Толстой Лев Николаевич
Том 42, Произведения 1904-1908, Полное собрание сочинений

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 9.59*18  Ваша оценка:


ЛЕВ ТОЛСТОЙ

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

Издание осуществляется под наблюдением

государственной редакционной комиссии

Серия первая

Произведения

ТОМ 42

(Перепечатка разрешается безвозмездно)

   (Издание: Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 42, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва - 1957; OCR: Габриел Мумжиев)
  
  

КРУГ ЧТЕНИЯ

ИЗБРАННЫЕ, СОБРАННЫЕ И РАСПОЛОЖЕННЫЕ

НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ

ЛЬВОМ ТОЛСТЫМ

МЫСЛИ МНОГИХ ПИСАТЕЛЕЙ

ОБ ИСТИНЕ, ЖИЗНИ И ПОВЕДЕНИИ

1904 - 1908

ТОМ ВТОРОЙ

Подготовка текста

Н.Н. Гусева, Н. К. Гудзия,

В.Д. Гусевой, Е. С. Серебровской

Круг Чтения

Сентябрь - декабрь

  
  

СОДЕРЖАНИЕ

КРУГ ЧТЕНИЯ

  
   Сентябрь стр.
  

НЕДЕЛЬНЫЕ ЧТЕНИЯ

  
   Для чего люди одурманиваются? Л. Н. Толстой..........9
   Беглец. А. П. Чехова........................ 25
   Сила детства. По В. Гюго изложил Л. Н. Толстой....... 31
   Петр Хельчицкий. Л. Н. Толстого................. 46
   Из завещания мексиканского царя................. 64
   Смерть Сократа. По Платону.................... 65
   За что? Л. Н. Толстого....................... 84
  
   Октябрь
  

НЕДЕЛЬНЫЕ ЧТЕНИЯ

  
   Живые мощи. И. С. Тургенева.................... 119
   Закон бога и закон мира сего. Петра Хельчицкого........ 142
   Лаленне. Л. Н. Толстого....................... 180
   Откровение и разум. Руссо...................... 176
  
   Ноябрь
  

НЕДЕЛЬНЫЕ ЧТЕНИЯ

  
   Божеское и человеческое. Л. Н. Толстого............. 194
   Христианство и разделение людей. Петра Хельчицкого..... 240
   Требования любви. Л. Н. Толстого................ 260
   Епископ Мириель. В. Гюго..................... 278
  
   Декабрь
  

НЕДЕЛЬНЫЕ ЧТЕНИЯ

  
   Женщины. Л. Н. Толстого...................... 296
   Сестры. Л. Н. Толстого (по Мопассану).............. 298
   Учение двенадцати апостолов. Предисловие Л. Н. Толстого . . . 318
   Учение господа, преподанное народам 12-ю апостолами..... 321
   Любите друг друга. Л. Н. Толстого................ 324
   Гаррисон п его "Провозглашение". Л. Н. Толстого....... 344
   Провозглашение основ, принятых членами общества, основанного
   для установления между людьми всеобщего мира....... 346
   Поврежденный. А. И. Герцена................... 360
   О секте назарен,распространившейся в Венгрии,Сербии и Хорватии.
   В. Ольховского........................... 388
  
  

ВАРИАНТЫ, НЕЗАКОНЧЕННОЕ И НЕОПУБЛИКОВАННОЕ

  
   Месячные чтения............................ 397
   Мысли, выпущенные издателем по цензурным соображениям в пер­вом издании "Круга чтения"..................... 423
   Запасные дни первого издания "Круга чтения"........... 439
   Предисловие............................... 470
   Корней Васильев............................ 474
   Паскаль................................. 488
   За что?.................................. 492
   Божеское и человеческое........................ 518
   [Незаконченное общедоступное изложение "Круга чтения"]..... 532
  

КОММЕНТАРИИ

  
   Н. Н. Гусев
  
   "Круг чтения". История писания и печатания.......... 557
   Описание рукописей "Круг чтения"............... 584
   Список основных источников "Круга чтения".......... 586
   Недельные чтения
   История писания и печатания и описание рукописей..... 590
   Воров сын. По Лескову изложил Л. Н. Толстой..... 590
   Кающийся грешник. Л. Н. Толстой............ 591
   Совершенствование. I. Ф. Ламенне. -- II. Л. Н. Толстого 591
   Сущность христианского учения. Л. Н. Толстого..... 591
   Разум. I. А. Шопенгауэра. II. Ф. А. Страхова...... 592
   Будда. Л. Н. Толстого.................... 592
   Самоотречение. I. Ф. Ламенне. II. Л. Н. Толстого..... 593
   Свободный человек. Л. Н. Толстого............ 593
   Архангел Гавриил. Аттара................. 594
   Н. К. Гудзий
   Молитва Л. Н. Толстого................. 594
  
   Н. Н. Гусев
  
   Бедные люди. По В. Гюго изложил Л. Н. Толстой .... 597
   Единение. Шопенгауэра.................... 599
   Морское плавание. И. С. Тургенева............. 599
   Непротивление злу насилием. Адина Балу......... 599
   Суратская кофейная. Л. Н. Толстого............ 599
   Е. С. Серебровская
   Корней Васильев. Л. Н. Толстого............. 599
  
   Н. Н. Гусев
  
   Добро. А. И. Архангельского (Буки)............ 60S
   Уличный торговец. Анатоля Франса............ 606
   Из письма. Александра Дюма (сына)............ 606
   Зерно с куриное яйцо. Л. Н. Толстого........... 606
   Воспитание. Иосифа Мадзини................ 607
   Из письма о воспитании. Л. Н. Толстого......... 607
   Смерть в госпитале. Ф. М. Достоевского.......... 607
   Закон насилия и закон любви. А. И Архангельского (Буки) 608
  
   Е. С. Серебровская
  
   Суд над Сократом и его защита. По "Апологии" Платона . . 608
  
   Н. Н. Гусев
  
   Душечка. А. П. Чехова................... 609
   Послесловие к рассказу Чехова "Душечка" Л. Н. Толстого 610
   Неужели так надо? Л. Н. Толстого ............. 612
   Первое горе. Л. А. Авиловой................ 612
   Добровольное рабство. Л а Боэти.............. 613
   Орел. Ф. М. Достоевского.................. 613
  
   Е. С. Серебровская
  
   Ягоды. Рассказ Л. Н. Толстого............... 614
  
   Н. Н. Гусев
  
   Паскаль. Л. Н. Толстого................... 616
   Устройство мира. Ф. Ламенне................ 619
   Отношение первых христиан к войне............ 619
   Письмо крестьянина Ольховика, отказавшегося от военной
   службы........................... 620
   Неверующий. В. Гюго. Перевод Л. Н. Толстого...... 620
   Покаяние. А. И. Архангельского (Буки)......... 620
   Камни. Легенда........................ 620
   Большая Медведица -- Ковш. С английского........ 621
   Воробей. И. С. Тургенева.................. 621
   Одиночество. Ги де Мопассана............... 622
   Католицизм и христианство. Ф. Ницше.......... 622
   Об освобождении земли по проекту Генри Джорджа С. Д.
   Николаева (под редакцией Л. Н. Толстого)...... 622
   Для чего люди одурманиваются? Л. Н. Толстого..... 622
   Беглец. А. П. Чехова..................... 622
   Сила детства. По В. Гюго изложил Л. Н. Толстой . . . 623
   Петр Хельчицкий. Л. Н. Толстого............. 623
   Из завещания мексиканского царя............. 624
  
   Е. С. Серебровская
  
   Смерть Сократа. По Платону................ 624
  
   Н. Н. Гусев и В. Д. Гусева
  
   За что? Л. Н. Толстого................... 626
  
   Н. Н. Гусев
  
   Живые мощи. И. С. Тургенева............... 643
   Закон бога и закон мира сего. Петра Хельчицкого .... 644
   Ламенне. Л. Н. Толстого................... 644
   Откровение и разум. Руссо................. 645
  
   Н. К. Гудзий и Е. С. Серебровская
  
   Божеское и человеческое. Л. Н. Толстого......... 645
  
   Н. Н. Гусев
  
   Христианство и разделение людей. Петра Хельчицкого . . 665
   Требования любви. Л. Н. Толстого............. 665
   Епископ Мириель. В. Гюго................. 666
   Женщины. Л. Н. Толстого................... 666
   Сестры. Л. Н. Толстого................... 666
   Учение двенадцати апостолов. Предисловие Л. Н. Тол­стого ........................... 667
   Любите друг друга Л. Н. Толстого............. 667
   Гаррисон и его "Провозглашение". Л. Н. Толстого .... 667
   Поврежденный. А. И. Герцена................. 668
   О секте назарен, распространившейся в Венгрии, Сербии
   и Хорватии. В. Ольховского............... 668
  
   Месячные чтения............................ 670
   Список исправлений ошибок переписчиков и типографии...... 674
   Указатель собственных имен. 680
  

СЕНТЯБРЬ

1-е сентября

  
   Разум указывает людям их отступления от закона жизни. Но отступления эти так привычны людям и кажутся так приятны, что люди стараются заглушить разум, чтобы он не мешал им жить так, как они привыкли.
  

1

  
   И спасенье и казнь человека в том, что, когда он живет неправильно, он может себя затуманивать, чтобы не видать бедственности своего положения.
  

2

  
   Если жизнь не приходится по совести, то одурманиванием совесть сгибается по жизни.
  

3

  
   Когда солдаты стоят в прикрытии под выстрелами и им делать нечего, они старательно изыскивают себе занятия для того, чтобы легче переносить опасность. И все люди порой представляются такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто играми, кто лошадьми, кто охотой, кто вином, кто государственными делами.
  

4

  
   Трудно себе представить то благотворное изменение, которое произошло бы во всей жизни людской, если бы люди перестали одурманивать и вместе с тем отравлять себя водкой, вином, табаком, опиумом.
  

5

  
   Рассказывают про последователей одной секты, что они в конце собраний тушат свет, чтобы предаваться разврату.
   В нашем обществе, для того чтобы предаваться постоянному разврату, не переставая тушат свет разума одуряющими веществами.
  

6

  
   Одно из главных условий улучшения жизни людей нашего времени -- это освобождение себя от того внушения, под которым они находятся, а между тем они не переставая старательно поддерживают себя в этом состоянии табаком, вином, водкой.
  

7

  
   То, что правительство берет на себя обязанность поставлять, с выгодой для себя, развращающий и убивающий душу и тело людей алкоголь, самым очевидным образом показывает, если бы и не было на то других доказательств, то, что правительство не только не заботится, как оно утверждает, о нравственности и благе народа, а, напротив, самым очевидным образом вредит ему для выгоды людей, составляющих правительство.
  

8

  
   Одурманение себя чем бы то ни было хотя не есть еще преступление, но есть уже приготовление себя ко всякого рода преступлениям.
  

9

  
   Порочность и, главное, бессмысленность жизни людей нашего времени происходит преимущественно от постоянного состояния опьянения, в которое они себя приводят. Непьяные люди не могли бы делать и малой доли того, что делается теперь в нашем мире.
  

------------

  
   Вы говорите, что нет никакой важности в том, чтобы пить или не пить, курить или не курить. Если нет важности, то что же стоит вам перестать, когда вы знаете про тот вред, который вы делаете этим и себе и другим своим примером?
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ДЛЯ ЧЕГО ЛЮДИ ОДУРМАНИВАЮТСЯ?

  
   В период сознательной жизни человек часто может заметить в себе два раздельные существа: одно -- слепое, чувственное и другое -- зрячее, духовное. Слепое, животное существо ест, пьет, отдыхает, спит, плодится и движется, как движется заведенная машина; зрячее, духовное существо, связанное с животным, само ничего не делает, но только оценивает деятельность животного существа тем, что совпадает с ним, когда одобряет эту деятельность, и расходится с ним, когда не одобряет ее.
   Зрячее существо это можно сравнить с стрелкою компаса, указывающею одним концом на север, другим на противоположный юг и прикрытою по своему притяжению пластинкою. Причем стрелка до тех пор не видна из-под пластинки, пока то, что несет на себе компас, двигается по направлению стрелки. Но как скоро то, что несет компас, отклоняется от указываемого стрелкою направления, так стрелка выступает из-под пластинки и становится видной.
   Точно так же зрячее, духовное существо, проявление которого в просторечии мы называем совестью, всегда показывает одним концом на добро, другим, противоположным, на зло, и не видно нам до тех пор, пока мы не отклоняемся от даваемого им направления, т. е. от добра к злу. Но стоит сделать поступок, противный направлению совести, и появляется сознание духовного существа, указывающее отклонение животной деятельности от направления, указываемого совестью. И как мореход не мог бы продолжать работать веслами, машиной или парусом, зная, что он идет не туда, куда ему надо, до тех пор, пока он не дал бы своему движению направление, соответствующее стрелке компаса, или не скрыл бы от себя ее отклонение, так точно и всякий человек, почувствовав раздвоение своей совести с животной деятельностью, не может продолжать эту деятельность до тех пор, пока или не приведет ее в согласие с совестью, или не скроет от себя указаний совести о неправильности животной жизни.
   Вся жизнь людская, можно сказать, состоит только из этих двух деятельностей: 1) приведения своей деятельности в согласие с совестью и 2) скрывания от себя указаний своей совести для возможности продолжения жизни.
   Одни делают первое, другие -- второе. Для достижения первого есть один только способ: нравственное просвещение -- увеличение в себе света и внимание к тому, что он освещает; для второго -- для скрытия от себя указаний совести -- есть два способа: внешний и внутренний. Внешний способ состоит в занятиях, отвлекающих внимание от указаний совести; внутренний состоит в затемнении самой совести.
   Как может человек скрыть от своего зрения находящийся пред ним предмет двумя способами: внешним отвлечением зрения к другим, более поражающим предметам, и засорением глаз, так точно и указания своей совести человек может скрыть от себя двояким способом: внешним -- отвлечением внимания всякого рода занятиями заботами, забавами, играми, и внутренним -- засорением самого органа внимания. Для людей с тупым, ограниченным нравственным чувством часто вполне достаточно внешних отвлечений, для того чтобы не видеть указаний совести о неправильности жизни. Но для людей нравственно-чутких средств этих часто недостаточно.
   Внешние способы не вполне отвлекают внимание от сознания разлада жизни с требованиями совести, сознание это мешает жить, и люди, чтоб иметь возможность жить, прибегают к несомненному внутреннему способу затемнения самой совести, состоящему в отравлении мозга одуряющими веществами.
   Жизнь не такова, какая бы она должна быть по требованиям совести. Повернуть жизнь сообразно этим требованиям -- нет сил.
   Развлечения, которые бы отвлекали от сознания этого разлада, недостаточны или они приелись. И вот для того, чтобы быть в состоянии продолжать жить, несмотря на указания совести о неправильности жизни, люди отравляют, на время прекращая его деятельность, тот орган, через который проявляются указания совести, так же как человек, умышленно засоривший глаза, скрыл бы от себя то, чего он не хотел бы видеть.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

2-е сентября

  
   Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям. И наоборот.
  

1

  
   Только люди неверующие, т. е. неверующие в духовную основу жизни и принимающие за веру усвоенные ими внешние приемы, могут быть нетерпимы. Они нетерпимы, потому что не понимают того, что истинная вера не зависит от воли человека. От этого-то и происходило и происходит то, что, начиная от фарисеев, замучивших Христа, и до теперешних светских начальников, самые неверующие люди всегда гнали и гонят верующих. От этого же происходило и происходит и то, что гонения эти всегда не только не ослабляли, а всегда усиливали веру верующих.
  

2

  
   Бог водворяет веру в сердце человека с помощью совести и разума. Водворять веру силою и угрозами нельзя: силою и угрозами водворяют не веру, а ужас. Не следует осуждать и укорять неверующих и заблуждающихся: они без того достаточно несчастны от своих заблуждений. Следовало бы укорять их только в том случае, если бы это могло принести им пользу, но это, наоборот, только больше отталкивает их и тем причиняет им вред.
  

Паскаль.

  

3

  
   Есть несомненное правило, которое мы должны всегда помнить: это то, что если доброе дело не может быть совершено без отступления от добра, то или это дело не доброе, или время этого дела еще не наступило.
  

4

  
   Нет ничего более недостойного разумного существа, как то, чтобы плакаться на то, что то, что наши отцы считали, истиной, оказалось ложью.
   Не лучше ли искать новых основ единения таких, которые заменили бы прежние.
  

Мартино.

  

5

  
   Веру, как любовь, нельзя вызвать насильно. Поэтому вводить ее или стараться утвердить государственными мероприятиями -- дело рискованное, ибо как попытка принудить к любви вызывает ненависть, так попытка принудить к вере вызывает неверие.
  

Шопенгауэр.

  

6

  
   Отрицание религии -- естественное последствие нетерпимости и властолюбия духовенства.
  

Варбюртон.

  

7

  
   Неверующие люди бывают так же нетерпимы, как и грубоверующие.
  

Дюкло.

  

------------

  
   Истинная вера не нуждается во внешней поддержке ни насилия, ни торжественного блеска. Не нуждается и в заботах о распространении. (У бога времени много. Тысячи лет как один год.) Тот, кто хочет поддержать свою веру насилием или внешними торжественными приемами, хочет поскорее распространить ее, -- тот сам мало или вовсе не верит.
  
  

3-е сентября

  
   Бог непостижим для человеческого ума. Мы знаем только то, что он есть, и хотим или не хотим этого, знаем это несомненно.
  

1

  
   Я прежде видел явления жизни, не думая о том, откуда эти явления и почему я вижу их.
   Когда же я стал думать об основной причине всего, я пришел к убеждению, что источник всего есть свет разумения, и я так увлекся этой мыслью, что свел все к одному совершенно удовлетворился признанием одного разумения началом всего.
   Но потом я увидал, что разумение есть свет, доходящий до меня через какое-то матовое стекло. Свет я вижу, но то, что дает этот свет, я не знаю, хотя и знаю, что оно есть.
   То же, что есть источник света, освещающего меня, чего я не знаю, но про существование чего я несомненно знаю, и есть бог
  

2

  
   Не пытайся проникнуть в сущность божественной природы: безбожно желать познать то, что не открыто богом.
  

Менандер.

  

3

  
   Верь в бога, служи ему, но не пытайся познать его сущность; ты ничего не получишь от твоего тщетного усилия, кроме разочарования и усталости.
   Не заботься даже о том, чтобы узнать, существует он или нет, служи ему, как будто он существует и везде присутствует. Больше ничего не нужно.
  

Филимон.

  

4

  
   Никто еще не проник в тайну великого начала. Никто не ступил шага вне самого себя. О ты, в поисках кого находится весь мир в смятении! Святой, так же, как и порочный, нищий, так же, как и богатый, все одинаково далеки от возможности достигнуть тебя: имя твое звучит вместе с существованием всех, но все глухи; ты перед всеми глазами, но все слепы.
  

Персидский Хейям XI столетия.

  
  
  

5

  
   Мы познаем существование бога не столько разумом, сколько сознанием той полной зависимости от него, в которой мы себя чувствуем, вроде того чувства, которое испытывает грудной ребенок на руках матери.
   Ребенок не знает, кто держит, кто греет, кто кормит его, но знает, что есть этот кто-то, и мало того, что знает, -- любит того, во власти кого он находится.
  

6

  
   Человек стремился сделаться подобным богу; жрецы сделали бога подобным человеку, и легкомыслие человеческое удовольствовалось этим представлением о боге.
  

Д'Агу.

  

------------

  
   Не смущайся тем, что понятие бога выражено неясно тебе. Чем яснее оно выражено, тем оно дальше от истины и тем ненадежнее как опора.
  
  

4-е сентября

  
   Истинное благо приобретается не сразу, а постоянными усилиями, потому что истинное благо только во все большем и большем совершенствовании.
  

1

  
   Когда мы обучаемся грамоте, то мы учимся, как читать и писать. Но грамота не научит нас, нужно ли написать нашему другу письмо или не нужно. Точно так же и музыка научает нас петь или играть на инструменте, но она не научит нас, когда можно петь и играть.
   Один только разум указывает нам то, что следует делать и чего не следует.
   Наделив нас разумом, бог дал нам в распоряжение то, что нам нужнее всего и с чем мы можем справиться.
   Создав меня таким, каков я есть, бог как бы сказал мне так: "Эпиктет! Я мог бы даровать гораздо больше твоему ничтожному телу и твоей маленькой судьбе. Но не упрекай Меня в том, что я этого не сделал. Я не хотел даровать тебе полной свободы делать все, что тебе вздумается, но я вселил в тебя божественную частицу себя самого. Я даровал тебе способность стремиться к добру и избегать зла; я вселил в тебя свободное разумение. Если будешь прикладывать свой разум ко всему тому, что случается с тобою, то ничто в мире не будет служить тебе препятствием или стеснением на том пути, который Я тебе назначил; ты никогда не будешь плакаться ни на свою судьбу, ни на людей; не станешь осуждать их или подделываться к ним. Не считай, что этого мало для тебя. Неужели мало для тебя того, чтобы прожить всю твою жизнь разумно, спокойно и радостно? Так довольствуйся же этим!"
  

Эпиктет.

  

2

  
   На ванне короля Чинг-Чанг были вырезаны следующие слова: "Каждый день возобновляй себя совершенно; делай это снова, снова и опять снова".
  

Китайская мудрость.

  

3

  
   Добродетель мудрецов напоминает собою путешествие в дальнюю страну и восхождение на высоту: идущие в дальнюю страну начинают свою ходьбу с первого шага; восходящие на высоту начинают с подошвы горы.
  

Конфуций.

  

4

  
   Чтобы правильно и хорошо сделать какое-нибудь дело, нужно научиться делать его. Это понимает всякий. Так же точно для того чтобы правильно и хорошо жить, нужно научиться жить правильно и хорошо.
  

Эпиктет

5

  
   Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для царствия божия.
  

Лк. гл. 9, ст. 62.

  

6

  
   Человек счастлив только тогда, когда он может сказать, что исполнил свою собственную работу, что вложил душу в труд свой и довел его до конца, насколько мог лучше. Если же он поступит иначе, то, и покончив с трудом, он не почувствует ни отрады, ни облегчения.
  

Эмерсон.

  

------------

  
   Не жди не только быстрого, но никакого видимого тебе успеха от твоих усилий к добру. Ты не увидишь плодов своих усилий, потому что насколько ты подвинулся, настолько подвинулось перед тобой и совершенство, к которому ты стремишься. Усилия -- не средство достижения блага, но сами усилия дают благо.
  

5-е сентября

  
   Наказывать -- по-русски значит поучать. Поучать можно только примером. Воздаяние же злом за зло не поучает, а развращает.
  

1

  
   Тогда Петр приступил к нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до семижды семидесяти раз.
  

Мф. гл. 18, ст. 21-22.

  

2

  
   Если допустить недопустимое, что человек имеет право наказывать, то кто же из людей возьмет на себя это право?
   Только те люди, которые пали так низко, что не помнят и не знают своих грехов.
  

3

  
   Тут книжники и фарисеи привели к Иисусу женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставивши ее посреди, сказали ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями. Ты что скажешь? Говорили же это, искушая его, чтобы найти что-нибудь к обвинению его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать его, он, восклонившись, сказал им; кто из вас без греха, первый брось в нее камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышавши то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних, и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи! Иисус сказал ей: и я не осуждаю тебя, иди и впредь не греши.
  

Ин. гл. 8, ст. 3--11.

  

4

  
   Большая часть бедствий людей происходит оттого, что грешные люди признали за собой право наказания. Мне отмщение, и аз воздам.
  

5

  
   Если тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед тобой, -- забудь это и прости. И если ты прежде не испытал этого, ты узнаешь новую радость -- прощать.
  

6

  
   Действительное наказание за каждое дурное дело то, которое совершается в душе самого преступника и состоит в уменьшении его способности пользоваться благами жизни. Наказание же извне только раздражает преступника.
  

7

  
   Наказание всегда жестоко-мучительно. Если бы оно не было жестоко-мучительно, оно бы не назначалось. Тюремное заключение для людей нашего времени так же жестоко-мучительно, как было битье кнутом сто лет назад.
  

