюи де Мопассан, "Fort comme la mort" ("Сильна как смерть").
  
   И. Д. Ругину.
   (О перенесении страданий)
   1889 г. Декабря 7.
   [...] Крест дается по силам, и вам выпал страшно тяжелый. Радуюсь слышать, что вы уже чувствуете силы легко нести его, если нужно продолжать нести его. Благодарите Бога за это; то, что вы приобретаете и приобрели в душе от этого испытания, то, что передумали, перечувствовали из-за этого, дало или дает вам такую силу и радость, в сравнении с которой ничто ваши страдания. Верите ли вы в это? Я верю и не могу не верить, потому что опытом знаю, что чем тяжелее были страдания -- если только удавалось в христианском духе принимать их, а вы так принимаете ваши -- тем полнее, сильнее, радостнее, значительнее становилась жизнь. Так часто повторяется не искренно, что страдания нужны нам и посылаются Богом, что мы перестали верить в это. А это самая простая, ясная и несомненная истина. Страдания, то, что называется страданиями, есть условие духовного роста. Без страданий невозможен рост, невозможно увеличение жизни -- от этого-то страдания и сопутствуют всегда смерти. Если бы у человека не было страданий, плохо бы ему было. От этого и говорят в народе, что того Бог любит, кого посещают бедствия. В этом смысл и Полюкратова кольца.1 Я понимаю, что человеку может сделаться грустно и страшно, когда долго его не посещают страдания. Нет движений роста жизни. Страдание есть страдание только для язычника, для непросвещенного истиной и в той мере для нас, в которой мы не просвещены. Но страдание перестает быть им для христианина -- оно становится муками рождения, как и обещал Христос избавить нас от зла. И это всё не риторика, а всё это для меня и по разуму и по опыту так несомненно, как то, что теперь зима. [...]
  
   Ответ на недатированное письмо И. Д. Ругина, в котором он писал об улучшении своего здоровья и страданиях, перенесенных в связи с болезнью.
  
   1 Толстой вспоминает древнее сказание о самосском тиране Поликрате. Ср. балладу Шиллера "Поликратов перстень".
  
   В. В. Майнову.
   1889 г. Декабря 8.
   [...] Форму обращения я не изменяю, потому что замечал, что измененная форма обращения стесняет более, чем не измененная, а значения не имеет как та, так и другая. Так зачем же стеснять себя?
  
   А. С. Зонову. Черновое.
   1889 г. Декабря до 20.
   Издавать журнал бесполезно. Издание журнала -- денежное дело. Если кому что есть сказать, то можно напечатать в существующих. [...]
  
   Л. Ф. Анненковой.
   1889 г. Декабря 25.
   [...] Очень, очень рад за вас, что болезнь не страшна вам, а если не страшна, то и не больна: главная боль ее в страхе. То, что вы пишете об этом, не только справедливо, но, главное, я чувствую, что это вы опытом узнали. [...]
  
   П. А. Буланже.
   (О смерти)
   1889 г. Декабря 25.
   [...] Страдания от болезней и препятствия к занятиям, которые мы испытываем от болезней, происходят не от болезней, а от нашего отношения к смерти. Если мы признаем, что смерть есть необходимый конец нашего плотского существования и что в этом предстоящем конце, так же, как и в продолжении этой жизни, нет ничего ни хорошего, ни дурного, то страдания перестанут быть мучительны и не будут препятствовать жизни. Если бы человек не сомневался нисколько в неразрушимости своей жизни после смерти, то все болезни представлялись бы ему только условиями перехода из одной формы жизни в другую, перехода скорее желательного, чем нежелательного, и тогда он переносил бы боль от болезни так же, как мы переносим боль от напряжения труда, которая, мы знаем, кончится добром. И не было бы страдания, и не было бы сознания прекращения деятельности, потому что во время болезни мы имели бы определенную деятельность готовиться к новому состоянию; что это так, мы все в состоянии испытать это, хотя отчасти. Но как же не страдать ужасно людям, когда вся жизнь их состоит в попытках осуществления желаний в этом мире в будущем, в постоянном желании того, чтобы скорее наступило будущее, и когда они все-таки знают,что в конце этого будущего стоит то, чего они боятся так, что не смеют даже об этом думать, -- смерть. Как же не страдать, находясь постоянно в этом внутреннем противоречии, когда приходит болезнь, ведущая за собою смерть, как ведет ее всякая болезнь. От этого -- мучительность страданий. От этого и то, что мы называем прекращением всякой жизни от болезни. Как же не казаться, что жизнь всякая прекратилась, если я от болей не могу продолжать бухгалтерские счеты или сочинение книги, занятия, которые я считаю жизнью? [...]
  
   Н. Л. Озмидову.
   1889 г. Июль -- декабрь?
   [...] Начал было вам писать на то, что вы пишете, не соглашаясь с вами в одном пункте, но, обдумав, бросил письмо. Мы не можем быть не согласны, живя одним учением. Если же на словах выходит несогласие, то надо не прибавлять слов, а избегать их, т. е. слов, того самого, от чего происходит несогласие, а помогать друг другу, как можем. Все мы не только не чистые христиане, а полны грехов, и потому часто и делаем и говорим не то, что надо. Но вместе с тем все желаем и не можем не желать и говорить и делать то, что надо, потому что в этом одном наша жизнь. Если прошибаемся, то от слабости и прежних заблуждений, и потому нам доказывать друг другу нечего, а надо только помогать. И это-то я прошу от других и это желал бы делать.
  
   В. И. Алексееву.
   1889 г. Декабря 31.
   [...] Утешайтесь мыслью, что всем нам, женатым, одно: что это не может быть иначе. Христос прямо говорит: кто может вместить, да вместит. Ну, а мы не вместили с вами, и надо нести всё то, что вытекает из этого. Вытекает же, что страдания нравственные; но что если бы вам сказали: хотите вы, чтобы не было у вас этих страданий, т. е. того, что заставляет вас страдать, ваших требований от жизни, разве вы согласились бы? Вы хотите, и я хотел, чтобы близкий мне человек, жена чувствовала то же, что я, стал бы на ту же точку зрения; но ведь это безумно, это всё равно, что желать, чтобы в возу две замеченных горошины легли бы рядом. А страдания те нравственные, которые я пережил, мне были очень, очень нужны, как дети болеют к росту, так и мне это было к нравственному росту. [...]
  
   В письме без даты В. И. Алексеев сообщал о разрыве с женой и о своих столкновениях с Д. А. Воейковым на почве их разногласия в религиозных вопросах.
  
   Е. М. Ещенко.
   1889 г.
   Очень радуюсь, дорогой брат Емельян Максимович, тому, что мы, никогда не видя друг друга, живем одною жизнью, одного желаем, -- пришествия царствия божьего на земле так же, как и на небеси, и одного и того же боимся -- отступления от воли божией, и оттого любим друг друга. Радуюсь и тому, что, по словам NN, вы не столько ищете того, чтобы обращать других, сколько того, чтобы самому быть в истине, как сказано в евангелии: "не надежен для царствия божия тот работник, который, идя за плугом, оглядывается назад". Только бы верно держать плуг, а пашня будет. И оглядываться на нее нечего. Братски целую вас.
  
   Неизвестному.
   1889 г.
   Я прочел ваше письмо, и не один раз, а поверяя свое впечатление, читал его другим, и все нашли не только, что оно понятно, но и прекрасно выражает ваши мысли. Для меня же оно не только понятно, но и родственно. Это тот самый ход мыслей, чувств, сомнений, страданий и просветления, по которому я шел, и мне кажется, что я вполне понимаю вас. И понимая вас, радуюсь тому, что нахожу родственную натуру, которая подходит к тому же источнику истины, к которому и я иду. Надеюсь, что мы не потеряем друг друга из вида и увидимся, тогда переговорим о том, что для нас может казаться неясным. Письменно же отвечать на ваши вопросы слишком трудно и долго. [...]
   [...] Я по годам гожусь вам в деды и потому позволяю себе дать вам совет, выведенный из опыта жизни, и совет очень важный, по моему, и соответствующий вашим взглядам: Дар жизни в себе есть высшая святыня в мире. Цвет этого дара жизни есть наша духовная жизнь. О святости духа в человеке говорили много, даже слишком много, забывая то, что цвет этот может расцвести и дать плод только в здоровом теле. Это есть старая истина, но слишком забытая и признаваемая справедливой только в язычестве: но она справедлива и в христианстве и даже вытекает из него. Жить, как птицы небесные, значит не только то, чтоб не заботиться, но и то, чтоб повиноваться естественным законам природы для тела.
   По моему, тело человеческое есть такая же святыня, как и дух, с которым оно нераздельно, и нарушение законов тела в себе или других есть великий грех, т. е. ошибка, влекущая за собою наказание. И потому я считаю, что человек никогда не имеет права пренебрегать своим здоровьем, если только это пренебрежение не нужно для дела божия, как жертва, а должен, сколько возможно, блюсти себя, т. е. руководиться теми естественными законами, которые он знает. Из этого вытекает мой совет, относящийся к вашей молодости. Не пренебрегайте своим здоровьем, не отступайте от естественных условий жизни -- в числе которых главные те, от которых мы все в нашей жизни отступаем: физический труд и полное воздержание в половом отношении или брачная жизнь. [...]
  
  
   1890
  
  
  
   А. И. Эртелю.
   1890 г. Января 15.
   Ничего вам не могу сказать про Наполеона. Да, я не изменил своего взгляда и даже скажу, что очень дорожу им. Светлых сторон не найдете, нельзя найти, пока не исчерпаются все темные, страшные, которые представляет это лицо. [...] Как ни раздувают они его величие, жалкая толстая фигура с брюхом, в шляпе, шляющаяся по острову и живущая только воспоминаниями своего бывшего quasi-величия, поразительно жалка и гадка. Меня страшно волновало всегда это чтение, и я очень жалею, что не пришлось коснуться этого периода жизни. Эти последние годы его жизни -- где он играет в величие и сам видит, что не выходит -- и в которые он оказывается совершенным нравственным банкротом, и смерть его -- это должно быть очень важной и большой частью его жизнеописания. [...]
  
   Александр Иванович Эртель (1855--1908), писатель.
   Письмо Эртеля, на которое отвечает Толстой, неизвестно. В. Г. Чертков в письме от 19 октября 1889 г. предложил Эртелю составить для "Посредника" исторический очерк о Наполеоне I.
  
   В. В. Рахманову.
   (Об истинной вере)
   1890 г. Января 17.
   Спасибо, что написали, Владимир Васильевич. Всегда с радостной улыбкой в душе думаю про вас.-Страшно даже сказать, что жизнь в бесконечном совершенствовании. Кажется, как широко, а такое определение скорее суживает. Скажу вам то, что мне думалось последнее время; оно отвечает отчасти на это.
   Говорят, вера, надежда, любовь. Почему вера? и во что вера? Почему надежда? Надежда уж тут ровно ни к селу ни к городу -- надежда есть одно из последствий веры. Говорят: всё дело в вере; верить надо в библию, в церковь, в Магомета, Будду и всякую чепуху. И наслушавшись всего этого, мы получаем отвращение к этому слову и понятию веры и отбрасываем его. А это неверно, вера есть необходимое условие религиозного мировоззрения или, проще, разумного взгляда на жизнь. Без веры нельзя разумно смотреть на мир. Без веры можно только безумно смотреть на, мир, воображая, что он как-то начался по механическим законам и никогда не кончится. Такой взгляд нелеп, главное, тем, что говорится о том, как произошел мир и как развивался и т. п. , а ничего не говорится о том едином, что нужно знать: что мне делать? И при нелепом взгляде веры не нужно. Но как только взгляд не безумен и составляет ответ на вопрос: что мне делать? так без веры нельзя. Ответ на вопрос: что мне делать? ясен для всякого искреннего человека -- любить выше всего Истину, благо -- Бога и вследствие того ближнего, и дальнего, и курицу, и дерево (всё по порядку), и жить, руководясь этой любовью. Но из-за этого ответа выступает другой вопрос, на который нет, да и не может быть ответа: зачем Богу или той силе, которая меня послала сюда, сделала, зачем ей нужно, чтобы через меня делалось добро? Что ей, этой силе, нужно, чтоб через меня делалось добро, это несомненно, но зачем это ей нужно? Что выйдет из того, что через меня делается, что выйдет из этого для меня? этого не дано мне знать. И тут место вере, но вере не в троицу, не в Магомета, не в Христа, не в Бога даже, а вера Богу, вера тому началу, которое меня послало сюда. Я верю ему, тому, что он разумен и благ, и потому худого мне от него не будет. Вот эта вера необходима, нужна; для нее прямо сделано место. И без нее беспокойно и жутко. И вера эта есть у вас и у меня, и тем сильнее, чем больше мы исполняем волю пославшего. Чем более исполняешь, тем больше веришь -- не потому, что раз попал, так уж надо верить, а потому, что по мере исполнения как бы уясняется смысл, не словами, а всей жизнью -- тем тверже веришь в него, в его разумность и доброту и даже в то, что то, чего я не знаю, мне не надо знать, что иначе и быть не могло.
   Так что не бесконечное совершенствование -- жизнь -- тут могут быть упадки, и от того разочарования, сомнения. А "возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, что я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим". Не могу вам передать словами чувства, которое всегда возбуждали и возбуждают во мне эти слова, и как они отвечают для меня на всё.
   Не совершенствоваться мне, гордому мне, поганому мне, а взять то положение, то тело, то здоровье, тот нрав, то прошедшее, те грехи даже, и с кротостью и смирением сердца искать всегда, всякую минуту случая исполнить нужное ему дело. Не гожусь ли я заткнуть дыру какую-нибудь? Подтереть мной что-нибудь? Примерами мерзости порока и грехов не могу ли пригодиться? Просто телом моим понавозить. И если удается чувствовать себя так, тогда а всё чудесно, легко и твердо.
   Скажут: это уничтожает стимул совершенствования. Не бойтесь: потребность быть лучше та же, что потребность быть счастливее; ее поощрять не нужно. Надо, чтобы это делалось само собой, а нехорошо, когда это становится целью.
   Ум, знаете, как бинокль, -- развертывать до известной степени, а дальше вертеть хуже. Так и в вопросах о жизни, о "зачем" жизни. Помилуй Бог. Ответы на эти вопросы в вере Ему (вера, подобная той, которая есть у клеточки тела, работающей для него), а вера дается по мере смиренной готовности творить волю Его. [...]
  
   Владимир Васильевич Рахманов (1865-1918) -- с 1889 г. врач, автор ряда статей по популярной медицине и вопросам воспитания, участник нескольких земледельческих общин. В 1886-1889 гг. бывал неоднократно у Толстого в Ясной Поляне и в Москве и написал воспоминания.
  
   П. И. Бирюкову.
   1890 г. Января 17.
   [...] Понимаю, знаю, пережил ваше уныние. Претерпевый до конца спасен будет. Но тут даже и терпеть нечего; только бы не требовать того, чтобы тот матерьял, из которого мы призваны строить (участвовать в постройке) был мягкий, легкий, так, чтобы его легко было формовать по своему желанию; а вспомнить, как тешут Сютаевы камни. Да и это дурное сравнение. Не сравнение даже, а определение скорее, которое всегда утешает меня в такие минуты, как те, которые вы переживаете, это то, что всё живое растет, рост же есть незаметное, но и не останавливающееся достижение того, чем должно быть. И царство божие и в наших душах и в мире растет. И когда оно растет в нашем сознании быстрее, чем в внешнем мире, нам кажется, что мир стоит. [...]
   [...] Но и кроме ее у меня начаты еще другие художественные работы всё на тему половой любви (это секрет),1 я и своим не говорю, и тоже низкое ремесленное занятие, к которому я вижу, как полезно относиться презрительно.
   [...] В ваших отношениях вы, надеюсь, понимаете мое положение. Я не только не хочу позволить себе вмешиваться в них, в ту или в другую сторону, но не позволяю себе даже желать чего-либо в ту или другую сторону. Роль моя здесь та, что, любя вас обоих, я боюсь за вас, как бы не ошиблись, нравственно не согрешили, и хотелось бы, если могу, избавить вас от греха, потому что знаю, что только одно это -- грех -- дурно и больно.2
  
   1 Роман "Воскресение", начатый Толстым в декабре 1889 г. и повесть "Дьявол".
   2 Предполагался брак М. Л. Толстой с Бирюковым.
  
   Е. И. Попову.
   1890 г. Января 17.
   То, что вы пишете во 2-м письме о жизни, многое давно, а одно, именно то, что благо личности для мирского человека не призрачно, а законно, это очень недавно думал, разумеется иначе, -- как всякий человек, по-своему, -- но это самое, именно то, что несправедлива строгость и осуждение к мирским людям, не только несправедливо, но даже жестоко, вроде того, как злиться и бить глухонемого за то, что он не делает того, что я велю. Я много грешен в этом и стал понимать это только последнее время. Ведь стоит только вспомнить, как сам относился к учению истины в прежнее время: не видел ее, не имел органа для понимания ее. Так и они.
  
   П. В. Попову.
   1890 г. Февраля 1.
   [...] в письме такие вопросы выяснить нельзя: о них надо или беседовать устно, или писать сочинения, что я и делаю по мере сил. Одно могу сказать по отношению к вашим вопросам -- это то, что меня в законе Христа преимущественно интересует то, что вполне ясно и несомненно и все-таки не исполняется нами, а именно то, чтобы жить, никогда не нарушая любви к людям, не сердясь, не клянясь, не прелюбодействуя даже в сердце, не противясь злому, а подставляя щеку и любя не одних ближних, но и ненавидящих нас. Вот это, разъяснение этого, затверждение этого, облегчение исполнения этого, устранение всех соблазнов, мешающих исполнению этого, этих пяти заповедей (Мф., V, 21--47), это занимает всё мое внимание; и я думаю, что пока христианин не достигнет этого, ему некогда ни о чем другом думать. О том же, как, когда будет второе пришествие и воскресение, я предоставляю думать богословам, архиереям, полагая, что, если я исполню повеленное Хозяином, Хозяин меня не оставит, и со мной будет то самое, что должно быть и что я в свое время узнаю. [...]
  
   Петр Васильевич Попов (ум. 1895) -- уроженец села Рассказово, Тамбовской губ., сектант-молоканин.
   Ответ на письмо Попова от 27 ноября 1889 г., посвященное ряду религиозных вопросов.
  
   Е. Н. Воробьеву.
   (Ответ на упрек в непоследовательности)
   1890 г. Февраля 2.
   Разъяснять то, что в газетном известии несправедливо, не считаю возможным в письме, да это и не нужно. Одно, что вам нужно, -- это знать, продолжаю ли я так же смотреть на жизнь и стараюсь ли я так жить, как я высказывал в своих писаниях.
   На этот вопрос отвечаю, что чем ближе я подхожу к плотской смерти, тем несомненнее для меня истинность высказанного мною взгляда на жизнь, тем несомненнее для меня требования моей совести и тем радостнее мне им следовать. Вот тут-то я боюсь, судя по первому ответу вашему на мое письмо и по сегодняшнему письму, что у вас другим, чем у меня, определяется исполнение требований совести.
   Каждый из нас, познав истину, застает себя в известном далеком от этой истины мирском положении, в связях, узлами завязанных и мертвыми петлями нашими грехами, затянутых связях с людьми мира. И человеку, познавшему истину, прежде всего представляется, что главное, что он должен делать, состоит в том, чтобы сейчас же, во что бы то ни стало выйти из тех условий, в которых он находится, и поставить себя в такие условия, находясь в которых бы ясно видно было людям, что я живу по закону Христа, и жить в этих условиях, показывая людям пример истинной христианской жизни. Но это не так: требования совести не состоят в том, чтобы быть в том или другом положении, а в том, чтобы жить, не нарушая любви к Богу и ближнему. Христианин всегда будет стремиться к чистой от греха жизни, всегда изберет такую жизнь, если для достижения ее не будут требоваться от него дела, нарушающие любовь; но дело в том, что никогда человек не бывает так мало связан своими и чужими грехами с прошлым, чтобы быть в состоянии, не нарушив любви к Богу и ближнему, сразу вступить в такое внешнее положение. Всякий христианин среди мирских людей находится в таких условиях, что для того, чтобы ему приблизиться к этому положению, ему надо прежде распутывать узлы своих прежних грехов, которыми он связан с людьми, и потому главная и первая задача его в том, чтобы по закону любви к Богу и ближнему распутывать эти узлы, а не затягивать их, и, главное, не делать больно тем, с кем он связан. Дело христианина не в каком-нибудь известном положении: в положении земледельца и т. п., а в исполнении воли Бога. Воля же Бога в том, чтобы на все требования жизни отвечать так, как того требует любовь к Богу и людям. И потому определять близость или отдаленность себя и других от идеала Христа никак нельзя по тому положению, в котором находится человек, а по тем поступкам, которые он совершает. Отвращение христианина к мирской жизни всегда будет одно и то же и не может измениться, и потому поступки христианина будут всегда клониться к тому, чтобы уйти от зла, суеты, роскоши, жестокости мирской жизни и прийти к самому низкому, презираемому в мирском смысле положению. Но то, в каком будет находиться христианин положении, будет зависеть от условий, в которых его застало сознание истины, и от степени чуткости его к страданиям других. Его поступки могут привести его на виселицу, в тюрьму, в ночлежный, но могут привести его и во дворец и на бал. Важно не положение, в котором находится человек, а те поступки, которые привели его в то положение, в котором он находится; судьей же в этих поступках может быть только он сам и Бог.
   Но вы скажете: поэтому человек, исповедуя христианское учение, может, под предлогом того, что он не хочет оскорбить близких людей, продолжать жить греховной жизнью, оправдывая себя мнимой любовью к Богу и ближнему. Да, может, но точно так же может, как и человек, который, устроив себе безгрешное (или кажущееся ему таковым) положение земледельца, может жить в нем только для того, чтобы хвалиться этим положением перед людьми. В том и в другом случае суждение невозможно, и в том и в другом случае опасность одинакова. Для первого опасность в том, что, продолжая жить ради любви к людям, в мирских условиях жизни, соблазняешься этими мирскими условиями и пользуешься ими не потому, что не можешь иначе, а по своей слабости, это я испытываю часто; для второго опасность в том, что, поставив себя сразу в те условия жизни, которые считаешь праведными, живешь в этих условиях, не стараясь идти вперед к совершенству любви, а гордясь своим положением, презирая и не любя всех тех, которые не находятся в этом положении; и это я испытывал, только не так часто. Путь узкий в обоих случаях, и знает о том -- стоит ли он на пути, только тот, кто идет, и Бог. Судить же одному о другом нельзя и по различию положения, и более всего по различию степени чуткости душевной. Один человек, оставив жену, или мать, или отца, огорчив и озлобив их своим оставлением, не делает почти дурного поступка, потому что он не чувствует всей причиняемой боли; другой, сделав тот же поступок, сделал бы гадкий поступок, потому что он чувствует вполне боль, которую причиняет. Судить о богатстве, красоте, силе людей мы можем, но о степени праведности их не то что запрещено нам, но мы не можем судить. И это великое благо. Если бы могли судить, мы бы не могли любить некоторых людей; а не будучи в состоянии судить, у нас нет препятствий любить всех. Одно только мы знаем, что сказано Мф.,VI, что для человека положение, в котором люди хвалят, невыгоднее, чем то, в котором ругают. В первом случае к делу божью может примешиваться желание похвалы людской, во втором случае, если что делается для Бога, то только для него.
   Еще скажу вам вот что: положим, шел человек без дороги, мучаясь, целиком, и потом нашел дорогу и пошел к ней сам и указал ее другим людям. Неужели люди, увидав дорогу и вместе с тем заметив, что человек, указавший им ее, идет еще целиком, подумают, что человек усомнился в преимуществе дороги перед бездорожьем, и даже сами усомнятся в том, что по дороге лучше идти, чем без нее? Всё, что могут подумать люди, увидав, что выведший их на дорогу человек не идет еще по ней, это то, что есть какие-то невидные им причины, мешающие ему выйти на дорогу (овраг, ручей), сами же они никак не усомнятся. И потому, если вы осуждаете меня просто как человека, вы делаете неправильно, судя по моему положению (о даже не по положению, а по суждению другого человека, превратно описывающего это положение), то поступаете неправильно, как мы все поступаем, судя о других людях. Если же вы судите обо мне, как вы говорите, как о вашем руководителе к истинному благу, то еще более неправильно, предполагая, что человек, познавший благо, может бросить его и вернуться опять к злу, от которого он только что спасся. Мы всё забываем, что учение Христа не есть учение вроде Моисеева, Магометова и всех человеческих учений, учение о правилах, которые надо исполнять. Учение Христа есть Евангелие, т. е. учение о благе. Кто жаждет, иди и пей. И потому в этом учении нельзя никому ничего предписывать, никого ни в чем укорять, никого судить. Иди и пей, кто жаждет, т. е. бери то благо, которое нам открыл дут истины. Как же предписывать пить или быть блаженным? Нельзя и укорять человека за то, что он не пьет, или не блажен, нельзя и судить за это. Одно, что можно, что и делали и всегда будут делать христиане, это чувствовать себя блаженным и желать сообщить этот ключ к блаженству другим людям. Вопрос, который вы затронули, занимал меня давно, и я часто встречая недоразумение в этом смысле и потому рад был случаю высказаться. [...]
  