8

  
   Американские индейцы никогда не подчинялись никаким законам, никакой власти или тени какого-либо правительства. Их единственный руководитель -- это обычай и то нравственное сознание добра и зла, которое, как чувство вкуса и осязания, в каждом человеке составляет часть его природы. Поступки, нарушающие то, что считается между ними должным, наказываются презрением и исключением из общества; в случаях же более важных, как грабеж, убийство, наказание предоставляется тем лицам, которые пострадали. Как ни кажутся несовершенны эти способы наказаний, преступления очень редки между ними.
   Если спросить, что более склоняет человека к злу: отсутствие ли закона, как между дикими американцами, или излишество законов, как среди цивилизованных европейцев, то тот, кто видел те и другие условия существования, наверное, ответит, что, конечно, излишество и что овцы счастливее, будучи предоставлены самим себе, а не попечению волков.
  

Джеферсон.

  

------------

  
   Самым ярким доказательством того, насколько часто под словом "наука" подразумеваются не только самые ничтожные, но и самые вредные учения, служит то, что существует наука о наказании, т. е. о совершении самого грубо невежественного поступка, свойственного только человеку на самой низкой ступени развития, -- ребенку, дикому.
  
  

6-е сентября

  
   Заблуждение есть обычное состояние людей. В известные времена и в известных слоях общества оно бывает особенно распространено. Таково оно в наше время в нашем христианском обществе, как оно и не может быть иначе среди людей, или не знающих никакого высшего закона жизни, или знающих, но не исполняющих его.
  

1

  
   "Кем бы ни совершен был грех, он более всего ужасен, когда его совершает ученый человек. Невежественный и развратный простолюдин лучше, чем невоздержный ученый человек; потому что первый сбился с дороги по слепоте, а второй зрячим упал в колодец".
  

Саади.

  
   Таков грех людей нашего времени, просвещенных христианством и соединенных никогда прежде не бывшими средствами сообщения.
  

2

  
   Человек лишился души; прошло несколько времени, и он теперь начинает томиться по ней. Эта потеря души составляет поистине наше больное место, -- центр всемирной общественной гангрены, грозящей всем современным явлениям страшной смертью. Нет у нас ни религии, ни бога: человек лишился души и тщательно ищет средств исцеления; но гнилостная проказа, ослабевающая на один миг, появляется снова еще более сильной и грозной.
  

Карлейль.

  

3

  
   Наши газеты с их описаниями преступлений и всякого рода ужасов являются как бы дополнением к завтракам из мяса. Есть ли что удивительного в том, что, подвергнув тлетворному влиянию тoгo и другого свою душу и тело, люди оказываются потом склонными к ссорам, войнам и самоубийствам? Разве не странно бы было видеть их счастливыми после такого начинания дня? Расслабляющее влияние их духовной и телесной пищи неизбежно должно довести их до состояния постоянного беспокойства, мучения и отчаяния.
  

Люси Малори.

  

4

  
   Люди ищут удовольствия, бросаясь из стороны в сторону, только потому, что чувствуют пустоту своей жизни, но не чувствуют еще пустоты той новой потехи, которая их притягивает.
  

Паскаль.

  

5

  
   Всё, что мы делаем для обеспечения нашей жизни, совершенно то же, что делает страус, пряча свою голову, чтобы не видать, как его убивают. Мы делаем хуже страуса: чтобы сомнительно обеспечить нашу сомнительную жизнь в сомнительном будущем, мы наверно губим нашу верную жизнь в верном настоящем.
  

6

  
   Стоит со стороны взглянуть на жизнь наших богатых классов, чтобы увидеть, что все, что они делают для мнимого обеспечения своей жизни, они делают совсем не для этого, а только для того, чтобы, занимаясь этим, забывать о том, что жизнь никогда не обеспечена и не может быть обеспечена.
  

7

  
   Люди нашего времени стараются верить в то, что вся бессмысленность и жестокость нашей жизни, с безумным богатством нескольких, с завистливой, озлобленной нищетой большинства, с насилием, вооружениями и войнами, не видны никому и что ничто не мешает им продолжать жить такою жизнью.
  

------------

  
   Заблуждение не перестает быть заблуждением от того, что большинство разделяет его.
  
  

7-е сентября

  
   Если жизнь -- благо, то благо и смерть, составляющая необходимое условие жизни.
  

1

  
   Смерть -- это освобождение от односторонности личности. От этого-то, по-видимому, и зависит выражение мира и успокоения на лице у большинства покойников. Покойна и легка обыкновенно смерть каждого доброго человека; но умереть с готовностью, охотно, радостно умереть -- вот преимущество отрекшегося от себя, того, кто отказывается от Воли к жизни, отрицает ее. Ибо лишь такой человек хочет умереть действительно, а не по-видимому, и, следовательно, не нуждается и не требует дальнейшего существования своей личности.
  

Шопенгауэр.

  

2

  
   Где умершие? Там же, где нерожденные.
  

Сенека.

  

3

  
   Если смерть страшна, то причина этого не в ней, а в нас. Чем лучше человек, тем меньше он боится смерти.
   Для святого нет смерти.
  

4

  
   Плотская смерть уничтожает то, что соединяет тело, -- уничтожает сознание временной жизни. Но ведь это случается с нами беспрестанно и каждый день, когда мы засыпаем. Вопрос в том, уничтожает ли плотская смерть то, что соединяет все последовательные сознания в одно, т. е. мое особенное отношение к миру? Для того же, чтобы утверждать это, надо прежде доказать, что это-то особенное отношение к миру, соединяющее в одно все последовательные сознания, родилось с моим плотским существованием, а потому и умрет с ним. А этого-то и нет.
   Рассуждая на основании своего сознания, я вижу, что соединявшее все мои сознания в одно -- известная восприимчивость к одному и холодность к другому, вследствие чего одно остается, другое исчезает во мне, -- степень моей любви к добру и ненависти к злу, -- что это мое особенное отношение к миру составляющее именно меня, особенного меня, не есть произведение какой-либо внешней причины, а есть основная причина всех остальных явлений моей жизни.
   Рассуждая на основании наблюдения, мне представляется, что причины особенности моего я находятся в особенностях моих родителей и условий, влиявших на меня и на них; но, рассуждая по этому пути дальше, я не могу не видеть, что если особенное мое я лежит в особенности моих родителей и условий, влиявших на них, то оно лежит и в особенности всех моих предков и в условиях их существования -- до бесконечности, т. е. вне времени и вне пространства, -- так что мое особенное я произошло вне пространства и вне времени, т. е. то самое, что я и сознаю.
  

5

  
   Прежде чем достигнуть старости, я старался хорошо жить; в старости я стараюсь хорошо умереть. А хорош умереть -- значит умереть охотно.
  

Сенека.

  

6

  
   Люди, не понимающие жизни, не могут не бояться смерти.
  

------------

  
   Ты боишься смерти, но подумай о том, что бы было, если бы ты был обречен в твоей все одной и той же личности на вечную жизнь?
  
  

8-е сентября

  
   В детях все величайшие возможности.
  

1

  
   И Иисус сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в царство небесное. Итак, как это дитя, тот и больше в царстве небесном. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской.
  

Мф. гл. 8, ст. 3-4, 6.

  

2

  
   Славлю тебя, отче, господи неба и земли, что ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам! Ей, отче! Ибо таково было твое благоволение!
  

Мф. гл. 11, ст. 25-26.

  

3

  
   Отчего дети нравственно выше большинства людей? Оттого, что разум их не извращен ни суевериями, ни соблазнами, ни грехами. На пути к совершенству у них ничего не стоит. Тогда как у взрослых стоят грехи, соблазны и суеверия.
   Детям надо только жить, взрослым надо бороться.
  

4

  
   Как ужасен бы был мир, если бы не рождались постоянно дети, несущие с собой невинность и возможность всякого совершенства!
  

Джон Рёскин.

  

5

  
   Благословенно детство, которое среди жестокости земли дает хоть немного неба. Эти восемьдесят тысяч ежедневных рождений, о которых говорит статистика, составляют как бы излияния невинности и свежести, которая борется не только против уничтожения рода, но и против человеческой испорченности и всеобщего заражения грехом. Все добрые чувства, вызываемые около колыбели и детства, составляют одну из тайн великого провидения; уничтожьте вы эту освежающую росу, и вихрь эгоистических страстей как огнем высушит человеческое общество.
   Если предположить, что человечество состояло бы из миллиарда бессмертных, существ, число которых не могло бы ни увеличиваться, ни уменьшаться, где бы мы были и что бы мы были, великий боже! Мы стали бы, без сомнения, в тысячу раз ученее, но и в тысячу раз хуже. Знание накопилось бы, но все добродетели, которые зарождаются от страданий и преданности, т. е. семья и общество, были бы мертвы. Не было бы возмещения.
   Благословенно детство зато благо, которое оно дает само, и за то добро, которое оно производит, не зная и не желая этого, только заставляя, позволяя себя любить. Только благодаря ему мы видим на земле частичку рая. Благословенна и смерть. Ангелы не могут нуждаться ни в рождении, ни в смерти для того, чтобы жить: но для людей необходимо, неизбежна и то и другое.
  

Амиель.

  
  

6

  
   Господи боже наш!.. Из уст младенцев и грудных детей ты устроил хвалу, ради врагов твоих, дабы сделать безмолвным врага и мстителя.
  

Пс. 8, 3.

  

7

  
   Детство часто держит в своих слабых пальцах истину, которую не могут удержать взрослые люди своими мужественными руками и открытие которой составляет гордость поздних лет.
  

Джон Рёскин.

  

8

  
   Ребенок бережет свою душу, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускает в нее.
  

9

  
   Дети знают истину так же, как часто люди знают иностранный язык, хотя и не умеют говорить на нем. Они не сумеют сказать вам, в чем добро, но безошибочно отвернутся от всего недоброго. Притворство в чем бы то ни было может обмануть самого умного, проницательного человека, но самый ограниченный ребенок, как бы оно ни было искусно скрываемо, узнает его и отвращается.
  

10

  
   Может ли быть что-нибудь извращеннее того, чтобы только что вступившим в этот мир тотчас начинать говорить о другом мире?
  

Кант.

  

11

  
   Какое время может быть лучше детства, когда две лучшие добродетели -- невинная веселость и потребность любви -- являются ёдинственными побуждениями в жизни.
  

------------

  
   Уважай всякого человека, но в сто раз больше уважай ребенка и берегись того, чтобы не нарушить девственной чистоты души его.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

БЕГЛЕЦ

  
   Это была длинная процедура. Сначала Пашка шел с матерью под дождем то по скошенному полю, то по лесным тропинкам, где к его сапогам липли желтые листья, шел до тех пор, пока не рассвело. Потом он часа два стоял в темных сенях и ждал, когда отопрут дверь. В сенях было не так холодно и сыро, как на дворе, но при ветре и сюда залетали дождевые брызги. Когда сени мало-помалу битком набились народом, стиснутый Пашка припал лицом к чьему-то тулупу, от которого сильно пахло соленой рыбой, и вздремнул. Но вот щелкнула задвижка, дверь распахнулась, и Пашка с матерью вошел в приемную. Тут опять пришлось долго ждать. Все больные сидели на скамьях, не шевелились и молчали. Пашка оглядывал их и тоже молчал, хотя видел много странного и смешного. Раз только, когда в приемную, подпрыгивая на одной ноге, вошел какой-то парень, Пашке самому захотелось также попрыгать; он толкнул мать под локоть, прыснул в рукав и сказал:
   -- Мама, гляди: воробей!
   -- Молчи, детка, молчи! -- сказала мать.
   В маленьком окошечке показался заспанный фельдшер.
   -- Подходи записываться! -- пробасил он.
   Все, в том числе и смешной подпрыгивающий парень, потянулись к окошечку. У каждого фельдшер спрашивал имя и отчество, лета, местожительство, давно ли болен и проч. Из ответов своей матери Пашка узнал, что зовут его не Пашкой, а Павлом Галактионовым, что ему семь лет, что он неграмотен и болен с самой пасхи.
   Вскоре после записывания нужно было ненадолго встать; через приемную прошел доктор в белом фартуке и подпоясанный полотенцем. Проходя мимо подпрыгивающего парня, он пожал плечами и сказал певучим тенором:
   -- Ну и дурак! Что ж, разве не дурак? Я велел тебе прийти в понедельник, а ты приходишь в пятницу. По мне, хоть вовсе не ходи, но ведь, дурак этакой, нога пропадет!
   Парень сделал такое жалостное лицо, как будто собрался просить милостыню, заморгал и сказал:
   -- Сделайте такую милость, Иван Миколаич!
   -- Тут нечего -- Иван Миколаич! -- передразнил доктор. -- Сказано в понедельник, и надо слушаться. Дурак, вот и все...
   Началась приемка. Доктор сидел у себя в комнатке и выкликал больных по очереди. То и дело из комнатки слышались пронзительные вопли, детский плач или сердитые возгласы доктора:
   -- Ну, что орешь? Режу я тебя, что ли? Сиди смирно! Настала очередь Пашки.
   -- Павел Галактионов! -- крикнул доктор.
   Мать обомлела, точно не ждала этого вызова, и, взяв Пашку за руку, повела его в комнатку. Доктор сидел у стола и машинально стучал по толстой книге молоточком.
   -- Что болит? -- спросил он, не глядя на вошедших.
   -- У парнишки болячка на локте, батюшка, -- ответила мать, и лицо ее приняло такое выражение, как будто она в самом деле ужасно опечалена Пашкиной болячкой.
   -- Раздень его!
   Пашка, пыхтя, распутал на шее платок, потом вытер рукавом нос и стал не спеша стаскивать тулупчик.
   -- Баба, не в гости пришла! -- сказал сердито доктор. -- Что возишься? Ведь ты у меня не одна тут.
   Пашка торопливо сбросил тулупчик на землю и с помощью матери снял рубаху... Доктор лениво поглядел на него и похлопал его по голому животу.
   -- Важное, брат Пашка, ты себе пузо отрастил, -- сказал он и вздохнул. -- Ну, показывай свой локоть.
   Пашка покосился на таз с кровяными помоями, поглядел на докторский фартук и заплакал.
   -- Ме-е! -- передразнил доктор. -- Женить пора баловника, а он ревет! Бессовестный!
   Стараясь не плакать, Пашка поглядел на мать, и в этом его взгляде была написана просьба: "Ты же не рассказывай дома, что я в больнице плакал!"
   Доктор осмотрел его локоть, подавил, вздохнул, чмокнул губами, потом опять подавил.
   -- Бить тебя, баба, да некому, -- сказал он. -- Отчего ты раньше его не приводила? Рука-то ведь пропащая! Гляди-кась, дура, ведь это сустав болит!
   -- Вам лучше знать, батюшка... -- вздохнула баба.
   -- Батюшка... Сгноила парню руку, да теперь и батюшка! Какой он работник без руки? Вот век целый и будешь с ним нянчиться. Небось, как у самой прыщ на носу вскочит, так сейчас же в больницу бежишь, а мальчишку полгода гноила. Все вы такие.
   Доктор закурил папироску. Пока папироска дымила, он распекал бабу и покачивал головой в такт песни, которую напевал мысленно, и все думал о чем-то. Голый Пашка стоял перед ним, слушал и глядел на дым. Когда же папироса потухла, доктор встрепенулся и заговорил тоном ниже:
   -- Ну, слушай, баба. Мазями да каплями тут не поможешь. Надо его в больнице оставить.
   -- Ежели нужно, батюшка, то почему не оставить?
   -- Мы ему операцию сделаем. А ты, Пашка, оставайся, -- сказал доктор, хлопая Пашку по плечу. -- Пусть мать едет, а мы с тобой, брат, тут останемся. У меня, брат, хорошо, разлюли малина! Мы с тобой, Пашка, вот как управимся, чижей пойдем ловить, я тебе лисицу покажу! В гости вместе поедем! А? Хочешь? А мать за тобой завтра приедет! А?
   Пашка вопросительно поглядел на мать.
   -- Оставайся, детка! -- сказала та.
   -- Остается, остается! -- весело закричал доктор. -- И толковать нечего! Я ему живую лисицу покажу! Поедем вместе на ярмарку леденцы покупать! Марья Денисовна, сведите его наверх!
   Доктор, по-видимому веселый и покладистый малый, рад был компании; Пашка захотел уважить его, тем более что отродясь не бывал на ярмарке и охотно бы поглядел на живую лисицу, но как обойтись без матери? Подумав немного, он решил попросить доктора оставить в больнице и мать, но не успел он раскрыть рта, как фельдшерица уже вела его вверх по лестнице. Шел он и, разинув рот, глядел по сторонам. Лестница, полы и косяки -- все громадное, прямое и яркое -- были выкрашены в великолепную желтую краску и издавали вкусный запах постного масла. Всюду висели лампы, тянулись половики, торчали в стенах медные краны. Но больше всего Пашке понравилась кровать, на которую его посадили, и серое шершавое одеяло. Он потрогал руками подушки и одеяло, оглядел палату и решил, что доктору живется очень недурно.
   Палата была невелика и состояла только из трех кроватей. Одна кровать стояла пустой, другая была занята Пашкой, а на третьей сидел какой-то старик с кислыми глазами, который все время кашлял и плевал в кружку. С Пашкиной кровати видна была в дверь часть другой палаты с двумя кроватями: на одной спал какой-то очень бледный, тощий человек с каучуковым пузырем на голове; на другой, расставив руки, сидел мужик с повязанной головой, очень похожий на бабу.
   Фельдшерица, усадив Пашку, вышла и немного погодя вернулась, держа в охапке кучу одежи.
   -- Это тебе, -- сказала она.-- Одевайся.
   Пашка разделся и не без удовольствия стал облачаться в новое платье. Надевши рубаху, штаны и серый халатик, он самодовольно оглядел себя и подумал, что в таком костюме недурно бы пройтись по деревне. Его воображение нарисовало, как мать посылает его на огород к реке нарвать для поросенка капустных листьев; он идет, а мальчишки и девчонки окружили его и с завистью глядят на его халатик.
   В палату вошла сиделка, держа в руках две оловянных миски, ложки и два куска хлеба. Одну миску она поставила перед стариком, другую -- перед Пашкой.
   -- Ешь! -- сказала она.
   Взглянув в миску, Пашка увидел жирные щи, а в щах кусок мяса, и опять подумал, что доктору живется очень недурно и что доктор вовсе не так сердит, каким показался сначала. Долго он ел щи, облизывая после каждого хлебка ложку, потом, когда, кроме мяса, в миске ничего не осталось, покосился на старика и позавидовал, что тот все еще хлебает. Со вздохом он принялся за мясо, стараясь есть его возможно дольше, но старания его ни к чему не привели: скоро исчезло и мясо. Остался только кусок хлеба. Невкусно есть один хлеб без приправы, но делать было нечего. Пашка подумал и съел хлеб. В это время вошла сиделка с новыми мисками. На этот раз в мисках было жаркое с картофелем.
   -- А где же хлеб-то? -- спросила сиделка.
   Вместо ответа Пашка надул щеки и выдыхнул воздух.
   -- Ну, зачем сожрал? -- сказала укоризненно сиделка. -- А с чем же ты жаркое есть будешь?
   Она вышла и принесла новый кусок хлеба. Пашка отродясь не ел жареного мяса и, испробовав его теперь, нашел, что оно очень вкусно. Исчезло оно быстро, и после него остался кусок хлеба больше, чем после щей. Старик, пообедав, спрятал свой оставшийся хлеб в столик; Пашка хотел сделать то же самое, но подумал и съел свой кусок.
   Наевшись, он пошел прогуляться. В соседней палате, кроме тех, которых он видел в дверь, находилось еще четыре человека. Из них только один обратил на себя его внимание. Это был высокий, крайне исхудалый мужик с угрюмым волосатым лицом; он сидел на кровати и все время, как маятником, кивал головой и махал правой рукой. Пашка долго не отрывал от него глаз. Сначала маятникообразные, мерные кивания мужика казались ему курьезными, производимыми для всеобщей потехи, но, когда он вгляделся в лицо мужика, ему стало жутко, и он понял, что этот мужик нестерпимо болен. Пройдя в третью палату, он увидел двух мужиков с темно-красными лицами, точно вымазанными глиной. Они неподвижно сидели на кроватях и со своими странными лицами, на которых трудно было различить черты, походили на языческих божков.
   -- Тетка, зачем они такие? -- спросил Пашка у сиделки.
   -- У них, парнишка, воспа.
   Вернувшись к себе в палату, Пашка сел на кровать и стал дожидаться доктора, чтобы идти с ним ловить чижей или ехать на ярмарку. Но доктор не шел. В дверях соседней палаты мелькнул ненадолго фельдшер. Он нагнулся к тому больному, у которого на голове лежал мешок со льдом, и крикнул:
   -- Михайло!
   Спавший Михайло не шевельнулся. Фельдшер махнул рукой и ушел. В ожидании доктора Пашка осматривал своего соседа старика. Старик не переставая кашлял и плевал в кружку; кашель у него был протяжный, скрипучий. Пашке понравилась одна особенность старика: когда он, кашляя, вдыхал в себя воздух, то в груди его что-то свистело и пело на разные голоса.
   -- Дед, что это у тебя свистит? -- спросил Пашка. Старик ничего не ответил. Пашка подождал немного и спросил:
   -- Дед, а где лисица?
   -- Какая лисица?
   -- Живая.
   -- Где ж ей быть? В лесу!
   Прошло много времени, но доктор все еще не являлся. Сиделка принесла чай и побранила Пашку за то, что он не оставил себе хлеба к чаю; приходил еще раз фельдшер и принимался будить Михаилу; за окнами посинело, в палатах зажглись огни, а доктор не показывался. Было уже поздно ехать на ярмарку и ловить чижей; Пашка растянулся на постели и стал думать. Вспомнил он леденцы, обещанные доктором, лицо и голос матери, потемки в своей избе, печку, ворчливую бабку Егоровну... и ему стало вдруг скучно и грустно. Вспомнил он, что завтра мать придет за ним, улыбнулся и закрыл глаза.
   Его разбудил шорох. В соседней палате кто-то шагал и говорил полушепотом. При тусклом свете ночников и лампад возле кровати Михаилы двигались три фигуры.
   -- Понесем с кроватью аль так? -- спросила одна из них.
   -- Так. Не пройдешь с кроватью. Эка, помер не вовремя, царство небесное!
   Один взял Михаилу за плечи, другой -- за ноги и приподняли: руки Михаилы и полы его халата слабо повисли в воздухе. Третий -- это был мужик, похожий на бабу, -- закрестился, и все трое, беспорядочно стуча ногами и ступая на полы Михаилы, пошли из палаты.
   В груди спавшего старика раздавались свист и разноголосое пение. Пашка прислушался, взглянул на темные окна и в ужасе вскочил с кровати.
   -- Ма-а-ма! -- простонал он басом.
   И, не дожидаясь ответа, он бросился в соседнюю палату. Тут свет лампадки и ночника еле-еле прояснял потемки; больные, потревоженные смертью Михаилы, сидели на своих кроватях; мешаясь с тенями, всклоченные, они представлялись шире, выше ростом и, казалось, становились все больше и больше; на крайней кровати в углу, где было темнее, сидел мужик и кивал головой и рукой.
   Пашка, не разбирая дверей, бросился в палату оспенных, оттуда в коридор, из коридора влетел в большую комнату, где лежали и сидели на кроватях чудовища с длинными волосами и со старушечьими лицами. Пробежав через женское отделение, он опять очутился в коридоре, увидел перила знакомой лестницы и побежал вниз. Тут он узнал приемную, в которой сидел утром, и стал искать выходной двери.
   Задвижка щелкнула, пахнул холодный ветер, и Пашка, спотыкаясь, выбежал на двор. У него была одна мысль -- бежать и бежать! Дороги он не знал, но был уверен, что если побежит, то непременно очутится дома у матери. Ночь была пасмурная, но за облаками светила луна. Пашка побежал от крыльца прямо вперед, обогнул, еарай и наткнулся на пустые кусты: постояв немного и подумав, он бросился назад к больнице, обежал ее и опять остановился в нерешимости: за больничным корпусом белели могильные кресты.
   -- Ма-амка! -- закричал он и бросился назад.
   Пробегая мимо темных, суровых строений, он увидел одно освещенное окно.
   Яркое красное пятно в потемках казалось страшным, но Пашка, обезумевший от страха, не знавший, куда бежать, повернул к нему. Рядом с окном было крыльцо со ступенями и парадная дверь с белой дощечкой; Пашка взбежал на ступени, взглянул в окно, и острая, захватывающая радость вдруг овладела им. В окно он увидел веселого, покладистого доктора, который сидел за столом и читал книгу. Смеясь от счастья" Пашка протянул к знакомому лицу руки хотел крикнуть, но неведомая сила сжала его дыхание, ударила по ногам; он покачнулся и без чувств повалился на ступени.
   Когда он пришел в себя, было уже светло, и очень знакомый голос, обещавший вчера ярмарку, чижей и лисицу, говорил возле него:
   -- Ну и дурак, Пашка! Разве не дурак? Бить бы тебя, да некому.
  

Антон Чехов.

  
  

СИЛА ДЕТСТВА

  
   -- Убить!.. Застрелить!.. Сейчас застрелить мерзавца!.. Убить!.. Горло перерезать убийце!.. Убить, убить!.. -- кричали мужские, женские голоса толпы.
   Огромная толпа народа вела по улице связанного человека. Человек этот, высокий, прямой, шел твердым шагом, высоко поднимая голову. На красивом, мужественном лице его было выражение презрения и злобы к окружающим его людям.
   Это был один из тех людей, которые в войне народа против власти воюют на стороне власти. Его схватили теперь и вели на казнь.
   "Что же делать! Не всегда сила на нашей стороне. Что же делать? Теперь их власть. Умереть так умереть, видно, так надо", -- думал этот человек и, пожимая плечами, холодно улыбнулся на крики, которые продолжались в толпе.
   -- Это городовой, он еще утром стрелял по нас! -- кричали в толпе.
   Но толпа не останавливалась, и его вели дальше. Когда же пришли на ту улицу, где по мостовой лежали вчерашние не убранные еще тела убитых войсками, толпа освирепела.
   -- Нечего оттягивать! Сейчас тут и застрелить негодяя, куда еще водить его? -- кричали люди.
   Пленный хмурился и только выше поднимал голову. Он, казалось, ненавидел толпу еще более, чем толпа ненавидела его.
   -- Перебить всех! Шпионов! Царей! Попов! И этих мерзавцев! Убить, убить сейчас! -- взвизгивали женские голоса.
   Но руководители толпы решили довести его до площади и там разделаться с ним.
   До площади уже было недалеко, когда в минуту затишья в задних рядах толпы послышался плачущий детский голосок.
   -- Батя! Батя! -- всхлипывая, кричал шестилетний мальчик, втискиваясь в толпу, чтобы добраться до пленного. -- Батя! Что они с тобой делают? Постой, постой, возьми меня, возьми!..
   Крики остановились в той стороне толпы, с которой шел ребенок, и толпа, расступаясь перед ним, как перед силой, пропускала ребенка все ближе и ближе к отцу.
   -- А какой миленький! -- сказала одна женщина.
   -- Тебе кого? -- сказала другая, нагибаясь к мальчику.
   -- Батю! Пустите меня к бате! -- пищал мальчик.
   -- Тебе сколько лет, мальчик?
   -- Что вы с батей хотите делать? -- отвечал мальчик.
   -- Иди домой, мальчик, иди к матери, -- сказал мальчику один из мужчин.
   Пленный уже слышал голос мальчика, и слышал, что говорили ему. Лицо его стало еще мрачнее.
   -- У него нет матери! -- крикнул он на слова того, кто отсылал ребенка к матери.
   Все ближе и ближе протискиваясь в толпе, мальчик добрался до отца и полез к нему на руки.
   В толпе кричали все то же: "Убить! Повесить! Застрелить мерзавца!"
   -- Зачем ты из дома ушел? -- сказал отец мальчику.
   -- Что они с тобой хотят делать? -- говорил мальчик.
   -- Ты вот что сделай, -- сказал отец.
   -- Ну?
   -- Знаешь Катюшу?
   -- Соседку? Как не знать.
   -- Так вот, пойди к ней и там побудь. А я... я приду.
   -- Без тебя не пойду, -- сказал мальчик и заплакал.
   -- Отчего не пойдешь?
   -- Они прибьют тебя.
   -- Нет же, они ничего, они так.
   И пленный спустил с рук мальчика и подошел к тому человеку, который распоряжался в толпе.
   -- Послушайте, -- сказал он, -- убивайте меня как и где хотите, но только не при нем, -- он показал на мальчика. -- Развяжите меня на две минуты и держите за руку, а я скажу ему, что мы с вами гуляем, что вы мне приятель, и он уйдет. А тогда... тогда убивайте как хотите.
   Руководитель согласился.
   Тогда пленный взял опять мальчика на руки и сказал:
   -- Будь умник, пойди к Кате.
   -- А ты что же?
   -- А ты видишь, я гуляю вот с этим приятелем, мы пройдем еще немного, а ты иди, а я приду. Иди же, будь умник.
   Мальчик уставился на отца, нагнул головку на одну сторону, потом на другую и задумался.
   -- Иди, милый, я приду.
   -- Придешь?
   И ребенок послушался. Одна женщина вывела его из толпы.
   Когда ребенок скрылся, пленный сказал:
   -- Теперь я готов, убивайте меня.
   И тут случилось что-то совсем непонятное, неожиданное. Какой-то один и тот же дух проснулся во всех этих за минуту жестоких, безжалостных, ненавидящих людях, и одна женщина сказала:
   -- А знаете что. Пустить бы его.
   -- И то. Бог с ним, -- сказал еще кто-то. -- Отпустить.
   -- Отпустить, отпустить! -- загремела толпа.
   И гордый, безжалостный человек, за минуту ненавидевший толпу, зарыдал, закрыл лицо руками и, как виноватый, выбежал из толпы, и никто не остановил его.
  

Виктор Гюго. Изложил Л. Н. Толстой.

  
  

9-е сентября

  
   Те знания, которые в наше время считаются наукой, более препятствуют, чем содействуют благу человеческой жизни.
  

1

  
   Астрономия, механика, физика, химия и все другие науки, вместе и каждая порознь, разрабатывают каждая подлежащую ей сторону жизни, не приходя ни к каким результатам о жизни вообще. Только во времена своей дикости, т. е. неясности, неопределенности, некоторые науки эти пытались с своей точки зрения охватить все явления жизни и путались, сами выдумывая новые понятия и слова. Так это было с астрономией, когда она была астрологией, с химией, когда она была алхимией. То же происходит и теперь с той опытной эволюционной наукой, которая, рассматривая одну сторону или некоторые стороны жизни, заявляет притязания на изучение всей жизни.
  

2

  
   Наука выполняет свою задачу не тем, что объясняет причины появления пятен на солнце, а тем, что выясняет законы нашей собственной жизни и последствия их нарушения.
  

Джон Рёскин.

  

3

  
   По отношению к природе опыт дает нам в руки правила и является источником истины; но по отношению нравственных законов опыт оказывается, к сожалению, матерью заблуждения. Поэтому было бы в высшей степени недостойно желать законы о том, что я должен делать, вывести из того или ограничить тем, что совершается в природе или совершилось в истории.
  

Кант.

  

4

  
   Знание смиряет великого, удивляет обыкновенного и раздувает маленького человека.
  

5

  
   Науки -- это пища для ума. И эта пища может быть так же вредна для ума, как и пища телесная для тела, если принимать ее не в меру. Так что и умственной пищи можно переесть и заболеть от нее. Для того чтобы этого не было, надо так же, как и в телесной пище, принимать ее только тогда, когда это необходимо нужно.
  

По Рёскину.

  

6

  
   Для того чтобы знания-были важны, нужно, чтобы они служили благу -- единению людей. Люди соединяются между собой признанием единой для всех истины. Выражения этой истины должны быть ясны и понятны. В теперешней же науке выражения неясны и непонятны.
  

7

  
   Сократ говорил, что для людей, которые ничего более не желают, как сделаться хорошими, легка всякая наука, потому что они в каждой науке желают знать только то, что нужно
  

8

  
   Мудрость Сократа состояла в том, что он не думал, что знал то, чего не знал.
  

Цицерон.

  

------------

  
   Как бы велико ни было знание, оно не может помочь исполнению главной цели жизни -- нравственному совершенствованию.
  
  

10-е сентября

  
   Указания совести безошибочны, когда они требуют от нас не утверждения своей животной личности, а жертвы ею
  

1

  
   Христианин, не знающий, откуда приходит и куда уходит дух (Иоанна 3, 8), его оживляющий, тот дух, которого не мерою дает бог (Иоанна 3, 34), не может себе ставить внешней цели жизни.
   Понятие цели заимствовано из обихода земных дел и начинаний. Цель же всего мироздания недоступна человеку, и потому он в жизни своей вынужден руководствоваться не внешней целью, а указаниями воли божией, познаваемой внутри себя.
   Как моряк ради избрания верного направления для хода своего судна может руководствоваться видом берега только тогда, когда он доступен его взору, -- например, при переправе через реку, -- а при переезде через океан должен обращаться к указаниям компаса, так и христианин ради избрания верного пути жизни может руководствоваться внешними целями только в житейских делах; в деле же искания общего смысла жизни должен обращаться к указанию внутреннего голоса совести, всегда ясно и внятно предостерегающего человек в случаях совершаемого и даже предполагаемого им отступления от пути истины.
  

Федор Страхов.

  
  

2

  
   Удовлетворение, которое мы замечаем вслед за каждым бескорыстным поступком, зависит от того, что такой поступок, проистекая из непосредственного узнавания в чуждом явлении нашего же собственного существа, в свою очередь подтверждает, что мы были правы, признавши, что наше истинное "я" существует не только в нашей личности, не только в этом отдельном явлении, но во всем живом. А как себялюбие стесняет сердце, так это сознание дает простор ему. В самом деле, как себялюбие сосредоточивает весь наш интерес на нашей отдельной личности, причем познание постоянно рисует нам бесчисленные опасности, непрестанно угрожающие этой личности, отчего основным тоном нашего настроения становится тревога и озабоченность, так познание того, что все живое в той же мере, как и наша собственная личность, есть наше же собственное существо, само по себе распространяет наш интерес на все живое, а это дает простор сердцу. А вследствие такого уменьшения интереса к самому себе в корне подсекается и ограничивается тревожная озабоченность; отсюда -- спокойная, уверенная радость, которую дает добродетельное расположение духа и чистая совесть, отсюда более живое ощущение радости при каждом добром поступке, проясняющее нам самим основу этого настроения. Эгоист чувствует себя одиноким среди чуждых и враждебных явлений, и все его упования -- в его собственном благополучии. А добрый живет в мире дружественных существ; благо каждого из них есть его собственного благо.
  

Шопенгауэр.

  

3

  
   Сколько перегородок между нами и предметами! Расположение духа, здоровья, все ткани глаз, стекла нашей комнаты, туман, дым, дождь или пыль и даже свет -- и все это бесконечно изменяющееся. Гераклит говорил: "Нельзя выкупаться два раза в одной и той же реке"; я бы сказал: нельзя видеть два раза один и тот же пейзаж, потому что и тот, кто наблюдает, и то, что наблюдается, всегда бесконечно изменяются.
   Мудрость состоит в том, чтобы подчиняться всеобщей иллюзии, не будучи обманутым ею.
   Я думаю, что разум неизбежно приводит нас к сознанию того, что все вещественное есть только сновидение в сновидении. Выводит нас из сферы волшебных сновидений только чувство долга, нравственные требования. Только совесть отрывает нас от очарования Майи; она рассеевает пары кейфа, галлюцинации опиума и спокойствие созерцательного равнодушия. Она, совесть, вталкивает нас в сознание человеческой ответственности.
   Это будильник, это крик петуха, который разгоняет привидения; это архангел, вооруженный мечом, который выгоняет человека из его искусственного рая.
  

По Амиелю.

  

4

  
   Человек, живущий для тела, может заблудиться в запутанных лабиринтах созерцательной или чувственной жизни, но душа всегда безошибочно знает истину.
  

Люси Малори.

  

5

  
   Страсти могут быть сильнее совести, голос их может быть громче, но их крик совершенно другой, чем тот, которым говорит совесть. Они не обладают той силой, которой обладает голос совести. В своем торжестве они все-таки робеют перед этим тихим, глубоким и угрожающим голосом.
  

Чаннинг.

  

------------

  
   Голос совести всегда можно отличить от всех других душевных побуждений тем, что он требует всегда чего-то бесполезного, неосязаемого, но прекрасного и достижимого одним нашим усилием.
   Этим отличается голос совести от голоса славолюбия, который часто смешивается с ним.
  
  

11-е сентября

  
   Истинная вера влечет к себе не столько тем, что обещает благо верующему, сколько тем, что представляет единственное прибежище спасения не только от всех бед этой жизни, но и от страха смерти.
  

1

  
   Если ты сознаешь, что у тебя нет веры, знай, что ты в самом опасном положении, в котором только может находиться человек в этом мире.
  

2

  
   Плохо, если у человека нет чего-нибудь такого, за что он готов умереть.
  

3

  
   Поклонники пользы не имеют никакой нравственности, кроме нравственности выгоды, и никакой религии, кроме религии материального блага. Они нашли тело человека изуродованным и истощенным нищетой и в своем необдуманном рвении сказали себе: "Давайте излечим это тело; когда оно будет сильно, жирно, хорошо упитано, то душа вернется в него". А я говорю, что излечить это тело можно, только излечив душу. В ней корень болезни, и телесные недуги являются лишь внешними проявлениями этой болезни. Современное человечество умирает от отсутствия общей веры, связующей землю с небом, вселенную с богом. От отсутствия этой религии духа, от которой остались лишь пустые слова и безжизненные формы, от полного отсутствия сознания долга, способности жертвовать собою, человек, подобно дикарю, пал, распростертый в прах, и воздвиг на пустом алтаре идол "выгоде". Деспоты и князья мира сего стали его первосвященниками. От них-то и возникло отвратительное учение выгоды, гласящее: "Каждый только для своих, каждый только для себя".
  

Иосиф Мадзини.

  

4

  
   Рассматривая причины тех бедствий, от которых страдает человечество, восходя от ближайших причин к более основным, всегда придешь к основной причине всех и всяких бедствий людей: к отсутствию или слабости веры, т. е. неясности или ложности установленного отношения человека к миру и началу его.
  

5

  
   Человек, исповедующий внешний закон, есть человек, стоящий в свете фонаря, привешенного к столбу. Он стоит в свете этого фонаря, ему светло, и идти ему дальше некуда.
   Человек религиозный несет фонарь перед собой на более или менее длинном шесте; свет всегда впереди его и всегда побуждает его идти за собой и вновь открывает ему впереди его новое, влекущее к се6е освещенное пространство.
  

------------

  
   Спасение не в обрядах, таинствах, не в исповедании той или иной веры, а в ясном понимании смысла своей жизни.
  
  

12-е сентября

  
   Нельзя служить богу и мамоне. Забота об увеличении богатства несовместима с требованиями истинной, духовной жизни.
  

1

  
   И вот некто, подошед, сказал ему: Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную? Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим и будешь иметь сокровища на небесах; и приходи и следуй за мною.
  

Мф. гл. 19, ст. 16, 21.

  
  

2

  
   Иисус же сказал ученикам своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в царство небесное. И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царство божие.
  

Мф. гл. 19, ст. 23-24.

  

3

  
  
   Мне кажется, что старинное суеверие о том, что богатство дает счастье, начинает разрушаться.
  

4

  
   Павел назвал сребролюбие идолослужением, потому что многие, имея богатство, не смеют им пользоваться, но считают его святынею и, не смея коснуться его, передают в целости внукам и их потомкам. А если когда и принуждены бывают коснуться его, то бывают в таком состоянии, как будто сделали что-нибудь непозволительное. С другой стороны, как язычник оберегает идола, так и ты ограждаешь золото дверями и запорами, вместо храма устрояешь для него ковчег и влагаешь его в серебряные сосуды. Язычник скорее отдаст свои глаза и душу, чем идола, так точно и любящие золото. Если ты не поклоняешься золоту, то поклоняешься демону, который вторгается в твою душу от взгляда на золото и от страсти к нему. Страсть сребролюбия хуже демона, и ей многие покорствуют больше, чем иные идолам. Идолов во многом не слушают, а сребролюбию во всем повинуются и исполняют все, что бы оно ни приказало сделать. Что же оно говорит? Будь, говорит оно, для всех врагом и неприятелем, забудь природу, презирай бога, пожертвуй собою мне. И во всем этом ему повинуются. Истуканам приносят в жертву волов и овец, а сребролюбие говорит: принеси мне в жертву твою душ -- и это исполняют.
  

Иоанн Златоуст.

  

5

  
   Излишняя толщина одежд стесняет движение тела; богатство мешает движению души.
  

Демофил.

  

6

  
   Жажда желания богатства никогда не утоляется и не удовлетворяется. Те, кто владеют им, мучаются не только желанием приобрести еще больше, но и страхом потерять то, что есть.
  

Цицерон.

  

7

  
   Бойся не бедности, а богатства.

------------

  
   Люди ищут богатства. А если бы они только ясно видели все, чего они лишаются через него, они бы употребляли для освобождения себя от него такие же усилия, какие они употребляют теперь на его приобретение.
  
  

13-е сентября

  
   Мудрый человек не ищет изменения своего положения, потому что знает, что исполнение закона бога -- закона любви -- возможно во всяком положении.
  

1

  
   Мудрец ищет всего в себе, безумец -- всего в других.
  

Конфуций.

  

2

  
   Я не жаловался на судьбу и не роптал. Но один раз, когда я был разут и не на что было купить обуви, я возроптал. Я вошел тогда с тяжелым сердцем в большую мечеть в Куфа, и вот в" мечети я увидал человека без ног. И я возблагодарил бога за то, что у меня были обе ноги, а только не было башмаков, чтобы обуть их.
  

Мади.

  
  

3

  
   Не выходя из ворот и не глядя в окно, разумный человек знает то, что ему нужно знать, сознавая в себе небесный разум. Чем дальше ходишь, тем меньше знаешь. Поэтому разумный человек, не путешествуя, имеет знание, не видя вещей, определяет их и, не работая, совершает великое.
  

Лао-Тсе.

  

4

  
   Двумя вещами человек никогда не должен огорчаться: тем, чему он может помочь, и тем, чему не может помочь.
  

"Every body's Book оf Proverbs and Quotations".

  

5

  
   Если человек недоволен своим пoлoжeниeм, он может изменить его двумя средствами: или улучшить условия своей жизни, или улучшить свое душевное состояние. Первое не всегда, второе всегда в его власти.
  

6

  
   С мыслями своими обходись как с, гостями, а с желаниями -- как с детьми.
  

Китайская пословица.

  

7

  
   Человек бывает несчастлив, потому что в нем живет бесконечное, которое, несмотря на все свои усилия, он не может похоронить под временным.
  

Карлейль.

  

8

  
   Постарайся устанавливать в себе внутреннюю тишину и то совершенное молчание и уст и сердца, когда мы больше не заняты нашими несовершенными мыслями и тщеславными суждениями, но когда сам бог говорит в нас и мы в простоте сердца прислушиваемся к выражению его воли для того чтобы, при молчании нашем, мы бы могли исполнить его одну волю.
  

Лонгфелло.

  

------------

  
   Чем больше человек недоволен людьми и обстоятельствами и чем более доволен собою, тем он дальше от мудрости.
  
  

14-е сентября

  
   Насилие тем особенно вредно, что оно всегда облекается во внешнее величие и этим внушает уважение к тому, что должно бы вызывать одно отвращение.
  

1

  
   Принуждающий нас силой как бы лишает нас наших прав, и мы потому ненавидим его. Как благодетелей наших, мы любим тех, кто умеет убедить нас. Не мудрый, а грубый, непросвещенный человек прибегает к насилию. Чтобы употребить силу, надо многих соучастников; чтобы убедить, не надо никаких. Тот, кто чувствует достаточно силы в самом себе, чтобы владеть умами, не станет прибегать к насилию: к чему ему устранять человека других взглядов, когда в его же интересе дружеским убеждением привлечь его на свою сторону.
  

Беседы Сократа.

  

2

  
   Люди, обладающие властью, уверены в том, что движет и руководит людьми только насилие, и потому для поддержания существующего порядка смело употребляют насилие. Существующий же порядок держится не насилием, а общественным мнением, действие которого нарушается насилием. И потому деятельность насилия ослабляет, нарушает то самое, что она хочет поддерживать.
  

3

  
   Человек так же мало сотворен для того, чтобы принуждать, как и для того, чтобы повиноваться. Люди взаимно портятся от этих двух привычек: тут одурение, там наглость, и нигде истинного человеческого достоинства.
  

Консидеран.

  

4

  
   Жизнь наша стала бы прекрасна, если бы мы только увидали всю ее низость.
  

Торо.

  

5

  
   Из того, что возможно насилием подчинить людей справедливости, вовсе не следует, чтобы было справедливо подчинять людей насилием.
  

Паскаль.

  

6

  
   Несправедлив тот человек, который делает что-нибудь посредством насилия; нет, только тот, кто различает оба пути -- правды и неправды, кто поучает других и руководит ими ненасилием, но справедливостью, кто верен правде и разуму, -- тот только назовется истинно праведным.
   Не тот мудрец, кто держит добрые и красивые речи, но кто терпелив, свободен от ненависти и свободен от боязни, -- тот только истинно мудрый человек.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

------------

  
   Всякое насилие противно разуму и любви. Не принимай в нем участия.
  
  

15-е сентября

  
   Главное препятствие познания истины есть не ложь, а подобие истины.
  

1

  
   Если в действительной жизни иллюзия лишь на мгновение искажает действительность, то в отвлеченной области заблуждение может господствовать целые тысячелетия, может надеть свое железное ярмо на целые народы, заглушить самые благородные порывы человечества и с помощью своих рабов, обманутых им, заковать того, кого не смогло обмануть. Оно -- враг, с которым вели неравную борьбу мудрейшие умы всех времен, и достоянием человечества сделалось только то, что они отвоевали у него. Если говорят, что истины надо доискиваться даже там, где не предвидится от нее никакой пользы, потому что польза может оказаться и обнаружиться там, где ее и не ожидали, то надо еще прибавить, что с таким же рвением надо выискивать и искоренять всякое заблуждение даже там, где не предвидится от него никакого вреда, потому что вред заблуждений легко может оказаться и когда-нибудь обнаружиться там, где его не ожидали, -- ибо каждое заблуждение таит в себе яд. Если истина и знание сделали человека властителем земли, то нет заблуждений безвредных, а тем более -- почетных и священных.
   В утешение же тем, кто посвящает свою жизнь и силы благородной и трудной борьбе с заблуждениями какого бы то ни было рода, смело можно сказать, что хотя до появления истины заблуждение и будет делать свое дело, как совы и летучие мыши -- ночью, но что скорее совы и летучие мыши запугают и загонят солнце туда, откуда оно взошло, чем прежнее заблуждение вытеснит познанную и отчетливо и до конца высказанную истину и займет беспрепятственно ее свободное место. Такова сила истины, победа ее трудна и тяжка, но зато, раз она одержана, ее уж не вернешь назад.
  

Шопенгауэр.

  

2

  
   Разоблаченная ложь есть столь же важное приобретение для блага человечества, как и ясно выраженная истина.
  

3

  
   Освободить человека от заблуждений -- это значит придать ему нечто, а не отнять. Освобождение от лжи есть проповедание истины, знание того, что выдаваемое за истину есть ложь, есть истина. Заблуждение всегда вредит. Рано или поздно оно сделает вред тому, кто признает его за истину.
  

Шопенгауэр.