   Ефим Николаевич Воробьев (1852--1914)--в 1890 г. был начальником станции Деконской, Донецкой ж. д.
   Ответ на письмо Воробьева от 29 января 1890 г., в которое была вложена газетная вырезка (она не сохранилась ) о бывшем в доме Толстых зимой 1889/90 г. костюмированном вечере, на котором присутствовал Толстой и в котором он, по словам Воробьева, "принимал участие.... может быть, во фраке и в галстуке". Воробьев, считая, что такой поступок Толстого является "отступлением от его проповеди", просил опровергнуть это сообщение, чтобы не дать повод к обвинению Толстого в фарисействе.
  
   В. И. Алексееву.
   1890 г. Февраля 10.
   [...] Содержание того, что я писал, мне было так же ново, как и тем, которые читают. Мне в этом отношении открылся идеал, столь далекой от действительности моей, что сначала я ужаснулся и не поверил, но потом убедился, покаялся и порадовался тому, какое радостное движение предстоит другим и мне, пока еще жив, для этой ясно обозначившейся цели -- так далеко стоящей впереди нашей гнусной действительности. Желаю и надеюсь, чтобы вам пришлось по душе. Надеюсь, потому что оно обличает, заставляет каяться. А покаяние из страдания делает благо.
  
   Василий Иванович Алексеев (1848--1919). В 1890 г. Алексеев жил на хуторе своего приятеля А. А. Бибикова в Самарской губ.
   Ответ на письмо Алексеева от 1 февраля 1890 г. с просьбой прислать список "Крейцеровой сонаты".
  
   Н. Н. Ге (сыну).
   1890 г. Февраля 10.
   [...] Вновь прибывшего Ивана1 приветствую. Откуда он? Зачем он? Куда он? и кто он? Хорошо тем, для кого протоплазма составляет достаточный ответ на эти вопросы; кого же не удовлетворяет этот ответ, тем неизбежно надо верить в то, что есть глубокий смысл в появлении и жизни Ивана и что смысл этот мы поймем настолько, насколько мы сделаем всё, что должно, по отношению к нему, к Ивану.
  
   Николай Николаевич Ге (1857--1939) -- старший сын художника Н. Н. Ге.
  
   1 31 января у Н. Н. Ге родился сын Иван (ум. 1916).
  
   П. И. Бирюкову.
   (О необходимости молитвы)
   1890 г. Февраля 14.
   Это так я думаю. Молитва нужна. Начал так. Хотел согласиться с вами; но, спросив себя поглубже, увидал, что нет. Для меня не так: молитва не есть только заглаживанье своего разрыва с Богом, молитва для меня есть с одной стороны сознание моего отношения к Богу, с другой стороны есть увеличение моей духовной силы, есть как бы разведение паров, которые будут работать, размахиванье колеса, набирание силы. (Я говорю тут только то, что знаю из опыта). Молюсь я часто, т. е. раза два-три в день, и всегда "Отче наш". Пробовал я слагать свои молитвы, последнее время сложил молитву, выражавшую сознание того, что я есмь орудие, орган Бога и что я желаю одного -- исполнять свое назначение без небрежности и без напряжения, постоянно сознавая, что через меня действует сила божия, и иногда и вспоминаю это; но, как молитва, "Отче наш" остается для меня не то что незаменимым, но заменяющим и исполняющим все требования сердца. -- "Отче наш" теперь для меня выражается пятью положениями, которые так мне ясны, необходимы, связаны между собой и радостны, что они свободно возникают в душе и всякий раз говорят как будто что-то новое, из меня исходящее. Мф., 9, ст. 1) Свята сущность Твоя -- любовь. Стало быть, всё должно быть меряно и руководимо только ею -- любовью. И сейчас уж становится тверже и легче, и все затруднения распутываются. 2) 10 ст. Указание того, что делать надо, руководясь любовью в том, чтобы делать то, что содействует установлению царства Твоего, свободного, радостного на земле, как на небе. Это дает содержание любовной деятельности, -- если не знаешь, что делать вообще, или что из двух. 3) 11 ст. И делать это дело любовного установления царства божия я хочу и буду теперь, сейчас, сию минуту, там, где и с кем я теперь. И это еще усиливает размах и дает страшную твердость, если только слился с этой мыслью. 4) Если есть препятствие к этому, то только в моем прошедшем, в грехах -- хочу избавиться от них (грехи похоти, грех самолюбия, грех нелюбовности). Да я и просто говорю Кому-то и люблю это говорить: прости мне, как я говорил перед людьми, каясь. И говоря это, вспоминаю грехи других, самые мне противные, и прощаешь, не только прощаешь, не понимаешь, как можно сердиться, не прощать. И 5) боюсь искушений похоти, самолюбия, злости и бегу от них; но главное, главное зло в сердце -- оно мешает. Его чтоб не было.
   Вот так и молюсь гуляя, иногда даже в трудные минуты и будучи между людьми, и знаю так же, как знает машинист, прорезавший половину сугроба, но завязший все-таки, что если он проехал половину большого сугроба, а маленький совсем переехал, то только потому, что разводил пары. Так знаю и я, что если бы я не молился, то был бы несравненно хуже. И знаю еще, что если бы я достиг того, возможность чего как будто вижу, когда молюсь, то жить бы незачем было. Знаю, что совершенным надо быть, как отец. -- Ну вот. Пишу, что испытываю и как попало. Вы поймете. Ошибка главная в том, чтобы молитву делать обязательной. Мне она полезна. А могут быть люди, иначе устанавливающие свое отношение к Богу. Вера для меня же только одна, и в одно я верю: в то, что отец, пославший меня сюда, добр -- любовь. И наваливаюсь на него, а он делай, что хочет, и всё будет не то что хорошо, а божественно.
   Сколько вас знаю, думаю, что вам нужна молитва -- как выражаемое сознание своего отношения к Богу. Одно советую: ищите своего выражения отношения к Богу. Я всегда искал и ищу своего. В "Отче наш" я впадаю невольно.
   Молитва -- это символ веры -- profession de foi.1 Таков "Отче наш", и повторить себе ясно, сжато, сильно всю сущность своего отношения к Богу дает силу.
  
   Ответ на два письма Бирюкова: одно несохранившееся и другое от 6 февраля 1890 г., в котором Бирюков спрашивал, необходима ли для христианина молитва.
  
   1 исповедание веры.
  
   Н. Н. Ге (сыну).
   (Об исполнении учения истины)
   1890 г. Февраля 10--18.
   Спасибо, что написали, милый друг Колечка. Долго очень ничего не знал про вас и часто думал и боялся, а теперь вдруг со всех сторон: и отец рассказал, и письмо к Черткову, которое он мне прислал, и ваше письмо. Я говорю "боялся". Это не то, что боишься, а дорожишь очень жизнью, как в себе, так и в других. За не зажженную свечку не боишься, а за зажженную, и не потому, что огонь ее не настоящий, а потому, что таково свойство огня, что он может потухать и разгораться. В вашей переписке с Чертковым я на вашей стороне, если только вы в разных сторонах, чего я не допускаю, -- на вашей стороне в том, что нельзя достаточно стремиться к осуществлению в своей жизни своего сознания. Чем больше осуществление, тем лучше не только для себя, но и для людей, и для Бога. Всякое осуществление, кроме удовлетворения своей совести, прокладывает путь, облегчает его людям. Но я уверен, что вы согласны и с общим смыслом того, что я пишу в этом прилагаемом письме одному Воробьеву, который хочет бросить службу на железной дороге, перейти на землю и, узнав из газет, что в Ясной Поляне был будто бы бал, упрекает меня в этом. В этом письме я хотел бы прибавить еще то, что касается меня и касается вас. Меня -- вот что.
   Нынче ночью меня разбудил в спальне плеск воды в тазу. Я окликнул жену, думал, что это она моется. Она же спала. Это была мышь, которая попала в таз и билась, чтобы вылезть оттуда. С мышами уж прежде было такое столкновение, которое заставляло задумываться. Поймается мышь в мышеловке, которую ставлю не я. Я беру ее вынести и хочу выпустить на дворе. Жена говорит: нет, лучше не трогай, я сама вынесу и велю убить. Я оставляю, зная, что мышь убьют. Но нынче, когда я лежу и хочу заснуть и слышу, как бьется, утопая, это маленькое существо, я увидал, что это нельзя и что я дурно делал, когда позволял убивать мышь, когда мог спасти ее, я увидал, что я это делал не для того, чтобы не нарушить любовь, а для того, чтобы избежать себе маленькой неприятности. Вот это и скверно в нашем положении: позволять гибнуть не мышам, но людям, потворствуя другим, избегая себе неприятности, и чем больше помнишь это, тем лучше. И потому люди, которые живут, как вы, делают хорошо не для себя одного, а для других, для меня, указывая нам, чего и как много чего не хватает в нашей жизни.
   Кроме же того главное христианское учение, учение истины в своем приложении прошло все ступени сознания и словесного выражения и возбуждения религиозного чувства: всё это делано, переделано, и нового тут сказать и сделать нечего, но оно только начинает требовать настоящего жизненного приложения и вот тут-то оно -- ученики этого учения, как норовистая лошадь с возом у горы, проделывают все возможные штуки и вправо, и влево, и назад, и на дыбки, только одного не делают -- влечь в хомут и везти в гору, одного, что только нужно: исполнять учение, несмотря на напряжение труда, нечистоту, вшей, бедность, нужду. И потому нельзя делать достаточных усилий и жертв для того, чтобы из разговоров и чувств христианских перейти к делам, от верчения под горой перейти к первым шагам в гору, как вы делаете. Это я вижу всей жизнью своей. Но (теперь говорю о вас) жертвовать для перехода к делу от разговоров можно всем, только не тем, чем везешь, не гужами. Т. е. не нарушить любви, не сентиментальности, но доброжелательства к людям, любовной связью с людьми, с мышами даже, -- с Богом. И это в свободные от увлечений минуты совесть указывает ясно. А то я бросил всё мирское, живу по-христиански, а в душе у меня мысль о человеке, который ненавидит меня и от ненависти или хоть только нелюбви которого я страдаю, как было бы у меня, если бы я бросил жену. Но это вы знаете так же, как и я.
   Другое же, и главное, вот что. Барышня раз пришла ко мне спрашивать, как ей жить по-хорошему. Я ей и говорю: живите, как вы считаете хорошим. А то если я вам скажу, то вы будете жить по моей совести, а это неудобно, надо каждому жить по своей совести и немного ниже ее. Жить самое лучшее так, чтобы было немножко ниже своей совести, с тем, чтобы догонять свою совесть в то время, как она вперед уходит, как фонарь, который несешь впереди себя на палке. Это самое лучшее. Тогда всегда человек недоволен собой, не отвечает требованиям своей совести, кается и идет вперед -- живет. Жить много ниже своей совести дурно -- отчаиваешься догнать ее и замираешь; жить выше ее нехорошо, потому что может случиться то, что с Петром с петухом,1 и что еще хуже, что если не отречешься, то дойдешь до своей совести и остановишься.
   Вот этого чтобы не было с вами, милый, дорогой друг. Пишу это не потому, что замечаю это в вас--нисколько, а только потому, что это может быть. [...]
     
   1 По евангельскому преданию, апостол Петр трижды отрекся от Иисуса под страхом гонений за общую с ним веру.
  
   Н. А. Немолодышеву.
   1890 г. Февраля 18.
   Из вашего письма я заметил, что вас очень занимают те вопросы, о которых вы пишете, и еще то, что вы об этих вопросах имеете самое превратное или, скорее, не имеете почти никакого понятия, и потому скажу вам то, что я думал об этих вопросах. Может быть, это поможет вам разобраться в них.
   Вы пишете, что не надо делать усилий. Какие усилия? Делать усилия в темноте для того, чтобы работать как можно лучше, очень неразумно; но еще неразумнее не делать усилий для того, чтобы зажечь свет.
   Человеку свойственно делать -- и даже никогда не переставать делать -- усилия. Усилие просветить себя, не в смысле приобретения каких-нибудь случайных знаний, а в смысле познания закона своей жизни, познания того, что должно и чего не должно делать, -- нравственного закона. И насколько просвещен в этом смысле человек, насколько больше он сделал усилий, чтобы просветить себя, настолько меньше усилий ему нужно будет для того, чтобы радостно и спокойно делать то, к чему влечет его природа.
   И потому я совсем не согласен с вами в том, что "надо поменьше, и главное, попроще думать". Напротив, надо думать как можно больше и лучше. Лучше думать значит то, чтобы, думая о предмете, пользоваться всем тем, что думали и думают об этом предмете лучшие мыслители, точно так же, как, думая о том, как противодействовать запору, или о том, от каких микроорганизмов происходят какие болезни, надо пользоваться всем тем, что думали и думают о тех же предметах люди, занимающиеся этими, очевидно, далеко не столь важными вопросами, как вопрос о том, что должно и чего не должно делать человеку, вопрос о нравственном законе. Простота же мысли о предметах происходит от двух противоположных причин: от совершенного непонимания вопроса и от глубокого всестороннего изучения его. То, разумеется, надо думать просто по второй, а не по первой причине.
   Да, милый друг, простите меня, если вам неприятно покажется то, что я пишу, но подумайте о том, что пишу. Я пишу только любя вас.
   Думать (и много самому с собой, а не с людьми, не перед людьми), думать надо об этом, не только главном, но единственном стоющем такой думы предмете, о том, как провести свою жизнь? Ошибиться в лекарстве, в операции -- никакой беды нет для того, кто подвергается этой ошибке, умрет, но вся жизнь его останется, какою была. Ошибиться же в руководстве своей жизни ужасно, потому что вся жизнь погублена. А смерть придет сама собой.
  
   Никита Арсеньевич Немолодышев -- врач. В 1888 г. состоял земским врачом в Данковском уезде Рязанской губ. и затем в Туле; в 1889--1890 гг. работал в Петербурге. С Толстым познакомился через врача Н. Е. Богоявленского. Толстой писал Немолодышеву 31 декабря 1888 г. и в январе или начале февраля 1890 г. Письма эти неизвестны.
   В данном письме Толстой отвечает на письмо Немолодышева из Петербурга, без даты, с почт. шт. "СПб. 14 февраля 1890", в котором Немолодышев, описывая свои впечатления от "собрания" в складе "Посредника" и от своего разговора с П. И. Бирюковым, между прочим замечал, что "стараться работать, силиться быть (не казаться, конечно) хорошим человеком -- в этом ничего нет хорошего, лучше быть самим собой", и что "усилие не есть добро".
  
   Л. Л. Толстому.
   1890 г. Февраля 21.
   [...] Ты как будто нарочно сказал такое словечко, которое меня вызовет: о том, что ты хочешь бросать занятия. Не делай этого. Мало того, что не делай этого, не ослабляй своего напряжения к занятиям, не ослабляй, а увеличивай сознание нравственного долга продолжать занятия. А то все самые важные шаги в жизни ведь этак-то и делаются. Важные шаги делаются не с треском, заметно, а именно так -- нынче не пошел, завтра не сел за работу, сказал: всё равно, а глядь через месяц, два уже сидишь в безвыходном положении -- нет выбора, надо выходить. А выходить значит употребить свое время иначе. А как его употреблять-то иначе? С Фомичем и Бибиковым на охоту и т. п. Оно правда, что если у тебя это намерение кончить курс завинчено только в верхние планки людского мнения и самолюбия, то их легко отодрать и оно отстанет. Крепко будет только тогда, когда прихватишь винтами за сознание долга перед своей совестью и Богом. И потому если не довинчено, винти. Я тебе отвертку дам, коли твоя не берет. Ну вот. А то это-то апатия: зачем ходить? к чему? да что? Это начало гниения. А коли запустишь и глубоко загниешь -- шабаш.
   У нас хорошо, даже очень хорошо живется. Если бы на что я мог жаловаться, так это на то, что хочется очень многое написать, а нет той свежести головы, при которой знаешь, что не испортишь, -- и ничего почти не пишу. Но утешаюсь тем, что это и не нужно. Нужно жить получше. Ну вот и стараюсь. И ты старайся. А когда будешь стараться, тогда и решишь, выходить или не выходить. А пока нет светлого бодрого настроения, ничего не решай, а только старайся приходить в такое настроение.
  
   Лев Львович Толстой (1869--1945) -- третий сын Толстого. Осенью 1889 г. Л. Л. Толстой поступил на медицинский факультет Московского университета, который к следующему учебному году оставил, перейдя на филологический факультет.
  
   Д. А. Хилкову.
   1890 г. Февраля 21.
   [...] Мы живем нынешнюю зиму в деревне. Мне меньше суеты, да и думается, что недолго остается жить, и вот всё хочется написать всё то, что кажется нужным людям и неизвестно им. И потому больше пишу, чем в городе. Результаты же этого пока еще очень слабые -- всё нездоровится и нет нужной ясности мысли. -- С другой же стороны думаю, что всего, что хочется, никогда не напишешь, и что будет 80 лет и всё так же будет казаться, что вот-вот надо написать, а сил нет. Так что я знаю хорошо, что дело вовсе не в том, чтобы писать, а в том, чтобы пока жив делать наилучшим образом то, на что годен, и то, чего от тебя требуют люди и Бог. Я до сих пор не могу вполне победить в себе эту вечную и общую людям ошибку -- желание совершить что-либо, забывая то, что совершить нам в жизни ничего нельзя, потому что жизнь наша не есть что-либо цельное, законченное, а только частица видимая чего-то бесконечного и невидимого, но сознаваемого. Совершить мы ничего не можем. Всё, что можем, это только до последнего издыхания делать то, что велит Бог или совесть. Так что если жизнь наша и может получить характер чего-то полузаконченного, то для других, а не для нас самих. Мы же сами никак не можем знать, что выходит и выйдет из того ряда поступков, которые мы производим. [...]
  
   Дмитрий Александрович Хилков (1857--1914) -- бывший князь и гвардейский офицер, крупный помещик Полтавской губ., отказавшийся от своих имений и привилегий, сочувствовавший взглядам Толстого.
  
   Н. В. Рейнгардту.
   1890 г. Февраля 22.
   Очень благодарен вам за присылку вашей книжки о Фрее.1 Это один из самых замечательных людей нашего времени. [...] Кроме того глубокого уважения, которое он возбуждал к себе своей жизнью, бывшей полным осуществлением его убеждений, он вызывал еще к себе любовь своей добротой и любовностью. Помню, в Ясной Поляне мы спорили. Я жестоко возражал ему, и, когда он вышел из комнаты, я опомнился и устыдился своего недружелюбного тона. Когда он вернулся, я сказал ему, что мне совестно за свою горячность, что я прошу его извинить меня. Я не успел договорить, как он уже со слезами на глазах обнял и поцеловал меня.
   Я многим ему обязан и всегда с умилением вспоминаю об этом святом человеке.
  
   Николай Викторович Рейнгардт (1842-- ум. после 1905) -- присяжный поверенный в Казани, сотрудник (псевдоним "Фигаро") и редактор-издатель газеты "Волжский вестник", сотрудник "Казанского биржевого листка" и журнала "Наука и жизнь"; последователь О. Конта; автор многих статей по вопросам социологии и права. О Толстом напечатал брошюру: "Воскресение" гр. Л. Н. Толстого и вопросы уголовного права", Казань 1903.
   В письме от 14 февраля 1890 г. извещал Толстого, что посвящает ему свою книгу о В. Фрее "Необыкновенная личность" (Казань 1889), и просил сообщить личные впечатления Толстого о В. Фрее, которые Рейнгардт думал использовать для второго издания своей книги.
  
   1 Владимир Константинович Гейнс (1839--1888), русский по происхождению, в 1868 г. эмигрировавший в США и принявший американское подданство и имя Вильям Фрей; один из организаторов в Америке земледельческих интеллигентских ферм -- "коммун"; последователь О. Конта.
  
   А. И. Аполлову.
   (О борьбе не с церковью, а с невежеством)
   1890 г. Февраля 22.
   Хотя и обещал писать вам, Александр Иванович, я боюсь, что в коротком письме не сумею выразить ясно мое отношение к тем предметам, о которых вы говорите.
   Я поникаю, что в вашем положении, так много переиспытав от иерархии, вы видите в них врагов, с которыми надо бороться; но мне ваша иерархия никогда не представляется таким врагом. Враг истины есть невежество суеверия; выросшие же на этом невежестве церкви, и наша, и католическая, и протестантская иерархия, суть грибы, растущие на этом навозе. Покуда будет невежество, будут иерархии, попы, папы, мощи, причастия, семинарии, академии, догматы, троицы и воскресения и всей этой ужасной богословской хулы на св. духа.
   И потому надо уничтожать не грибы, а тот навоз, на котором они растут. Его надо вычищать, т. е. рассеивать невежество. Рассеивать же мрак невежества есть только одно средство -- это свет истины учения Христа. Это самое я и стараюсь делать и теперь делаю. Если бы можно было, нажав одну пуговицу, мгновенно уничтожить (не убивая, а лишив их возможности проповедовать) всех попов, я бы не нажал ее, потому что завелись бы новые, худшие. До тех пор, пока есть почва для этих суеверия ж невежества, не только среди неученых, но и среди ученых классов (пример -- спиритизм), будут и эти наросты. Как ни верти, дело для всякого христианина одно -- проповедовать истину не словом только, но всею жизнью. -- Вы говорите об успехах эпископата в создании приютов развращения молодого поколения, я прибавлю: и народа. Правда, что по внешности успехи мракобесия в это царствование кажутся большими; но это только кажется. В сущности же едва ли в какое-нибудь время происходило такое сильное рационалистическое движение, как в последние 6, 7 лет. В народе распространяются и нарождаются со всех сторон рационалистические учения. В семинариях и академиях среди лучшей части учеников происходит движение, совершенно обратное тому, которое увеличивается давлением.
   Я написал уже более 10 лет тому назад Критику Догматического Богословия1 Макария2 и исследование Евангелия.3 (Книги эти, как я узнал на-днях, печатаются в Женеве у Элпидина4), и книги эти, в особенности первая, чрезвычайно распространены между семинаристами. Но сила не в этих книгах, и ни в каких книгах; сила главная в христианской жизни, в попытках осуществления жизни по учению истины. Славословия, толкования, молитвы, таинства, споры, определения, храмовые служения, всего этого уже было достаточно во всех возможных видах и всем уже набило оскомину. Теперь перед христианским человечеством стоит уже в упор другая задача осуществления в жизни христианского мировоззрения, вопросы собственности, войны, наказания, власти, проституции... И вот уже лет 20 последних заметно, как человечество уткнувшись в эти вопросы, как норовистая лошадь у подъема, кидается и вправо, и влево, и на дыбки, а не делает одного, что нужно -- влечь в хомут и по мере сил тянуть в гору.
   Это начинается, мне кажется. Начинают, кажется, люди делать попытки приложения к жизни того, что они исповедуют. Вот что занимает меня и на что я намерен посвятить оставшуюся мне, очевидно очень небольшую, частицу своей жизни. [...]
        
   Александр Иванович Аполлов (1864--1893) -- ставропольский священник, в октябре 1889 г. подавший прошение о снятии с него сана. Однако вскоре под давлением церковной администрации и семейных Аполлов отказался от своего заявления и продолжал священствовать до 1892 г. когда окончательно порвал с церковью. Автор нескольких обличавших духовенство статей и заметок, помещенных в ставропольской газете, а также нескольких рассказов и легенд.
  
   1 "Исследование догматического богословия", написано Толстым в 1880--1881 гг.
   2 Макарий -- Михаил Петрович Булгаков (1816-1882), московский митрополит и церковный писатель; автор "Догматического богословия" в пяти томах.
   3 "Соединение, перевод и исследование четырех евангелий" написано в 1880--1882 гг.
   4 Михаил Константинович Элпидин (1835?--1908), женевский издатель запрещенных в России книг; русский революционер, бежавший в 1865 г. из-под ареста, переселившийся в Швейцарию и принявший швейцарское подданство. Издал и распространил при помощи П. И. Бирюкова много запрещенных произведений Толстого.
  
   Ф. П. Симону.
   (Об укреплении веры)
   1890 г. Февраля 22.
   [...] Друг мой! помощь человека недействительна, бессильна в том, в чем вы ищете помощи, -- в вере; в вере помочь может только Бог, т. е. установление отношений прямо непосредственно с Богом. Только отрешившись, отвернувшись от всех людей и обратившись к одному Богу, можно установить отношение к нему, т. е. веру. Верите ли вы -- не в то, что есть Бог-творец, троица, Иисус Христос и т. п., -- а в то, что в жизни вашей есть смысл и что смысл этот зависит от того благого и разумного начала, от которого вы произошли? Если верите, то вам ничто не может быть страшно или тяжело. Мф., XI, 28--30. Если же не верите, то ищите этой веры, и опять так же, как Христос отвечал ученикам, просившим его утвердить их в вере. Он отвечал им притчей о хозяине, пришедшем с работниками с поля. О том, что неверие происходит от того, что работник ложно понимает свое значение: если работник будет думать, что, приехав с поля, хозяин сейчас посадит его за стол и велит есть, то, когда это не сбудется, он будет не верить. Верить же работник будет тогда, когда он, ничего не ожидая, будет продолжать служить хозяину, отпряжет волов, даст им корму, будет служить хозяину за столом, тогда он будет верить. Коротко выражаясь, я хочу сказать: 1) то, что для того, чтобы жить, надо верить; 2) то, что верить значит не то, чтобы доверять всему тому, что мне выдают за истину о мире, о Боге и т. п., а значит верить в то, что сила, произведшая и пославшая меня в этот мир, есть сила благая и разумная и 3) то, что для того, чтобы верить в это, надо не то чтобы в чем-либо уверять себя, а напротив, надо ничего о себе не думать, а только исполнять всё то, что требует от тебя хозяин или твоя совесть в жизни: самые простые дела. Исполнять эти самые простые дела, т. е. любовно отвечать на предъявленные к тебе требования и ничего о себе не думать, ничего себе не ожидать. Вы говорите: апатия! Ну что же апатия. Сидеть и ждать, пока она пройдет, зная, что это так должно быть. Как ни странно это кажется: гордость производит неверие, а смирение веру. Стоит человеку сказать себе в какой бы то ни было момент, вот в вашем теперешнем положении: я не по своей воле явился сюда, я явился такой, какой есть, со всеми моими слабостями и пороками. Я не люблю своих пороков и себя не люблю и ничего для себя не хочу; а пусть со мной делает тот, кто меня послал, что он хочет. Чего же он хочет? И стоит искренно, отрекшись от себя, прислушаться к тому, чего он хочет и не брезгать никаким делом, и сейчас найдется дело нужное хозяину, вступив в которое будешь знать, что ему служишь. А не найдется дело, значит хозяин пока не хочет, но я готов и не перестаю чувствовать себя на службе хозяина. А созвав это, сознаете радость жизни и найдете покой душам вашим.
     
      Федор Павлович Симон (р. 1861) -- в 1890 г. помощник лесничего в Бирском уезде Уфимской губ. Летом 1886 г., будучи студентом Лесного института в Петербурге, приезжал в Ясную Поляну, познакомился лично с Толстым и около трех месяцев прожил в деревне Ясная Поляна, работая с крестьянами.
  
   Адину Баллу.
   (О недопустимости компромиссов в теории)
   1890 г. Февраля 21 -- 24.
   Я не стану возражать на ваши возражения -- это ни к чему не привело бы нас.
   Однако недостаточно ясно высказанное в моем последнем письме я должен объяснить во избежание недоразумения. Это -- о компромиссе. Я сказал, что компромисс, неизбежный на практике, не может быть допускаем в теории. Я разумею вот что: человек никогда не достигает совершенства, но только приближается к нему. Как невозможно в действительности начертить математически прямую линию и как всякая линия есть только приближение к прямой, так и всякая степень совершенства, достигаемая человеком, есть только приближение к тому совершенству отца, путь к которому нам указал Христос. Поэтому в действительной жизни всякий поступок лучшего человека и вся его жизнь всегда будут только практическим компромиссом -- взаимодействующей между его слабостью и его стремлением к достижению совершенства. И такой компромисс на практике -- не есть грех, во необходимое условие всякой христианской жизни.
   Великая грех же есть компромисс в теории, намерение понизить идеал Христа, с целью сделать его осуществимым. И я считаю, что таким теоретическим компромиссом является допущение насилия, хотя бы даже доброжелательного, над сумасшедшим (очень трудно дать точное определение сумасшедшего). Не признавая этого компромисса, я рискую лишь жизнью своей или других людей, которые могут быть убиты сумасшедшим; но смерть придет рано или поздно, а смерть за исполнением воли божьей есть благословение, как вы сами говорите в вашей книге. Но допуская этот компромисс, я рискую поступать противно закону Христа, что хуже смерти.
   То же самое с собственностью. Как только я признаю в принципе мое право на собственность, я неизбежно буду стараться удержать ее от других, а также увеличивать ее, и потому очень далеко отклонюсь от идеала Христа.
   Только в том случае я приближусь на деле к идеалу Христа, если я смело буду исповедовать, что христианин не может иметь какую-либо собственность. Разительным примером такого отступления в теории являет стих 22 V главы Матфея о гневе, где прибавленное слово ЅџгЇ ("напрасно") всегда оправдывало и до сих пор оправдывает всякую нетерпимость, наказание и зло, так часто творимые так называемыми христианами. Чем больше мы будем хранить в памяти идеал прямой линии, как кратчайшего расстояния между двумя точками, тем ближе мы подойдем к проведению прямой линии в действительности. Чем чище мы сохраним идеал совершенства Христа в его недостижимости, тем ближе подойдем к нему в действительности.
   Позвольте мне не возражать на некоторые догматические разногласия в наших мнениях о смысле слов "сын божий", о личной жизни после смерти, о воскресении. Я написал большую книгу -- перевод, соединение и толкование Евангелий, -- в которой я изложил всё, что думаю по этим вопросам. Положив в то время -- десять лет тому назад -- всю силу моей души на познание этих вопросов, я теперь не могу ничего изменить, не проверив всего заново. Но различие взглядов на эти понятия представляются мне малозначительными. Я твердо верю, что если я посвящу все мои силы на исполнение воли Хозяина, так ясно выраженной в его словах и в моей совести, -- хотя бы я и не вполне верно представлял себе цели и намерения Хозяина, которому я служу, -- он меня не оставит и устроит всё к моему благу. [...]
     
   Адин Баллу (Adin Ballou, 1803--1890) -- американский пастор, выступавший против рабства негров в США, проповедник "христианского непротивления", автор многих статей и брошюр о христианстве, церкви, государстве, войне и т. п.
   Толстой узнал о Баллу из письма от 21 июня нов. ст. 1889 г. единомышленника Баллу Л. Вильсона, приславшего Толстому книгу Баллу "Christian non-resistance" ("Христианское непротивление"), о которой Толстой подробно говорит в первой главе своего трактата "Царство божие внутри вас".
  
   В. В. Майнову.
   (О жизни без общин)
   1890 г. Марта 3.
   Я не отвечал вам потому, что в вашем письме о колонии так много--пожалуйста, не сердитесь на меня за то, что вынужден сказать вам, что думаю -- несообразностей, происходящих от совершенного непонимания того, о чем говорится, что отвечать нельзя. Вообще же об этом предмете я думаю так: цель человека, желающего жить по закону Христа, состоит в исполнении открытого им закона; закон же его в том, чтобы любить Бога и ближнего; любовь же к Богу выражается в том, чтобы поступать с другими, как мы хотим, чтобы они поступали с нами; и поэтому человек, желающий жить по закону Христа, будет прежде всего исполнять это, а не будет заботиться об устройстве своей жизни и других людей в колониях. Христианин будет, исполняя свой закон, стремиться всегда к самой презираемой, но нужной людям работе, и такова работа на земле; и такова же работа в городе, чистка нужников, копание могил и т. п.; но то, что он достигнет этого положения или нет, будет зависеть от тех условий, в которых он находится. И внешние условия жизни не только не надо искусственно устраивать, но надо всячески стараться избегать внешнего устройства, потому что ничто так не убивает внутреннее, как внешнее, и ничто так не развивает лицемерие (самого страшного врага истины), лицемерие, гордость, неуважение к людям, как приписывание значения внешним формам жизни. Это же относится к форме общения "ты и вы", как я вам писал в прежнем письме. Христианин прежде всего не должен делать различия между людьми или по крайней мере сознательно стремиться к этому, и в обращении, наименовании людей избегать внешних форм. Лучше всем говорить: ты, скотина и т. п., но всем, чем одним говорить: ты, брат; другим -- ты, дурак, третьим -- вы, Г-н N или Михаил Иванович; а четвертым -- вы, ваше превосходительство или величество.
   Так вот простите, пожалуйста, если письмо это огорчит вас. Советую вам побольше читать, думать, избегая поспешных решений.
  
   С. Л. Толстому.
   (О выборе карьеры)
   1890 г. Марта. 8.
   Не думай, Сережа, что я к тебе отношусь иронически, как ты пишешь. Если я пошутил с Сашей Кузминским, то я только пошутил. Я стараюсь помнить и помню свою молодость, и надеюсь и даже почти уверен, что ты делаешь и делал меньше глупостей, чем я, даже относительно, т. е. пропорционально времени и условий, в которых я находился и ты находишься. Одно, что прежде меня сердило в тебе (прежде, теперь этого нет), это то, что ты, столь разумный и как бы практический в приобретении знаний научных и практических, умевший всегда пользоваться тем, что сделано прежде тебя людьми, не выдумывавший сам логарифмов и т. п. вещей, которые давно выдуманы, и знающий, куда обращаться за этими знаниями, ты в самом важном знании -- что хорошо, что дурно и потому как жить, хочешь доходить своим умом и опытом; а не пользуешься тем, что давно, несомненно и очевиднее всякой геометрической теоремы, объяснено и доказано. --
   Например, ты открыл, что непременно надо быть заняту, и ищешь себе занятия, но хорошенько не знаешь, чем именно тебе надо заниматься: банком, тюрьмами, хозяйством или уездным начальничеством. Но и это не всё: почему не музыкой, не литературой, не фабрикой, не путешествиями и т. д.? Очевидно, что положение, что надо быть заняту, не имеет никакого значения и смысла, если не решено, чем надо быть заняту. И вот это-то давным-давно решено людьми, которые занимались этими вопросами. Заняту надо быть тем (au risque de te deplaire,1 должен повторить тебе то, что тобою давно по твоему мнению опровергнуто), заняту надо быть тем прежде всего в нашем привилегированном положении, чтобы слезть с шеи народа, на которой сидишь, и прежде чем делать что-либо по своему мнению полезное для этого народа, перестать утруждать его требованиями удовлетворения своих прихотей жизни, т. е. прежде всего делать то, что себе нужно. Сомнения тогда в том, что делать, не будет, и будет спокойная, радостная жизнь. Исключение из этого только тогда возможно, когда есть какое-либо исключительное призвание. Определить же то, что есть исключительное призвание, никогда не может тот, кто имеет или не имеет призвание, а другие люди, которые в случае такого призвания будут требовать того, чтобы человек отдавался своему полезному или радостному для других призванию.
   Пожалуйста, голубчик, не спорь со мною. Я не для спора пишу, а не пригодится ли тебе. А попробуй обсудить то, что я говорю, как серьезно решают уравнения, т. е. предполагая вперед, что х (а х здесь твое положение) может быть и положительною, и отрицательною величиною, и нолем. А не так, чтобы, вперед решив, что х положительная величина, придумывать такие штуки, чтобы уравнение решилось и х был бы положительная величина.
   Ведь ошибка в том, что мы, потомки людей и принадлежащие к кругу людей угнетателей, тиранов, хотим, не изменив своего положения, не признавая его преступность, сразу найти такое занятие, пользой которою мы бы выкупили все прошедшие и настоящие грехи. Надо раз навсегда признать свое положение, и это не трудно. А поняв это, очевидно, что, прежде чем думать о пользе, приносимой народу (людям), надо перестать участвовать в его угнетении посредством землевладения, чиновничества, торгашества и др. И остается одно: как можно меньше брать с произведения труда людей и как можно больше трудиться самому. И это правило, как оно ни надоело, боюсь, тебе, таково, что оно приложимо к самому сложному, запутанному положению, в котором мы часто находимся. Во всяком положении можно стремиться к этому и всё более и более осуществлять. Никак нельзя извне, с поверхности определить свое положение. Но непременно надо изнутри, из середины, т. е. не решать: где мне лучше служить или жить, а решать: что я такое? чем я живу? какие мои отношения к людям и какие мои права и обязанности в отношении их. [...]
  
   Сергей Львович Толстой (1863-1947) -- старший сын Л. Н. Толстого.
  
   1 рискуя тебе не понравиться,
  
   П. И. Бирюкову.
   1890 г. Марта 6--9.
   [...] в получаемом мною Сведенборгианском1 прекрасном журнале читаю: "Никогда еще в мире не было столько людей, проникнутых духом христианства, несмотря на то, что каждому исповеданию может казаться, что количество его последователей уменьшается".2 [...]
  
   1 Сведенборгиане -- последователи шведского мистика Эммануила фон Сведенборга (Emanuel von Svedenborg, 1688--1772).
   2 В яснополянской библиотеке не сохранился номер журнала "New Christianity", читанный Толстым 7 и 8 марта, из которого он приводит настоящую фразу.
  
   Л. Е. Душкину.
   1890 г. Марта 15.
   [...] Помню одно: "иго мое благо, и бремя мое легко", -- иго, а не подушка, -- иго и бремя. Если оно вам кажется тяжелым, то только потому, что вы представляете себе, может быть, благо при полном отсутствии ига. Оно легко, но -- иго. И вы наверное узнаете это, когда проживете подольше так, как вы живете. [...]
  
   Леонтий Евсеевич Душкин (1865--1898 или 1899) -- слесарь-механик. Познакомился с Толстым в 1889 г.; несколько раз бывал у Толстого в Москве.
   Ответ на письмо Душкина из Петербурга от 25 февраля 1890 г., в котором Душкин писал о своих сомнениях, вызванных противоречием его жизни и взглядов.
  
   А. А. Зеленецкому.
   1890 г. Марта 15.
   [...] В тех местах, где сказано "из мертвых", говорится о сыне человеческом; где же Христос говорит о себе, он говорит "восстанет". Так, мне помнится, я подтверждал то, что Христос никогда не говорил о своем воскресении из мертвых, и, сколько помню, я объяснял все места удовлетворительно в этом смысле.
   Теперь же откровенно скажу вам, что буква, слова не интересуют меня, и я часто сожалею, что придавал её слишком большое значение и делал, увлекаясь своими гипотезами, натяжки в толкованиях буквы. И потому во всяких ошибках и толкованиях буквы охотно соглашаюсь. Дух же учения не нуждается в толковании и не может измениться ни от каких толкований. Если бы и даже мог предстать мне вопрос о том, воскрес ли Христос или нет, я бы никак не мог заставить себя интересоваться им. Воскрес ли он или нет, от этого не могут измениться мои обязанности перед Отцом; даже и то, воскресну ли я (если бы можно было серьезно задать себе такой вопрос), не может иметь для меня ни малейшего значения, потому что, если мне суждено воскреснуть, то то, что я знаю или не знаю этого, не может изменить того, что должно быть.
   Изменить мое состояние может только направление моей жизни, то, в чем я полагаю благо; благо же в исполнении воли Отца, и потому во всяком случае мне нужно и важно знать только одно: в чем относительно меня воля Отца. И вот это-то с поразительной ясностью выражено Христом в слове и Отцом в наших сердцах; и вот это было заглушено метафизически-богословскими толкованиями, и вот эти наросты мне так хотелось счистить, что, может быть, я погрешил где против формальной правды, погрешил невольно.
   Это один вопрос.
   Другой ваш вопрос: "что мне делать на моей должности?" Могу ответить только самым общим, а вместе и самым точным ответом: исполнять волю Отца, выраженную в Евангелии. Не изменять рассудочно своего положения внешнего, а всеми силами разжигать в себе свет истинного разумения, и в свете этом действовать. Действовать в тех условиях, в которых находишься, пока это возможно, не противоречит совести. Не выходить из службы, а на службе служить прежде Богу, а потом начальству, и ждать того, чтобы выгнали, если это нужно, не желая и не боясь этого.
  
   Алексей Алексеевич Зеленецкий -- кандидат Петербургской духовной академии, помощник смотрителя духовного училища в г. Бугуруслане; обратился к Толстому с письмом (без даты), в котором писал о своем впечатлении от чтения книги Толстого "В чем моя вера?".
  
   В. С. Соловьеву и Э. М. Диллону (Е. J. Dillon).
   1890 г. Марта 15.
   [...] Я всей душой буду рад участвовать в этом деле и вперед знаю, что если вы, Владимир Сергеевич, выразите то, что вы думаете об этом предмете, то вы выразите и мои мысли и чувства, потому что основа нашего отвращения от мер угнетения еврейской национальности одна и та же -- сознание братской связи со всеми народами и тем более с евреями, среди которых родился Христос и которые так много страдали и страдают от языческого невежества так называемых христиан. Вам это естественно написать, потому что вы знаете, что именно угрожает евреям и что говорят об этом. Я же не могу себе приказать писать на заданную тему, а побуждения -- нет. [...]
  
   Владимир Сергеевич Соловьев (1853--1900) -- философ-идеалист, поэт и публицист.
   Эмилий Михайлович Диллон (Е. J. Dillon, 1854--1933) -- англичанин, доктор восточных языков и литературы. В 1884 г. был профессором сравнительного языкознания в Харькове. Переводчик Толстого и автор ряда статей о нем. С Толстым лично познакомился в 1890 г., посетив Ясную Поляну 13--15 декабря.
   Ответ на письмо без даты, которое было написано В. С. Соловьевым и подписано им и Диллоном. Авторы письма просили Толстого написать протест или подписать коллективный протест против готовящихся новых правил для евреев, живущих в России. Протест был составлен В. С. Соловьевым. Толстой подписал этот протест первым. Опубликование текста протеста было запрещено.
  
   Н. Н. Ге (сыну).
   1890 г. Марта 20.
   Нет, милый друг Колечка, вы не правы: не в том, что вы говорите, а в том, как вы говорите.
   Что хотите, как хотите, а одно только нужно Богу, одно нужно людям и мне самому -- это то, чтобы во мне было сердце чистое от осуждения, презрения, раздражения, насмешки, вражды к людям. И чорт ее побери всю работу, если она отдалит меня от людей сердцем, а не приблизит к ним, лучше, как буддист, пойти побираться с кубышкой. Но мне не пишется это вам, потому что, как вы мне говорите, так я говорю вам, -- вы всё это лучше меня знаете. И знаете, что у вас недоброе чувство к Черткову, а это нехорошо, и вам больно. Да, надо, чтобы была правда. Это важнее всего. И Бог это знает и поставил нас в такие условия, что от правды не уйдешь: не уйдешь от физических и еще меньше от нравственных страданий, не уйдешь от смерти. И все мы в этой правде, и Чертков в ней, и нельзя ни про кого сказать: он во лжи. А сказать, что во лжи он, так это всё равно, что сказать, что человек в дерме, и потому отбросить его. В дерме он, так тем больше надо жалеть и очистить его; любить он этого не может, так, как и все мы. Вы пишете: где двое и трое во имя мое, там жизнь только. Жизнь и у того, кто 25 лет сидит в крепости или стоит на столбу один.
   Но это всё ни то, ни сё, а хочу я сказать вам главное вот что: живой человек тот, который идет вперед, туда, где освещено его впереди его двигающимся фонарем, и который никогда не доходит до конца освещенного места, а освещенное место идет впереди его. И это жизнь. И другой нет; и только при такой жизни нет смерти, потому что фонарь освещает туда, и туда и уходить за ним так же спокойно, как и во всё продолжение жизни. Если же человек заслонит фонарь или станет им освещать вокруг себя или назади, а не впереди и перестанет идти, то будет остановка жизни.
   Ну вот, простите, друг, примите с той любовью, с какой я пишу. Я боюсь, что, достигнув того, что вам так долго показывал фонарь, вы перестали его нести перед собой. Помилуй Бог. Ведь это вечный обман: нам всё хочется, так же, как хочется сделать что-то внешнее, дело совершить, также хочется найти наилучшее положение и стать в него; а также, как совершить нельзя, да и не нужно никакого дела, а нужно только свои силы прилагать наилучшим образом к вечному божьему делу, также и положения ни лучшего, ни худшего никакого не может быть, а всякое положение есть только известное в известное время последствие моего отношения к божьему делу, и положения нет и не может быть одного постоянного, а оно текучее, и ваше положение теперешнее есть один момент ни более ни менее законный, чем тот, когда вы жили в Твери, и непременно сменится другим положением. [...]
   Слышал, что "Что есть истина" сняли с выставки. Правда ли? Я порадовался. Признак значения. А мира не может быть между Христом и миром. [...]
  