  

------------

  
   Движение вперед человечества в области познания заключается в снимании покровов, закрывающих истину.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ПЕТР ХЕЛЬЧИЦКИЙ

  
   Существует написанная более 450 лет тому назад неученым человеком, Петром из деревни Хельчицы, книга, почти совсем неизвестная.
   В книге этой, озаглавленной "Сеть веры", мы находим не только простое, ясное, сильное и правдивое обличение того ужасного обмана, в котором жили и живут люди, веруя в самое чуждое истинному христианству и воображая, что они исповедуют христианское учение; мы находим в этой книге еще и ясное указание того единого благого пути жизни, который открыт был людям Христом.
   Всякая жизненная истина, долженствующая служить руководством поведения людей, если и проявляется в сознании святых людей сразу, во всей полноте своей, в большинстве людей проявляется медленно, постепенно, незаметно, порывами, иногда как будто совершенно скрываясь и вновь проявляясь новыми усилиями, подобными потугам родов.
   Так было, так и теперь еще это происходит с христианством. Христианская истина была принята сначала небольшим числом простых, неважных, небогатых людей во всем ее значении. Но по мере распространения ее среди большого количества людей и людей богатых и знатных она все более и более извращалась, и со времени учреждения церкви (со времен Константина, как говорит Хельчицкий) так извратилась, что главное истинное жизненное значение ее было совершенно скрыто от людей и заменено внешними, чуждыми сущности христианства формами.
   Но истина, вошедшая в сознание людей, не может заглохнуть. Вне церкви, в том, что церковники называли ересями, всегда оставались верные пониматели и исполнители истинного христианского учения. И совершались опять и опять новые и новые потуги его возрождения. И всякий раз все большее и большее число людей делалось причастными христианской истине в ее настоящем значении.
   Таким верным понимателем и возродителем христианской истины был Хельчицкий. Главное сочинение Хельчицкого, "Сеть веры", есть указание на то, чем должно бы быть христианское общество по учению его основателя и чем оно ехало при извращенном учении.
   Вот что говорится в предисловии к книге:
   "Книга эта, носящая заглавие "Сеть веры", сочинена Петром из Хельчицы, который жил во времена магистра Рокицаны, был ему хорошо знаком и часто с ним беседовал. Он написал много полезных книг по закону божию для преуспеяния церкви в борьбе против антихриста и наваждений его, и если книга эта до сих пор мало видела свет, то причиною этого было духовенство, которое не переставало и не перестает представлять народу книги Петра Хельчицкого блудными и еретическими, и все из-за того, что он осуждает его образ жизни. При всем том многие люди из всех сословий охотно читают и эту книгу Петра Хельчицкого и другие его сочинения, невзирая на то, что он был мирянином и в латыни не ученым, потому что хотя он и не был мастером семи искусств, но поистине был исполнителем девяти блаженств и всех заповедей божиих и был, таким образом, настоящим доктором чешским. В этой книге Хельчицкий касается всех сословий, начиная с императоров, королей, князей, панов, рыцарей, мещан, ремесленников и кончая сельским сословием; но особое внимание обращает он на духовенство: на пап, кардиналов, епископов, архиепископов, аббатов и всех орденских монахов, деканов, настоятелей приходов, викариев. В первой части этой книги излагается, каким путем и способом страшное развращение проникло в святую церковь, и доказывается, что только удалением из церкви всех человеческих измышлений можно добраться до истинного основания ее -- Иисуса Христа, во второй говорится о возникновении и размножении в церкви разных сословий, которые только препятствуют истинному познанию Христа, ибо они преисполнены духа гордости и всеми силами противятся смиренному и кроткому Христу".
   И действительно, Хельчицкий, как в этой книге, так и в других своих сочинениях, не оспаривает, как предшественник его Гус и как жившие и действовавшие после него Лютер, Меланхтон, Кальвин, церковные папские установления и догматы, он только показывает то, что жизнь людей, считающих себя христианами, не христианская; что христианин не может пользоваться властью, не может владеть землями или рабами, не может роскошничать, не может жить распутной жизнью, не может казнить, не может, главное, убивать и воевать.
   Хельчицкий не спорит о спасении делами или верою, о предопределении и вообще о догматах; он требует только того, чтобы все постановления церкви были доступны пониманию народа. Он не отрицает их, но говорит о жизни христиан, показывает, что земные владыки, войско, суды, дворянство несовместимы с христианской жизнью (он даже считает городское сословие несовместимым с христианством). Главное же, он показывает, что казни и войны немыслимы для христианина. Он показывает, что соединение христианства с государством -- то, которое совершилось теперь, -- погубило, уничтожило христианство, но что должно быть наоборот: христианство, соединясь с государством, должно уничтожить государство.
   И он доказывает, что это возможно, что отсутствие государственной власти не только не уничтожает порядка в жизни людей, но уничтожает беспорядок и зло, от которого страдают люди.
   В этом и причина неизвестности книги и деятельности Хельчицкого. Книга и деятельность Хельчицкого в области христианского человечества занимает то же положение, которое занимает христианство в области всего человечества. Она слишком опережает свое время. Пора ее плодов еще не настала. Уничтожение папского авторитета, индульгенций и многое другое, сделанное Лютером, было по силам современных ему людей, но то, что говорил Хельчицкий, не могло быть принято не потому, что оно неясно или несправедливо, -- все, что он говорил, напротив, слишком ясно и справедливо, -- а потому, что то, что он говорил, слишком опережало свое время.
   То, чего требовал Хельчицкий, не может быть принято и теперь, тем менее могло быть принято в его время. Опровергнуть то, что говорил Хельчицкий, нельзя было; по крайней мере тогда люди были еще настолько честны, что считали невозможным отрицать то, что Христос учил тому, чему учил, т. е. чтобы люди любили не только любящих их, но врагов, переносили обиды, платили, добром за зло и считали всех людей братьями, и что такое учение несовместимо с существующим устройством жизни. И потому неизбежно возникал вопрос: что удержать -- христианство или установленное устройство? Если удержать христианство, то ясно, что власть имеющим надо отказаться от власти, богатым отказаться от богатства, средним отказаться от обеспечения себя насилием, бедным и подвластным отказаться от повиновения тому, что негативно христианскому закону (а в государстве вся общественная деятельность противна христианскому закону), и поэтому подвергать себя гонениям. И все это страшно.
   Если же удержать существующее устройство, зная, что оно нехристианское, то это значит отречься от христианства. И это тоже страшно. Что же оставалось делать? Одно: забыть то, что говорил Христос, что говорил Хельчицкий и говорила совесть; и не думать, не говорить про это.
   В этом причина неизвестности Хельчицкого и его книги.
   Книгу замолчали, забыли ее. Если десяток ученых знает про нее, то они смотрят на нее только как на исторический, литературный памятник.
   Но духовные богатства человечества никогда не погибают, а только доходят, как жесткие плоды. И чем дольше они дожидаются своего времени, тем они ценнее. То же и с Хельчицким и его книгой.
   Книга его недавно и в первый раз была напечатана русской Академией наук, и никто, разумеется, не только не читал, но и не слыхал про нее, как и про все то, что с такими большими расходами и с такой важностью печатается в изданиях академии. Сочинения Ницше, Золя, Верлена напечатаны в десятках изданий и сотнях тысяч экземпляров. Всем известны малейшие подробности жизни этих людей, но книги Хельчицкого до сих пор не напечатаны, даже и в Чехии и в Германии, не говоря уже об Англии и Франции.
   И о самом Хельчицком почти ничего неизвестно. Предполагают, что он родился около 1390 года и умер около 1450. Одни думают, что он был дворянин, другие -- что он был крестьянин, сапожник или земледелец. Я думаю, что он был земледелец.
   О том, что он был земледелец, мужик, я заключаю, во-первых, по сильному, простому, ясному языку книга, во-вторых, по мудрости книги, вследствие которой автор всегда знает, что важно, что менее важно, и всегда на первое место ставит важное, в-третьих, по той сердечности и наивности, с которой он иногда по-мужицки, грубо и сильно, с негодованием, иногда с горькой насмешкой говорит о том, о чем, очевидно, болеет душою.
   "Сеть веры" -- старая книга по времени, по значению же и содержанию своему -- это самая новая книга, настолько новая, что люди нашего времени еще далеко не подготовлены истинным просвещением к тому, чтобы быть в состоянии понимать ее. Но время ее придет и приходит.
   Ведь христианство не человеческая выдумка, не одна из временных форм, в которые складываются человеческие общества, но истина, -- если не на каменных скрижалях на Синае появившаяся, то еще тверже, чем на камне, написанная на сердцах всех людей. И как только она высказана, ничего уж нельзя выцарапать из сознания людей. Истина эта ждала и будет ждать еще, но от этого только очевиднее сделается и только настоятельнее будет требовать своего исполнения.
   Вычеркнуть из христианства нельзя то, что христиане, как говорит Хельчицкий, должны "не быть участниками мудрости мирской", не быть чиновниками, судьями, военными, а переносить все несправедливости смиренно, терпеливо, не отплачивая злом за зло, не ропща и не мстя. Сколько ни старались и ни стараются разговорить эти истины, -- истины эти остаются истинами и сквозь все веками придуманные для скрытия их софизмы продолжают прямо, непосредственно захватывать сердца людей.
   Как же быть? До сих пор решали дилемму тем, что замалчивали христианство или грубо лгали на него и удерживали государство.
   Но не миновать людям попробовать и другое, противоположное решение, отказаться от государства и отдаться христианству.
   И решение тем более будет благоразумно, что все государства с своим насильническим устройством до сих пор не только не дали тех благ, которые обещали, а, напротив, все больше и больше увеличивают те бедствия, которые несут люди, и люди все больше и больше извериваются в них.
   Вот этому-то новому и благому решению и содействует эта мудрая, сердечная и нужная книга Хельчицкого.
   Несколько выдержек из нее помещены в недельных чтениях "Круга чтения".
  

Л. Н. Толстой.

  
  

16-е сентября

  
   Сомнения не разрушают, но укрепляют
  

1

  
   Я не берусь провести непроводимую черту между богом и нами. Решения воли, несомненно, наши, но в области высшей, в области свободной мысли и чувства, нельзя не признать его присутствия. Все наиболее глубокое в нас есть только его отражение.
   Он постоянно воодушевляет нас, никогда не перестает действовать через нас, если только мы соглашаемся желать и делать то, чего он хочет. Он содействует нашим нравственным усилиям, поддерживает нас в правде, принимает наше сотрудничество в борьбе со злом и открывает нам множество вещей слишком прекрасных, чтобы их можно было выразить словами.
   Но малейшая неверность ему -- и он покидает нас.
  

Мартино.

  

2

  
   Неверие не в том, что человек верит или не верит, а в том, что человек исповедует то, во что он нe верит.
  

Мартино.

  

3

  
   Бывают минуты, когда перестаешь верить в жизнь духа.
   Это не неверие, это -- периоды веры в жизнь плоти.
   Человек, понимающий то, что жизнь его духовна, вдруг начинает бояться смерти. Это всегда бывает, когда он отуманен чем-нибудь и снова начинает верить в то, что жизнь плотская есть жизнь, точно как в театре можно забыться и поверить, что то, что видишь на сцене, происходит в действительности, и испугаться тому, что видишь там, на сцене.
   То же случается и в жизни.
   Но и в эти минуты иллюзии религиозный человек знает, что то, что происходит в его плотской жизни, не может лишить его блага его истинной жизни.
   В периоды упадка духа надо обращаться с собою как с больным -- не шевелиться.
  

4

  
   Мудрый человек может сомневаться в самые свои хорошие минуты. Беспрепятственность сомнения составляет основу его уверенности. Истинная вера всегда сопутствуема сомнениями. Если бы я не мог сомневаться, я бы не верил.
  

Торо.

  

------------

  
   Удален от бога не тот, кто сомневается в его существовании и мучится этим сомнением, а тот, кто на слово поверил в существование или несуществование бога и не сомневается в том, что ему сказали.
  
  

17-е сентября

  
   Владение землей как собственностью так же, даже более несправедливо, чем рабство, т. е. владение человеком как собственностью.
  

1

  
   Тот, кто первый, огородив кусок земли, решился сказать: "Эта земля моя" и встретил людей столь простых, что они могли поверить этому, -- этот человек был первый основатель того гражданского общества, которое существует теперь. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий, ужасов избавил бы человечество тот, кто, вырвав колья и заровняв канаву, сказал бы: "Берегитесь, не верьте этому обманщику; вы пропали, если забудете, что земля не может принадлежать никому и что плоды ее принадлежат всем".
  

Руссо.

  

2

  
   Простая справедливость не допускает права земельной собственности, потому что если одна часть земельной поверхности может справедливо быть собственностью одного лица и может быть удерживаема им для его личной выгоды и употребления, как вещь, на которую он имеет исключительное право, то и другие части земельной поверхности могут сделаться такой же собственностью, и возможно, что таковою сделается вся земельная поверхность, и потому земной шар сделается частной собственностью.
  

Герберт Спенсер.

  

3

  
   Само собою разумеется, что тот факт, что какой-нибудь начальник или землевладелец купил какую-нибудь привилегию или унаследовал ее от отцов, не дает ему еще никакого нравственного права на нее. Вопрос в том, справедливо ли разумно ли его требование само по себе? Потому что неправда и зло -- тем более неправда и зло, чем долее они продолжаются.
  

Грант Аллен.

  

4

  
   Нельзя утверждать, чтобы существующие права на землю были законны. Пусть тот, кто думает так, просмотрит хроники. Насилие, обман, власть, хитрость -- вот те источники, из которых исходят эти права.
  

Герберт Спенсер.

  

5

  
   Люди, владеющие земельной собственностью, и на словах и в судах осуждают людей за присвоение чужой собственности
   Неужели они не понимают, что им, не переставая отнимающим у народа самую неотъемлемую собственность, надо сгореть со стыда, как только будет упомянуто слово воровство, а не осуждать и карать за то, в чем они сами, не переставая, кругом виноваты.
  

6

  
   Взгляните с точки зрения наблюдателя природы на безземельного человека, на существо, имеющее возможность и способность пользоваться землей, вынужденное своими потребностями пользоваться ею и вместе с тем лишенное права на землю. Это так же неестественно, как птица без воздуха или рыба без воды.
  

Генри Джордж.

  

7

  
   Частная собственность на землю, никогда не возникавшая из естественных отношений людей, а всегда в истории являвшаяся следствием захвата и грабежа, представляется такой крайней нелепостью, такой грубой несправедливостью, таким явным расточением производительных сил и такой преградой к наиболее выгодному пользованию естественными богатствами, такой противоположностью здравой общественной политике и таким тормозом к истинному улучшению быта человечества, что она терпится только потому, что большинство людей никогда не думает о ней и не слышит, чтобы они рассуждали.
  

Генри Джордж.

  
  

8

  
   Из двух систем рабства, при одном и том же уровне нравственного развития, та система, которая превращает в собственность людей, без сомнения, является более гуманной, чем система, которая превращает в частную собственность землю. При признании земли частной собственностью людей изнуряют работой и голодом, лишают всех радостей и прелестей жизни, обрекают на невежество и скотское существование и доводят до преступлении и самоубийства, как будто без участия чьей-либо воли, а в силу как будто роковой необходимости, за которую никто не ответственен.
  

Генри Джордж.

  

------------

  
   Несправедливость владения земельной собственностью, как всякая несправедливость, неизбежно связана с целым рядом несправедливостей и злых дел, нужных для охранения ее.
  
  

18-е сентября

  
   Сущность жизни не в теле, а в сознании.
  

1

  
   Несомненно справедливо, что если бы у меня не было костей и мускулов и других подобных вещей, то я не мог бы делать того, что я считаю справедливым, но было бы совершенно неверно утверждать, что причина того, что я делаю, есть кости и мускулы, а не любовь к благу. Говорить так значит не уметь различать причину от того, что неразрывно связан с причиной. Большинство же людей, идущих ощупью, как в потемках, делают это и называют причиной то, что только сопутствует причине.
  

Сократ.

  

2

  
   Объяснять жизнь человеческую не силою духа, а материальною силою или хотя совместным действием обеих этих сил только потому, что духовная жизнь не может проявляться без материальной поддержки тела (посредством пищи, питья и воздуха), столь же неправильно, сколь неправильно было бы объяснять движение паровоза не напором пара, а движением золотника, заведующего своевременным впусканием пара в цилиндр.
   Действительно, пар не мог бы своевременно попадать из котла в цилиндр, если бы этим не заведывал золотник. Но ведь и золотник, в свою очередь, не мог бы двигаться, если бы это движение ему не передавалось от той самой ведущей оси, которая вращается вследствие напора того же пара. Таков же мнимо заколдованный круг, в который часто попадают люди, поверхностно обсуждающие отношение души к телу. Выхода из этого мнимо заколдованного круга очень часто или совсем не видят и впадают в дуализм, или же находят его в признании материи за единую основу жизни.
  

Федор Страхов.

  

3

  
   Божественное живет в нас и не переставая стремится к своему началу.
  

Сенека.

  

4

  
   Истинная разумная жизнь состоит в том, чтобы признавать причиной своих поступков духовное, не имеющее причины начало и этим началом руководиться в жизни.
   Люди же, не признающие духовного начала, берут в руководство поступков причинную связь физическую, ту самую, которая так сложна; что мы никогда не можем знать ее, так как каждое следствие есть следствие следствия. И потому такие люди никогда не могут иметь твердых оснований для своих поступков.
  

5

  
   Я называю духом в человеке то начало, которое имеет самостоятельную жизнь в самом себе и возбуждает человека к сознательной жизни.
  

Марк Аврелий.

  
  

6

  
   Поняв разрушимость сотворенного, ты узришь вечно неизменное.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

7

  
   Душа невидима, но она, только она, видит.
  

Талмуд.

  

8

  
   Разумением жив человек. Никогда не приписывай свойства жизни телу -- сосуду, заключающему в себе эту внутреннюю силу. Вся оболочка человека жива лишь этой силой разумения; без нее она -- как челнок без ткача, перо без писца.
  

Марк Аврелий.

  

------------

  
   Духовное руководит телесным, а не наоборот. И потому, чтобы изменить свое состояние, человек должен работать над собой в области духовной, а не плотской.
  
  

19-е сентября

  
   Нельзя ни взвесить, ни измерить того вреда, который производила и производит ложная вера.
   Вера есть установление отношения человека к богу и миру и вытекающее из этого отношения определение своего назначения и своей деятельности. Какова же должна быть жизнь человека, если это отношение и вытекающее из него определение назначения ложны?
  

1

  
   Как ни справедливо то, что религиозное неверие и презрение к божественному есть великое зло, суеверие есть еще худшее.
  

Плутарх.

  

2

  
   Спросите у большинства христиан, в чем главное зло, от которого Христос освободил человечество, и они скажут: от ада, от вечного огня, от наказания в будущем. Они соответственно этому думают, что спасение -- это такое, что другой может совершить для них. Люди убегают от внешнего ада, когда в действительности носят в себе тот ад, которого дни должны больше всего бояться. Спасение, более всего нужное человеку, то, которое дает освобождение человеку, это -- спасение от зла в своей душе. Есть нечто много худшее внешнего наказания. Это -- состояние души, возмутившейся против бога, состояние души, одаренной божественной силой, но отдающей себя во власть животных похотей, -- души, которая, живя в виду бога, боится угрозы или гнева человека и предпочитает человеческую славу своему спокойному сознанию добродетели. Нет погибели хуже этой.
   Вот этого-то состояния души, которое нераскаявшийся человек уносит с собой в могилу, вот этого-то надо бояться.
   Спастись, в настоящем значении этого слова, значит поднять упавший дух, излечить больную душу, возвратить ей свободу мысли, совести, любви. Только в этом состоянии то спасение, которому учил Христос.
   К такому спасению направлено все истинное учение христианства.
  

Чаннинг.

  

3

  
   "Потерять душу" не значит быть обреченным к бесконечному церковному аду, но значит затеряться в чаще страстей и, заблудившись, вертеться в узком круге себялюбивых мыслей, как заблудшийся в лесу кружится на одном месте.
  

Из "Передовой мысли мира".

  

4

  
   С церковностью были, благодаря бога, установлены определенные отношения. Между нею и философией была проведена разделяющая стена, так что церковность и философия могли идти каждая своим путем, не мешая друг другу. Что же делают теперь? Проламывают разделяющую их стену и под предлогом сделать нас разумными христианами делают нас самыми неразумными философами.
  

Лессинг.

  

5

  
   Люди живут дурно только оттого, что верят в ложь, а не в истину.
  

6

  
   Управление церквей иерархией может быть монархическое, аристократическое или демократическое: это касается только внутреннего устройства. Сама церковь остается при всяких формах всегда деспотична. Там, где постановлений веры считаются основным законом, там царствует клир, который считает себя вправе не нуждаться ни в разуме, ни в науке, потому что он единый имеющий власть хранитель и толкователь воли невидимого законодателя и, имея власть, может не убеждать, но предписывать.
  

Кант.

  

------------

  
   Недостаточно откинуть ложную веру, т. е. ложное отношение к миру. Нужно еще установить истинное.
  
  

20-е сентября

  
   Все доброе приобретается только усилием.
  

1

  
   Если есть люди, которые не занимаются изучением, а если и занимаются им, то не успевают в нем, то пусть эти люди не отчаиваются и не останавливаются; если есть люди, которые не расспрашивают просвещенных людей про сомнительные вещи, которых они не знают, а если и расспрашивают, то не делаются от этого более просвещенными, -- пусть они не отчаиваются; если есть люди, которые не размышляют, а если и размышляют, то не могут приобрести ясного понимания смысла жизни, -- пусть они не отчаиваются; если есть люди, которые не отличают добра от зла, а если и отличают, то не имеют ясного представления об этом различии, -- пусть они не отчаиваются; если есть люди, которые не делают добра, или если и делают, не отдают ему всех своих сил, -- пусть они не отчаиваются; то, что другие сделали бы в один раз, они сделают в десять. То, что другие бы сделали в сто раз, они сделают в тысячу.
   Тот, кто действительно будет следовать этому правилу постоянства, как бы он ни был невежественен, он непременно сделается просвещенным, и как бы он ни был слаб, непременно сделается сильным.
  

Китайская мудрость.

  

2

  
   Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.
  

Мф. гл. 7, ст. 13-14.

  

3

  
   Легко совершаются дурные дела, -- дела, несущие нам самим несчастья; то же, что благотворно и хорошо для нас, делается только с трудом и усилием.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

4

  
   Никогда путь к доброму знанию не пролегает по шелковистой мураве, усеянной лилиями; всегда человеку приходится взбираться по голым скалам.
  

Джон Рёскин.

  

5

  
   Искание истины совершается не с веселием, а с волнением и беспокойством; но все-таки надо искать ее, потому что, не найдя истины и не полюбив ее, ты погибнешь. Но, скажешь ты, если бы истина хотела, чтобы я искал ее и полюбил, то она сама открылась бы мне. Она и открывается тебе, но ты не обращаешь на это внимания. Ищи же истину, -- она этого хочет.
  

Паскаль.

6

  
   Доброй жизнью может жить только тот, кто постоянно об этом думает.
  

------------

  
   Человек закричал бы от боли, если бы, не работая, почувствовал в мышцах ту боль, которую он, не замечая ее, испытывает при работе. Точно так же и человек не работающий духовную работу над своим внутренним миром, испытывает мучительную боль от тех невзгод, которые, не замечая их, переносит человек, полагающий главное дело жизни в нравственном совершенствовании.
  
  

21-е сентября

  
   Самое легкое и мелкое проявление свободы человека состоит в выборе из нескольких безразличных поступков: пойти направо или налево или оставаться на месте. Более трудное и высокое проявление есть выбор между следованием влечению чувства или воздержанием от него. Самое важное и нужное проявление свободы -- это дать своей мысли то или другое направление.
  

1

  
   Работай над очищением твоих мыслей. Если у тебя не будет дурных мыслей, не будет и дурных поступков.
  

Конфуций.

  

2

  
   Старайся не думать о том, что ты считаешь дурным.
  

Эпиктет.

  

3

  
   Все во власти Неба, кроме нашего желания служить богу или себе.
   Нам нельзя мешать птицам пролетать над нашею головою, но мы властны не давать им на ней гнездиться. Точно так же нельзя нам воспрепятствовать дурным мыслям промелькать в голове нашей, но в нашей власти не давать им свить себе там гнездо, чтобы высиживать и выводить злые поступки.
  

Лютер.

  

4

  
   Едва ли есть что-либо более нужное для знания, для спокойной жизни и для успеха всякого дела, чем умение человека владеть своими мыслями.
  

Локк.

  

5

  
   Мысли -- как гости; мы не ответственны за их первое посещение. Но вновь и часто они будут посещать нас, только смотря по тому, как мы принимаем их. То, что ты думаешь нынче, ты сделаешь завтра.
  