   А. В. Дольнеру.
   1890 г. Марта 20.
   Ведь дело в том, что выгодно ли, невыгодно для внешнего успеха дела любовное (ненасильственное) обращение с учениками, вы не можете обращаться иначе. Одно, что можно сказать наверное, это то, что добро будит добро в сердцах людей и наверное производит это действие, хотя оно и не видно.
   Одна такая драма, что вы уйдете от учеников, заплачете (если они узнают), одна такая драма (драмы такие бывали и со мной,1 и с Файнерманом, когда он учил в Ясной Поляне,2 и на днях была с дочерью Таней, которая учит) -- одна такая драма оставит в сердцах учеников большие, более важные следы, чем сотни уроков.
   Если же вы спросите меня: практически возможно ли вести дело так, как вы повели, то скажу, что думаю -- да, возможно. [...]
  
   Анатолий Владиславович Дольнер (1867--1896) -- художник.
   Ответ на недатированное письмо Дольнера из Воронежской губ., в котором Дольнер писал о своих занятиях в школе и затруднениях, которые он встречал как учитель, не прибегая к методу "дисциплинарного насилия".
  
   1 Толстой занимался школьным делом в Ясной Поляне в 1849 г., в 1859--1862 и в 1871--1872 гг.
   2 И. Б. Файнерман преподавал в земской школе в Ясной Поляне в 1885--1887 гг.
  
  
  
   Неизвестному.
   1890 г. Марта 20.
   Жизнь ваша, судя по вашему письму и по тому, как я помню вас, очень хорошая. Не тяготитесь ею, а благодарите за нее Бога. Можно сомневаться о том, полезно или нет чтение рабочему народу, но когда приходят просить почитать и вы даете Достоевского вместо Гуака,1 которого бы они читали, нет места сомнению. То-то и хорошо в вашей жизни. Помогай вам Бог. [...]
  
   1 Лубочная повесть "Гуак, или непреоборимая верность". Многократно издавалась книгопродавцами Т. А. Губановым, Е. И. Коноваловой и Ко, А. Д. Сазоновым, И. Д. Сытиным и др.
  
   Неизвестному.
   1890 г. Марта 20.
   Получил оба ваши письма и должен огорчить вас тем, что ничего не могу сделать для вас. Пожалуйста, не сердитесь на меня за это и постарайтесь устроить свою судьбу без внешней помощи. Не рассчитывайте на нее. Она всегда не нужна и полезна бывает только на короткое время. Пожалуйста, не сердитесь на меня, я не могу.
  
   М. А. Новоселову и В. В. Рахманову.
   1890 г. Марта 20?
   [...] Он рассказывал мне, что вам тяжело стало ваше положение в общине, в особенности потому, что вы воображаемый хозяин,1 и к вам, как к таковому, обращаются. Я подумал поэтому следующее: Отказаться от собственности и от того, что она дает, удобства, прихоти и обеспечение жизни, это один шаг, по странному заблуждению кажущийся ужасно трудным людям мирским, но в сущности -- шаг этот не очень труден бывает, потому что, когда поднимаешь эту тяжесть, на другую сторону весов кладется незаметно тяжелая гиря тщеславия, славы перед людьми. "Вот посмотрите, я что говорю, то и делаю". Но за этим шагом идет следующий, предстоит поднять следующую тяжесть -- отречение от славы людской. Тут уж мирского нечего положить на другую сторону коромысла, и потому является то, что то, что мирскими людьми считается далеко не столь трудным, как первое, оказывается гораздо труднее. Ну, вы хозяин земли, вы перед людьми землевладелец, вы отстаиваете свои интересы; ну и пускай. Если у вас есть то, что надо положить тут на весы (а у вас оно есть), именно любовь к Богу, к добру, желание служить ему, то и кладите на весы и смотрите, что перевесит. Вы ведь знаете и Бог знает, зачем вы покупали землю и жили, как живете, и если это делано для служения Богу, то уж никак то, что будут думать и говорить про вас, не может это расстроить.
   Хорошо сказано: и блаженны вы, когда поносят вас. Да, только тогда вы найдете в своей душе, а не найдете, то выработаете, ту силу, для которой не нужно ни личных радостей, ни славы людской. [...]
  
   1 М. А. Новоселов купил землю для общины на свои деньги и был официальным собственником ее, так как община формально не была утверждена.
  
   С. Т. Семенову.
   1890 г. Марта 20.
   [...] Помогай вам Бог продолжать с женою те же отношения. Страшная сила -- любовь, только часто бывает, что мы не видим силы ее действия. От этого мы и редко пользуемся этим орудием, а употребляем обратное ей, последствия которого всегда сейчас видны. Любовью нельзя заставить человека сейчас, завтра, через месяц, через год даже, заставить человека делать то, что я хочу, но можно, и наверное, изменить всего человека так, что он будет делать лучше, чем то, чего я хочу, он будет делать то, чего Бог хочет.
   Другое важное дело в вашем письме, это ваше желание и надежда прожить без прибавочных средств через писанье. Держитесь этого и ничего не загадывайте. Придет нужда, суму наденете, или же прежде попросите ради Христа у того, у кого есть. Совершенно ложное мнение: дай Бог подать, не дай Бог взять. Одно не лучше и не хуже другого. Если же сравнивать, что лучше: просить у людей и докучать им, когда истинная нужда, или ни у кого не просить, никому не докучать и еще подавать другим, обеспечив свое состояние нехристианским путем: службой, кабаком, ростовщичеством и вообще делом, которое сам считаешь не добрым. [...]
  
   Сергей Терентьевич Семенов (1868--1922) -- писатель из крестьян.
  
   А. Д. Погодину.
   (О холодности к самым близким людям)
   1890 г. Марта 20.
   Я долго не отвечал на ваше письмо, потому что был болен. Вы рассказываете мне свою жизнь и спрашиваете совета; я буду говорить, что думаю, вы не обижайтесь. Вы страдаете знакомым мне очень и тяжелым недугом -- нелюбовью, холодностью, враждебностью к людям, и к самым близким -- к тем именно, с которыми у вас самые частые сношения.
   "Я со всеми могу ужиться, только не с своим отцом, матерью, женою, братом, сыном... Бывают люди дурные, с пороками, самоуверенные, лживые, бессовестные, жестокие, непонимающие; но такого или такой, как мой отец, мать, жена и пр., нет другого на свете..."
   Это самое обычное суждение людей, страдающих холодностью к людям. Трение, неизбежное с одним человеком, вызывает вместо холодности -- ненависть; и ненависть, вражда к одному человеку, заражает всю душу так, что Калигула, желавший срубить голову всему человечеству, 1 не злее и потому не более страдает, как и тот человек, который ненавидит только одного человека.
   Холодность же к людям, на которой вырастает ненависть, происходит от ложного взгляда на жизнь, на свое значение в ней: Если смотреть так, что жизнь дана мне для удовольствия, то люди будут мешать мне, и я буду ненавидеть их; если же смотреть на жизнь так, что она дана мне за тем, чтобы исполнить волю Того, кто дал мне эту жизнь (воля же его в том, чтобы жить не для своего удовольствия, а для блага других), то будет совсем другое отношение к людям.
   Если усвоить себе этот взгляд, то скоро увидишь, что главное препятствие исполнения воли Отца и служения людям -- во враждебности, и начнешь подавлять в себе эту враждебность во всех ее проявлениях: в осуждении, в насмешке, в требовательности; и в особенности станешь подавлять ее по отношению самых близких людей, -- тех, с которыми в более частых сношениях. Сначала будешь подавлять внешним образом, но потом станешь подавлять внутренне: не только не будешь делать упреков, не только за глаза не будешь осуждать, но в душе сам с собой сначала не будешь позволять себе думать дурно, а потом выучишься видеть хорошее (во всех оно есть), и сейчас же почувствуешь награду не в одних отношениях с этим лицом, а просто почувствуешь во всем удесятеренную радость жизни.
   Я прочел и обдумал ваше письмо очень внимательно, сделайте то же и с моим. Я пишу то, к чему пришел после внимательного обсуждения.
  
   1 По преданию, римский император Калигула (Гай-Цезарь Германии, 12--41) выразил сожаление, что римский народ не обладает одной головой, которую можно бы было отрубить сразу.
   И. И. Горбунову-Посадову.
   (О браке)
   1890 г. Марта 20.
   [...] Тут невольно возникло для меня важное и новое соображение, а именно о том, что христианское учение не определяет форм жизни, а только во всех отношениях человека указывает идеал, направление; то же и о половом вопросе. Люди же не христианского духа хотят определений форм. Для них выдумали церковный брак, не имеющий в себе ничего христианского. А в половых сношениях, как и в других: насилия, гнева, нельзя и не должно спускать идеала, кривить его. А это сделали церковники по отношению к браку. Другое соображение то, что вследствие этого непонимания духа христианства обыкновенно делят людей на христиан и не христиан. Самое грубое деление состоит в том, чтобы крещеного только считать христианином, но деление, хотя и менее грубое -- человека, на основании учения Христа живущего чистой семейной жизнью, не убийцу и т. п., называть христианином, в противоположность живущих иначе, также не верно. В христианстве нет черты, отделяющей христианина от нехристианина; есть свет, идеал -- Христос, и есть мрак, животное и движение во имя Христа, к Христу на этом пути. И все мы где-нибудь идем на этом пути. Так вот по отношению полов идеал целомудрие, полное, совершенное. Человек, служащий Богу, так же мало может желать напиться, как и жениться, но на пути к целомудрию есть разные стадии. И одно можно сказать для тех, которые хотят ответа: что ж, жениться или нет? это то, что если вы не видите идеала целомудрия, не чувствуете потребность отдаться ему, то идите к целомудрию, сами не зная того, нецеломудренным путем брака. Как не могу я, будучи высок ростом и видя перед собой колокольню, указать ее идущему подле меня невысокому человеку, не видящему ее, как направление пути, а я должен указать ему какую-либо другую веху на том же пути. Такая веха есть брак честный, для тех, которые не видят идеала целомудрия. Но это могу указывать я, вы, но Христос ничего иного не указывал и не мог указывать, как целомудрие. [...]
     
   Н. Н. Ге (сыну).
   (О нравственном самосовершенствовании)
   1890 г. Марта 22.
   Я писал вам в дурном, слабом состоянии духа и потому и что написал, то неясно, и не досказал главного, к чему вел. Вел я к тому, что для того, чтобы жить, надо непременно идти вперед в таком деле, которому нет конца и в совершении которого нет помехи. И такое дело есть только одно: совершенство в любви. Работа же, известное положение, есть только в известном случае последствие любви. Работа и известное низкое экономическое положение есть последствие и потому проверка истинной любви. Отсутствие работы и высокое обеспеченное экономическое положение обличают неискренность, и неправдивость, и слабость человека и потому имеют значение отрицательное; но положительного не имеют никакого значения, латрея1 -- идолопоклонство, будет идолопоклонство работы. Опасное дело и самое обычное. Молитва, следствие стремления обращения к Богу, самое законное действие, ставится целью, и является богослужение, убивающее нравственную жизнь; милосердие, помощь ближнему, как следствие любви к Богу -- самое законное действие, становится целью, и является филантропизм. Бедность, нищета, отсутствие собственности, как последствие непротивления насилием и отречения от обеспечения, -- самое законное состояние, ставится условием, целью, и является формальная бедность буддистов, монахов. То же и с работой. Если она, последствие отречения от обеспеченности и желания служить другим, ставится целью, -- она непременно приведет к заблуждению.
   Главное же, главное, душа в душу говорю вам, милый друг: единственная цель бесконечная, радостная, всегда достижимая и достойная сил, данных нам, это увеличение любви. Увеличение же любви достигается одним определенным усилием: очищением своей души от всего личного, похотливого, враждебного. "Душа человека христианка", 2 т. е. ей не только свойственно, но сущность ее есть любовь, и потому, чтобы усилить, увеличить любовь, надо только очищать, шлифовать ее, как стекло, собирающее лучи. Насколько будет шлифованнее и чище, настолько будет сильнее пропускать и изливать свет и тепло любви. И этому делу нет конца, нет препятствий, нет пределов радости и нет ничего доброго, того, что должен человек сделать, что бы не входило частью в это дело, т. е. в дело очищения души, и, вследствие того, увеличения любви. Вы это знаете, милый друг, знаете эту радость, потому что шли по этому пути и теперь, вероятно, идете в глубине своего сознания. Я же, чем ближе подхожу к плотской смерти, тем яснее это вижу и познаю не одним созерцательным, но и действительным опытным путем: учусь не только к присутствующим, живым людям, но и к отсутствующим, к животным, к умершим подавлять в себе всякий оттенок презрения, насмешки, раздражительности, не только враждебности; и удивительно: по мере достижения получаешь и награду в ясности мысли, жизнерадостности, плодотворности и скорости работы. В этом деле, вы, верно, знаете это, нелюбовь к одному человеку парализует силы жизни, точно так же, как нелюбовь, ненависть ко всему роду человеческому. Стекло замутнится и не пропускает света от одной капли грязи, так же, как и от бочки. Пишите, пожалуйста.
  
   1 служба, служение
   2 Слова эти принадлежат карфагенскому богослову Тертуллиану.
  
   Н. П. Вагнеру.
   (О суевериях)
   1890 г. Марта 25.
   Истинно уважаемый и любимый Николай Петрович. Письмо ваше вызвало те самые чувства, которые вы им, вероятно, и хотели вызвать, чувства сожаления, раскаяния почти, грусти в том, что я огорчил, хотя и нечаянно, человека, которого люблю и уважаю, и главное, любви и благодарности к вам за ваше любовное отношение к человеку, сделавшему вам больно. Пожалуйста, прежде всего простите меня, а потом уже выслушайте. В мое оправданье скажу следующее: 1) что эта комедия давно была мною написана начерно и заброшена; явилась же она на свет божий нечаянно: дочери попросили ее играть, я стал поправлять, никак не думая, что она пойдет дальше нашего дома, а кончилось тем, что она распространилась. Это оправдание слабое, но все-таки оправдание: если бы я прямо задумал ее для печати, очень может быть, что я такою не издал ее. 2) О вас и о Бутлерове 1 я никогда не думал, пиша комедию. Про Бутлерова всё, что я знал, внушало мне уважение к нему, к вам, я уже говорил вам, какие я имею чувства. Профессор же является как олицетворение того беспрестанно встречающегося и комического противоречия: исповедание строгих научных приемов и самых фантастических построений и утверждений. 3) И главное мое с годами всё усиливающееся отвращение, от которого я не отрекаюсь, ко всяким суевериям, к которым я причисляю спиритизм. Чем больше я вглядываюсь в жизнь людей, тем больше я убеждаюсь, что главное препятствие для осуществления, или, скорее, задержка -- в суевериях различных, прирастающих с разных сторон к истинному учению и мешающие ему проникать в души людей. Суеверия это те ложки дегтю, губящие бочки меду, и их нельзя не ненавидеть или, по крайней мере, не смеяться над ними. Недавно я был в Оптиной пустыни и видел там людей, горящих искренней любовью к Богу и людям и, рядом с этим, считающих необходимым по нескольку часов каждый день стоять в церкви, причащаться, благословлять и благословляться и потому парализующих в себе деятельную силу любви. Не могу я не ненавидеть этих суеверий. Я вижу, как эти суеверия для одних подменяют сущность формой, для других служат орудием разъединения, третьих отталкивают от учения истины. То же со всяким суеверием, со всякой ложкой дегтю. И это потому, что истина обща, всемирна, всечеловечна, суеверия же эгоистичны. Суеверия -- это известные формы, приятные, удобные для известных лиц в известном положении. Как только человек в ином положении, суеверия других его отталкивают, а его суеверия их отталкивают. Таковы, по моему мнению, суеверия всех церквей и таковы же -- спиритизма. Мне кажется, что людям, преданным известного рода частным учениям, надо бы выучиться отделять общую всем истину от того, что они только, известные люди, считают за истину. Если бы это было так, если бы они не считали того, что причащение, или происхождение св. духа, или существование духов суть такие же несомненные истины, как и закон смирения, нестяжания, чистоты любви, если бы они свою ложку дегтю разводили бы в особенной посудинке, не заражая всю бочку, то можно было бы не ненавидеть этих частных учений. Тогда бы можно было сходиться теми огромными сторонами, которые общи у всех людей, и не прикасаться теми сторонами, которые так разнообразно прихотливо изогнуты у стольких различных исповеданий. Думал же я это особенно живо, когда читал или слышал про вашу глубоко сочувственную мне деятельность во имя того принципа человечности, о котором вы упоминаете в вашем письме. Эти же чувства испытываю я беспрестанно, получая в последнее время из Америки очень много спиритических изданий и журналов, из которых многие, например, World's Advance Thought, самого высокого христианского настроения.
   Вот вам моя исповедь; пожалуйста, еще раз простите меня, если я, излагая ее, где-нибудь слишком резко выразился. Я скажу, как дети: простите, это в первый и последний раз, последний раз потому, что, раз высказавшись, я уже не буду никогда впредь говорить с вами о спиритизме, а если вы не лишите меня своей дружбы и общения, буду общаться с вами теми сторонами, которые у нас согласны. Мне кажется, что это можно, и надеюсь, что то обстоятельство, которое вызвало эту переписку, будет не орудием разъединения, а, напротив, сближения между нами. [...]
     
   Николай Петрович Вагнер (1829--1907) -- профессор зоологии Петербургского университета, с 1898г. член Академии наук, писатель-беллетрист, печатавшийся под псевдонимом "Кот-Мурлыка", сторонник спиритизма.
   Ответ на письмо Вагнера от 13 марта 1890 г. из Петербурга, написанное после прослушания им комедии Толстого "Плоды просвещения" в заседании Русского литературного общества. Вагнер упрекал Толстого в том, что Толстой, осмеивая спиритизм, "глумился" и над ним, Вагнером, и его "покойным другом" А. М. Бутлеровым; говорил, что Толстой в этом произведении унизил себя до "пасквиля на профессоров и ученых".
     
   1 Александр Михайлович Бутлеров (1828--1886), великий русский химик, академик, профессор Петербургского университета, в общих философских вопросах -- идеалист и сторонник спиритизма.
  
   Л. Е. Оболенскому.
   (В защиту "Крейцеровой сонаты")
   1890 г. Марта 29--31?
   Я получил ваше письмо, Леонид Егорович, и меня очень огорчило то раздражение против моего рассказа, которое я нашел в нем. Мне кажется, что причина этого та, что там сказано, что неправильность и потому бедственность половых отношений происходит от того взгляда, общего людям нашего мира, что половые отношения есть предмет наслаждения, удовольствия, и что потому для мужчины женщина, и, надо бы прибавить, для женщины мужчина, есть орудие наслаждения, и что освобождение от неправильности и бедственности половых сношений будет тогда, когда люди перестанут так смотреть на это. Так думает Позднышев, пострадав от этого разделяемого им со всеми взгляда. При этом прибавлено, что внешнее умственное образование женщин, получаемое на курсах, не может достигнуть этой цели, как многие склонны думать, потому что никакое самое высокое научное образование не может изменить взгляда на этот предмет, так как и не задается этой целью. Мне кажется, что я не ошибаюсь в этом.
   И потому мне кажется, что вы неправы в этом, неправы и в тех раздражительных нападках на рассказчика, преувеличивая его недостатки, тогда как по самому замыслу рассказа Позднышев выдает себя головой, не только тем, что он бранит сам себя (бранить себя легко), но тем, что он умышленно скрывает все добрые черты, которые, как в каждом человеке, должны были быть в нем, и в азарте самоосуждения, разоблачая все обычные самообманы, видит в себе одну только животную мерзость.
   Ну вот, что я имею сказать на ваше письмо. Право, это так. И если вы спокойно обсудите, вы с вашим критическим и нравственным чутьем, верно, согласитесь со мной.
   Ведь мне достоинство моих писаний и одобрение их мало интересны. Уж мне скоро помирать, и всё чаще и чаще думаю о жизни в виду смерти. И потому интересно, важно для меня одно, это чтобы не сделать худого своим писанием: не соблазнить, не оскорбить. Этого я боюсь и надеюсь, что не сделал. [...]
  
   Д. А. Хилкову.
   1890 г. Апреля 6.
   [...] Совершенно справедливо, что готовиться к тому, что скажешь, не надо и нельзя. Сказать не то, что сейчас чувствуешь, а что приготовил, есть ложь. [...]
   Меня очень порадовало то, что Крейцерову Сонату вы одобрили, т. е. так же думаете. Мысли, выраженные там, для меня самого были очень странны и неожиданны, когда они ясно пришли мне. И иногда я думал, что не оттого ли я так смотрю, что я стар. И потому мне важно суждения людей, как вы. Теперь я написал к этому послесловие -- его от меня требовали многие -- Чертков в том числе -- т. е. ясно и определенно выразить, как я смотрю на брак. [...]
  
   Ф. А. Желтову.
   1890 г. Апреля 8.
   [...] Помогай вам Бог искренно, не заботясь о людях, ни об опасности от них, ни, пуще всего, о похвале от них, идти дальше и дальше по избранному вами узкому пути. [...]
  
   Федор Алексеевич Желтов (р. 1859) -- сектант-молоканин, крестьянин села Богородское, Нижегородской губ.
  
   А. С. Зонову.
   1890 г. Апреля 8.
   Ответом на ваш первый вопрос: "Как быть, когда, с одной стороны, сознание истины не дает покоя, а с другой -- кусок хлеба мешает говорить?" Ответом на это будет вам: "Фарисеи же, услышав сие, сказали: он изгоняет бесов не иначе, как силою вельзевула, князя бесовского. Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.
   И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собой: как же устоит царство его?" (Мф., 12, 24--26).
   Тем-то и хорошо, что ученикам Христа нельзя быть немножко его учеником. Надо быть совсем или вовсе не быть его учеником, надо быть готовым на всё, не ожидая награды, не ожидая войти в обетованную землю. Тем-то хорошо, что эта необходимость быть совсем учеником или вовсе не быть, и отсеивает мякину ложных учеников.
   Второй ваш вопрос: "Так, стало быть, молчать?" Зачем же молчать? Но только не надо радоваться тому, что бесы повинуются, а искать того, чтобы имена наши были записаны на небесах,1 -- не оглядываться назад, а смотреть перед собой на ту борозду, которую ведешь,2 т. е. не надо думать о том, хорошо или дурно живут другие, и как мне их исправить, пока еще есть что исправлять в себе.
   А воздействие на людей главное -- не словами, а жизнью, т. е. что самое сильное орудие воздействия на людей есть совершенство своей жизни. Только в той мере, в которой хороша своя жизнь, и действовать можно на других. А хорошая жизнь сама не может укрыться, как город наверху горы. Можно не видать действия, но нельзя сомневаться, что оно есть и будет.
   Народ не больше запутан, чем ученые. Меньше. Невежество не в незнании, а в ложном знании. И из народа не меньше относительно приходит людей к истине, чем из так называемых образованных.
   Да это и не может быть иначе. Мир может быть так устроен, что богатые едят слаще, спят мягче, чем бедные; но не может мир быть так устроен, чтобы богатый или образованный скорее познал истину жизни, чем бедный.
   Хочется сказать, что напротив; но это было бы неверно, шансы равны. "И никто не придет ко мне, если не отец привлечет к себе".3 Почему, когда, как приходит один, а не приходит другой? -- это тайна.
   Так вот, что умею, отвечаю на ваши вопросы.
   Главное же хочется вам сказать, что уныние для христианина есть признание в своем неверии в истину Христову. Для того, кто понял ее и верит в нее, не может быть уныния, потому что не может быть ничего дурного, а всё благо. И если человеку, верующему в Христову истину, представится что-нибудь дурно в мире, то он должен искать не объяснения этого зла, не средства побороть его, а должен искать свою ошибку. Мне представляется, что если есть зло на свете, да еще такое, которого нельзя побороть Христовой истиной и любовью, -- значит, я чего-то не понимаю; надо пересмотреть свою веру и найти свою ошибку. Евангелие -- учение о благе.
  
   Алексей Сергеевич Зонов (1870--1919) -- в то время ученик Московского железнодорожного училища, позднее служащий Управления Московско-Казанской железной дороги; сотрудник "Посредника"; с 1907 г. издатель "Календаря для всех".
  
   1, 2, 3 Евангельские тексты.
  
   А. Д. Погодину.
   (О пробуждении любви в себе)
   1890 г. Апреля 8.
   Я отвечал вам прямо на ваш вопрос, на тот самый, который вы повторяете: возможно ли пробудить давно угасшее (почему давно угасшее?) чувство и способность быть более сердечным, и если возможно, то каким путем?
   Одно есть только средство -- любить, понимать, что жизнь есть не что иное, как любовь (читали ли вы мою книгу о жизни, если не читали, то прочтите), устанавливать любовные отношения со всеми людьми, с которыми приходишь в столкновение, и в особенности -- с самыми близкими и с теми, которых считаешь дурными. Учиться любви -- учиться тем, чтобы не позволять себе враждебно, недоброжелательно не только поступать или говорить с людьми, но не позволять себе недоброжелательно говорить и думать про отсутствующих, про незнакомых, не позволять себе недоброжелательного отношения, раздражения к животным, напрягать свои силы на отыскивание и держание перед собой добрых сторон людей. Поступать так, как поступаешь, когда любишь; и при этом не ожидать, что в сердце твое сразу придет сознание умиленной радостной любви, которую испытывал в детстве или испытываешь к исключительно приятным тебе людям.
   Если не будет огня сразу, довольствуйся теплотой. И знай, что теплота увеличится и огонь разгорится. А то часто, настроив всю жизнь на деятельность эгоистическую, исключающую возможность любви, мы сетуем, что не ощущаем ее. Любовь, главное, может придти только к тому, кто отрекся от себя, как говорит Христос. А то как же придет ко мне любовь к Богу и людям, когда я полон любовью к себе? Надо очистить сосуд, чтобы влить в него то, что мы хотим влить. В этом же случае -- только нужно очистить; содержание же, вливаемое, наполнит его, потому что вся жизнь есть только любовь.
  
   В. В. Прозину.
   1890 г. Апрель 9.
   [...] То, что вы пишете про хотение, я вполне понимаю и нахожу справедливым. Вы называете требования совести, разума, божественного начала в человеке хотением и замечаете, что требования эти идут всё выше и выше. Это верно. В этом движении от низшего состояния к высшему, от большего и большего покорения животного начала духовному или личного, эгоистического -- началу любви, -- и состоит жизнь..... [...]
   Но если вы думаете так всей душой, то почему же вы недовольны своей внешней обстановкой? Никакие внешние условия не могут препятствовать достижению главной цели жизни -- движению от низшего состояния к высшему, усовершенствованию в любви не в словах только, но, главное, на деле. Для того же, чтобы усовершенствовать себя в любви и подниматься от низшего состояния к высшему, всякие условия годятся, и даже чем хуже эти условия (в мирском смысле), т. е. чем враждебнее к вам люди, окружающие вас, чем менее они вас понимают, тем удобнее вам показать им любовь.
   "Если любите любящих вас, говорит Христос, что делаете особенного?"...
   И потому, отвечая на ваш вопрос: можете ли вы у меня заняться хлебопашеством, я отвечаю, во-первых, по отношению вас то, что совсем вам не нужно, для осуществления главной дели жизни, идти или ехать за 1000 верст, а там, где вы теперь (и где бы ни был человек), вы можете вполне делать дело божье, т. е. подниматься от низшего состояния к высшему, быть готовым, любя, служить людям: если они позволят, то служить, а если не позволят (что трудно допустить), то продолжать отвечать на все их требования с готовностью и любовью. По отношению же меня лично на вашу просьбу я отвечаю тем, что я, во-первых, у себя не хозяин, а во-вторых, и слаб, и болен, и едва ли буду работать.
   Так вот мое мнение, то, что если вы прислушаетесь к своему хотению, то вы никуда не пойдете, а останетесь у своих родных, перенося с смирением то мнение, которое они составили о вас, и с любовью отвечая на все их требования, если только они не противны вашей совести.
   Верьте, что то, что пишу, пишу перед Богом, имея в виду только ваше благо. Попробуйте то, что вам я говорю, и через 3 месяца напишите мне, что будет.
  
   Виктор Васильевич Прозин (р. 1859 или 1860) -- в то время сочувствовавший взглядам Толстого. Был у Толстого летом 1888 г.
  
   С. А. Рачинскому.
   1890 г. Апреля 9.
   [...] Очень, очень радуюсь движению, которое вы подняли в этом направлении.1 Надо не умолкать и не давать заснуть. Впрочем, есть свои судьбы такого рода движений. Если оно своевременно, дрова сухи, то разгорятся, если нет, то сколько ни трудись, ничего не будет. Разумеется, это не доказывает того, что можно сказать, что дрова сыры, и перестать раздувать. На том мы и живем только, что авось на что-нибудь пригодимся, и потому никогда нельзя перестать. Мне кажется, так же как и вы пишете, что время благоприятно. У меня лежит прекрасная статья доктора Алексеева: история борьбы против пьянства, и мне очень хочется написать к ней предисловие. Разумеется, это для образованного класса. Образованный-то класс в этом отношении очень необразован. [...]
   Не говорите, что вы не разделяете моих религиозных воззрений; мы оба с вами разделяем не воззрения, а учение общего нашего учителя Христа; и как мне, так и вам дорого только оно, его положительное учение любви к Богу и ближнему, любви к врагам, требование делать другому то, что мы хотим, чтобы нам делали. И будем держаться этого, и будем вместе соединены любовью, как он заповедал нам, -- то самое, что мы одного желаем всей душой, и тем сильнее, чем ближе мы подходим к плотской смерти, к которой мы оба, слава Богу, уже очень близки. Так и будем просто, несмотря ни на какие особенности наших поверхностных взглядов, в глубине души сердцем любить друг друга, как я и всегда, даже нехорошо (не так, как велит Христос, если любите любящих вас...) любил вас.
  
   Сергей Александрович Рачинский (1833--1902) -- ботаник, профессор, педагог.
   Ответ на письмо Рачинского из Татева от 26 марта 1890 г., с которым Рачинский послал Толстому свои статьи о борьбе с пьянством.
  
   1 В статье "Из записок сельского учителя" Рачинский рассказывает о создании им Татевского общества трезвости и его работе.
  
   Н. Н. Ге (сыну).
   (О молитве Толстого)
   1890 г. Апреля 9.
   Колечка, милый друг! Как же это может быть, чтобы я вас не любил. Во-первых, я вас люблю, как не велит любить Христос, -- любящих нас и просто приятных нам; а во-вторых, люблю за то, что вы сотрудник, сотоварищ, единомышленник -- и за это не хорошо любить; а в-третьих, главное, люблю для Бога, для себя.
   Чем ближе подхожу к концу этой жизни (а я чувствую совсем его близость), тем больше и больше выделяется для меня из всего, что я думал и чувствовал, из всего, что я исповедую, одно не только главное, но единственное, чем только можно жить и чем я живу теперь. Каждый день по многу и по многу раз я молюсь так: Отец мой на небе, свято для меня одно в мире -- твое имя (т. е. сущность твоя), сущность же твоя -- любовь. Ищу, желаю одного, чтобы пришло, установилось царство твое, царство любви. Какой? -- Такой, чтобы, как на небе солнце, звезды, месяц ходят, заходят без столкновения, борьбы, так бы и здесь, в наших человеческих делах, всё бы совершалось с помощью любви. И дай мня жизни. Жизнь в том, чтобы участвовать в этом установлении твоего царства любви, сейчас, теперь, потому что в этом жизнь. И сделай так (или я желаю, чтобы было так), чтобы мои ошибки против любви (других нет), сделанные мною прежде, не мешали мне в этом, в жизни теперь; я же ошибки против любви других людей все изгоняю из своей памяти и сознания. И избавь меня (или боюсь же я) одного -- это таких тяжелых положений раздражения, заблуждении, болезни, при которых нельзя или трудно участвовать в деле любви; от этого избавь, но пуще всего от злости -- нелюбви во мне самом, в моем сердце.
   Так я молюсь, разумеется всякий раз разными условиями жизни освещая молитву, и так стараюсь жить. И достигаю многого сравнительно с прежним. Учусь не осуждать, сейчас же перенестись в него, не сердиться на животных, на отсутствующих, воображаемых, не смеяться, учусь, главное, тому, чтобы не желать себе ничего, если можно, затем, чтобы очистить то место, которое должно наполниться любовью. И достигаю многого сравнительно. И с женой, и с Сережей, и с журналистами, и корреспондентами, и пьяными. И чем ближе к смерти, тем яснее вижу, что это одно дело нашей жизни, которое надо не переставая ставить выше всего. И дело огромное, бесконечное, оно включает в себе всё, и само в себе носит доказательство истинности. [...]
  
   Х.-В. Л. Кантеру.
   (О непротивлении)
   1890 г. Апреля 9.
   Письмо ваше мне очень было приятно. То, что вы думали о противлении злу, совершенно верно, как вы и сами знаете.
   Иногда грустно думать, что наше общество находится в таком глубоком мраке, что нужны большие усилия -- те самые, которые вы употребили и которые не многие способны сделать -- чтобы вырваться, с одной стороны, из сетей формального ложного христианства, с другой -- из революционного либерализма, владеющего печатью, и понять самые простые истины, вроде 2 в 2 = 4, в области нравственной, т. е. что не нужно делать того самого зла, с которым борешься. Ведь всё это кажущееся сложным, положение о непротивлении злу, и возражения против него сводятся к тому, что вместо того, чтобы понимать, что сказано: злом или насилием не противься злу или насилию, понимается (мне даже кажется нарочно), что сказано не противься злу, т. е. потакай злу, будь к нему равнодушен; тогда как противиться злу, бороться с ним есть единственная внешняя задача христианства, и что правило о непротивлении злу сказано, как правило, каким образом бороться со злом самым успешным образом. Сказано: вы привыкли бороться со злом насилием, отплатой. Это нехорошее, дурное средство. Самое лучшее средство -- не отплатой, а добром. Вроде того, как если бы кто бился отворять дверь наружу, когда она отворяется внутрь, и знающий сказал бы: не туда толкайте, а сюда тяните. -- Но ведь это так только в нашем очень культурно отсталом обществе. В Америке, например, вопрос этот 50 лет тому назад разработан со всех сторон, и совестно говорить про это, вроде того, как доказывать теперь Коперникову систему тем, которые бы ее оспаривали, как оспаривали Галилея. Если хотите, возьмите в редакции Газеты Гацука статью Балу (одну из многих) об этом предмете. Так с одной стороны, говорю, иногда грустно на наше невежество, а с другое -- видишь пользу этого; тот, кто, как вы, сам своим усилием пробьет эту кору лжи и непонимания, тот имеет задатки более твердого понимания и всего того, что связано с этим положением, чем тот, кому бы это разжевали и в рот положили.
   В одном вы только не правы, это в том, что вы робеете идти за рассуждением в вопросе о бешеных. В идее нельзя допускать ни малейшего компромисс. Компромисс выйдет неизбежно в практике (как вы верно говорите), и потому тем меньше можно допустить компромисс в теории. Если я хочу провести линию, близкую к математической прямой, я ни на секунду не должен допускать того, что прямая может быть не кратчайшее расстояние между двумя точками. Если я допущу, что бешеного можно запереть, то я должен допустить и то, что его должно убить. А то что же он будет мучиться? Возьмите пример с бешеной собаки. И ее нельзя ни запереть, ни убить. Если я допущу, что очень бешеного можно запереть, то и немного бешеного, то и меня, и вас можно и нужно окажется для кого-нибудь запереть. И не бойтесь, как вы испугались, рассуждать на этом пути. Если можно запирать, то будет то насилие, от которого теперь стонет мир -- в России 100 тысяч заключенных; а если нельзя, то что же будет такого страшного? То, что бешеный убьет меня, вас, мою дочь, вашу мать? Да что же тут такого страшного? Умереть мы все можем и должны. А дурного делать мы не должны. Но, во-первых, бешеные редко убивают; а если убивают, то ведь предмет, который надо жалеть, которому надо помогать, не я, которого может еще только убить бешеный, а он -- наверное изуродованный, страдающий; и помогать надо ему, думать о нем. Если бы люди не позволяли себе для своей безопасности запирать и убивать тех бешеных и так называемых преступников, то они бы позаботились о том, чтобы не образовывались вновь бешеные и преступники. А то я знаю случай совершенно дикого человека, нищего 45 лет, который бродяжил с дочерью и не ночевал зимой в избах и изнасильничал свою дочь; другой случай, мальчика 11 лет, убившего свою сестру 5 лет и сделавшего из ее жира свечу, чтобы при воровстве отворялись все запоры; третий случай, моего ученика школы, отданного в ученики, споенного средой, допившегося до болезни мозга, и, для спокойствия своих домашних и окружающих, отданного в сумасшедший дом и там умершего; все мы знаем Скублинскую. Ну, и вот их всех посудят, потом запрут, чтобы они нам не мешали приготовлять еще таких же, и мы говорим, что жестоко бы было оставить их на воле. -- Нет, если бы они были на воле, у нас не было бы диких людей, ходящих под проволоками телефонов, не было бы мальчиков, делающих свечи из жира сестер, не было бы допивающихся до бешенства токарей, не было бы Скублинских.
   [...] Помогай вам Бог идти по тому пути, на который вы стали: он единственный.
  
   Д. А. Хилкову.
   (О недостижимости звания христианина)
   1890 г. Апреля 9.
   Письмо, которое я вам написал, Дмитрий Александрович, есть отчасти иллюстрация того, что я пишу в нем, что не надо готовиться говорить, когда не хочется, а говорить только то и тогда, когда хочется, а то выйдет ложь, как вы говорите. Так и в моем письме к вам ничего нет особенного, но мне неприятно о нем вспомнить; что-то не то. А вышло это потому, что я во что бы то ни стало решил написать вам. Это навело меня на следующие мысли, которые хочется сообщить вам, а именно:
   Одна из больших и более всего повредивших распространению христианства ошибок была та, что, как евреев внешним образом -- обрезанием -- присоединяли к вере, так и христиан внешним образом, крещением, присоединяли к вере. А ведь это совсем нелепо и невозможно. Христианство тем и отличается от еврейства и всех внешних религий (магометанство, церковность), что оно ничего не учреждает, а открывает людям идеал, к которому им свойственно стремиться, и идеал недостижимый, или достижимый в бесконечности. Идеал только направление -- как солнце на пути человека. И потому христианином нельзя быть так же, как можно быть евреем, магометанином, церковникам. Нельзя сказать про себя или про другого, что я или он христианин, потому что нет таких поступков, которыми бы я себя отличил от других как христианин. Еврей обрезался, соблюл субботу, магометанин помолился 5 раз, отдал десятину бедным, церковник окрестился, поговел; но христианину нечего такого сделать. То, что ему нужно сделать -- его идеал, отдать всего себя, всю свою жизнь в жертву Богу и людям, он, очевидно, всего далеко еще не сделал. Так что же ему показать, чтобы выказать себя христианином? Нечего.
   Одно, что можно сказать, что христианин отличается от не христианина тем, что в жизни своей он руководится идеалом Христа, стремится к нему, в достижении его кладет свою жизнь, а не христианин не считает этого обязательным для себя, успокаиваясь исполнением внешних обрядов. Но и тут нельзя про себя сказать, что я христианин больше, чем не христианин, -- татарин, поп и т. п. Как сказал какой-то писатель, "душа человека христианка". Это правда, и у еврея, несмотря на соблазн успокоения внешними обрядами, есть тоже, хотя и бессознательно, стремление к добру, которое указал нам Христос. А мы, исповедующие Христа, ведь бываем неровны: иногда мы точно всей душой готовы служить Богу и людям, а иногда мы спим, как скоты, и не лучше, а хуже татарина, еврея или церковника, у которых заговорила душа. Так что христианина не только нет и не может быть в том грубом смысле, что окрестил Владимир и стали христиане, -- но и в том смысле, что люди стараются исполнить всё учение Христа в жизни, ставят себе это главной целью, и то они не христиане, а живут Христовой истиной только временами, и называться христианами не то, что не имеют права, а название это неточно. Человек не озеро, а река, да еще река, как в степи, где местами пересыхает. Так что река то широка, то глубока, то мелка, то грязь одна, то мутна, то чиста, то быстра, то тиха; а всё одна. Так и человек, то к Христу близок, то к свинье. И надо это знать. И когда это знаешь, то легче подвигаться к Христу и уходить от свиньи. А если вообразить, что я христианин, стало быть, почти святой, то и не разберешь, где начинается свинья и кончается человек. Есть христианское учение, есть христианский идеал, но христиан нет и не может быть.
   Всё это я думал именно по случаю моего последнего ненатурального письма к вам. Как я ни хотел написать вам тогда хорошее письмо, -- не мог. И не надо было писать. Надо уметь различать в себе человека от животного -- только тогда можно поощрять человека и оставаться равнодушным к животному, не поощрять его. Всё это можно делать только, когда умеешь различать.
   Вам пишу это особенно, потому что по вашим письмам мне кажется, что вы близки к такому взгляду и согласитесь со мной. [...]
  
   П. Г. и А. В. Ганзен.
   1890 г. Апреля 25.
   [...] На вопросы о Боге, о загробной жизни, о смысле жизни, я, как умел, старался ответить в своей книге о жизни, и, простите мою самонадеянность, полагаю, что ответил достаточно ясно, но только для того, кто захочет со мной вместе идти с того места и тем путем, которым я иду. Во всяком случае, если я там не ответил, то в письме уже никак не отвечу на все эти вопросы, которые я, именно те же самые, ставил себе. Это ответ на 2-й ваш вопрос о религии.
   Ответ же на первый -- о воспитании религиозном и нравственном -- вытекает из 2-го. Воспитание волчонка, ласточки и ребенка подчиняется одному закону: воспитываемый подчиняется, как нынче говорят, внушениям воспитателя, и потому для того, чтобы хорошо воспитать, надо самому быть хорошим. Всё воспитание в этом. И это очень радостно, потому что лишнее побуждение к совершенствованию.
   Что же касается до ответов на вопросы, которые задают дети о Боге, будущей жизни и т. п., то ответы эти не важны. Разумеется, лучше ответить разумно; но если бы и отвечать совершенный вздор, как это мы видим на опыте, как, например, то, что Бог троица послал своего сына искупить грехи и т. п., то это не беда. Дети, еще больше, чем большие, не верят словам и не обращают на них внимания, а верят делам. И потому опять всё сводится к примеру нравственной, доброй жизни. А для руководства в доброй жизни совсем не нужно знать, что такое Бог, что будет на том свете и т. п. Добро ведь тогда только добро, когда делается без всякого ожидания наград, а только для добра,и потому делать его можно, не рассуждая ни о Боге, ни о вечной жизни. И стоит начать делать его, чтобы увидать, что и Бог и вечная жизнь и есть это самое делание добра. [...]
  
   Петр Готфридович Ганзен (Hansen Peter Emanuel, 1846--1930) -- датчанин, переводчик, писатель и педагог, принявший русское подданство. Перевел на датский язык ряд произведений Толстого; автор воспоминаний о Толстом "Пять дней в Ясной Поляне. (В апреле 1890 г.)" -- "Исторический вестник" 1917, 1 (CXLVII), стр. 140--161, и статьи "Толстой и Ибсен" -- газета "Politiken", номер от 25 декабря 1917 г.
   Анна Васильевна Ганзен, рожд. Васильева, -- вторая жена П. Г. Ганзена, переводчица.
   Ответ на письма П. Г. и А. В. Ганзен от 16 апреля 1890 г. по поводу переводов "Крейцеровой сонаты" и "Плодов просвещения" на датский язык и с вопросами о религиозном воспитании.
  
  
   Г. А. Русанову.
   1890 г. Апреля 27.
   [...] Ваше суждение о смысле Крейцеровой Сонаты разумеется вполне верно. Вы меня знаете и понимаете лучше меня самого. И это не шутка. Во время процесса -- иногда (особенно последний раз) болезненного прохождения через меня мыслей -- я не успеваю их усвоить. И часто, от других слыша их, я понимаю яснее. А я не знаю никого, кто бы так тонко и верно понимал мои мысли, как вас.
   [...] Ни на ком больше, как на вас, не видно того, какое суеверие -- телесное здоровье. Я знаю это и по себе. Не могу я так прыгать, бегать, как прежде, скоро не буду в состоянии так ходить и совсем ходить. Какая же разница? Разница в большей или меньшей степени одного из самых несущественных моих свойств. Вот если бы вы и я лишились бы способности любить. А этого нет. Про себя скажу, что с каждым годом, часом всё легче хоть не любить, а не злиться, прощать и радоваться на доброе. Уверен, что у вас тоже, и желаю вам одного этого.
   [...]
  