6

  
   "Он обидел меня, он восторжествовал надо мною, он поработил меня, он оскорбил меня", -- в сердце, встревоженном такими мыслями, никогда не угаснет ненависть.
   "Он обидел меня, он восторжествовал надо мною, он поработил меня", -- кто не дает в себе убежища таким помыслам, тот навсегда заглушит в себе ненависть.
   Ибо не ненавистью побеждается исходящее из ненависти: оно угашается любовью -- таков вечный закон.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

7

  
   Когда определится взгляд на вещи, то будет приобретено знание; когда приобретено знание; то воля будет стремиться к правде; когда стремление воли удовлетворено, то сердце сделается добрым.
  

Конфуций.

  
  

8

  
   Блюди себя в мыслях, блюди в слове, охраняй от всего дурного свои действия. Соблюдая чистоту этих трех путей, ты вступишь на путь истины.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

9

  
   Грех не только делать, но и думать дурное.
  

Зороастр.

  
   Чувство возникает независимо от воли человека; но во власти человека мыслью одобрять или не одобрять чувство и потому поощрять или задерживать его.
  
  

22-е сентября

  
   Человеку свойственна вера в бессмертие.
  

1

  
   Каждый чувствует, что он не ничто, в известный момент вызванное к жизни кем-то другим. Отсюда его уверенность, что смерть может положить конец его жизни, но отнюдь не его существованию.
  

Шопенгауэр.

  

2

  
   Душа не живет в теле, как в доме, а живет в нем, как в временном прибежище.
  

Индийский Курал.

  

3

  
   Сколько царств не знает нас! Вечное молчание этих бесконечных пространств ужасает меня. Когда я размышляю о краткости моей жизни среди предшествующей и последующей вечности, о ничтожности пространства, которое я занимаю, и даже того, которое вижу, -- пространства, пропадающего в бесконечной неизмеримости других пространств, которых я не знаю и которые меня не знают, то я прихожу в ужас и изумляюсь, почему я в одном, а не в другом месте; ибо нет никакого основания быть мне здесь, а не там, в настоящую минуту, а не раньше или позже. Кто меня поместил сюда? По чьему повелению и распоряжению мне назначено именно это место, именно это время?
   Жизнь -- это воспоминание об одном мимолетном дне, проведенном в гостях.
  

Паскаль.

  

4

  
   Смертные, нам не долго жить; нам даровано лишь несколько мгновений. Но душа наша не испытывает старости и будет жить вечно.
  

Фосиклид.

  

5

  
   Мы из опыта видим, что многие люди, убежденные в существовании загробной жизни, тем не менее предаются порокам и совершают низкие поступки, придумывая средства, как бы хитрее избежать грозящих им в будущем последствий их поведения. И в то же время видим, что всякий истинно нравственный человек всегда знает в глубине души, что жизнь его не, кончается со смертью. Поэтому мне кажется более соответствующим человеческой природе обосновывать веру в будущую жизнь на чувствах благородной души и хорошей жизни, чем, наоборот, основывать хорошую, нравственную жизнь на надежде на возмездие в будущей жизни. Такова и есть в действительности истинная нравственная вера, простосердечие которой может возвыситься над разными хитросплетениями и мудрствованиями и которая одна только и подходит к каждому состоянию человека, потому что ведет его прямым, а не окольным путем к его истинным целям.
  

Кант.

  

6

  
   Страх смерти происходит оттого, что люди принимают за жизнь одну маленькую, их же ложным представлением ограниченную часть ее.
  

7

  
   Смерть есть разрушение телесных органов, посредством которых я воспринимаю мир, каким он представляется мне в этой жизни. Смерть есть разрушение того стекла, через которое я смотрел на мир. Но разрушение стекла никак не включает в себя уничтожение глаза.
  

------------

  
   Сознание нашего бессмертия -- это голос живущего в нас бога.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ИЗ ЗАВЕЩАНИЯ МЕКСИКАНСКОГО ЦАРЯ

  
   Все на земле имеет свой предел, и самые могущественные и радостные падают в своем величии и радости и повергаются и прах. Весь земной шар -- только большая могила, и нет ничего на его поверхности, что бы не скрылось в могиле под землею. Воды, реки и потоки стремятся к своему назначению и не возвращаются к своему счастливому источнику. Все спешат вперед, чтобы похоронить себя в глубине бесконечного океана.
   Того, что было вчера, уже нет нынче; и того, что есть нынче, не будет уже завтра. Кладбище полно прахом тех, которые когда-то были одушевлены жизнью, были царями, управляли народами, председательствовали в собраниях, предводительствовали войсками, завоевывали новые страны, требовали себе поклонения, раздувались тщеславием, пышностью и властью.
   Но слава прошла, как черный дым, выходящий из вулкана, и не оставила ничего, кроме упоминания на странице летописца.
   Великие, мудрые, храбрые, прекрасные, -- увы! -- где они теперь? Все они смешаны с глиной, и то, что постигло их, постигнет и нас; постигнет и тех, которые будут после нас.
   Но мужайтесь вы все -- и знаменитые начальники, и истинные друзья, и верные подданные, -- будем стремиться к тому небу, где все вечно и где нет ни гниения, ни уничтожения.
   Темнота -- колыбель солнца, и для блеска звезд нужен мрак ночей.
  

Тетскуко Незагуал Копотль.

(Около 1460 года до Р. Хр.).

  
  

СМЕРТЬ СОКРАТА

[Из "Разговоров" Платона]

  
   Вскоре после смерти Сократа один из учеников его, Эхекрат, встретившись с Федоном, другим учеником Сократа, присутствовавшим при смерти учителя, просил рассказать ему подробно все, что произошло в этот день, что говорили окружающие Сократа, что говорил и делал он сам и как умер.
   И Федон рассказал следующее:
   -- Мы и в этот день пришли, как обыкновенно приходили и в предшествующие дни, в здание суда, рядом с тюрьмою. Привратник, обыкновенно впускавший нас в тюрьму, вышел к нам и сказал, чтобы мы подождали немного, так как теперь у Сократа судьи: они снимают с него оковы и объявляют ему повеление нынче же выпить яд. Прошло, немного времени, и привратник вышел к нами сказал, что мы можем войти. Когда мы вошли, у Сократа была его жена Ксантиппа, с ребенком на руках. Она сидела рядом с ним на его кровати.
   Как только Ксантиппа увидала нас, она стала плакать и приговаривать жалостные речи, которые обыкновенно говорят женщины в таких случаях: "Вот друзья твои последний раз будут говорить с тобой и ты с ними" и т. п.
   Сократ старался успокоить ее и просил на время оставить нас одних с ним. Когда Ксантиппа ушла, Сократ, согнув ногу, стал потирать ее рукой и, обращаясь к нам, сказал: "Вот, друзья мои, удивительная вещь, как удовольствие связано с страданием! Мне было больно от оков, а теперь, когда их сняли, я испытываю особенное удовольствие. Вероятно, боги, желая примирить две противоположности -- страдание и удовольствие, связали их цепью, так что нельзя испытать одно без другого". Сократ хотел еще сказать что-то, но, заметив, что Критон тихо разговаривает с кем-то за дверью, спросил, о чем он говорит.
   -- А вот тот, который должен дать тебе яд, -- сказал Критон, -- говорит, что тебе надо говорить как можно меньше. Он говорит, что те, которые разговаривают перед принятием яда, разгорячаются, а тогда яд слабо действует, и приходится пить вдвое и втрое больше.
   -- Ну что ж, -- сказал Сократ, -- выпьем и вдвое и втрое, если понадобится, а я думаю, что мне не надо упускать случая поговорить с вами именно теперь и показать, что человек, в продолжение своей жизни стремившийся к мудрости, не только не огорчается, но радуется приближению смерти.
   -- Как же ты можешь радоваться тому, что ты оставляешь нас? -- сказал один, из нас.
   -- Правда, -- сказал Сократ, -- что это кажется нехорошим с моей стороны, но если вы вникнете в мое положение, то вы, наверно, поймете, что человек, всю жизнь стремившийся к покорению своих страстей, в чем препятствовало ему его тело, нe может не радоваться освобождению своему от него. А смерть ведь есть только освобождение. Ведь то совершенствование, о котором мы не раз говорили, состоит в том, чтобы отделить, насколько возможно, душу от тела и приучить ее собираться и сосредоточиваться вне тела в себе самой; смерть же дает это самое освобождение. Так разве не было бы странно, что человек всю жизнь готовится жить так, чтобы быть как можно ближе к смертному бытию, а когда приближение это готово совершиться, недоволен им. И потому, как мне ни жалко расставаться с вами и опечалить вас, я не могу не приветствовать смерть, как осуществление того, чего я достигал в продолжение жизни. Так вот вам, друзья, моя защита в том, что я не печалюсь, оставляя вас. Рад буду, если эта моя защита будет убедительнее той, которую я произнес на суде, -- сказал он улыбаясь.
   -- Но для того чтобы это было так, -- сказал на это Кевис, -- надо быть уверенным, что душа, выходя из тела, не разрушается и не погибает, как какой-нибудь пар или дым: хорошо бы было верить или знать, что это так. Но беда в том, что нельзя быть в этом уверенным.
   -- Это правда, -- сказал Сократ. -- Нельзя быть вполне уверенным, но есть большое вероятие, что это так. Предание говорит, что души умерших людей идут в ад и продолжают там существовать до тех пор, пока не возвращаются вновь в мир и вновь рождаются из умерших? Можно верить и не верить преданию, но есть большое вероятие того, что люди рождаются из умерших, потому что не только люди, но все животные, растения -- все возрождается из умершего. А если это так, то жизнь не может бояться смерти и смерть есть только возрождение к новой жизни. Подтверждается это еще тем, что все мы, живя в этом мире, носим в себе как бы воспоминания о прежней жизни души. А воспоминаний не могло бы быть, если бы душа не жила прежде этой жизни. Так что, хотя тело человека и смертно, душа с своей способностью знания, воспоминания не может умереть вместе с телом. Но мало того, что все наши знания представляют только воспоминания о прежней жизни души, главное доказательство присутствия в нас независимой от тела и неумирающей души -- то, что душе нашей не только свойственны вечные идеи красоты, добра, справедливости, истины, но идеи эти составляют самую сущность нашей души. А так как идеи эти не подлежат смерти, то также не подлежит смерти и наша душа.
   Сократ кончил, и мы все молчали, только Кебес и Симлий что-то тихо говорили между собой.
   -- О чем это вы говорите? -- спросил Сократ. -- Если вы говорите о том, о чем сейчас говорили, то скажите, что вы думаете. Если вы не согласны или знаете лучшее объяснение, то скажите прямо.
   -- Я скажу правду, -- сказал Симлий: -- я не совсем согласен с тем, что ты сказал, и желаю спросить тебя, но боюсь вопросом сделать тебе в твоем положении неприятное.
   -- Как, однако, трудно, -- сказал Сократ, улыбаясь, -- убедить людей в том, что я не считаю за несчастье то, что со мной случилось. Если я не могу убедить даже вас, то как же убедить других людей? Напрасно ты думаешь, что я теперь нахожусь в ином расположении духа, чем обыкновенно. Скажи же, в чем твое сомнение?
   -- Если так, -- сказал Симлий, -- то я прямо скажу то, в чем сомневаюсь. Мне кажется, Сократ, что то, что ты сказал о душе, не вполне доказано.
   -- В чем? -- спросил Сократ.
   -- В том, -- сказал Симлий, -- что то, что ты сказал о душе, можно сказать о строе лиры. Можно сказать, что хотя лира сама по себе с своими струнами есть нечто телесное, земное и преходящее, но строй лиры и звуки, которые она издает, представляют нечто бестелесное и не подлежащее смерти, и что поэтому если лира и сломается и струны ее порвутся, то все-таки тот строй и те звуки, которые она производила, не могут умереть и непременно остаются где-нибудь и после разрушения лиры. А между тем мы знаем, что как гармония лиры есть следствие сочетания в известном напряжении натянутых струн, так и наша душа есть соединение и взаимодействие находящихся в известном отношении различных элементов тела, и что поэтому, как гармония лиры уничтожается с разрушением составных частей ее, так и душа уничтожается вследствие нарушения отношений, составляющих наше тело; нарушения же эти совершаются вследствие разных болезней или чрезмерного ослабления или напряжения составных частей тела.
   Когда Симлий кончил, у всех нас явилось неприятное чувство, как мы после сообщили друг другу. Едва только мы уверились словами Сократа в бессмертии души, как сильные доводы противного опять смутили нас и породили недоверие не только к тому, что было, но, как нам показалось, и всему, что могло быть сказано по этому предмету.
   Я часто удивлялся Сократу, но никогда более, как в этот раз. Что он не затруднился ответом, тут нет еще ничего удивительного, но я больше всего удивлялся тому добродушию и спокойствию, с которыми он благосклонно и одобрительно выслушал речь Симлия, и тому, как он потом, подметив впечатление, произведенное на нас этой речью, искусно помог нам выйти из сомнения.
   Я в это время сидел по правой стороне его, у его кровати, на низком стуле, а он, сидя на кровати, был выше меня. Он имел привычку играть моими волосами. Так и теперь, погладив рукой мою голову и сжав мои волосы на затылке, он сказал:
   -- Завтра, Федон, ты обстрижешь эти прекрасные волосы.
   -- Да, -- сказал я.
   -- Но погоди остригать их, а сделай, как я.
   -- Что же? -- спросил я.
   -- А вот что. Обещаем остричь волосы ты свои завтра, а я свои сегодня же, но только если не сумеем защитить свои доводы.
   Я шутя сказал, что я согласен, и тогда Сократ обратился к Симлию.
   -- Хорошо, Симлий, -- сказал он. -- Душа подобна гармонии. И как гармония возникает при правильном отношении лиры и струн, так же и душа возникает от известного отношения элементов тела. А если это так-то, как согласить это с тем, что мы только что говорили, и с чем ты был согласен, что все знания наши суть воспоминания того, что мы знали в предшествовавших существованиях. Если же душа существовала прежде, чем то тело, в котором она теперь находится, то как же может она быть последствием известного соотношения частей тела. Так что, если мы признаем то, что все наши знаний суть воспоминания прежних существований, то мы должны признать и то, что душа наша имеет существование независимое от условий, в которых находится тело. Кроме того, различие между гармонией и душой еще и то, что гармония не сознает сама себя, душа же сознает свою жизнь и не только сознает, но и управляет ею. Гармония не может изменить положение лиры и зависит от него, душа же независима от тела и может совершенно изменить его состояние. Так, например, сейчас всё элементы моего тела находятся в правильном, таком же, как и вчера, соотношении, а между тем моя душа решила то, что нарушит очень скоро это правильное Отношение элементов, потому что, как вы знаете, если бы я согласился с предложением Критона бежать из тюрьмы, то я бы был теперь далеко отсюда, а не сидел бы здесь, беседуя с вами в ожидании казни. Не согласился же я на предложение Критона потому, что счел более справедливым подчиниться решению республики, чем уклониться от него.
   Так что выходит то, что гармония приговорила лиру к разрушению, т. е. что есть во мне нечто такое, что сознает свое неумирающее начало.
   И потому, хотя я и не могу с полной очевидностью доказать этого, сознавая в себе начало разумное и свободное, превышающее телесную оболочку, в которой оно находится, я не могу не верить в то, что душа моя бессмертна.
   Если же душа бессмертна, -- продолжал Сократ, -- то мы обязаны заботиться о ней не только для этой жизни, но и для той, в которую она переходит при смерти тела.
   Потому что если душа бессмертна и уносит с собой в другие жизни то, что приобрела здесь, то как же не стараться сделать ее сколь возможно более хорошей и мудрой!
   И, помолчав немного, он прибавил:
   -- Однако, друзья мои, мне кажется, уже пора заняться омовением, потому что лучше выпить яд обмытому, чтобы не доставлять женщинам труд обмывать мертвое тело.
   Когда он сказал это, Критон спросил его, что он поручает нам исполнить относительно его детей.
   -- То, что я всегда говорил, Критон, -- сказал он, -- ничего нового. Заботясь о самих себе, о своей душе, вы сделаете самое лучшее и для меня, и для моих сыновей, и для вас самих, хотя бы и не обещались мне этого.
   -- Мы постараемся поступать так, -- ответил Критон. -- Но как похоронить тебя?
   -- Как хотите, -- ответил он и, улыбнувшись, прибавил: -- Я все-таки, друзья мои, не могу убедить Критона в том, что Сократ -- это только тот я, который сейчас беседует с вами, а не тот, кого он через несколько времени увидит неподвижным и холодным.
   Сказавши это, он встал и пошел в комнату, чтобы омыться. Критон пошел за ним, и нам же он приказал ожидать. Итак, мы ожидали, разговаривая между собой о том, что было говорено, и о том несчастии, которое постигло нас, лишая нас друга, учителя и руководителя.
   Когда Сократ окончил омовение и к нему были приведены его дети -- у него было два маленьких сына и один взрослый -- и когда вошли его домашние женщины, он, поговоривши с ними, выслал женщин и детей и опять вышел к нам. Уже было близко к солнечному закату, когда Сократ вышел к нам. Скоро после него вошел служитель одиннадцати и, подошедши к Сократу, сказал:
   -- Сократ, ты, конечно, не будешь обвинять меня, раздражаться и бранить меня, как раздражаются и бранят меня приговоренные, когда я по приказанию одиннадцати требую, чтобы они выпили яд. Я узнал тебя за это время и считаю тебя человеком самым благородным, кротким и лучшим из всех тех, которые входили сюда, а потому надеюсь, что и теперь ты негодуешь не против меня, -- потому что ты знаешь виновников дела, а против них. Я пришел объявить тебе, что время пить яд, -- прощай и старайся перенести как можно легче то, что неизбежно.
   Сказав это, служитель заплакал, -- отвернулся в сторону и вышел.
   -- И ты прощай, -- сказал Сократ, -- мы же сделаем свое дело. -- А затем, обратившись к нам, прибавил: -- Какой хороший человек. За это время он навещал меня, беседовал со мною, и я узнал в нем очень хорошего человека. И теперь как трогательно он жалеет меня. Ну, Критон, исполним же его требование, пусть мне принесут яд, если он готов.
   -- Я думаю, Сократ, -- возразил Критон, -- что солнце еще высоко, да кроме того, многие принимают яд только очень поздно, а весь вечер пиршествуют, некоторые же даже наслаждаются и удовольствиями любви. Спешить незачем. Есть еще время.
   -- Те, о которых ты говоришь, любезный Критон, -- сказал Сократ, -- имели основание поступать так, как поступали, думая, вероятно, что это хорошо для них, я же думаю иначе. Я думаю, что выпивши яд немного позже, я не выиграю ничего, кроме того, что сделаюсь, смешным в собственных глазах. Поди и вели принести яд.
   Критон, выслушав это, сделал знак стоявшему за дверью слуге. Слуга вышел и скоро возвратился, ведя с собой человека, который должен был дать Сократу яд.
   -- Тебе знакомы эти вещи, -- сказал ему Сократ,-- научи, что нужно делать.
   -- Нужно только, -- ответил тот, -- выпивши, ходить до тех пор, пока не отяжелеют ноги, когда же отяжелеют, то лечь, и яд сделает свое дело.
   Сказав это, он подал Сократу чашу. Сократ взял ее и с веселым видом, без малейшего страха, нисколько не изменившись ни в лице, ни во взоре, но, взглянув, по своему обычаю, пристально на тюремщика, спросил:
   -- Что ты думаешь относительно возлияния из этого питья в честь какого-нибудь божества: можно или нет?
   -- Мы приготовили, Сократ, столько, -- ответил тот, -- сколько считали необходимым.
   -- Хорошо, -- сказал Сократ. -- Но все-таки должно помолиться богам о том, чтобы переселение мое отсюда туда совершилось благополучно: об этом я и молюсь теперь.
   Сказавши это, он поднес чашу ко рту и, не отрываясь, без страха и колебания, выпил все, что в ней было. До этой минуты мы удерживались и не плакали, но когда увидели, что он пьет и уже выпил, то не могли долее удерживаться: у меня против воли полились слезы; закутав голову в плащ, я плакал о себе самом: не его, а свое собственное несчастье оплакивал я, теряя в нем такого друга. Критон, который еще раньше меня не мог удержать своих слез, вышел. Аполлодор и прежде не переставал плакать, теперь же разразился рыданиями.
   -- Что вы делаете, удивительные вы люди? -- сказал Сократ. -- Я выслал женщин, чтобы они не сделали чего-нибудь подобного. Умирать должно в благоговейном молчании. Успокойтесь и будьте мужественны.
   Сделав над собою усилие, мы перестали плакать. А он походил молча несколько времени, подошел к кровати и, сказав, что у него тяжелеют ноги, лег на спину так, как ему советовал лечь служитель, принесший яд. Он лежал неподвижно; служитель же время от времени трогал его ноги и голени. Сжав ему одну ногу, служитель спросил, чувствует ли он? Сократ отвечал: "нет". Потом он снова, нажимая руки на голени и ляжки, показывал нам, что Сократ холодеет и коченеет.
   -- Как только холод дойдет до сердца, -- сказал он, -- тогда конец.
   Холод доходил уже до нижней части живота, когда Сократ, вдруг раскрывшись -- потому что он был накрыт, -- сказал свое последнее слово:
   -- Не забудьте принести Асклепию в жертву петуха.
   Очевидно, он хотел сказать этим то, что он благодарен богу врачебной науки, который посредством изобретенного им средства излечил его от жизни.
   -- Исполним, -- ответил Критон. -- Но не имеешь ли ты еще чего-нибудь сказать?
   На этот вопрос Сократ уже ничего не ответил, а спустя немного времени сделал судорожное движение, после чего служитель раскрыл его. Взор его уже был неподвижен. Критон подошел к нему и опустил ему веки на открытые, остановившиеся глаза.
  
  
  

23-е сентября

  
   Как бы велико ни казалось знание людей в сравнении с прежним незнанием, оно всегда только бесконечно малая часть всего возможного знания.
  

1

  
   Сократ не имел столь обычной для ученых слабости толковать о всем существующем, отыскивать происхождение того, что софисты называют природой, и восходить до основных причин, от которых произошли небесные тела. "Неужели, -- говорил он, -- люди так много занимаются тем, что так мало касается человека потому, что считают, что постигли все то, что важно человеку знать; или думают они, что можно пренебрегать теми вещами, которые подлежат нашему изучению, а углубляться в те тайны, которые не подлежат ему". В особенности удивлялся он слепоте тех ложных ученых, которые не понимают того, что человеческий ум не может проникнуть в эти тайны. "Потому-то, -- говорил он, -- все эти люди, воображающие, что смеют толковать о них, далеко не сходятся в своих основных мнениях, и когда послушаешь их всех вместе, то кажется, что находишься среди сумасшедших. И действительно, какие отличительные признаки несчастных, одержимых безумием? Они боятся того, в чем нет ничего страшного, и не страшатся того, что действительно опасно".
  

Ксенофонт.

  

2

  
   Странно думать, что науки могут когда-нибудь быть враждебны религии. Науки, если они тщеславны, становятся враждебны не только религии, но и истине; истинная же наука не только не враждебна религии, но всегда содействует ей.
  

Джон Рёскин.

  

3

  
   Лучше бы не родиться тому, кто надеется приподнять завесу с того, что выше и ниже нас, что было раньше и что будет после.
  

Талмуд.

  

4

  
   Знание бесконечно, и человек, самый ученый по мнению людей, так же далек от истинного знания, как и безграмотный крестьянин.
  

Джон Рёскин.

  

5

  
   Мы не можем представить себе наше невежество иначе, только с помощью науки, так же как слепой не может представить себе тьмы, пока он не прозреет.
  

Кант.

  

------------

  
   Лучше знать меньше, чем можно, чем знать больше, чем нужно. Не бойся незнания, бойся лишнего, обременяющего только для тщеславия приобретенного знания.
  
  

24-е сентября

  
   Извинительно бы было не оставлять мясоедения, если бы оно было необходимо и оправдывалось какими бы то ни было соображениями. Но этого нет. Это просто дурное дело, не имеющее в наше время никакого оправдания.
  

1

  
   Какая борьба за существование или какое неудержимое безумие понудило вас обагрить ваши руки кровью, чтобы питаться мясом животных? 3ачем вы, пользующиеся всем необходимым и всеми удобствами существования, делаете это? 3ачем клевещете вы на землю, как будто она не в состоянии без мяса животных питать вас?
  