   Гавриил Андреевич Русанов (1845--1907) -- воронежский помещик, бывший член окружного суда в Харькове, близкий знакомый Толстого, болевший сухоткой спинного мозга и лишенный возможности передвигаться
  
   Э. Ж. Диллону (Е. J. Dillon).
   1890 г. Апреля 29.
   [...] Если бы вы напечатали с Послесловием в первой версии, то ничего дурного бы не было, так как в следующей версии прибавлено к нему не много и ничего не изменено; но кажется мне, что последняя будет яснее и полнее.
   Этому делу никогда не бывает конца. Я и теперь думаю о том же, и всё кажется, что нужно бы еще много уяснить и прибавить. И это понятно, потому что дело такой огромной важности и новизны, а силы, без ложной скромности говоря, так слабы и несоответственны значительности предмета.
   Поэтому я думаю, что всем надо работать, -- тем, кого это, как вас, интересует сердечно, -- всем надо разрабатывать этот предмет по мере сил своих. Если каждый с своей личной точки зрения скажет искренно то, что он думает и чувствует об этом предмете, то многое темное уяснится, привычно лживо скрытое откроется, кажущееся странным по непривычности видеть это перестанет казаться таким, и многое, кажущееся естественным по привычке жить дурно, перестанет казаться таким. По счастливой случайности я больше, чем другие, имел возможности обратить внимание общества на этот предмет. Надо, чтобы другие продолжали дело с разных сторон. [...]
  
   Ответ на недатированное письмо Диллона на русском языке из Петербурга с почтовым штемпелем: "Москва, 23 апреля 1890", в котором Диллон сообщал, что перевел на английский язык "Крейцерову сонату" и "Послесловие" к ней по версии, привезенной П. Г. Ганзеном в Петербург; просил разрешения опубликовать его перевод в Англии, куда он должен был уехать через несколько дней.
  
   Ф. А. Желтову.
   (О браке)
   1890 г. Апреля 29.
   [...] очень порадовался тому, как вы глубоко вникаете в нравственно-религиозные вопросы и верно понимаете их.
   Да, я так думаю, что брак есть не христианское учреждение. Христос никогда не женился, не женились и его ученики, и он никогда не учреждал брака, а обращаясь к людям, из которых одни были женаты, а другие нет, говорил: женатым, чтобы они не переменяли своих жен (разводясь), как это можно было по закону Моисея (Мф., V, 32), а не женатым, чтобы они, если могут, то лучше не женились бы (Мф., XIX, 10--12). И тем же и другим говорил, чтобы они понимали, что главный грех состоит в том, чтобы смотреть на женщину, как на предмет наслаждения (Мф., V, 28) (само собой разумеется, что то же надо понимать и со стороны женщины по отношению мужчин).
   Из этих положений естественно вытекают следующие практические нравственные выводы:
   1) Не смотреть, как теперь смотрят, что каждому молодому человеку, мужчине, девушке, нужно непременно вступить в брак, а, напротив, смотреть так, что каждому человеку, мужчине и женщине, лучше всего соблюсти свою чистоту для того, чтобы ничто не мешало отдать все свои силы на служение Богу.
   2) Не смотреть, как теперь, на падение человека, мужчины или женщины, т. е. на вступление в половое общение, как на ошибку, которую можно исправить вступлением в половое общение (в виде брака) с другим лицом, или даже как на простительное удовлетворение потребности, или даже удовольствие; а смотреть на первое вступление в половое общение кого бы то ни было, с кем бы то ни было, как на вступление в неразрывный брав (Мф., XIX, 4--6), обязывающее брачующихся к определенной деятельности, служащей искуплением совершенного греха.
   3) Не смотреть на брак, как теперь, как на разрешение удовлетворения плотской похоти, а как на грех, требующий своего искупления. Искупление же греха состоит, во-первых, -- в освобождении себя, помогая в этом друг другу, обоим супругам от похоти и достижения насколько возможно установления между собой отношений не любовников, а брата и сестры; и, во-вторых, в воспитании тех детей, будущих служителей Богу, которые возникнут от брака.
   Разница такого взгляда на брак от того, который существует, очень большая: точно так же будут жениться и выходить замуж; точно так же родители будут заботиться о том, чтобы женить и выдавать замуж детей; но разница большая в том, когда удовлетворение похоти считается возвышенным, законным и самым большим счастием на свете, или когда оно считается грехом; человек, следуя христианскому учению, женится только тогда, когда он будет чувствовать, что не может поступить иначе, и, женившись, будет не предаваться похоти, а стремиться к укрощению ее (мужчина так же, как и женщина); родители, заботясь о духовном благе своих детей, не будут считать необходимым женить каждого и выдавать замуж, а женят и выдадут замуж (т. е. посоветуют им, облегчат им падение) только тех, которые не в силах удержать чистоту, и тогда когда будет ясно, что дети не могут жить иначе. Супруги не будут гордиться, как это бывает теперь, большим количеством, детей, а напротив, стремясь к чистоте жизни, будут радоваться тому, что у них мало детей и они могут посвятить все свои силы на воспитание тех своих детей, которые уже есть, и тех чужих детей, которым они могут служить, если они хотят служить Богу воспитанием будущих служителей ему. Разница будет та, которая есть между людьми, которые употребляют только пищу потому, что не могут обойтись без этого, и потому стараются как можно меньше тратить времени, сил и внимания на приготовление и потребление пищи, и теми, которые кладут в придумывание, приспособление, увеличение вкуса и в потребление пищи главный интерес жизни, как это до последней степени доводили римляне, которые принимали рвотное, чтобы быть в состоянии опять есть. Совершенно то же самое -- средства, употребляемые для нерождения детей. [...]
  
   А. С. Буткевичу.
   1890 г. Апреля 30.
   [...] Вы знаете так же, как я, что дороги и важны не общины, а люди и их отношения между собой. Если бы можно было жить не греша или скорее не выбираясь из греха, то было бы царство Бога на земле, и трудно представить себе, зачем бы жить.
   То, что происходит между вами, не есть помеха в жизни, задержка, которую надо как-нибудь перескочить и потом жить, а эти-то затруднения и есть сама жизнь, на которую надо направлять всё свое внимание и всю способность смирения, самоотречения и любви, посредством которых только и можно преодолеть эти кажущиеся трудности и перейти от смерти к жизни.
   Главное препятствие мне всегда представляется в такого рода затруднениях это гордость, тщеславие, забота о славе людской, о том, что скажут. Если хорошенько поискать в своей душе и отыскать запрятавшиеся по углам и скрывающиеся под другими названиями остатки этих грехов, -- отыскать и выкинуть, то все затруднения уничтожаются. Ну прекрасно, ну я непоследователен, ну я легкомыслен, ну я лжив, ну я дрянь, но только бы никто не сердился на меня, не страдал бы из-за меня, только бы я мог внести в отношения людей больше любви и согласия. Стоит сказать себе это, и всё разрешается, точно как вынули маленькую соринку, из-за которой винт не входил на свое место. [...]
   В практическом отношении смело даю совет, в правде которого и приложимости которого не могу сомневаться.
   Есть в шахматах задача, называемая проблемой коня, она решается сложнейшим математическим вычислением высшей математики; и существуют томы, написанных о ней вычислений, и всё решения полного нет. И вместе с тем решается эта задача несомненно самым простым, понятным каждому, практическим способом: всякий ход должен быть сделан на такую клетку, с которой наименьшее число ходов.
   То же самое в жизненных вопросах, когда их хочешь решить наивысшим по отношению нравственности способом; существует такой простой практический прием: избрать тот поступок, при котором, при равном нравственном значении, наименьшая перемена, наименьшая практическая деятельность.
   Так и при вашем вопросе: продолжать ли общину или разъехаться? спросите себя, при какой альтернативе меньше хлопот, меньше надо предпринимать. Это и будет более нравственно, будет то, что должно делать. Для того же, чтобы спокойно взвесить это, надо изгнать всякое воспоминание о долгах должников наших, вызвать любовь.
   И это вы наверное уже сделали. Помогай вам Бог.
   Важнее всех общин в мире попросить прощения у человека, который сердится на меня. В этом одном жизнь. [...]
  
   Анатолий Степанович Буткевич (1869--1942) -- ученый пчеловод, знакомый Толстого с 1886 г.; автор воспоминаний о Толстом. В 1889 г. и первой половине 1890 г. жил в Глодосской земледельческой общине, основанной И. Б. Файнерманом.
   Ответ на письмо Буткевича к А. А. Пастухову от 8 апреля 1890 г., пересланное последним Толстому. Буткевич писал о разногласиях среди членов Глодосской общины и о возможности ее ликвидации; высказывал свои мысли о неудачах в построении общинной жизни.
  
   А. А. Пастухову.
   1890 г. Апреля 30.
   [...] В деле Файнермана, т. е. в размолвке, я еще не вижу ничего дурного. Без этого не может быть; только бы они не торопились, не смотрели бы на эти недоразумения, как на помеху для жизни. Ведь устранение этих недоразумений, развязывание их и составляет самую жизнь. Я уверен, что они развяжут грех. [...]
  
   Алексей Алексеевич Пастухов (р. 1868) -- бывший воспитанник Академии художеств, с 1889 г. учитель рисования сначала в Белеве, потом в Туле.
   Ответ на письмо Пастухова из Белева от 15 апреля 1890 г., в котором Пастухов писал о разногласиях в Глодосской общине Файнермана.
  
   Е. И. Попову.
   1890 г. Апреля 30.
   [...] Мысли ваши о Боге я понял, но неясно, как и выражены. Вы говорите: зачем писать определения Бога? Я совершенно согласен с вами. Я написал тогда, потому что Чертков просил меня сказать самым хотя бы неопределенным образом. "Я могу, пойму с полуслова, что вы думаете, когда произносите слово Бог". И таким образом, именно, не желая определять Бога, как в Богословиях, а как то думает Матью Арнольд,2 объясняя, что он подразумевает под словом "Бог", когда его употребляет. Такое определение не опасно. Но и то лучше не делать этого.
   Нынче приехал милый Золотарев и рассказал про вас всё хорошее, именно, что вы находите поддержку духовную в сознании того, что жизнь только в настоящем.
   Представьте себе, что последнее время я это самое вызываю в себе, молюсь так, кроме "Отче наш", в котором ведь это самое сказано. Говорю я себе так: "Жизнь твоя и благо твое не в том, чтобы вызывать известное духовное состояние в известном человеке, не в том, чтобы написать хорошо и ясно то-то и то-то, не в том, чтобы вспахать, посеять, помочь материально или духовно тому-то (о том, что жизнь не в своем личном наслаждении -- к этому в сознании уже привык, хотя и страшно далек от этого на практике); жизнь твоя в том, чтобы сейчас, теперь всё свое внимание употребить на то, чтобы поступить наилучшим образом, по-божески в эту минуту, не рассчитывая на то, что из этого выйдет -- главное не рассчитывать, что выйдет, зная вперед, что, делая, мы не можем знать, что выйдет, зная то, что никакое совершенство -- ни ума, ни силы, ни доброты -- недоступно человеку, а только одно: соответствие меня, какой есмь, требованиям настоящей минуты, а для соответствия этого не нужно ничего, ни здоровья, ни ума, ни спокойствия; нет такого положения, в котором я не мог бы достигнуть этого соответствия: я могу его достигнуть и больной, и глупый, и в самой большой суете.
   [...] Я живу хорошо, жизнь полна и радостна, насколько достигаю этого соответствия.
  
   Ответ на недатированное письмо Попова из Москвы с почтовым штемпелем: "Москва, 14 апреля 1890", в котором Попов спрашивал, как Толстой определяет слово "Бог".
  
   1 Цитата из письма В. Г. Черткова от 19 мая 1887 г.
   2 Matthew Arnold (1822--1888), английский богослов, критик и поэт.
  
   И. Д. Ругину.
   1890 г. Апреля 30.
   [...] Я всегда видел в нем способность и потребность судить себя, каяться, а при этой способности человек всегда идет вперед. [...]
   Золотарев тоже один из тех будет, которые, как Поша, и вы, и Ге, и Рубан, Хилков и Прокопенко, и еще, вероятно, некоторые, которые просто избирают самую естественную и серую жизнь, не приобретая для этого, но пользуясь для этого тем, что есть. И я думаю, что это одно из хороших положений. [...]
  
   Иван Дмитриевич: Ругин (р. 1866) -- в начале 1890 г. работал в смоленской общине А. В. Алехина Шевелево, затем на хуторе П. И. Бирюкова в Костромской губ.
   Ответ на письмо Ругина с хутора Бирюкова от 23 апреля 1890 г., сообщавшего о причинах своего ухода из общины и о впечатлении от знакомства с А. В. Алехиным.
  
   Д. А. Хилкову.
   1890 г. Апреля 30.
   [...] хотя и нельзя себя назвать и считать христианином по жизни и делам, все-таки есть различие между человеком, который ставит перед собой идеал Христа, в приближении к нему кладет благо своей жизни, и тем, который этого не делает и не считает для себя учение Христа обязательным. Различие это есть, и мы его знаем по себе, по разным периодам своей жизни; но чем меньше мы будем обращать на него внимание, тем легче будет для нас самих, тем легче нам будет любить людей и не делать между ними подразделений. [...]
   Письмо Трегубова показывает, что его мысль работает по верному направлению, но что он не додумался еще до конца и напрасно робеет перед тем, в чем нет ничего страшного -- именно в том, что брака христианского никогда не было и быть не может, как никогда не было собственности христианской и многого другого. Но есть отношение христианское к браку, как и к собственности. Отношение христианина к собственности то, что хотя я рубаху и считаю своею, но все-таки считаю нужным отдать ее, когда ее потребует другой, также и к браку отношение христианина то, что мое соединение с женщиной есть самый законный, неразрывный брак и что в этом браке я должен стремиться с женою своей к 2-м делам, во 1-х, к наилучшему перед Богом воспитанию детей наших и, во 2-х, к освобождению нас обоих от соблазна похоти по мере сил и установлению вместо любовно плотских любовно духовных отношений. Если только понимать хорошо и ясно, что падение грех, соединение с женщиной есть не, как теперь считается, дело поправимое с другою, а есть единственный неразрывный брак, составляющий искупление греха, то ясно, что только при таком взгляде может увеличиваться целомудрие людей. [...]
  
   Неизвестному.
   1890 г. Март -- апрель?
   Я всей душой сочувствую всякого рода борьбе против этого страшного бедствия и полагаю, что в наше время всякому мыслящему человеку, ввиду всего происходящего от пьянства зла, нельзя оставаться к этому вопросу безразличным, а надо или сказать себе, что для меня гораздо важнее иметь удовольствие выпить, когда мне хочется, и угостить приятелей, чем знать то, что я помогаю этим погибели народа, и потому я, не обращая на это никакого внимания, буду продолжать пить в свое удовольствие и угощать других, или сказать себе, что я как мыслящий и честный человек, видя всё зло, происходящее от употребления вина, не могу участвовать в этом зле и потому не буду ни пить, как бы то мало ни было, ни угощать других, ни равнодушно смотреть, как люди будут отравлять себя. И я очень радуюсь тому, что чаще и чаще встречаю людей последнего разряда, к которым принадлежите вы и от которых зависит спасение нашего народа от страшного, давящего его бедствия.
  
   Н. Н. Страхову.
   1890 г. Мая 18.
   [...] И болезнь очень хорошо, особенно при тех заботах, которыми я окружен, и так мало страданий, и так много поучительного, подвигающего.
   Почему вы говорите, что не оценю вполне теперь ни одного из ваших писаний? Нет, оценю и оценяю -- и очень -- все ваши работы научной критики и философии и жду еще многого для себя и для других просветительного в этой области.
   Поездка1 мне скорее не нравится -- именно тем, чем она нравится гр. Александре Андревне (не Алексевне) Толстой. И утверждение о том, что повторение десятки раз сряду одних и тех же слов может быть не отвратительно по своему безумно и кощунственно механическому отношению к Богу, мне очень противно. Противно, потому что вредно. Надо нам, старикам, глядя уже туда, помогать людям распутываться, а не запутываться. [...] Мне всегда душевно больно, когда я вижу в вас эти черты умышленного принижения своего духовного я во имя чего-то такого мелкого, ничтожного, как привычка, семья, народ, церковь. Я знаю, что вы можете повторить: семья! народ! церковь! ничтожное; но от этого отношение вашего духовного, божеского я к этим названиям игрушек человеческих не станет другим. Нельзя идти назад. У меня есть очень умный знакомый Орлов,2 который говорит: я верю, как мужик, в Христа, Бога и во всё. Но ведь это нельзя. Если он верит, как мужик, в Христа, то этим самым он говорит, что верит совсем не так, как мужик. Мужик верит так, как верили и верят величайшие мудрецы, до которых он может подняться, отцы и святители, т. е. верит в самое высшее, что еле-еле может понять. И прекрасно делает. И так надо делать и нам, чтобы у нас была вера, которая бы выдержала в смертный час, quand il faudra parler franГais, как говорит Montaigne.3 Да и как же нам верить в символ веры и его догматы, когда мы его со всех сторон видим и знаем до подробностей, как он сделан и как сделаны все его догматы. Мужик может, а мы не можем. И если брать уроки у народа, то не в том, чтобы верить в то, во что он верит, а в том, чтобы уметь избирать предмет своей веры так высоко, как только можно, -- покуда хватает духовный взор. [...]
   Роковой же Вопрос и Перелом4, как и всё славянофильское, -- простите, простите -- ужасно молодо. Ну что, как вам на смертном одре напомнят Роковой вопрос и всё славянофильство, как вы презрительно и грустно улыбнетесь. Я как будто нарочно раздразниваю вас, чтобы вы мне сказали, чтР вы в самые желчные минуты думаете о моих недостатках. Ведь мне это нужно. [...]
  
   Николай Николаевич Страхов (1828--1896) -- литературный критик и философ-идеалист, был в дружеских отношениях с Толстым.
  
   1 Вместе с письмом к С. А. Толстой от 22 января 1890 г. Страхов прислал для Толстого свою статью "Воспоминание о поездке на Афон" -- отдельный оттиск из журнала "Русский вестник" 1889,10, где статья была впервые напечатана на стр. 120--144.
   2 Владимир Федорович Орлов (1843--1898), учитель.
   3 Michel de Montaigne (Мишель де Монтэнь, 1533--1592), французский философ и писатель-гуманист, автор сочинения "Essais" ("Опыты"). В восемнадцатой главе тома I Монтэнь говорит: "ю ce dernier rТle de la mort et de nous il n'y a plus que feindre, il faut parler franГais" ("В этой последней, предсмертной роли нельзя более притворяться, надо говорить по-французски"). Богослужение католической церкви совершается на латинском языке, и словами о том, что перед смертью надо говорить по-французски, Монтэнь выражает уверенность, что в эти минуты недопустима никакая искусственность в поведении человека.
   4 "Роковой вопрос" и "Перелом" -- статьи Н. Н. Страхова.
  
   П. И. Бирюкову.
   1890 г. Мая 21--22.
   [...] Мы все живем и растем, и что вы мне писали о том, что чувствуете совершающийся не переворот, а ступень -- я так понял -- меня интересует, и потому что люблю вас, и потому что это общий всем нам процесс. Процесс этот с старостью не кончается.
   [...] Были Дунаев, Золотарев Василий, Рахманов, Пастухов. [...] Да все эти передвижения, не могу ими интересоваться. Движение же духовное, как весною. Не успеешь заметить один распустившийся цветок, как зацветает другой, а тот завязывается. И это не мечта, а самая реальная реальность.
  
   В. П. Золотареву.
   1890 г. Мая 21--22.
   [...] подавляйте тщеславие писательское, если будете подниматься. А радостно, что имеете способность выражать мысли, и старайтесь выражать их (учитесь, практикуйтесь) как можно яснее и короче. Это всем нужно и важно.
   Ваше столкновение с родственником мне очень понравилось. Я не только верю, но знаю несомненно, что нет того человека, которого не победила бы кротость и смирение Христовы, если только мы сумели от души последовать им не перед людьми, а перед Богом.
   [...] Община Глодосская расстроилась, но люди, слава Богу, растут. [...]
  
   Василий Петрович Золотарев (р. 1866) -- сын черниговского купца-старообрядца Петра Ивановича Золотарева; участник смоленской общины Шевелево. В то время, по просьбе старика отца, вернулся к нему, на родину.
   Ответ на письма Золотарева от 6 и 15 мая 1890 г. В первом из них Золотарев описывал свое столкновение с богатым купцом, его родственником, "требовавшим" от него поклонения иконам. Во втором сообщал о посылке им Толстому рукописи своей статьи о "Крейцеровой сонате" (напечатана она не была).
  
   Ф. Б. Гецу.
   1890 г. Мая 25--26.
   [...] Во-первых, вы приписываете моему (да и всякому) слову значение, которого оно не имеет и сотой доли; во 2-х, вы невольно переносите воображением в меня всю ту страстность желания улучшения материального положения евреев и возмущения за переносимые ими гонения, которые сами испытываете.
   Я жалею о стеснениях, которым подвергаются евреи, считаю их не только несправедливыми и жестокими, но и безумными, но предмет этот не занимает исключительно или предпочтительно перед другими моих чувств и мыслей. Есть много предметов, более волнующих меня, чем этот, и потому я бы не мог ничего написать об этом предмете такого, что бы тронуло людей.
   Думаю я об еврейском вопросе то, в чем еще больше подтвердило меня чтение ваших статей об еврейской этике, что нравственное учение евреев и практика их жизни стоит без сравнения выше нравственного учения и практики жизни нашего quasi-христианского общества, признающего из христианского учения только выдуманные богословами теории покаяния и искупления, освобождающие их от всяких нравственных обязанностей, и что поэтому еврейство, держащееся нравственных основ, которые оно исповедует, во всем, что составляет цели стремлений нашего общества, берет верх над quasi-христианскими людьми, не имеющими никаких нравственных основ, и что от этого происходят зависть, ненависть и гонения.1
   Поэтому я думаю тоже, что гонения эти никак не прекратятся, как в Америке не прекратятся гонения на лучших, более дешевых и трудолюбивых работников, чем американцы -- китайцев. Американцы очень хорошо знают, что, изгоняя китайцев, они отступают от основных принципов равенства и свободы, которые исповедуют; но дело касается их шкуры, и они топчут под ноги принципы, исповедуемые ими на словах. Точно так же у нас, с тою разницей, что у нас даже и не профессируют принципов равенства и свободы, и потому и под ноги топтать нечего.
   Евреи в умении достигать того, что составляет цель стремления большинства, несомненно превосходят квази-христиан, и потому, насколько есть возможность, квази-христиане всегда будут в этом препятствовать. Так и делают, и будут делать, и перестанут только тогда, когда усвоят истинные христианские основы жизни, оставляющие далеко за собой архаические, отжитые еврейские основы нравственности, -- те самые, во имя которых и происходят теперешние гонения, как и сказано, что нищие города твоего имеют первенство перед нищими чужого города,2 и если кто-нибудь готов убить тебя, то предупреди и убей его3 и т. п. [...]
  