Плутарх.

  

2

  
   Если бы мы не были так слепо подчинены поработившему нас обычаю, то никто из сколько-нибудь чутких людей не мог бы помириться с мыслью, что для нашего прокормления приходится ежедневно убивать такое множество животных, несмотря на то, что благодетельная земля наделяет нас самыми разнообразными растительными сокровищами.
  

Бернар де-Мандевиль.

  

3

  
   Вы спрашиваете меня, на каком основании Пифагор воздерживался от употребления мяса животных? Я, с своей стороны, не понимаю, какого рода чувство, мысль или причина руководила тем человеком, который впервые решился осквернить свой рот кровью и позволил своим губам прикоснуться к мясу убитого существа. Я удивляюсь тому, кто допустил на своем столе искаженные формы мертвых тел и потребовал для своего ежедневного питания то, что еще так недавно представляло собою существа, одаренные движением, пониманием и голосом.
  

Плутарх.

  

4

  
   Извинением для тех жалких существ, которые первые прибегли к мясоедению, может служить полное отсутствие и недостаток средств для жизни, так как они (первобытные народы) приобрели кровожадные привычки не из потворства своим прихотям и не для того, чтобы предаться ненормальному сластолюбию среди избытка всего необходимого, а из нужды. Но какое может быть оправдание нам в наше время?
  

По Плутарху.

  

5

  
   Как на одно из доказательств того, что мясная пища несвойственна человеку, можно указать на равнодушие к ней детей и на предпочтение, которое они всегда оказывают овощам, молочным блюдам, печеньям, фруктам и т. п.
  

Руссо.

  

6

  
   Баран гораздо менее предназначен для человека, чем человек для тигра, так как тигр -- животное плотоядное, а человек не создан таковым.
  

Ритсон.

  

------------

  
   Большая разница между человеком, не имеющим другой пищи, кроме мяса, или таким, который ничего не слыхал о грехе мясоедения и наивно верит в Библию, разрешающую поедание животных, и всяким грамотным человеком нашего времени, живущим в стране, где есть овощи и молоко, который знает все то, что высказано учителями человечества против мясоедения. Такой человек совершает великий грех, продолжая, делать то, что уже не может не признавать дурным.
  
  

25-е сентября

  
   Труд не есть добродетель, но неизбежное условие добродетельной жизни.
  

1

  
   Помните всегда великую и неизменную истину, что то, что вы имеете, не может иметь никто другой и что каждая частица любого вещества, которым вы пользуетесь или которое вы потребляете, представляет собою частицу человеческой жизни.
  

Джон Рёскин.

  

2

  
   Бывает труд ненужный, суетливый, нетерпеливый, раздраженный, мешающий другим и обращающий на себя внимание. Такой труд гораздо хуже праздности. Настоящий труд -- всегда тихий, равномерный, незаметный.
  

3

  
   То, что можешь сделать сам, не налагай на другого. Всякий пусть метет перед своей дверью. А если каждый будет делать это, вся улица будет чиста.
  

4

  
   Есть только три пути, какими человек может приобретать богатство: путем труда, путем выпрашивания и путем кражи. И если трудящиеся получают так мало, то только потому, что слишком много приходится на долю нищих и воров.
  

Генри Джордж.

  

5

  
   Если человек, живя один, уволит себя от обязанности борьбы с природою, он тотчас же казнится тем, что тело его погибает. Если же человек уволит себя от этой обязанности, заставляя других людей исполнять ее, то он тотчас же казнится тем, что свойственное человеку движение совершенствования останавливается.
  

6

  
   Мало того, что вы трудолюбивы! Над чем вы трудитесь?
  

Торо.

  

7

  
   Если есть человек праздный, то есть другой человек -- трудящийся через силу. Если есть человек пресыщенный, то есть другой -- голодный.
  

------------

  
   Большая часть занятий праздных людей, считаемых ими трудами, есть забава, не только облегчающая труд других, но накладывающая на них новые труды. Таковы все роскошные забавы:
  
  

26-е сентября

  
   Закон нравственный одинаково ясно выражен и истинной мудростью и истинной верой.
  

1

  
   Не требуется исключительного глубокомыслия, чтобы понять, что надо сделать, чтобы воля была доброй. Неопытный в понимании мирового целого, неспособный разобраться, дать отчет во всех событиях, совершающихся в нем, -- я спрашиваю себя только об одном: согласен ли я, чтобы побуждения, которыми я руковожусь в поступках, стали обязательным законом для всех. Если годны, и негодны не только вследствие вреда, который может приключиться от них мне или другим, но потому, что они непригодны для того, чтобы стать основой законов, обязательных для всех; а между тем разум заставляет меня непосредственно уважать такие законы; хотя я еще и не понимаю, на чем основано это уважение, но понимаю то, что уважаю я в этих законах нечто такое, что по своей ценности далеко превосходит все подсказываемое мне склонностями и что поступать из одного только уважения к нравственному закону есть такой долг, перед которым должно отступить всякое другое побуждение.
  

Кант.

  
  

2

  
   И один из них, законник, искушая его, спросил, говоря: Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему возлюби господа бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.
  

Мф. гл. 22, ст. 35--40.

  

3

  
   Весь мир подчинен одному закону, и во всех разумных существах единый разум. И потому для разумных людей понятие о совершенстве одно.
  

Марк Аврелий.

  

4

  
   Помни, что есть бог, который хочет не хвалы или славы от людей, созданных им по подобию своему, а того, чтобы они, руководясь данным им разумением, поступками своими уподоблялись ему. Ведь смоковница верна своему делу, собака, пчела также. А человек неужели не исполнит своего призвания. Но эти великие, святые истины меркнут в памяти твоей; суета ежедневной жизни, неразумный страх, немощь духа, и привычка быть рабом заглушают его.
  

Марк Аврелий.

  

5

  
   Вечно новым и постоянно возрастающим удивлением и благоговением две вещи наполняют душу, чем чаще и постояннее ими занимается размышление: звездное небо надо мною и закон нравственности во мне.
  

Кант.

  

6

  
   Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки.
  

Мф. гл. 7, ст. 12.

  

------------

  
   Нравственный закон так ясен, что людям нельзя отговариваться незнанием закона. Им остается одно: отрекаться от разума; они это и делают.
  
  

27-е сентября

  
   Осуждение ближнего есть забава, от которой людям, не понимающим всего вреда этой забавы, трудно удержаться. Понимая же весь вред осуждения, грешно не воздерживаться от него только из-за забавы.
  

1

  
   По тем мыслям, которые человек высказывает, нельзя судить о том, как он поступал бы на деле. Также и наоборот: по делам человека очень трудно судить о том, ради чего он так поступает, какие у него в голове мысли, а в душе побуждения. Если я вижу, что человек без устали хлопочет, читает, пишет или работает с утра до ночи, или даже просиживает за своей работой целые ночи напролет, то я еще не скажу, что человек этот любит трудиться, или трудится ради пользы людей, если я не знаю, зачем он все это делает. Ведь никто не скажет про человека, который по целым ночам кутит с распутными женщинами, что он полезен или что он любит трудиться. И не только скверные, но как будто и прекрасные дела часто делаются ради скверных целей, например из-за денег или ради славы; и нельзя сказать про человека, поступающего так, что он трудолюбив и полезен, как бы неутомимо он ни работал и какие бы громкие дела ни совершал. Я скажу про человека, что он любит труд и полезен людям, только тогда, когда узнаю, что он трудится для души своей -- для бога.
   Но чужая душа потемки. Как же я узнаю внутренние побуждения человека, известные только ему самому?
   И выходит, что человек не может судить человека, т. е. осуждать или оправдывать его, ни хвалить, ни порицать.
  

Эпиктет.

  

2

  
   Желая судить меня, будьте не со мной, а во мне.
  

Мицкевич.

  
  

3

  
   Добрым так же трудно предполагать зло в других, как злым предполагать доброе.
  

4

  
   В спорах забывается истина. Прекращает спор умнейший.
  

5

  
   Главное наше несовершенство в нашем внутреннем зрении: мы страшно дальнозорки для того, чтобы увидать дурное в других, но дурное в нас невидимо для нас.
  

Браун.

  

6

  
   Тот истинно благороден, кто легко прощает заблуждения людей и в то же время так боится сделать что-нибудь дурное, как будто он никогда никого не прощал.
  

Плиний Младший.

  

------------

  
   Как только начинаешь судить человека, помни о том, чтобы не сказать про него дурного даже и тогда, когда ты наверно знаешь про это дурное, а тем более когда ты не знаешь, а повторяешь только чужие слова.
  
  

28-е сентября

  
   Большая часть поступков людей совершается не по рассуждению, даже не по чувству, a по бессознательному подражанию, по внушению.
  

1

  
   Поступки, совершаемые по внушению, могут быть добрые и злые. Только поступки, совершенные сознательно по требованиям совести, не могут быть дурным. А между тем на тысячи поступков, совершаемых нами по внушению, едва ли найдется один, совершаемый сознательно.
  

2

  
   Просвещение есть выход человека из своего, им же самим поддерживаемого ребячества. Ребячество состоит в его неспособности пользоваться своим разумом без руководства другого. И ребячество это поддерживается самим же человеком, когда причина его лежит не в недостатке разума, но в недостатке решительности и мужества пользоваться им без руководства другого.
  

Кант.

  

3

  
   Имей мужество пользоваться собственным разумом. Это руководящее правило для просвещения.
  

Кант.

  

4

  
   Если бы человек из всех голосов, говорящих в его душе, мог бы безошибочно узнавать голос своего истинного, вечного я, он никогда бы не ошибался, не делал зла. Для этого-то и нужно знать самого себя.
  

5

  
   Посмотрите внимательно на причины невежества народных масс, и вы увидите, что главная причина никак не в недостатке школ и библиотек, как мы привыкли думать, а в тех суевериях, которые внушаются им и, не переставая, поддерживаются в них всеми средствами внушения теми людьми, которым выгодны эти суеверия.
  

6

  
   Истинное просвещение распространяется только примером нравственной жизни. Вся же мнимо просветительная деятельность, школ, книг, газет, театров и т. п. не только не имеет ничего общего с просвещением, но большею частью прямо противоположна ему.
  

------------

  
   Всякий раз, когда чувствуете, что готовы поступить не по рассуждению и не по внутреннему своему побуждению, а по внешнему, чужому воздействию, остановитесь и подумайте, хорошо или дурно то внушение, которое влечет вас.
  
  

29-е сентября

  
   Кроме всех бедствий и ужасов войны, одно из величайших зол ее -- это извращение умом существует войско, военные издержки, надо объяснить это. Разумно объяснить нельзя, и потому извращается разум.
  

1

  
   Вот что говорит в сказке Вольтера выставляемое им лицо Микромегас, существо с другой планеты, разговаривающий с людьми:
   -- О вы, разумные атомы, в которых вечное существо выразило свое искусство и свое могущество, вы, верно, пользуетесь чистыми радостями на вашем земном шаре, потому что, будучи так, мало материальны и так развиты духовно, вы должны проводить вашу жизнь в любви и мышлении, так как в этом настоящая жизнь духовных существ.
   На эту речь все философы покачали головами, и один из них, наиболее откровенный, сказал, что за исключением малого числа мало уважаемых деятелей все остальное населению состоит из безумцев, злодеев и несчастных.
   -- В нас больше телесности, чем нужно, если зло происходит от телесности, и слишком много духовности, если зло происходит от духовности, -- сказал он. -- Так, например, в настоящую минуту тысячи безумцев в шляпах убивают тысячи других животных в чалмах или убиваемы ими, и так это ведётся с незапамятных времен по всей земле.
   -- Из-за чего же ссорятся маленькие животные? -- Из-за какого-нибудь маленького кусочка грязи, величиной вашу пятку, -- отвечал философ, -- и ни одному из людей, которые режут друг друга, нет ни малейшего дела до этого кусочка грязи. Вопрос для них только в том, будет ли этот кусочек принадлежать тому, кого называют султаном, или тому, кого называют кесарем, хотя ни тот, ни другой никогда не видал этого кисочка земли. Из тех же животных, которые режут друг друга, почти никто не видал того животного, ради которого они режутся.
   -- Несчастные, -- вскрикнул житель планеты Сириуса. -- Можно ли представить себе такое безумное бешенство! Право, мне хочется сделать три шага и раздавить весь муравейник этих смешных убийц.
   -- Не трудитесь делать это, -- отвечали ему. -- Они сами забоятся об этом. Впрочем, и не их надо наказывать, а тех варваров, которые, сидя в своих дворцах, предписывают убийства людей и велят торжественно благодарить за это бога.
  

Вольтер.

  

2

  
   Может ли быть что-нибудь нелепее того, что человек имеет право убить меня, потому что он живет на той стороне реки и что его государь в ссоре с моим, хотя я и не ссорился с ним?
  

Паскаль.

  

3

  
   Придет время, когда народы поймут безумие войны.
   Четыре века тому назад жители Пизы и Лукки были разделены между собой такой жестокой ненавистью, что она казалась вечной и что самый ничтожный носильщик Пизы считал бы постыдной изменой воспользоваться чем-нибудь от самого первого гражданина Лукки. И что же осталось теперь от этой ненависти? Что останется от нелепой ненависти пруссака к французу? Можно быть смело уверенным, что эти чувства покажутся нашим потомкам, как ненависть афинян к спартанцам или жителей Пизы к жителям Лукки. Люди поймут, что у них есть более нужные дела, чем нападение друг на друга; что их общие враги -- это нищета, невежество, болезни; и что усилия их должны быть направлены против этих ужасных бедствии, а не против своих сотоварищей в несчастии.
  

Шарль Рише.

  

4

  
   Различные государства Европы накопили долг в 130 миллиардов, из которых около 110 сделано в продолжение одного века. Весь колоссальный долг этот сделан исключительно для расходов по воине. Европейские государства держат в мирное время в войске более 4 миллионов людей и могут довести это число до 19 миллионов в военное время. Две трети их бюджетов поглощены процентами на долг и содержание армий сухопутных и морских.
  

Молинари.

  
  

5

  
   Если бы путешественник увидал на каком-нибудь отдаленном острове людей, дома которых были бы обставлены заряженными орудиями и вокруг этих домов ходили бы днем и ночью часовые, он не мог бы не подумать, что на острове живут одни разбойники. Разве не то же с европейскими государствами?
   Как же мало влияния имеет на людей религия, или как мы еще далеки от истинной религии!
  

Лихтенберг.

  

------------

  
   Не пытайся ни оправдывать, ни отрицать войны и существования военного сословия: всякое приложение разумных доводов к делу явно дурному может только извратить ум и сердце.
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ЗА ЧТО?

I

  
   В 1830 году весною к пану Ячевскому в его родовое имение Рожанку приехал единственный сын его умершего друга молодой Иосиф Мигурский. Ячевский был 65-летний широколобый, широкоплечий, широкогрудый старик, с длинными белыми усами на кирпично-красном лице, патриот времен второго раздела Польши. Он юношей вместе с Мигурским-отцом служил под знаменами Костюшки и всеми силами своей патриотической души ненавидел апокалипсическую, как он называл ее, блудницу Екатерину II и изменника, мерзкого ее любовника Понятовского, и также верил в восстановление Речи Посполитой, как верил ночью, что к утру опять взойдет солнце. В 12-м году он командовал полком в войсках Наполеона, которого он обожал. Погибель Наполеона огорчила его, но он не отчаивался в восстановлении хотя и искалеченного, но все-таки царства Польского. Открытие сейма в Варшаве Александром I оживило его надежды, но священный союз, реакция во всей Европе, самодурство Константина отдаляло осуществление заветного желания. С 25-го года Ячевский поселился в деревне и безвыездно жил в своей Рожанке, занимая время хозяйством, охотой и чтением газет и писем, посредством которых он все-таки горячо следил за политическими событиями в своем отечестве. Он был женат вторым браком на бедной красивой шляхтенке, и брак этот был несчастлив. Он не любил и не уважал этой своей второй жены, тяготился ею, дурно, грубо обращался с нею, как будто вымещая на ней свою ошибку второго брака. Детей от второй жены не было. От первой же жены было две дочери: старшая, Ванда, величавая красавица, знавшая цену своей красоты и скучавшая в деревне, и меньшая, Альбина, любимица отца, живая, костлявая девочка, с вьющимися белокурыми волосами и широко, как у отца, расставленными большими блестящими голубыми глазами.
   Альбине было 15 лет, когда приехал Иосиф Мигурский. Мигурский и прежде студентом бывал у Ячевских в Вильно, где они жили по зимам, и ухаживал за Вандой, теперь же в первый раз уже вполне взрослым, свободным человеком приехал к ним в деревню. Приезд молодого Мигурского был приятен всем жителям Рожанки. Старику Иозё Мигурский был приятен тем, что напоминал ему друга, его отца, в то время, как они оба были молоды, и еще тем, что с жаром и самыми розовыми надеждами рассказывал о революционном брожении не только в Польше, но и за границей, откуда он только что приехал. Пани Ячевской Мигурскии был приятен тем, что при гостях старик Ячевский сдерживался и не бранил ее за все, как обыкновенно. Ванде он был приятен потому, что она была уверена, что Мигурскии приехал для нее и намеревается ей сделать предложение: она готовилась дать ему согласие, но намеревалась, как она сама с собой говорила: lui tenir la dragee haute (1). Альбина была рада тому, что все были рады. Не одна Ванда была уверена в том, что Мигурскии приехал с намерением сделать ей предложение. Это думали все в доме -- от старика Ячевского до няни Лудвики, хотя никто и не говорил этого.
   И это была правда. Мигурскии приехал с этим намерением, но, пробыв неделю, он, чем-то смущенный и расстроенный, уехал, не сделав предложения. Все были удивлены этим неожиданным отъездом, и никто, кроме Альбины, не понимал его причины.
  
   (1) [дорого продать свою свободу].
  
   Альбина знала, что причиной этого странного отъезда была она. Во все время пребывания его в Рожанке она замечала, что Мигурский был особенно возбужден и весел только с нею. Он обращался с ней, как с ребенком, шутил с ней, дразнил ее, но она женским чутьем чуяла, что в этом обращении его с нею было не отношение взрослого к ребенку, а мужчины к женщине. Она видела это в том любующемся взгляде и ласковой улыбке, с которыми он встречал ее, когда она входила в комнату, и провожал, когда она выходила. Она не отдавала себе ясного отчета о том, что такое это было, но это его отношение к ней веселило ее, и она невольно старалась делать то, что нравилось ему. Нравилось же ему все, что она бы ни делала. И потому она в его присутствии с особенным возбуждением делала все, что делала. Ему нравилось, как она наперегонки бегала с прекрасным хортым (борзая собака), прыгавшим на неё и лизавшим ее в раскрасневшееся сияющее лицо; нравилось, как она при малейшем поводе заливалась заразительно звонким смехом; нравилось, как она, продолжая весело смеяться глазами, принимала серьезный вид при скучной проповеди ксендза; нравилось, как с необыкновенной верностью и комизмом представляла то старую няню, то пьяного соседа, то его самого, Мигурского, мгновенно переходя от изображения одного к изображению другого. Нравилось, главное, ее восторженная жизнерадостность, точно как будто она только что сейчас узнала вполне всю прелесть жизни и спешила воспользоваться ею. Ему нравилась эта особенная ее жизнерадостность, а жизнерадостность эта возбуждалась и усиливалась именно тем, что она знала, что эта жизнерадостность восхищает его. И потому одна Альбина знала, отчего Мигурский, приехавший, чтобы сделать предложение Ванде, уехал, не сделав его. Хотя она никому не решилась бы сказать этого, не говорила этого ясно и сама себе, она в глубине души знала, что он хотел полюбить сестру и полюбил ее, Альбину. Альбина очень удивлялась этому, считая себя вполне ничтожной в сравнении с умной, образованной красавицей Вандой, но не могла не знать, что это так, и не могла не радоваться этому, потому что сама всеми силами своей души полюбила Мигурского, полюбила так, как любят только в первый раз и только один раз в жизни.
  

II

  
   В конце лета газеты принесли известие о парижской революции. Вслед за этим стали приходить известия о готовящихся беспорядках в Варшаве. Ячевский с страхом и надеждой ожидал с каждой почтой известия об убийстве Константина и начале революции. Наконец в ноябре получились в Рожанке сначала весть о нападении на бельведер, о бегстве Константина Павловича, потом о том, что сейм объявил династию Романовых лишенной польского престола, что Хлопицкий объявлен диктатором и польский народ опять свободен. Восстание не дошло еще до Рожанки, но все обитатели ее следили за ходом его, ожидали его у себя и готовились к нему. Старик Ячевский переписывался со старым знакомым, одним из главарей восстания, принимал таинственных евреев факторов, не по хозяйственным, а по революционным делам, и готовился присоединиться к восстанию, когда настанет время. Пани Ячевская не только как всегда, но еще более, чем всегда, заботилась о материальных удобствах мужа и, как всегда, этим самым все больше и больше раздражала его. Ванда отослала свои брильянты подруге в Варшаву, с тем чтобы вырученные деньги отдать в революционный комитет. Альбина интересовалась только тем, что делает Мигурский. Через отца она знала, что он поступил в отряд Дворницкого, и старалась узнать все то, что касалось этого отряда. Мигурский писал два раза: один раз извещал о том, что он поступил в войско, другой раз в половине февраля писал восторженное письмо о победе поляков при Сточеке, где взяли 6 русских орудий и пленных: "Zwyciеstwo Polakow i klеska Moskali! Wiwat!" -- заканчивал он письмо. Альбина была в восторге. Она рассматривала карту, рассчитывала, где и когда должны быть окончательно побеждены москали, и бледнела и дрожала, когда отец медленно распечатывал привезенные с почты пакеты. Один раз мачеха, зайдя в ее комнату, застала ее перед зеркалом в панталонах и конфедератке. Альбина готовилась в мужском платье бежать из дома, чтобы присоединиться к польскому войску. Мачеха сказала отцу. Отец призвал дочь к себе и, скрывая свое сочувствие ей, даже восхищение перед ней, сделал ей строгий выговор, требуя, чтобы она выбросила из головы глупые мысли об участии в войне.
  
   (1) ["Победа поляков и поражение москалей! Ура!"]
  
  
   "У женщины есть другое дело: любить и утешать тех, которые жертвуют собой за отчизну", -- сказал он ей. Теперь она нужна ему, составляя его радость и утешение, а придет время, она также нужна будет мужу. Он знал, чем подействовать на нее. Он намекнул ей на то, что он одинок и несчастен, и поцеловал ее. Она прижалась к нему лицом, скрывая слезы, которые все-таки намочили рукав его халата, и обещала ему ничего не предпринимать без его согласия.
  

III

  
   Только люди, испытавшие то, что испытали поляки после раздела Польши и подчинения одной части ее власти ненавистных немцев другой -- власти еще более ненавистных москалей, могут понять тот восторг, который испытывали поляки в 30 и 31 году, когда после прежних несчастных попыток освобождения новая надежда освобождения казалась осуществимою. Но надежда эта продолжалась недолго. Силы были слишком несоразмерны, и революция опять была задавлена. Опять бессмысленно повинующиеся десятки тысяч русских людей были пригнаны в Польшу и под начальством то Дибича, то Паскевича и высшего распорядителя Николая I, сами не зная, зачем они делают это, пропитав землю кровью своей и своих братьев поляков, задавили их и отдали опять во власть слабых и ничтожных людей, не желающих ни свободы, ни подавления поляков, а только одного: удовлетворения своего корыстолюбия и ребяческого тщеславия.
   Варшава была взята, отдельные отряды разбиты. Сотни, тысячи людей были расстреляны, забиты палками, сосланы. В числе сосланных был и молодой Мигурский. Имение его было конфисковано, а сам он определен солдатом в линейный батальон в Уральск.
   Ячевские жили зиму 1832 года в Вильне для здоровья старика, после 31 года страдавшего болезнью сердца. Здесь пришло к ним письмо от Мигурского из крепости. Он писал, что, как ни тяжело для него было то, что он перенес и что предстоит ему, он рад тому, что ему пришлось пострадать за отчизну, что он не отчаивается в том святом деле, за которое он отдал часть своей жизни, и готов отдать остаток ее, и что, если бы завтра явилась новая возможность, он поступил бы так же. Читая письмо вслух, старик зарыдал на этом месте и долго не мог продолжать. В остальной части письма, которую вслух прочла Ванда, Мигурский писал, что, какие бы ни были его планы и мечты в тот последний его приезд, который останется вечно самой светлой точкой во всей его жизни, он теперь и не может и не хочет говорить про них.
   Ванда и Альбина поняли каждая по-своему значение этих слов, но никому не объяснили того, как они поняли их. В конце письма Мигурский посылал приветствия всем и, между прочим, с тем же игривым тоном, с которым он обращался с Альбиной во время своего приезда, обращался к ней и в письме, спрашивая ее, так же ли она быстро бегает, перегоняя хортых, и так ли хорошо передразнивает всех. Он желал здоровья старику, успеха в хозяйственных делах матери, достойного мужа Ванде и продолжения той же жизнерадостности Альбине.
  