   Файвель-Меер Бенцелович Гец (р. 1853) -- публицист и педагог; корреспондент многих русских, немецких и венгерских газет и журналов. Между 3 и 10 мая 1890 г. Гец приезжал в Ясную Поляну, не застав Толстого, Гец оставил ему книги, по еврейскому вопросу и уехал в Москву, дожидаясь извещения о возвращении Толстого из Пирогова. 19 мая он получил телеграмму от Л. Л. Толстого о том, что Лев Николаевич ввиду болезни не может его принять. После этого он обратился к Толстому с письмом от 20 мая.
  
   1 В следующем письме к Гецу (от 30 июня 1900 г.) эту точку зрения Толстой признал ошибочной.
   2-3 Выдержки из талмуда.
  
   В. И. Алексееву.
   1890 г. Мая 18--30.
   Спасибо, дорогой друг Василий Иваныч, что пишете мне, выкладывая свою душу. Может быть, вам легче, а я рад хоть воображением и мыслью помучаться с вами.
   Борьба с чувственностью это борьба хорошая, это сама жизнь. И для нас грешников обязательная. Надо учиться только вести ее. Я сам вел ее и вокруг себя вижу людей, ведущих ее. Для меня было, кроме многих других, два средства: одно, внутреннее, состоящее в том, чтобы переводить жизнь свою из области интересов мирских в область служения Богу, без соображений о своих выгодах, вкусах и суждении людском. В той мере, в которой удается это, утишается и соблазн: всякая женщина становится прежде всего материалом служения Богу. Мне это помогало. Другое, внешнее средство -- это уметь предвидеть козни дьявола воображения и прихлопывать проявления его в самом начале, ожидая встретить эти козни в самых разнообразных видах.
   Об отношении вашем к Лизавете Александровне1 скажу, что, по-моему, оно не достаточно добро и самоотреченно, самоуниженно. Слова ее ничего не значат. Чем решительнее и увереннее ее тон, тем она жалчее. Сделать для нее надо всё, чего она хочет, хотя бы это и нарушило вашу жизнь. Целомудрие же с нею соблюдать тоже нужно.
   Я думаю, что люди, впавшие в брак вместе, вместе и должны освобождаться от этого соблазна, помогая в этом друг другу. Этому же помогают и дети, чем они больше. И как совесть обязывает меня лечить человека, которого я ранил или вовлек в болезнь, так и здесь супруги друг друга расслабили, им и надо помогать друг другу и нельзя смотреть -- помимо уж детей -- на такую связь, как будто ее никогда не было.
   А еще, голубчик, постарайтесь не осуждать ее, а себя, себя, себя. Ищите в себе своих грехов к ней, как собака блох. И чем больше найдете, тем легче вам будет.
   Я был болен -- печенью -- и теперь не справился. Но истинно говорю, мне очень хорошо. Матерьяльно уход за мной идеальный, а духовно болезнь помогает, подгоняет, счищает много лишнего, [...]
  
   Ответ на письмо В. И. Алексеева от 12 мая, в котором Алексеев писал о своих отношениях с женой и предстоящем разводе.
  
   1 Елизавета Александровна Маликова, первая жена В. И. Алексеева.
  
   П. И. Бирюкову.
   1890 г. Июня 2.
   Всё это очень хорошо. Так и надо сделать. Вы поплатились за грехи наши всеобщие -- взгляд на брак и приготовления к нему, забегающие вперед и вперед неправильно обставляющие сущность его. Я понимаю теперешнее предложение ваше и Маши так: между вами и Машей не существует ничего внешнего, особенного. Вы не ручаетесь никому, ни себе в том, что вы соединитесь браком, и никому не обещаетесь, что не соединитесь браком. То, что вы любите друг друга, то вы в этом не только не раскаиваетесь, но очень рады этому и желаете только того, чтобы это усиливалось и продолжалось. Так ли я понимаю? Маша понимает так совершенно независимо от меня. [...]
  
   П. И. Бирюкову.
   1890 г. Июня 11.
   [...] Не одобрил я письма вашего к Маше за то, во 1-х, что, решив то, чтобы откинуть те внешние формы исключительного сближения, которые вы оба усвоили, вы сразу в письме продолжаете не только эти формы, но усиливаете их; во 2-х, то, что в письме этом есть некоторый задор -- гордости, который неприятно поразил меня. Я знаю и понимаю, что этот тон смелый, мужественный вызван именно теми несправедливыми нападками, которым вы подвергались, но тон, неприятно подействовавший на меня, любящего вас, и потому тем более неприятно долженствовавший подействовать на Софью Андреевну. [...]
   Я смотрю и не могу смотреть иначе (не можете смотреть иначе и вы, и Маша) на брак, как на падение. В романах пишут, и мы привыкли к тому, что бороться с препятствиями, мешающими браку, есть доблесть. Для христианина препятствие вступлению в брак -- падению, есть желательное явление -- он должен сам желать воздвигать их. "Но стремление непреодолимо -- мешает жить, воздержание от брака делает жизнь еще менее христианской, доброй, чем она бы была при браке". Так это часто бывает, но так ли это в вашем случае? Это вы знаете и должны решить перед Богом, только перед одним Богом, имея в виду не себя одного, но и ее. Так ли это по отношению ее? Потребность вступить в брак нарушает ли для нее возможность доброй христианской жизни и движение вперед? Сколько я вижу и понимаю ее -- нет. Если бы я видел в ней апатию, рассеянность, поворот назад к мирской жизни, даже поползновение к этому, я бы сказал: да, ей лучше брак. Но я не вижу в ней этого. Она медленно, но без отклонений идет по одному и тому же пути, по которому идете и вы. И идете оба, думая только о нем, об этом пути. Так я думаю, но это я, и мне 7-й десяток, и я могу, не замечая того, руководиться эгоизмом; и я не знаю всего, что происходит в ее душе. Она одна знает, хотя и не сумеет, вероятно, высказать, но говорите оба, главное, как можно более забывая себя и мнения людей, а помня одного Бога.
  
   И. И. Горбунову-Посадову.
   1890 г. Июня 11.
   [...] Вот то, что вы пишете о себе, о своем положении с братом в Посреднике и о том, как вы относитесь к этому, вот это интересно мне очень и трогает меня. И мытарь ушел оправданным, оправданным потому, что он чувствовал свои грехи; а чувствовал он их только перед Богом. Ушел же оправданным он не оттого, что он побил себя в грудь и говорил: Боже, милостив буди мне грешному,1 а потому, что, вероятно сознавая свои вины, не хватал за горло должника, как тот немилосердный человек, которого простил хозяин.2 И потому оправдать ничем нельзя, ни исповедью, ни разговором вашего греха, и говорить вам про этот грех ни с кем не надо, как только с Богом. И как только перестанешь о своих грехах говорить с людьми и станешь говорить о них с одним Богом, так сейчас делается страшная, мгновенная точно перемена декорации: те грехи, что казались большими, кажутся малыми, оказывается, что Бог (и это чаще всего бывает) гораздо снисходительнее людей, а те, которые казались малыми или даже вовсе не грехами, вырастают в большие. Не надо говорить про свой грех ни с кем, как перед Богом, надо не баловать этим сознанием грехов. [...]
  
   Ответ на письмо И. И. Горбунова-Посадова от 5 июня 1890 г., в котором Горбунов писал о своем отношении к Толстому и, кроме того, сообщал, что он принужден, за неимением других подходящих лиц, взять на себя дело редакции "Посредника", которое к тому же давало ему средства для поддержания семьи его брата.
  
   1, 2 Примеры Толстого взяты из евангельских притч.
  
   П. М. Третьякову.
   1890 г. Июня 11.
   Я вчера увидал картину Ге "Что есть истина?". И теперь пишу в Америку моим друзьям там письма об этой картине. Ее везут туда на днях. Я ее видел, и она мне более не нужна. Те русские, которые видели ее, тоже видели, и она им больше не нужна, те, которые не увидят ее, если она, по всем вероятиям, останется за границей, не увидят ее, как не увидали бы ее американцы, если бы она осталась в России. Я ни в каком отношении не признаю патриотизма, тем более в деле просвещения. Где бы ни разносился свет, всё равно, только бы разносился. И потому я пишу вам об этой картине не потому, что для себя или для России желаю, чтобы картина осталась в ней, а пишу только для вас.
   Выйдет поразительная вещь: вы посвятили жизнь на собирание предметов искусства -- живописи и собрали подряд всё для того, чтобы не пропустить в тысяче ничтожных полотен то, во имя которого стоило собирать все остальные. Вы собрали кучу навоза для того, чтобы не упустить жемчужину. И когда прямо среди навоза лежит очевидная жемчужина, вы забираете всё, только не ее.
   Для меня это просто непостижимо. Простите меня, если оскорбил вас, и постарайтесь поправить свою ошибку, если вы видите ее, чтобы не погубить всё свое многолетнее дело. Если же вы думаете, что я ошибаюсь, считая эту картину эпохой в христианском, т. е. в нашем истинном искусстве, то, пожалуйста, объясните мне мою ошибку. [...]
  
   Павел Михайлович Третьяков (1832--1898) -- богатый московский купец, основатель, вместе со своим братом Сергеем Михаиловичем (1834--1892) художественной галлереи (ныне Государственная Третьяковская галлерея).
  
   П. М. Третьякову. Черновое.
   1890 г. Июня 11
   [...] прежде верили в божественность Христа и так и писали его, и была католическая, христианская живопись. Потом перестали верить в Христа, как в Бога, и стали писать Христа, как историческое лицо; но это не удавалось, и это воззрение на Христа не дало больших художественных произведений, во 1-х, потому, что это вызывало спор, во 2-х, потому, что Христос, как историческое лицо, никак не мог быть так интересен, как Людовик XIV, Кромвель, Бонапарт и т. п. И от этого последнее время все картины Христа были неудачны: не было найдено отношения к нему.
   Картина Ге есть выражение нового отношения к Христу, состоящего в том, что изображается столкновение двух миров -- языческого с христианским и выражается не как историческое явление.
  
   Картина Ге "Что есть истина?" была приобретена Третьяковым и ныне находится в Государственной Третьяковской галерее.
  
   М. М. Лисицыну.
   1890 г. Июня 18.
   Хотя в учреждении всякого общества есть нечто искусственное и потому не вполне правдивое, общества трезвости полезны и нужны, потому что борются с поступками, кажущимися безразличными, не кажущимися прямо противными нравственности, но влекущими за собой безнравственные поступки, вследствие одурения. Не то с половой распущенностью, -- она сама по себе безнравственна, и потому для борьбы с ней едва ли нужно общество. Тот, кто воздержится от этого порока ради общества, а не для Бога, едва ли поступит хорошо. Так мне кажется. И я не стал бы учреждать общество; но сочувствовал бы основанию такого общества. Люди находятся на самых разных ступенях нравственного миросозерцания и могут быть такие, которым это нужно.
   Вопросы ваши, после прочтения послесловия, огорчили меня. Эпизод на браке в Кане1 ничего другого не показывает, как только то, что в евангелиях есть места, или внесенные очень тупыми и не понимавшими смысла учения людьми, или такие, смысл которых потерян. Из того, что Христос был на свадьбе (т. е. на гуляньи и попойке), скорее можно вывести (особенно из слов распорядителя: когда напьются, то подают плохое вино), что он одобрял пьянство, чем то, что он одобрял брак, о котором не сказано ни одного слова. По-гречески: ЁpЌNoІ употребляется как брак и как пир (в басне Эзопа: собака и волк),2 как у французов, noce, faire la noce, nocer значит кутить. Так что ссылки церковников на это место в пользу брака лучше всего показывают полное отсутствие в учении Христа учреждения или одобрения брака.
   Слова: "Да прилепится к жене и будет...." -- суть слова ветхого завета, которые Христос повторяет, чтобы показать им, что женатому нельзя разводиться. Он говорит, что женатому надо жить честно и целомудренно с женой, а не женатому вовсе не жениться. Это всё сказано, мне помнится, в Послесловии, если у вас настоящий список.
   О том, как смотреть на стремление человека к половому общению для продолжения рода, тоже сказано: Цель жизни человека есть служение Богу. Служению Богу никак не может содействовать половое общение. Оно всегда препятствует ему, точно так же, как питание себя никак не содействует прямо служению Богу. Но как голод может мешать и мешает служению Богу, и человеку разумнее поесть, утолить голод, чтобы спокойно служить Богу, так точно и в половом общении, если человек чувствует, что он не может быть спокоен без этого, то лучше взять жену и слиться с ней (как и говорит Христос), но с тою разницей, что от пищи мы знаем, что невозможно совсем воздержаться (хотя чем больше, тем лучше), а от полового общения очень можно, в особенности тем, которые еще не испортили себя и понимают и верят, что девственность лучше брака, потому что вне брака лучше можно служить Богу.
  
   Михаил Михайлович Лисицын (1862--1913) -- ветеринарный врач в Дерпте, автор нескольких повестей и рассказов, напечатанных под псевдонимом "М. Лаврецкий".
   Ответ на письмо Лисицина от 12 июня, в котором Лисицын писал о своем намерении организовать общество по борьбе "с страшным злом.... половых излишеств" по образцу "Согласия против пьянства" и спрашивал совета Толстого. Помимо этого он задавал ряд вопросов о браке и половых отношениях в связи с чтением "Крейцеровой сонаты".
  
   1 Евангельский эпизод.
   2 Эзоп (ок. VI в. до н. э.), греческий баснописец. Перевод басни "Собака и волк" помещен Толстым в его "Третьей русской книге для чтения", изд. 1-е, М. 1875, стр. 2, где слово ЁpЌNoІ переведено как "свадьба".
  
  
   В. И. Алексееву.
   1890. Июня 30.
   [...] Больным я был много ближе к Богу. Помните, житие есть монаха, который умер, но не успел помириться с врагом. Его там пожалели, что за это нельзя его впустить в лучшее место рая, и оживили его, чтобы он исправил это дело. Вот он и ожил в гробу и рассказывал, как там в раю было хорошо, какое великолепие, прохлада, духи райские везде, и как вдруг его из этих райских мест (когда решено было его оживить) повели на задний двор и на заднем дворе привели к вонючему гноищу, яме и велели лезть туда, и как ему было ужасно видеть, нюхать, прикоснуться, не то, что лезть. Но нечего делать, велели лезть. И он с отвращением влез. И, влезши, вдруг потерял отвращение и очнулся, и гноище и было его самое тело.1 [...]
  
   1 Легенда взята из сборника "Пролог" на 28 марта.
  
   Л. Ф. Анненковой.
   1890 г. Июня 30.
   [...] Вы спрашиваете о своих грехах и слабостях. И это правда, что в указании слабостей и грехов друг друга мы больше всего нуждаемся; и в этом прежде всего должна выражаться наша любовь. Ваша слабость, которую я заметил, это желание отделиться от людей грешных, мирских своей добродетелью и потому осуждение этих людей, которое выражается у вас сожалением к ним. Самое лучшее, самое желательное, идеал, это то, чтобы не только не находить человека дурным, т. е. хуже себя, не только не находить себя лучше других, не находить даже себя лучше, чем был прежде, не видеть в себе улучшения, а до такой степени быть занятым улучшением себя, чтобы не видеть его. Не пишите мне ничего про это свое свойство, про то, так ли, верно ли я сужу или нет, а в ответ на это пишите мне о моих недостатках, которые вам бросаются в глаза. [...]
   Вы спрашиваете: покоен ли я духом. Слава Богу, не спокоен. Если вы спросите в том смысле, что нет ли у меня сомнений в пути, по которому хочу идти, нет ли у меня отчаяния или хоть недовольства на устройство и порядок мира, нет ли у меня страха перед смертью или жизнью? то прямо скажу, что нет, и в этом смысле спокоен; но неспокоен в том, что вижу ясно отклонение моих поступков от того пути, по которому хочу идти, и оттого неспокоен.
  
   Леонила Фоминична Анненкова (1844--1914) -- с 1886 г. знакомая Толстого, жена курского помещика и юриста Константина Никаноровича Анненкова (1842--1910).
  
   Адину Баллу (Adin Ballou).
   1890 г. Июня 30.
   Дорогой друг и брат, я редко испытывал такое истинное и большое удовольствие, как при чтении вашего истинно братского и христианского письма. Очень благодарю вас за книги и брошюры, которые вы мне прислали.1 Я получил их благополучно и некоторые из них прочел с большим удовольствием и пользой. Катехизис непротивляющихся я перевел и буду распространять его среди наших друзей. В нем замечательно хорошо изложены в такой сжатой форме главные истины нашей веры. Каково ваше отношение к декларации взглядов общества непротивления, основанного Гаррисоном?2 Состояли вы его членом в то время?
   Я совершенно согласен с вами, что христианство никогда не войдет в свою обетованную землю, пока божественная истина принципа непротивления не получит признания. Но признана она будет не так называемой церковью. Я совершенно убежден, что церкви всегда были и остались злейшими врагами дела Христа. Они всегда вели человечество не по пути Христа, а в сторону от него. Я думаю, что всё, что мы можем сказать и желать относительно церкви, это пытаться быть членом Христовой церкви; но мы никогда не можем определить самую церковь, ее границы и утверждать, что мы члены единой, истинной церкви. [...]
  
   Ответ на письмо Баллу от 30 мая нов. ст. 1890 г., написанное в ответ на письмо Толстого от 21--24 февраля 1890 г. Баллу благодарил Толстого за "разъяснение мысли относительно допущения компромисса на практике" и писал о своем нежелании "пререкаться относительно словесных разногласий".
  
   1 Баллу прислал Толстому брошюру "Non-resistance catechism" ("Катехизис непротивления"), Hopedale, Milford, и несколько других книг по вопросам религии. Катехизис был переведен гостившим у Толстого Н. Н. Страховым. Толстой, исправляя этот перевод, задумал написать к нему предисловие (одновременно и к "Декларации Гаррисона"), положившее начало большому трактату "Царство божие внутри вас".
   2 Вильям-Ллойд Гаррисон (William Lloyd Garrison, 1805--1879), американский общественный деятель, выступавший за освобождение негров; сторонник учения о непротивлении злу насилием, основатель обществ и журнала "Non-resistant" ("Непротивляющийся") в Бостоне.
  
   П. И. Бирюкову.
   1890 г. Июня 30.
   [...] Жизнь и формы ее пускай будут впереди, а любовь, пускай будет неразлучна с нами. [...] Мне здорово вспоминать, что я живу дурно и, под предлогом избегания вражды, подчиняюсь своим слабостям, похотям тела. Друг мой, любя меня, напишите мне, не смягчая, а в самой строгой форме, суждения о мне, осуждающие меня, не называя никого. Вы ведь много таких слышали. [...]
  
   И. И. Горбунову-Посадову.
   1890 г. Июня 30.
   [...] надо дорожить сознанием ясным своей неправоты, а не стараться заглушать это сознание разговором о ней (о неправоте) с другими. [...]
   Я совсем здоров и тужу о том состоянии, в котором был больной: далеко я ушел в дурную сторону от того состояния. [...]
  
   В. П. Золотареву.
   1890 г. Июня 30.
   [...] чем хуже условия жизни в мирском смысле, тем больше матерьяла для работы в духовном. [...]
  
   Г. А. Русанову.
   1890 г. Июня 30.
   [...] Нет ничего худого и в болезни, если мы сами не вносим это худое в нашем взгляде на нее. И как вижу из письма, она не нарушает вашей жизни, как не нарушит ее и смерть тела. [...]
   Я теперь совсем здоров и с умилением вспоминаю о том хорошем состоянии, в котором был во время болезни: чувствую, как с тех пор опять далеко отошел от духовного состояния, в котором был -- оскотинился.
   [...] Поцелуйте их за меня и посоветуйте от меня не ленясь, с некоторым даже усилием работать полевую работу. Они увидят, какие радостные останутся воспоминания. [...]
  
   П. М. Третьякову.
   1890 г. Июня 30.
   [...] Что я разумею под словами: "Картина Ге составит эпоху в истории христианского искусства"? Следующее: Католическое искусство изображало преимущественно святых, мадону и Христа, как Бога. Так это шло до последнего времени, когда начались попытки изображать его, как историческое лицо.
   Но изображать, как историческое лицо, то лицо, которое признавалось веками и признается теперь миллионами людей Богом, неудобно: неудобно потому, что такое изображение вызывает спор. А спор нарушает художественное впечатление. И вот я вижу много всяких попыток выйти из этого затруднения. Одни прямо с задором спорили, таковы у нас картины Верещагина,1 даже и Ге Воскресенье.2 Другие хотели третировать эти сюжеты, как исторические, у нас Иванов,3 Крамской,4 опять Ге Тайная вечеря.5 Третьи хотели игнорировать всякий спор, а просто брали сюжет, как всем знакомый, и заботились только о красоте (Доре,6 Поленов7). И всё не выходило дело.
   Потом еще были попытки свести Христа с неба, как Бога, и с пьедестала исторического лица на почву простой обыденной жизни, придавая этой обыденной жизни религиозное освещение, несколько мистическое. Такова Ге Милосердие8 и французского художника: Христос в виде священника босой, среди детей9 и др. И всё не выходило. И вот Ге взял самый простой и теперь понятный, после того как он его взял, мотив: Христос и его учение не на одних словах, а и на словах, и на деле в столкновении с учением мира, т. е. тот мотив, который составлял тогда и теперь составляет главное значение явления Христа, и значение не спорное, а такое, с которым не могут не быть согласны и церковники, признающие его Богом, и историки, признающие его важным лицом в истории, и христиане, признающие главным в нем его практическое учение.
   На картине изображен с совершенной исторической верностью тот момент, когда Христа водили, мучили, били, таскали из одной кутузки в другую, от одного начальства к другому и привели к губернатору, добрейшему малому, которому дела нет ни до Христа, ни до евреев, но еще менее до какой-то истины, о которой ему, знакомому со всеми учеными и философами Рима, толкует этот оборванец; ему дело только до высшего начальства, чтоб не ошибиться перед ним. Христос видит, что перед ним заблудший человек, заплывший жиром, но он не решается отвергнуть его по одному виду и потому начинает высказывать ему сущность своего учения. Но губернатору не до этого, он говорит: Какая такая истина? и уходит. И Христос смотрит с грустью на этого непронизываемого человека.
   Таково было положение тогда, таково положение тысячи, миллионы раз повторяется везде, всегда между учением истины и представителями сего мира. И это выражено на картине. И это верно исторически, и верно современно, и потому хватает за сердце всякого, того, у кого есть сердце. Ну вот, такое-то отношение к христианству и составляет эпоху в искусстве, потому что такого рода картин может быть бездна. И будет. [...]
  