IV

  
   Здоровье старика Ячевского шло все хуже и хуже, и в 1833 году вся семья переехала за границу. Ванда встретила в Бадене богатого польского эмигранта и вышла за него замуж. Болезнь старика быстро ухудшалась, и в начале 1833 года он умер за границей на руках Альбины. Жену он не допускал ходить за собой и до последней минуты не мог простить ей той ошибки, которую он сделал, женившись на ней. Пани Ячевская вернулась с Альбиной в деревню. Главный интерес жизни Альбины был Мигурский. В ее глазах это был величайший герой и мученик, служению которому она решила посвятить свою жизнь. Еще до отъезда за границу она начала переписываться с ним сначала по поручению отца, потом от себя. После смерти отца она, вернувшись в Россию, продолжала переписываться с ним и, когда ей минуло 18 лет, объявила мачехе, что она решила ехать в Уральск к Мигурскому, с тем чтобы выйти там за него замуж. Мачеха стала упрекать Мигурского за то, что он эгоистически хочет облегчить свое тяжелое положение тем, чтобы, увлекши богатую девушку, заставить ее разделить его несчастье. Альбина рассердилась и объявила мачехе, что только она одна может приписывать такие подлые мысли человеку, пожертвовавшему всем для своего народа, что Мигурский, напротив, отказывался от той помощи, которую она предлагала ему, и что она бесповоротно решила ехать к нему и выйти за него замуж, если он только захочет дать ей это счастье. Альбина была совершеннолетняя, и деньги у нее были -- те 300 000 злотых, которые покойник дядя оставил двум племянницам. Так что ничего не могло задержать ее.
   В ноябре 1833 года Альбина простилась с домашними, как на смерть, со слезами провожавшими ее в дальний, неведомый край варварской Московии, села со старой преданной няней Лудвикой, которую она брала с собой, в отцовский, вновь исправленный для дальней дороги возок и пустилась в дальнюю дорогу.
  

V

  
   Мигурский жил не в казармах, а на своей отдельной квартире. Николай Павлович требовал, чтобы разжалованные поляки не только несли всю тяжесть суровой солдатской жизни, но и терпели все те унижения, которым подвергались в это время рядовые солдаты; но большинство тех простых людей, которые должны были исполнять эти его распоряжения, понимали всю тяжесть положения этих разжалованных и, несмотря на опасность неисполнения его воли, где могли, не исполняли ее. Полуграмотный, выслужившийся из солдат командир того батальона, в который был зачислен Мигурский, понимал положение бывшего богатого, образованного молодого человека, лишившегося всего, жалел его и уважал, и делал ему всякого рода послабления. И Мигурский не мог не оценить добродушия подполковника с белыми бакенбардами на одутловатом солдатском лице и, чтобы отплатить ему, согласился учить его сыновей, готовящихся в корпус, математике и французскому языку.
   Жизнь Мигурского в Уральске, тянувшаяся уже седьмой месяц, была не только однообразная, унылая и скучная, но и тяжелая. Знакомств, кроме батальонного командира, с которым он старался держаться как можно дальше, у него был только один сосланный поляк, малообразованный и пронырливый, неприятный человек, занимавшийся здесь торговлей рыбой. Главная же тяжесть жизни Мигурского состояла в том, что ему трудно было привыкать к нужде. Средств у него после конфискации его имения не было никаких, и он перебивался продажей золотых вещей, которые у него остались.
   Единственная и большая радость его жизни после его ссылки была переписка с Альбиной, поэтическое, милое представление о которой со времени посещения его Рожанки осталось у него в душе и становилось теперь в изгнании все прекраснее и прекраснее. В одном из первых писем своих она, между прочим, спрашивала его, что значат слова его давнишнего письма: "какие бы ни были мои желания и мечты". Он отвечал ей, что теперь он может признаться ей, что мечты его были о том, чтобы назвать ее своей женой. Она ответила ему, Что любит его. Он ответил, что лучше бы она не писала этого, потому что ему ужасно думать о том, что могло бы быть и теперь невозможно. Она ответила, что это не только возможно, не что это непременно будет. Он отвечал ей, что не может принять ее жертвы, что в теперешнем положении его это невозможно. Вскоре после этого своего письма он получил повестку на 2000 злотых. По штемпелю конверта и почерку он узнал, что это было прислано от Альбины, и вспомнил, что в одном из первых писем он в шуточном тоне описывал ей то удовольствие, которое он испытывает теперь, уроками зарабатывая все, что ему нужно, -- денег на чай, табак и даже книги. Переложив деньги в другой конверт, он отослал их назад с письмом, в котором он просил ее не портить их святых отношений деньгами. У него всего было довольно, писал, он, и он вполне счастлив, зная, что имеет такого друга, как она. На этом остановилась их переписка.
   В ноябре Мигурский сидел у подполковника, давая урок мальчикам, когда послышался звук приближающегося почтового колокольца и заскрипели по морозному снегу полозья саней и остановились у подъезда. Дети вскочили, чтобы узнать, кто приехал. Мигурский остался в комнате, глядя на дверь и ожидая возвращения детей, но в дверь вошла сама подполковница.
   -- А к вам, пан, какие то барыни приехали, вас спрашивают, -- сказала она. -- Должно, с вашей стороны, похоже -- полячки.
   Если бы Мигурского спросили, считает ли он возможным приезд к нему Альбины, он бы сказал, что это немыслимо, в глубине же души он ждал ее. Кровь прилила ему к сердцу, и он, задыхаясь, выбежал в переднюю. В передней развязывала платок на голове толстая рябая женщина. Другая женщина входила в дверь квартиры полковника. Услыхав за собой шаги, она оглянулась. Из-под капора сияли жизнерадостные, широко расставленные, блестящие голубые глаза с заиндевевшими ресницами Альбины. Он остолбенел и не знал, как встретить ее, как здороваться. "Юзё!" -- вскрикнула она, назвав его так, как называл его отец и как сама с собой она называла его, обхватила руками его шею, прильнула к его лицу своим зардевшимся холодным лицом и засмеялась и заплакала.
   Узнав, кто такая Альбина и зачем она приехала, добрая полковница приняла ее и поместила до свадьбы у себя.
  

VI

  
   Добродушный подполковник выхлопотал разрешение высшего начальства. Из Оренбурга выписали ксендза и обвенчали Мигурских. Жена батальонного командира была посаженой матерью, один из учеников нес образ, а Бржозовский, сосланный поляк, был шафером.
   Альбина, как ни странно, это может казаться, страстно любила своего мужа, но совсем не знала его. Она теперь только знакомилась с ним. Само собой разумеется, что она нашла в живом человеке с плотью и кровью много такого обыденного и непоэтического, чего не было в том образе, который она носила и растила в своем воображении, но зато именно потому, что это был человек с плотью и кровью, она нашла в нем много такого простого, хорошего, чего не было в том отвлеченном образе. Она слышала от знакомых и друзей про его храбрость на войне и знала про его мужество при потере состояния и свободы и представляла себе его героем, всегда живущим возвышенной, героической жизнью, в действительности же с своей необыкновенной физической силой и храбростью он оказался кротким, смирным ягненком, самым простым человеком, с добродушными шутками, с той самой детской улыбкой чувственного рта, окруженного белокурой бородкой и усами, которая прельстила ее еще в Рожанке, и с неугасимой трубкой, которая была ей особенно тяжела во время беременности.
   Мигурский тоже только теперь узнал Альбину, и в Альбине в первый раз узнал женщину. По тем женщинам, которых он знал до женитьбы, он не мог знать женщин. И то, что он узнал в Альбине, как в женщине вообще, удивило его и скорее могло бы разочаровать его в женщине вообще, если бы он не чувствовал к Альбине, как к Альбине, особенно нежного и благодарного чувства. К Альбине, как к женщине вообще, он чувствовал ласковое, несколько ироническое снисхождение, к Альбине же, как к Альбине, не только нежную любовь, но и восхищение и сознание неоплатного долга за ее жертву, давшую ему незаслуженное счастье.
   Мигурские были счастливы тем, что, направив всю силу своей любви друг на друга, они испытывали среди чужих людей чувство двух заблудившихся зимою замерзающих и отогревающих друг друга. Радостной жизни Мигурских содействовало и участие в их жизни рабски, самоотверженно преданной своей панюсе добродушно ворчливой, комической, влюбляющейся во всех мужчин няни Лудвики. Мигурские были счастчивы и детьми. Через год родился мальчик. Через полтора года девочка. Мальчик был повторением матери: те же глаза и та же резвость и грация. Девочка была здоровый, красивый зверок.
   Несчастливы же Мигурские были удалением от родины, и главное, тяжестью своего непривычно униженного положения. Особенно страдала за это унижение Альбина. Он, ее Юзё, герой, идеал человека, должен был вытягиваться перед всяким офицером, делать ружейные приемы, ходить в караул и безропотно повиноваться.
   Кроме того, известия из Польши получались самые печальные. Почти все близкие родные, друзья были или сосланы, или, лишившись всего, бежали за границу. Для самих же Мигурских не предвиделось какого либо конца этому положению. Все попытки ходатайствовать о прощении или хотя бы об улучшении положения, о производстве в офицеры, не достигали цели. Николай Павлович делал смотры, парады, учения, ходил по маскарадам, заигрывал с масками, скакал без надобности по России из Чугуева в Новороссийск, Петербург и Москву, пугая народ и загоняя лошадей, и, когда какой-нибудь смельчак решался просить смягчения участи ссыльных декабристов или поляков, страдавших из-за той ""мой любви к отечеству, которая им же восхвалялась, он, выпячивая грудь, останавливал на чем попало свои оловянные глаза и говорил: "Пускай служат. Рано". Как будто он знал, когда будет не рано, а когда будет время. И все приближенные: генералы, камергеры и их жены, кормившиеся около него, умилялись перед необычайной прозорливостью и мудростью этого великого человека.
   В общем все-таки в жизни Мигурских было больше счастья, чем несчастья.
   Так прожили они пять лет. Но вдруг обрушилось на них неожиданное, страшное горе. Заболела сначала девочка, через два дня заболел мальчик: горел три дня и без помощи врачей (никого нельзя было найти) на четвертый день умер. Через два дня после него умерла и девочка.
   Альбина не утопилась в Урале только потому, что не могла без ужаса представить себе положения мужа при известии об ее самоубийстве. Но жить ей было трудно. Всегда прежде деятельная и заботливая, она теперь, предоставив все свои заботы Лудвике, сидела часами без дела, молча глядя на то, что попадалось под глаза, а то вдруг вскакивала и убегала в свою каморку и там, не отвечая на утешения мужа и Лудвики, тихо плакала, только качала головой, прося их уйти и оставить ее одну. Летом она уходила на могилу детей и там сидела, раздирая себе сердце воспоминаниями о том, что было и что могло бы быть. Особенно мучила ее мысль о том, что дети могли бы остаться живы, если бы они жили в городе, где могла бы быть подана медицинская помощь. "За что? За что? -- думала она. -- И Юзё и я -- мы ничего ни от кого не хотим, кроме того, чтоб ему жить так, как он родился и жили его деды и прадеды, а мне только чтобы жить с ним, любить его, любить моих крошек, воспитывать их". "И вдруг его мучают, ссылают, а у меня отнимают то, что мне дороже света. Зачем? за что?" -- задавала она этот вопрос людям и богу. И не могла представить себе возможности какого-нибудь ответа.
   А без этого ответа не было жизни. И жизнь ее остановилась. Бедная жизнь в изгнании, которую она прежде умела украшать своим женским вкусом и изяществом, стала теперь невыносима не только ей, но и Мигурскому, страдавшему за нее и не знавшему, чем помочь ей.
  

VII

  
   В это самое тяжелое для Мигурских время прибыл в Уральск поляк Росоловский, замешанный В грандиозном плане возмущения и побега, устроенного в то время в Сибири сосланным ксендзом Сироцинским.
   Росоловский, так же как и Мигурский, так же как и тысячи людей, наказанных ссылкою в Сибирь за то, что они хотели быть тем, чем родились, -- поляками, был замешан в этом деле, наказан за это розгами и отдан в солдаты в тот же батальон, где был Мигурский. Росоловский, бывший учитель математики, был длинный, сутуловатый, худой человек с впалыми щеками и нахмуренным лбом.
   В первый же вечер своего пребывания Росоловский, сидя за чаем у Мигурских, стал, естественно, рассказывать своим медленным, спокойным басом про то дело, за которое он так жестоко пострадал. Дело состояло в том, что Сироцинский организовал по всей Сибири тайное общество, цель которого состояла в том, чтобы с помощью поляков, зачисленных в казачьи и линейные полки, взбунтовать солдат и каторжных, поднять поселенцев, захватить в Омске артиллерию и всех освободить.
   -- Да разве это было возможно? -- спросил Мигурский.
   -- Очень возможно, все было готово, -- сказал Росоловский, мрачно хмурясь, и медленно, спокойно рассказал весь план освобождения и все принятые меры для успеха дела и, в случае неуспеха, для спасения заговорщиков. Успех был верный, если бы не изменили два злодея. Сироцинский, по словам Росоловского, был человек гениальный и великой душевной силы. Он и умер героем и мучеником. И Росоловский ровным, спокойным басом стал рассказывать подробности казни, на которой он по приказанию начальства должен был присутствовать вместе со всеми судившимися по этому делу.
   -- Два батальона солдат стояли в два ряда, длинной улицей, у каждого солдата в руке была гибкая палка, такой высочайше утвержденной толщины, чтобы три только могли входить в дуло ружья. Первым повели доктора Шакальского. Два солдата вели его, а те, которые были с палками, били его по оголенной спине, когда он равнялся с ними. Я видел это только тогда, когда он подходил к тому месту, где я стоял. То я слышал только дробь барабана, но потом, когда становился слышен свист палок и звук ударов по телу, я знал, что он подходит. И я видел, как его тянули за ружья солдаты, и он шел, вздрагивая и поворачивая голову то в ту, то в другую сторону. И раз, когда его проводили мимо нас, я слышал, как русский врач говорил солдатам: "Не бейте больно, пожалейте". Но они всё били; когда его провели мимо меня второй раз, он уже не шел сам, а его тащили. Страшно было смотреть на его спину. Я зажмурился. Он упал, и его унесли. Потом повели второго. Потом третьего, потом четвертого. Все падали, всех уносили, одних замертво, других еле живыми, и мы все должны были стоять и смотреть. Продолжалось это шесть часов -- от раннего утра и до двух часов пополудни. Последнего повели самого Сироцинского. Я давно не видал его и не узнал бы, так он постарел. Все в морщинах бритое лицо его было бледно-зеленоватое. Тело обнаженное было худое, желтое, ребра торчали над втянутым животом. Он шел так же, как и все, при каждом ударе вздрагивая и вздергивая голову, но не стонал и громко читал молитву: Miserere mei Deus secundam magnam misericordiam tuam. (1)
   Я сам слышал, -- быстро прохрипел Росоловский и, закрыв рот, засопел носом.
   Лудвика, сидевшая у окна, рыдала, закрыв лицо платком.
   -- И охота вам расписывать! Звери -- звери и есть! -- вскрикнул Мигурский и, бросив трубку, вскочил со стула и быстрыми шагами ушел в темную спальню. Альбина сидела как окаменевшая, уставив глаза в темный угол.
  
  

VIII

  
   На другой день Мигурский, придя домой с ученья, был удивлен видом жены, которая, как в старину, легкими шагами, с сияющим лицом встретила его и повела в спальню.
   -- Ну, Юзё, слушай.
   -- Слушаю. Что?
   -- Я всю ночь думала о том, что рассказал Росоловский. И я решилась: я не могу жить так, не могу жить тут. Не могу! Я умру, но не останусь здесь.
   -- Да что же делать?
   -- Бежать.
   -- Бежать? Как?
   -- Я все обдумала. Слушай.
   И она рассказала ему тот план, который она придумала сегодня ночью. План был такой: он, Мигурский, уйдет из дома вечером и оставит на берегу Урала свою шинель и на шинели письмо, в котором напишет, что лишает себя жизни. Поймут, что он утопился. Будут искать тело, будут посылать бумаги. А он спрячется. Она так спрячет его, что никто не найдет. Можно будет прожить так хоть месяц. А когда все уляжется, они убегут.
  
      -- [Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей]
  
   Затея ее в первую минуту показалась Мигурскому неисполнимой, но к концу дня, когда она с такой страстью и уверенностью убеждала его, он стал соглашаться с нею. Кроме того, он был склонен согласиться еще и потому, что наказание за неудавшийся побег, такое же наказание, как то, про которое рассказывал Росоловский, падало на него, Мигурского, успех же освобождал ее, а он видел, как после смерти детей тяжела ей была жизнь здесь.
   Росоловский и Лудвика были посвящены в замысел, и после долгих совещаний, изменений, поправок план побега был выработан. Сначала хотели сделать так, чтобы Мигурский, после того как он будет признан утонувшим, бежал бы один, пешком. Альбина же выедет в экипаже и в условном месте встретит его. Такой был первый план. Но потом, когда Росоловский рассказал про все неудавшиеся попытки побегов; последних пяти лет в Сибири (за все время убежал и спасся только один счастливец), Альбина предложила другой план, тот, чтобы Юзё, спрятанный в экипаже, ехал с нею и Лудвикой до Саратова. В Саратове же ему переодетому идти вниз по берегу Волги и в условленном месте сесть в лодку, которую она наймет в Саратове и в которой поплывет вместе с Альбиной и Лудвикой вниз по Волге до Астрахани и через Каспийское море в Персию. План был этот одобрен всеми и главным устроителем Росоловским, но представлялась трудность устройства такого помещения в экипаже, которое не обратило бы на себя внимания начальства, а между тем могло бы вместить в себя человека. Когда же Альбина после поездки на могилу детей сказала Росоловскому, как ей больно оставлять прах детей на чужой стороне, он, подумав, сказал:
   -- Просите начальство о разрешении взять с собой гробы детей, вам разрешат.
   -- Нет, я не хочу, не хочу этого! -- сказала Альбина.
   -- Просите. В этом все. Мы не возьмем гробов, а для них сделаем большой ящик и в ящик положим Юзефа.
   В первую минуту Альбина отвергла это предложение, так ей неприятно было связывать обман с воспоминанием о детях, но, когда Мигурский весело одобрил этот проект, она согласилась.
   Так что окончательный план выработался такой: Мигурский сделает все то, что должно убедить начальство, что он утопился. Когда смерть его будет признана, Альбина подаст прошение о том, чтобы ей после смерти мужа разрешено было вернуться на родину и взять с собой и прах детей. Когда же ей дадут и это разрешение, будет сделано подобие того, что могилы раскопаны и гробы взяты, но гробы оставят на месте, а вместо детских гробов в приготовленном для этого ящике поместится Мигурский. Ящик поставят в тарантас и так доедут до Саратова. От Саратова они сядут на лодку. В лодке Юзё выйдет из ящика, и они поплывут до Каспийского моря. А там Персия или Турция и свобода.
  

IX

  
   Прежде всего Мигурские купили тарантас под предлогом отправления Лудвики на родину. Потом началось устройство в тарантасе такого ящика, в котором, не задохнувшись, можно бы было, хотя и скорчившись, лежать и из которого можно бы было скоро и незаметно выходить и опять влезать. Втроем, Альбина, Росоловский и сам Мигурский, придумывали и прилаживали ящик. В особенности важна была помощь Росоловского, который был хороший столяр. Ящик был сделан так, что, утвержденный на дрожины позади кузова, он плотно приходился к кузову, и стенка, приходившаяся к кузову, отваливалась так, что человек, вынув стенку, мог лежать частью в ящике, частью на дне тарантаса. Кроме того, в ящике были провернуты дыры для воздуха, и сверху и с боков ящик должен был быть покрыт рогожей и увязан веревками. Входить и выходить из него можно было через тарантас, в котором было сделано сиденье.
   Когда тарантас и ящик были готовы, еще до исчезновения мужа, Альбина, чтобы приготовить начальство, пошла к полковнику и заявила, что муж ее впал в меланхолию и покушался на самоубийство и она боится за него и просит на время отпустить его. Способность ее к драматическому искусству пригодилась ей. Выражаемые ею беспокойство и страх за мужа были так естественны, что полковник был тронут и обещал сделать все, что может. После этого Мигурский сочинил письмо, которое должно было быть найдено за обшлагом его шинели на берегу Урала, и в условленный день, вечером, он пошел к Уралу, дождался темноты, положил на берегу одежду, шинель с письмом и тайно вернулся домой. На чердаке, запиравшемся замком, было приготовлено для него место. Ночью Альбина послала Лудвику к полковнику заявить о муже, что он, выйдя из дома 20 часов назад, не возвращался. Утром ей принесли письмо мужа, и она с выражением сильного отчаяния, в слезах отнесла его полковнику. Через неделю Альбина подала прошение об отъезде на родину. Горе, выражаемое Мигурской, поражало всех видевших ее. Все жалели несчастную мать и жену. Когда отъезд ее был разрешен, она подала другое прошение о позволении откопать трупы детей и взять их с собою. Начальство подивилось на эту сентиментальность, но разрешило и это.
   На другой день после получения и этого разрешения вечером Росоловский с Альбиной и Лудвикой в наемной телеге с ящиком, в который должны были быть вложены гробы детей, приехали на кладбище, к могиле детей. Альбина, опустившись на колени у могил детей, помолилась и скоро встала и нахмурившись, обращаясь к Росоловскому, сказала:
   -- Делайте то, что надо, а я не могу, -- и отошла в сторону.
   Росоловский с Лудвикой сдвинули надгробный камень и вскопали лопатой верхние части могилы так, что могила имела вид раскопанный. Когда все было сделано, они кликнули Альбину и с ящиком, наполненным землей, вернулись домой.
   Наступил назначенный день отъезда. Росоловский радовался успеху доведенного почти до конца предприятия. Лудвика напекла на дорогу печений и пирожков и, приговаривая свою любимую поговорку: "Iak mame Kocham", говорила, что у ней сердце разрывается от страха и радости. Мигурский радовался и своему освобождению с чердака, на котором он просидел больше месяца, и больше всего -- оживлению и жизнерадостности Альбины. Она как будто забыла все прежнее горе и все опасности и, как в девичье время, прибегая к нему на чердак, сияла восторженной радостью.
   В три часа утра пришел казак провожать и привел казак ямщик тройку лошадей. Альбина с Лудвикой и собачкой сели в тарантас на подушки, покрытые ковром. Казак и ямщик сели на козлы. Мигурский, одетый в крестьянское платье, лежал в кузове тарантаса.
   Выехали из города, и добрая тройка понесла Тарантас по гладкой, как камень, убитой дороге между бесконечной, непаханой, поросшей прошлогодним серебристым ковылем степью.
  