   1 Василий Васильевич Верещагин (1842--1904), знаменитый русский батальный живописец; написал также ряд картин из жизни Востока на евангельские темы. В майской книжке парижского журнала "Nouvelle revue" за 1866 г. поместил статью "О прогрессе в искусстве", где укорял художников в подражании старым мастерам и в повторении старых способов (см. В. В. Стасов, "Верещагин об искусстве" -- Собрание сочинений В. В. Стасова, М. 1894, II, столб. 967. Статья впервые опубликована в газете "Новости" 1886,  134 от 17 мая).
   2 "Вестники воскресения" (1867).
   3 Александр Андреевич Иванов (1806--1858). Толстой имеет в виду его картину "Явление Христа народу" (1836--1857).
   4 Иван Николаевич Крамской (1837--1887). Толстой имеет в виду его картину "Христос в пустыне" (1872).
   5 Написана в 1863 г. Далее в тексте зачеркнуто: Поленов Грешница.
   6 Гюстав Доре (Louis Christophe Paul Gustave DorИ, 1833--1883), французский иллюстратор, художник, скульптор и гравер. Иллюстрировал Библию (1864) и написал несколько картин на библейские темы.
   7 Василий Дмитриевич Поленов (1844--1927), исторический живописец и пейзажист; написал ряд картин из жизни Христа.
   8 Написана зимой 1879--1880 г. и уничтожена автором.
   9 Вероятно, картина французского художника Жана Беро (Jean BИraud, род. в Петербурге в 1849 г.).
  
   М. А Шмидт.
   1890 г. Июня 30.
   [...] Странное у меня о вас чувство, знаю я, что когда в душе хорошо, то и в мире всё будет хорошо, и знаю, что у вас в душе всё хорошо, а всегда страшно за вас, что вы пересилите, переработаете, и что-то случится, хотя и знаю, что случиться нечему. До сих пор страхи эти не сбывались, и приходилось только радоваться на вашу жизнь. Дай Бог, чтобы вас так же радовали мы и другие ваши близкие. [...]
  
   Мария Александровна Шмидт (1843--1911) -- близкая знакомая Толстого.
  
   Н. Н. Ге. (сыну).
   (О жизни как непрекращающейся борьбе)
   1890 г. Июня 30.
   [...] Я всё понял и заметил то, что вы (если пишу это, то пишу обдумав и с той мыслью, что, любя друг друга, мы обязаны говорить правду, ту, о которой прошу всех и вас для себя) многое объясните себе так (к чему мы все всегда склонны), чтобы то положение, в котором вы находитесь, представлялось тем самым, каким и должно быть.
   Будьте в этом строги и внимательны к себе. Повторяю то, что я, кажется, писал вам и что для меня всё уясняет по отношению и экономического (участия в труде) положения каждого человека, и брачного, и всяких других, а именно:
   Есть жизнь злая, мирская, и учение, оправдывающее эту жизнь. Есть жизнь в сознании нашем, жизнь святая, божеская, и учение, определяющее эту жизнь. Все люди живут жизнью мирскою, злою и среди ее. Но одни не знают, не видят, не веруют в святую, божескую жизнь, и исповедуют учение мирское, и не хотят изменить своей жизни; другие знают и верят в святую жизнь и в ее учение и ненавидят и жизнь, и учение мирское. Эти последние (я про них только и говорю) для спасения себя от мирского зла и причастия к святой жизни, делают самые разнообразно бесконечные дела, сообразно с их характерами, прошедшим и условиями, в которых их застает сознание мерзости мирской и блага святой жизни.
   И вот эти-то дела, начиная от стояния на столбу и поселения отца Дамиана на острове с прокаженными,1 до общины Алехиных, и от семейной жизни удовлетворения потребности потухающей похоти, до борьбы аскетической, -- все хороши, если имеют источником стремление от сатаны к Богу. Цену им знает только Бог, потому что обе стороны параллелограмма, длина их сторон, выражающая необходимость материальную, характер условий и стремления к Богу, известны только самому и Богу, что одно и то же.
   Такого же положения, в котором всё будет хорошо, и легко, и просто, как вам кажется, -- такого нет.
   И тот, кто экономически весь живет чужими трудами, как вы, положим, жили в Твери и в Москве, и который соблазняется на женщин и мучается, и борется, и тот, который живет, как вы, или как Алехин, или как Чертков, и еще миллионы и миллионы разных положений -- все равны. Неравенство только перед людьми.
   Человек борется напряженно с своими страстями, с прошедшим, с средой и, измученный, говорит себе: вот теперь я кончу, вот положение, в которое я вступлю и отдохну. (Так вы думаете, что, живя, кормясь и плодясь, как животное, и оставаясь разумным, вы достигнете отдыха.) Но это обман чувств, которому не надо предаваться.
   Бороться -- это самая жизнь, она только и жизнь. Отдыха нет никакого. Идеал всегда впереди, и никогда я не спокоен, пока не то что не достигну, а не движусь к нему.
   Хотя бы идеал безбрачия. Не насыщение физического чувства, успокоив на время похоть, удовлетворит меня, как накормление всех голодных вокруг меня не удовлетворит меня в экономическом отношении. Удовлетворит вас только ясное созерцание идеала во всей его высоте, такое же ясное созерцание своей слабости во всей отдаленности ее от идеала и стремление приблизиться к идеалу. Удовлетворит только это, а не доставление себя в такое положение, в котором я, прищурившись, могу не видать различия своего положения от требования идеала.
     
   1 Иосиф Дамиен де Вестер (1839--1889), бельгиец, миссионер, поселившийся в 1873 г. среди прокаженных на острове Молокаи (Гавайские острова) и сам заразившийся проказой.
  
   Ф. Б. Гецу.
   (О евреях и национализме)
   1890 г. Июня 30.
   [...] Впрочем, в предпоследнем письме вашем, писанном из Ясенков, вы вполне ответили или скорее объяснили мне мою ошибку о степени высоты требований еврейской этики, указав на различие того, что требуется от всех, и того идеала совершенства, который представляется тем, которые в силах идти к нему. Я составил мое мнение тогда преимущественно по вашей же книге об еврейской этике и очень рад был разубедиться в этом.
   Рад потому, что для меня равенство всех людей -- аксиома, без которой я не мог бы мыслить. То, что заложено в сердце одного человека, лежит и в сознании всякого другого, и то, что лежит в сознании одного народа, то лежит и в сознании всякого другого. Смотрят только люди и народы с разных сторон. Высота же их или низость -- уровень их один и тот же. И потому я теоретически признавал всегда то, что вся высота христианского учения доступна всякому народу, тем более еврейскому, из которого оно вышло.
   Мешает этому, я думаю, преимущественно та исключительность, та особенная миссия, которую приписывают себе евреи. Знать свою миссию народу, как человеку свое призвание, не только не нужно, но вредно. Человек и народ должен всеми силами делать то, что составляет его призвание, а не определять его, так как определить его и нельзя до самой смерти. Призвание определяется после смерти. Последние часы, минуты могут придать смысл всей предшествующей деятельности, или погубить ее, -- и потому, пока жив, ни на минуту не надо отвлекаться рассуждениями праздными о том, в чем состоит моя миссия, -- от исполнения ее; кроме того, рассуждения о миссии еврейства, обособляя еврейство, делают его отталкивающим, для меня по крайней мере. Как противно, отвратительно англо-саксонство, германство, славянство (в особенности мне славянство), так противно еврейство, как какое-то сознанное, обособленное начало, возведшее себя самозвано в какую-то должность и чин.
   Есть люди более или менее разумные (и потому свободные) и добрые -- и чем они разумнее и добрее, тем они теснее, органичнее сливаются друг с другом воедино, будь они германцы, англо-саксонцы, евреи или славяне, тем они дороже друг другу; чем они менее разумны и добры, тем более они распадаются и становятся ненавистными друг другу. И потому кажется, что и еврею, и зулу, и русскому больше нечего и делать и не к чему иному стремиться, как к тому, чтобы быть как можно разумнее и добрее, забывая о своем славянстве или еврействе, что и давайте с вами делать.
  
   А. В. Жиркевичу.
   (О писательстве)
   1890 г. Июня 30.
   Я получил вашу книжку и письмо тогда же, во время моей болезни, и прочел их. Вы спрашиваете моего мнения о книге и совета.
   Совет мой тот, чтобы оставили литературные занятия, в особенности в такой неестественной форме, как стихотворная. Простите меня, если мои слова оскорбят вас, но старому лгать, как богатому красть, незачем и стыдно. Правда же может быть полезна. Книжка ваша не может никого увлечь и никому ни на что не может быть нужна. А между тем, она стоила вам, очевидно, большого и продолжительного труда. Вы спрашиваете: есть ли у вас то, что называется талантом? По-моему -- нет. Продолжать ли вам писать? Нет, если мотивы, побуждающие вас писать, будут такие же, как и те, которые побудили вас написать эту книгу. С вашим мнением о том, что есть искусство, я совсем несогласен.
   Писать надо только тогда, когда чувствуешь в себе совершенно новое, важное содержание, ясное для себя, но непонятное людям, и когда потребность выразить это содержание не дает покоя.
   Для того же, чтобы выразить это содержание наиболее ясно, пишущий будет употреблять все возможные средства, будет освобождать себя от всяких стеснений, препятствующих точной передаче содержания, а никак не спутает, стеснит себя обязательством выражать это содержание в известном размере и с известным повторением созвучий на определенных расстояниях.
   Человек мыслит словом, как утверждает Макс Мюллер1 без слов нет мысли, и я совершенно согласен с этим. Мысль же есть та сила, которая движет жизнью и моей, и всего человечества. И потому несерьезно обращаться с мыслью есть грех большой, и "verbicide" 2 не меньше грех, чем "homicide". 3
   Я сказал, что у вас нет, по-моему, того, что называется талантом, я этим хотел сказать, что у вас нет в этой книге того блеску, образности, которые считаются необходимыми для писателя и называются талантом, но который я не считаю нужным для писателя.
   Для писателя, по-моему, нужна только искренность и серьезность отношения к своему предмету. А это будет ли у вас или нет, никто не может знать, и я не знаю. Могу только сказать, что когда у вас будет такое отношение к предмету, вас занимающему, тогда пишите, и тогда то, что вы напишете, будет хорошо.
   Мне очень больно думать, что я этим письмом вызову в вас недоброжелательное к себе чувство, и буду вам очень благодарен, если вы ответите мне.
     
   1 Макс Мюллер (Max Muller, 1823-1900), автор ряда трудов по языковедению и истории религий. Толстой имеет в виду мысль Мюллера, высказанную в его книге "Lectures on the science of language"
   2 "убийство слова"
   3 "убийство человека"
  
   П. И. Бирюкову.
   1890 г. Июля 11.
   [...] Вот то, что про меня говорят: что я вместо того, чтобы жить хорошо, живу дурно и из своей дурной жизни пишу советы, как жить хорошо, вот это верно и то, что нужно мне. И другое всё верно, но это то, что нужно, настоящее указание греха. Кабы еще, да побольше. Кольнуло меня, потому что правда, и подействовало. Будем помогать друг другу. Помогайте мне. Ко мне обращаются за помощью, а мне ее как нужно. [...]
   Недавно узнал, что в 70-х годах нашего столетия в Италии в горах жили люди под руководством одного человека Лазарони,1 исповедовавшие непротивление злу и практическое христианство. Им велено было разойтись. Они не послушались. В них стреляли и убили нескольких и Лазарони. Мне обещали подробные сведения.
   Еще есть "Назарены"2 в Сербии, основалось в 50-х годах. О них есть где-то у меня сведения в письме -- очень краткие. При этом же нужно бы собрать всё, что у нас зародилось и зарождается: Сютаев, казак в Сибири, Зосима,3 Емельян4 и многие, многие другие. Такой сборник, сначала исторический с краткими описаниями учений так называемых ересей и с выставлением главного -- практически-христианского значения, и потом -- современных проявлений того же -- была бы драгоценная книга. В предисловии надо бы подчеркнуть то, что как было христианство в его начале при Христе, и при апостолах, и при мучениках -- всегда смиренно, тайно почти, так оно осталось и до конца, таково оно и теперь; с тою только разницей, что оно прежде захватывало десятки, а теперь захватывает десятки тысяч людей. И что торжествующим, блестящим, победным, каким его представляют церкви, оно никогда не было и по свойству своему не может быть. -- Оно по свойству своему смиренно и незаметно. Оно и душу человеческую и всё человечество захватывает без треска, так, что и не знаешь, когда оно вошло и окрепло.
   Замечали ли вы проницательность злобы, того, что мы называем злобой, но что есть не что иное, как не в своем месте, запутавшаяся та же доброта и любовь, которою жив мир. Я это говорю по случаю той пользы, которую мы всегда получаем от осуждений, и тем большую, чем больше они проникнуты злобой. Это как какая-то серная кислота, которая выедает грязь во всех закоулочках. Чем ядовитее, тем лучше. Коли бы мы были чисты, на нас бы не стали употреблять этой серной кислоты, а то наша гадость, вызывая ее, вызывает чувство испортившейся любви, которая и представляется злобой и выедает и которая полезна очень, очень. А мы как привыкли угощать людей вином, мясом, обкармливать их, думая делать им пользу, так мы и обкармливаем их лестью. А любя, надо дать им попоститься, поголодать и почувствовать то, как они воздействуют на других. [...]
  
   Ответ на письмо Бирюкова от 6 июля 1890 г., в котором он, исполняя просьбу Толстого, в письме от 30 июня, сообщал Толстому известные ему отрицательные суждения окружающих его людей о жизни и взглядах Толстого. В конце письма Бирюков писал: "Я недавно слышал осуждение вас за то, что вы много пишете писем, отвечая на частные вопросы. Говорилось, что вы поставили себя в ложное положение учителя, оракула, вместо того чтобы самою жизнью отвечать на эти вопросы. Вместо того, чтобы жить, вы пишете рассуждения о жизни".
  
   1 Толстой имеет в виду итальянского религиозного проповедника "Общества священной лиги" Давида Лазаретти (1834--1878), которого он ошибочно называет Лазарони.
   2 Назарены -- сектанты в Венгрии и Сербии. См. В. Ольховский В. Д. Бонч-Бруевич, "Назарены в Венгрии и Сербии", изд. "Посредник", М. 1905.
   3 Зосима Семенович Широв, арестованный в марте 1881 г. за "непочтительное отношение к властям" и за отрицание церкви. Толстой узнал о нем от А. С. Пругавина.
   4 Емельян Максимович Ещенко.
  
   А. В. Жиркевичу.
   1890 г. Июля 28.
   [...] Страстное влечение ваше к литературе говорит в пользу того, что я ошибся, что очень вероятно и чего очень желаю.
   Повторяю только то, что пишите только в том случае, если потребность высказаться будет неотступно преследовать вас. [...]
  
   Ответ на письмо А. В. Жиркевича от 14 июля 1890 г., в котором он благодарил Толстого за откровенно высказанное мнение о его литературном таланте и писал, что с советом Толстого -- бросить литературу -- он не может согласиться, потому что "не в силах" побороть своего влечения.
  
   Б. Н. Чичерину.
   1890 г. Июля 31.
   [...] заглянув в воспоминания о Кривцове,1 не мог оторваться от нее и прочел; так замечательно хорошо, просто, естественно и содержательно она написана. Пожалел я об одном, что не рассказано очень важное: отношения к крепостным. Невольно возникает вопрос: как, чем поддерживалась вся эта утонченность жизни? Была ли такая же нравственная тонкость, -- чуткость в отношениях с крепостными? Я уверен, что отношения эти должны были быть лучше, чем у других, но это хотелось бы знать. С заключением я, противно ожиданию своему, совершенно согласен, и в особенности поразила меня справедливость мысли о зловредном действии на общество развившейся журналистики нашего времени, конца XIX в., при формах правления ХV-го.
   Недаром Герцен говорил о том, как ужасен бы был Чингис-Хан с телеграфами, с железными дорогами, журналистикой.2 У нас это самое совершилось теперь. И более всего несоответствие этого заметно -- именно на журналистике. [...]
  
   Борис Николаевич Чичерин (1828--1904) -- юрист и философ-идеалист. Был профессором Московского университета. В молодости был дружен с Толстым, но дружба их была нарушена резким различием убеждений.
  
   1 Николай Иванович Кривцов (1791--1849), брат декабриста С. И. Кривцова; был ранен в Бородинском сражении и под Кульмом (лишился ноги); друг Пушкина. Толстой читал статью Чичерина "Из моих воспоминаний. По поводу дневника Н. И. Кривцова", М. 1890 -- отдельный оттиск из журнала "Русский архив" 1890, I, стр. 501--525 (сохранилась в яснополянской библиотеке).
   2 Толстой имеет в виду статью Герцена "Письмо к императору Александру II".
  
   Д. А. Хилкову.
   (О церковном христианстве)
   1890 г. Августа 3.
   [...] То, что вы пишете, очень, очень интересно и много занимало меня, именно ваше отношение к церковной вере. Я пришел к следующему: Отчего я не волнуюсь, не вступаю в рассуждения по случаю распоряжений министра финансов о конверсиях или министра военного о мобилизации и т. п.? Оттого, что все конверсии и мобилизации чужды мне: я знаю, что это происходит в области заблуждений, греха. Почему же распоряжения, проповеди архиерея и исцеления Иоанна 1 как будто вызывают во мне протест, желание сказать, что это не хорошо, что это обман? Это оттого, что, обманутый словом "христианский", я предполагаю, что это деятельность родственная мне, в одном направлении, только отклоняющаяся. Если вы во мне заметите отклонение и я в вас, мы ведь сейчас с жаром станем говорить друг другу. Хотя церковные христиане и священник Иоанн и гораздо отдаленнее нам кажутся от нас, но все-таки признаем их занятыми одним с нами, и от этого наше желание поправить их ошибки. Но это заблужденье. Между нами и ими, т. е. их деятельностью и нашей (люди всегда останутся братьями, и нашим братом бедный Иоанн), нет ничего общего. Менее, чем между деятельностью военного министра и нашей. Нас вводит в заблуждение слово. Я это болью, страданием изведал. На слово христианский бросишься, и вдруг оказывается, что тут ничего нет похожего, и ты во всем помеха. Я стараюсь выработать, и отчасти достигаю, и вам желаю, такое отношение к этим делам, т. е. слушать рассказ о том, как тот ходил причащаться, а этот к св. Иоанну так, как слушаешь рассказы о том, как этот ездил с визитами, а этот затравил зайца.
   Рассказ ваш об Иоанне чудесен, я хохотал все время, пока читал его вслух. Тут ужасно то, что сделали в продолжение 900 лет христианства с народом русским. Он, особенно женщины, совершенно дикие идолопоклонницы. Тот дух христианский, выражающийся в милостыне, в милосердии вообще, занесен помимо, malgre 2 церкви. [...]
  
   1 Иоанн Ильич Сергиев (Кронштадтский, 1829--1908), протоиерей Кронштадтского собора, один из столпов реакционного бюрократического духовенства. С его именем связывается организация изуверской секты Иоаннитов. Неоднократно выступал против Толстого.
   2 вопреки, против воли,
  
   K. А. Вяземскому.
   1890 г. Августа 8.
   Вы спрашиваете, почему нельзя любить Христа. Я не говорю о том, что можно или нельзя, должно или не должно любить Христа; я говорю, что я этого чувства не знаю и не понимаю. Говорил же я про это, потому что часто встречал людей, профессирующих фальшивую любовь к Христу; а фальшивое мне всё очень противно, особенно когда оно касается самых важных и дорогих предметов.
   Я знаю только две любви: любовь к Богу и к живому ближнему. А Христос не Бог и не живой человек. И этому, т. е. любви к Богу и ближнему, научил меня Христос, за что я ему очень благодарен, почитаю его память, но не люблю, потому что любить можно только Бога-отца и живых людей. Христа любить, как Бога, я не могу, потому что любовь к неживому во плоти существу может быть только одна к Богу-отцу, тому, от которого я исшел и к которому иду, как и научил нас Христос.
   Нам не Христа надо любить, а от него понять, как надо любить Бога. Если же мы будем себя уверять, что любим Христа, как Бога, то мы никак не можем подражать Христу в установлении правильного отношения к отцу, в его любви к Богу. А он сам сказал, и я ему верю, что в этой любви всё.
   Мы же, пропустив эту сущность учения Христа, делаем себе кумира из Христа и потому, хотя и считаем Христа Богом, удаляемся совершенно от учения Христа и лишаем себя возможности следовать ему. И вот эту-то ошибку делают часто; и ошибка эта производит много зла.
  
   Константин Александрович Вяземский (1852--1903) -- воспитанник Пажеского корпуса, путешественник, в 1883--1884 гг. совершивший путешествие верхом по Африке, а в 1891--1893 гг. по Азии. В 1896 г. постригся в монахи в Пантелеймоновском монастыре в Турции. С Толстым познакомился 11 июня 1890 г. в Ясной Поляне.
  
   Джорджу Кеннану (George Kennan).
   1890 г. Августа 8.
   [...] Очень, очень благодарен вам, как и все живые русские люди, за оглашение совершающихся в теперешнее царствование ужасов.
   Вы, верно, слышали про страшную историю повешения в Пензе двух крестьян из 7, приговоренных к этому за то, что они убили управляющего, убившего одного из них. Это было в газетах, и даже при том освещении, которое дано этому правительственными органами, возбуждает страшное негодование и отвращение, особенно в нас русских, воспитанных в сознании того, что смертная казнь не существует в нашем законодательстве. Помню, сколько раз молодым человеком я гордился этим, теперь же с нынешнего царствования смертная казнь получила у нас права гражданства и без всякого суда, т. е. с подобием его.
   Об ужасах, совершаемых над политическими, и говорить нечего. Мы ничего здесь не знаем. Знаем только, что тысячи людей подвергаются страшным мучениям одиночного заключения, каторге, смерти и что всё это скрыто от всех, кроме участников в этих жестокостях.
   Разговорился я о том, что интересует вас и не может не интересовать меня; цель же моего этого письма вот какая:
   Нынешней зимой появилась на Петербургской выставке передвижников картина Н. Ге: Христос перед Пилатом, под названием "Что есть истина", Иоанн XVIII, 38. Не говоря о том, что картина написана большим мастером (профессором академии) и известным своими картинами -- самая замечательная: "Тайная вечеря" -- художником, картина эта, кроме мастерской техники, обратила особенно внимание всех силою выражения основной мысли и новизною и искренностью отношения к предмету. Как верно говорит, кажется, Swift,1 что "we usually find that to be the best fruit which the birds have been picking at",2 картина эта вызвала страшные нападки, негодование всех церковных людей и всех правительственных. До такой степени, что по приказу царя ее сняли с выставки и запретили показывать.
   [...] Цель моего письма та, чтобы обратить ваше внимание на эту, по моему мнению, составляющую эпоху в истории христианской живописи картину [...]
   Смысл картины на мой взгляд следующий: в историческом отношении она выражает ту минуту, когда Иисуса, после бессонной ночи, во время которой его, связанного, водили из места в место и били, привели к Пилату. Пилат -- римский губернатор, вроде наших сибирских губернаторов, которых вы знаете, живет только интересами метрополии и, разумеется, с презрением и некоторой гадливостью относит