Х

  
   Сердце замирало в груди Альбины от надежды и восторга. Желая поделиться своими чувствами, она изредка, чуть улыбаясь, указывала Лудвике головой то на широкую спину казака, сидевшего на козлах, то на дно тарантаса. Лудвика с значительным видом неподвижно смотрела перед собой и только чуть-чуть морщила губы. День был ясный. Со всех сторон расстилалась безграничная пустынная степь, блестящая серебристым ковылем на косых лучах утреннего солнца. Только то с той, то с другой стороны жесткой дороги, по которой, как по асфальту, гулко звучали некованые, быстрые ноги башкирских коней, виднелись бугорки насыпанной земли сусликов: на заду сидел сторожевой зверок и, предупреждая об опасности, пронзительно свистел и скрывался в нору. Редко встречались проезжие: обоз казаков с пшеницей или конные башкиры, с которыми казак бойко перекидывался татарскими словами. На всех станциях лошади были свежие, сытые, и полтинники на водку, которые давала Альбина, делали то, что ямщики гнали, как они говорили, по-фельдъегерски -- вскачь всю дорогу.
   На первой же станции, в то время как прежний ямщик увел, а новый не приводил еще лошадей, и казак вошел во двор, Альбина, перегнувшись, спросила мужа, как он себя чувствует, не нужно ли ему чего.
   -- Превосходно, покойно. Ничего не нужно. Легко пролежу хоть двое суток.
   К вечеру приехали в большое село Дергачи. Для того чтобы муж мог расправить члены и освежиться, Альбина остановилась не на почтовом, а на постоялом дворе и тотчас же, дав деньги казаку, послала его купить ей яиц и молока. Тарантас стоял под навесом, на дворе было темно и, поставив Лудвику караулить казака, Альбина выпустила мужа, накормила его, и до возвращения казака он опять влез в свое потаенное место. Послали опять за лошадьми и поехали дальше. Альбина чувствовала все больший и больший подъем духа и не могла удержать своего восторга и веселости. Говорить ей было больше не с кем, как с Лудвикой, казаком и Трезоркой, и она забавлялась ими.
   Лудвика, несмотря на свою некрасивость, при всяком отношении с мужчиной тотчас же подозревавшая в этом мужчине любовные на нее виды, подозревала теперь это самое по отношению к здоровенному, добродушному казаку-уральцу, с необыкновенно ясными и добрыми голубыми глазами, который провожал их и который был особенно приятен обеим женщинам своей простотою и добродушной ласковостью. Кроме Трезорки, на которого Альбина грозилась, не позволяя ему нюхать под сидением, она теперь забавлялась Лудвикой и ее комическим кокетством с не подозревающим приписываемые ему намерения, добродушно улыбающимся на все, что ему говорили, казаком. Альбина, возбужденная и опасностью, и начинающим осуществляться успехом дела, и чудной погодой, и степным воздухом, испытывала давно не испытанное ею чувство детского восторга и веселья. Мигурский слышал ее веселый говор и тоже, несмотря на скрываемую им физическую тяжесть своего положения (особенно жарко ему было и жажда его мучила), забывая о себе, радовался на ее радость.
   К вечеру второго дня стало виднеться что-то в тумане. Это был Саратов и Волга. Казак своими степными глазами видел и Волгу и мачту и указывал их Лудвике. Лудвика говорила, что видела тоже. Но Альбина ничего не могла разобрать. И только нарочно громко -- чтобы слышал муж, говорила:
   -- Саратов, Волга, -- как будто разговаривая с Трезором, рассказывала мужу Альбина все то, что она видела.
  

XI

  
   Не въезжая в Саратов, Альбина остановилась на левой стороне Волги в слободе Покровской, против самого города. Здесь она надеялась в продолжение ночи успеть переговорить с мужем и даже вывести его из ящика. Но казак во всю короткую весеннюю ночь не отходил от тарантаса и сидел подле него в стоявшей под навесом пустой телеге. Лудвика по распоряжению Альбины сидела в тарантасе и, будучи вполне уверена, что казак ради нее не отходит от тарантаса, мигала, смеялась и закрывала свое рябое лицо платком. Но Альбина не видела уж в этом ничего веселого и все больше и больше тревожилась, не понимая, для чего казак так неотлучно держался около тарантаса.
   Несколько раз в короткую майскую ночь с зарей, сливающейся с зарей, Альбина выходила из горницы постоялого двора мимо вонючей галереи на заднее крыльцо. Казак все еще не спал и, спустив ноги, сидел на стоявшей подле тарантаса пустой телеге. Только перед рассветом, когда петухи уже проснулись и перекликались со двора на двор, Альбина, сойдя вниз, нашла время переговорить с мужем. Казак храпел, развалившись в телеге. Она осторожно подошла к тарантасу и толкнула ящик.
   -- Юзё! -- ответа не было.
   -- Юзё, Юзё! -- с испугом громче проговорила она.
   -- Что ты, милая, что! -- сонным голосом проговорил Мигурский из ящика.
   -- Что ты не отвечал?
   -- Спал, -- проговорил он, и она по звуку голоса узнала, что он улыбался. -- Что же, выходить? -- спросил он.
   -- Нельзя, казак тут, -- и, сказав это, она взглянула на казака, спящего в телеге.
   И, удивительное дело, казак храпел, но глаза его, добрые, голубые глаза, были открыты. Он смотрел на нее и, только встретившись с ней взглядом, закрыл глаза.
   "Показалось это мне или точно он не спал? -- спросила себя Альбина. -- Верно, показалось", -- подумала она и опять обратилась к мужу.
   -- Потерпи еще немного, -- сказала она. -- Поесть хочешь?
   -- Нет. Курить хочу.
   -- Альбина опять взглянула на казака. Он спал. "Да, это по­казалось мне", -- подумала она.
   -- Я теперь поеду к губернатору.
   -- Ну, час добрый...
   И Альбина, достав из чемодана платье, пошла в горницу одеваться.
   Переодевшись в свое лучшее вдовье платье, Альбина пере­ехала Волгу. На набережной она взяла извозчика и поехала к губернатору. Губернатор принял ее. Хорошенькая, мило улы­бающаяся вдова-полька, прекрасно говорящая по-француз­ски, очень понравилась молодящемуся старику губернатору. Он все разрешил ей и просил ее приехать еще завтра к нему, чтобы получить от него приказ к городничему в Царицын. Ра­дуясь и успеху своего ходатайства, и тому действию ее при­влекательности, которое она видела в манере губернатора, Альбина, счастливая и полная надежд, возвращалась под гору по немощеной улице на долгушке к пристани. Солнце взо­шло уже выше леса и косыми лучами играло на рябящей воде огромного разлива. Справа и слева по горе виднелись, как белые облака, облитые пахучим цветом яблони. Лес мачт вид­нелся у берега, и паруса белели по играющему на солнце ря­бящему от ветерка разливу. На пристани, разговорившись с извозчиком, Альбина спросила, можно ли нанять лодку до Астрахани, и десятки шумливых, веселых лодочников пред­ложили ей свои услуги и лодки. Она сговорилась с одним из лодочников, больше других понравившимся ей, и пошла смотреть его лодку косовушку, стоявшую в тесноте других лодок у пристани. На лодке была устанавливающаяся неболь­шая мачта с парусом, так что можно было идти ветром. В слу­чае безветрия были весла и два здоровые, веселые бурлака-гребца, сидевшие на солнце в лодке. Веселый, добродушный лоцман советовал не оставлять тарантас, а, сняв с него коле­са, поставить на лодку. "Как раз уставится, и вам покойней сидеть будет. Даст бог погодку, дней в пяток до Астрахани до­бежим".
   Альбина сторговалась с лодочником и велела ему прийти в Покровскую слободу, на Логинов постоялый двор, чтобы посмотреть тарантас и получить задаток. Все удавалось луч­ше, чем она ожидала. В самом восторженно-счастливом со­стоянии Альбина переехала Волгу и, разочтясь с извозчиком, направилась к постоялому двору.
  

XII

  
   Казак Данило Лифанов был из Стрелецкого Умета на Общем Сырту. Ему было 34 года, и он отслуживал последний месяц своего срока казацкой службы. У него в семье был старик 90-летний дед, помнящий еще Пугачева, два брата, сноха старшего брата, за старую веру сосланного в каторгу в Си­бирь, жена, две дочери и два сына. Отец его был убит на вой­не с французами. Он был старшим в доме. У них во дворе бы­ло 16 коней, два цабана быков и было распахано и засеяно пшеницей своей вольной земли 15 сотейников. Он, Данило, служил в Оренбурге, в Казани и теперь кончал срок. Он твер­до держался старой веры, не курил, не пил и не ел из одной посуды с мирскими и так же строго держался присяги. Во всех своих делах он был медлительно твердо обстоятелен, и на то, что ему поручено было делать от начальства, употреб­лял все свое внимание и не забывал ни на минуту, пока не ис­полнил всего, как он понимал, своего назначения. Теперь ему велено было проводить до Саратова двух полячек с гробами так, чтобы над ними дорогой ничего худого не сделали, чтобы они ехали смирно, никаких шалостей не делали и в Саратове честь честью сдать их начальству. Так он и доставил их до Са­ратова и с собачонкой и со всеми гробами ихними. Бабы были смирные, ласковые, хотя и полячки, а ничего худого не делали. Но тут, в Покровской слободе, ввечеру, он, проходя мимо тарантаса, увидал, что собачонка вспрыгнула в тарантас и там стала визжать и хвостом махать, и из-под сиденья та­рантаса ему показался чей-то голос. Одна из полячек, старая, увидав собачку в тарантасе, испугалась чего-то, схватила со­бачонку и унесла.
   "Что-то тут есть", -- подумал казак и стал примечать. Когда молодая полячка вышла ночью к тарантасу, он притво­рился, что спит, и явственно услыхал мужской голос из ящика. Рано утром он пошел в полицию и заявил о том, что полячки, какие ему поручены, не добром едут, а вместо мерт­вых везут какого-то живого человека в ящике.
   Когда Альбина в своем восторженно-веселом настрое­нии, уверенная в том, что теперь все кончено и они через не­сколько дней будут свободны, подошла к постоялому двору, она с удивлением увидала у ворот щегольскую пару с при­стяжкой на отлете и двух казаков. В воротах толпился народ, заглядывая во двор.
   Она была так полна надежды и энергии, что ей и в голову не пришла мысль о том, что эта пара и толпившийся народ имеют отношение к ней. Она вошла во двор и, в одно и то же время взглянув под тот навес, где стоял ее тарантас, увидала, что народ толпится именно около ее тарантаса, и в то же мгновение услыхала отчаянный лай Трезорки. Случилось то самое ужасное, что только могло случиться. Перед таранта­сом, блестя своим чистым мундиром, с сияющими на солнце пуговицами и полупогонами и лаковыми сапогами стоял оса­нистый с черными бакенбардами человек и говорил что-то громко хриплым, повелительным голосом. Перед ним между двумя солдатами в крестьянском наряде с сеном в спутанных волосах стоял ее Юзё и, как бы недоумевая о том, что вокруг него делалось, поднимал и опускал свои могучие плечи. Тре­зорка, не зная того, что он был причиной всего несчастья, ощетинившись, бесполезно озлобленно лаял на полицмейс­тера. Увидав Альбину, Мигурский вздрогнул, хотел подойти к ней, но солдаты удержали его.
   - Ничего, Альбина, ничего! -- проговорил Мигурский,
улыбаясь своей кроткой улыбкой.
   - А вот и барынька сама! -- проговорил полицмейстер. --
Пожалуйте сюда. Гробы ваших младенцев? А? -- сказал он,
подмигивая на Мигурского.
   Альбина не отвечала и только, схватившись за грудь, рас­крыв рот, с ужасом смотрела на мужа.
   Как это бывает в предсмертные и вообще решительные в жизни минуты, она в одно мгновение перечувствовала и пере­думала бездну чувств и мыслей и вместе с тем не понимала еще, не верила своему несчастью. Первое чувство было зна­комое ей давно -- чувство оскорбленной гордости при виде ее героя мужа, униженного перед теми грубыми, дикими людь­ми, которые держали его теперь в своей власти. "Как смеют они держать его, этого лучшего из всех людей, в своей влас­ти?" Другое чувство, одновременно с этим охватившее ее, бы­ло сознание совершившегося несчастия. Сознание же несчастия вызвало в ней воспоминание о главном несчастье ее жизни, о смерти детей. И сейчас же возник вопрос: за что? за что отняты дети? Вопрос же, за что отняты дети? вызвал во­прос: за что теперь гибнет, мучается любимый, лучший из людей, ее муж? И тут же она вспомнила о том, какое ждет его позорное наказание, и то, что она, она одна виновата в этом.
   -- Кто он вам? Муж он вам? -- повторил полицмейстер.
   -- За что, за что? -- вскрикнула она и, закатившись истерическим хохотом, упала на снятый теперь с козел и стояв­ший у тарантаса ящик. Вся трясущаяся от рыданий, с зали­тым слезами лицом Лудвика подошла к ней.
   -- Паненка, милая паненка! Як бога кохам, ничего не
будет, ничего, -- говорила он
а, бессмысленно водя по ней ру­ками.
   На Мигурского надели наручники и повели со двора. Увидав это, Альбина побежала за ним.
   -- Прости, прости меня, -- говорила она. -- Все я! Я одна
виновата.
   Там разберут, кто виноват. И до вас дело дойдет, -- ска­зал полицмейстер и рукою отстранил ее.
   Мигурского повели к переправе, и Альбина, сама не зная, зачем она делала это, шла за ним и не слушала уговариваю­щую ее Лудвику.
   Казак Данило Лифанов во все это время стоял у колес та­рантаса и мрачно взглядывал то на полицмейстера, то на Аль­бину, то себе на ноги.
   Когда Мигурского увели, оставшийся один Трезорка, ма­хая хвостиком, стал ласкаться к нему. Он привык к нему во время дороги. Казак вдруг отслонился от тарантаса, сорвал с себя шапку, швырнул ее изо всех сил наземь, откинул ногой от себя Трезорку и пошел в харчевню. В харчевне он потребо­вал водки и пил день и ночь, пропил все, что было у него и на нем, и только на другую ночь, проснувшись в канаве, пере­стал думать о мучившем его вопросе: хорошо ли он сделал, донеся начальству о полячкином муже в ящике?
  

_____________

  
   Мигурского судили и приговорили за побег к прогнанию сквозь 1000. Его родные и Ванда, имевшая связи в Петербур­ге, выхлопотали ему смягчение наказания, и его сослали на вечное поселение в Сибирь. Альбина поехала за ним.
   Николай же Павлович радовался тому, что задавил гидру революции не только в Польше, но и во всей Европе, и гор­дился тем, что он не нарушил заветов русского самодержавия и для блага русского народа удержал Польшу во власти Рос­сии. И люди в звездах и золоченых мундирах так восхваляли его за это, что он искренно верил, что он великий человек и что жизнь его была великим благом для человечества и осо­бенно для русских людей, на развращение и одурение кото­рых были бессознательно направлены все его силы.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

30-е сентября

  
   Чем уединеннее человек, тем слышнее ему всегда зовущий его голос бога.
  

1

  

Silentiium! (1)

  
   Молчи, скрывайся и таи
   И чувства и мечты свои!
   Пускай в душевной глубине
   И всходят и зайдут оне,
   Как звезды ясные в ночи:
   Любуйся ими и молчи!
  
   Как сердцу высказать себя?
   Другому как понять тебя?
   Поймет ли он, чем ты живешь?
   Мысль изреченная есть ложь.
   Взрывая, возмутишь ключи:
   Питайся ими и молчи!
  
   Лишь жить в самом себе умей:
   Есть целый мир в душе твоей
   Таинственно-волшебных дум;
   Их заглушит наружный шум,
   Дневные ослепят лучи:
   Внимай их пенью и молчи.
  

Тютчев.

  

2

  
   По одному тому, что хорошее намерение высказано, уже ослаблено желание исполнить его. Но как удержать от выска­зывания благородно самодовольные порывы юности? Только гораздо позже, вспоминая их, жалеешь о них, как о цветке, который не удержался -- сорвал нераспустившимся и потом увидел на земле завялым и затоптанным.
  

3

  
   В важных вопросах жизни мы всегда одни, и наша настоя­щая история почти никогда не может быть понята другими. Лучшая часть той драмы, которая происходит в нашей душе, есть монолог или, скорее, задушевное рассуждение между богом, нашей совестью и нами.
  

Амиель.

  
  
      -- [Молчи!]
  
  

4

  
   Паскаль говорит: человек должен умирать один. Так же должен и жить человек. В том, что главное в жизни, человек всегда один, т. е. не с людьми, а с богом.
  

5

  
   Хорошо тому человеку, который нужен другим, но которому не нужно товарища.
  

6

  
   Человек порочный всегда связан с людьми в жизни, но чувствует себя тем более одиноким в своем сознании, чем более он порочен. Человек же добрый и разумный, напротив, чувствует себя часто одиноким среди людей, но зато сознает свое неперестающее единение с человечеством, когда он один.
  

------------

  
   Временное отрешение от всего мирского и созерцание в самом себе своей божественной сущности есть такое же необходимое для жизни питание души, как пища для тела.
  
  

1-е октября

  
   Мудрость не боится незнания, не боится сомнений, не боится труда, исследования, боится одного: утверждения того, что она знает, чего не знает.
  

1

  
   Надо много учиться, чтобы сознать, что знаешь мало.
  

Монтэнь.

  

2

  
   Никогда не стыдись спрашивать о том, чего не знаешь.
   Всегда говори правду, хотя бы ты и знал, что она будет не­приятна.
   Тот, кто учен, но не прилагает к делу своей учености, подобен человеку, который пахал бы, но не сеял.
  

Арабское (Албитис).

  

3

  
   Кто исследует историю философии и естествознания, тот найдет, что величайшие открытия были сделаны людьми, считавшими лишь вероятным то, что всеми признавалось за несомненное.
  

Лихтенберг.

  
  

4

  
   Всё испытывайте, хорошего держитесь.
  

1 Фессалон. гл. 5, ст. 21.

  

5

  
   В духовной пище нет недостатка; недостает лишь способности вбирать ее в себя. Не по недостатку воздуха не может дышать умирающий человек, а по недостатку способности усваивать его. Все элементы -- физические, умственные и духовные, которые были или когда-либо будут в мире, -- находятся в нем и теперь. Дело мудрости понять, как овладеть ими.
  

Люси Малори.

  

6

  
  
   Истинная мудрость не в том, чтобы знать, что хорошо и что должно делать, а в том, чтобы знать, что самое хорошее, что менее хорошее, и потому, что надо прежде и что после де­лать.
  

------------

  
   Содержание мудрости больше отрицательное, чем положительное: знать, что неразумно, что незаконно, что не должно.
  
  

2-е октября

  
   Религия говорит человеку, что он такое и что такое тот мир, среди которого он живет. Нравственное учение есть указание той деятельности, которая вытекает из религиозного понимания жизни.
  

1

  
   Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи и тело -- одежды?
   Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не со­бирают в житницы; и отец ваш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?
   Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?
   Итак, не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться?
   Идите же прежде царства божия и правды его, и это все приложится вам.
   Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем. Довольно для каждого дня своей заботы.
  

Мф. гл. 6, ст. 25 -- 27, 31, 33 -- 34.

  

2

  
   Кто, имея хлеб в корзине, спрашивает: что я буду есть за­втра? -- принадлежит к маловерующим.
  

Талмуд.

  

3

  
   Лучшее богопочитание -- то, которое делается без надежды на достижение какой-либо цели; худшее такое, которое имеет в виду определённую цель.
   Тот, кто обожает высшее существо, должен созерцать его во всяком творении.
  

Агни Пурана.

  

4

  
   Несомненно то, что преподавать религиозные системы есть насилие, есть тот соблазн детей, про который говорил Христос. Какое право имеем мы преподавать то, что оспариваемо огромным большинством: троицу, чудеса Будды, Маго­мета, Христа? Одно, что мы можем и должны преподавать детям, это то, что обще всем религиям и понятно всякому: нравственное учение любви и единения.
  

5

  
   Будда сказал: есть трудные веши в мире, -- будучи бедным, быть милосердным; будучи богатым и знатным, быть религиозным; подавить похоть и плотские желания, видеть приятный предмет и не желать приобрести его; переносить оскорбления без злобы; изучать предмет до самого основания; не осуждать невежественного; избегать споров; совершенно освободиться от самолюбия и быть одинаковым ко всем людям в своем сердце и в жизни.
  

Китайский буддист.

  
  

6

  
   Бога не слушаются, а обожают. Лучше не обожать, а слу­шаться.
  

7

  
   Живи до веку и до вечеру, работай, как будто будешь жить вечно, а поступай с людьми, как будто умрешь сейчас.
  

8

  
   Религия, рассматриваемая сама по себе, есть признание всех наших обязанностей заповедями бога.
  

Кант.

  

------------

  
   Нравственное учение неполно, если оно не религиозно, т. е. необязательно. Религия не нужна, если она не нравственна, не ведет к доброй жизни.
  
  

3-е октября

  
   Богатство никогда не дает удовлетворения: потребности возрастают с увеличением богатства всегда так, что чем больше богатства, тем менее достает его на удовлетворение потребностей.
  

1

  
   Трудно, если не невозможно, найти разумный предел на­шим желаниям собственности. В самом деле: довольство того или иного человека в этом отношении зависит не от абсолют­ной, а от некоторой чисто относительной величины, именно от отношения между его требованиями и его имуществом. Поэтому имущество само по себе так же мало значит, как числитель без знаменателя. Человек может быть вполне дово­лен, не имея тех вещей, которых ему и в голову не приходило требовать и которые поэтому излишни ему; между тем дру­гой, имеющий во сто раз больше, чувствует себя несчастным, потому что у него нет того, что ему потребовалось.
  

Шопенгауэр.

  

2

  
   Кто имеет меньше, чем желает, должен знать, что он имеет больше, чем заслуживает.
  

Лихтенберг.

  

3

  
   Не тот беден, у кого мало, а тот, кто хочет большего.
  

Сенека.

  

4

  
   Ничто не может быть "порядочнее", как то, чтобы иметь мало потребностей и самому удовлетворять им, так, чтобы быть в состоянии отдавать вместо того чтобы пользоваться всяким случаем захватывать.
   Гораздо более "порядочно" удовлетворять самому своим нуждам, чем быть роскошно прислуживаемым; это может ка­заться непорядочным нынче и малому числу, но это единст­венная "порядочность" всегда и для всех.
  

Эмерсон.

  

5

  
   Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа ис­требляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и не подкапывают и где воры не крадут; ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.
  

Мф. гл. 6, ст. 19 -- 21.

  

6

  
   Наживи себе то богатство, которого воры не могут похи­щать, на которое сильные не смеют посягать, которое и по смерти за тобою останется, никогда не убавляясь и не истлевая. Богатство это -- твоя душа.
  

Индийская поговорка.

  

------------

  
   Есть два средства для того, чтобы не страдать от бедности: увеличивать свое богатство и уменьшать свои потребности. Первое не в нашей, второе всегда в нашей власти.
  
  

4-е октября

  
   Любовь дает не только духовную внутреннюю радость том, кто испытывает ее, но она же и главное условие радостной мирской жизни.
  

1

  
   Истинная любовь -- не есть любовь к одному исключи­тельному лицу, а душевное состояние готовности любви ко всем -- есть то состояние, в котором одном мы сознаем божественное начало нашей души.
  

2

  
   Не думай, что твое доброе расположение к людям -- это подарок, который ты делаешь своим ближним: ты делаешь этот подарок самому себе.
  

3

  
   Не старайтесь привлекать к себе любовь других: любите и будете любимы.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

4

  
   Обращать горечь жизненного опыта в благодушие, небла­годарность -- в благодеяние, оскорбления -- в прощение, -- вот в чем святая алхимия высоких душ. И это превращение должно сделаться столь обычным, столь легким, чтобы оно представлялось людям естественным и чтобы нам не нужно было за это одобрение людей.
  

Амиель.

  

5

  
   Любить -- значит жить жизнью того, кого любишь.
  

6

  
   Святой человек не имеет своих чувств. Чувства народа становятся его чувствами. Доброе он встречает с добротой, с добротой же встречает и злое. Верующих он встречает с верою, с такой же верою встречает и неверующих.
   Святой человек, живя в мире, озабочен своими отноше­ниями к людям. Он чувствует за всех людей, и все люди обра­щают к нему свои уши и глаза.
  

Лао-Тсе.

  

7

  
   Любовь открывает нам благодетельную тайну: жить в согласии с самим собой и со всеми людьми.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

8

  
   Без любви никакое дело не приносит пользы, и всякое дело, внушенное любовью, как бы оно мало и ничтожно ни казалось, приносит обильные плоды.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  
  

9

  
   Религия есть высшая форма любви.
  

Паркер.

  

------------

  
   Чем больше человек проявляет любви, тем больше люди любят его. А чем больше его любят, тем ему легче любить дру­гих; оттого-то любовь бесконечна.
  
  

5-е октября

  
   Усилие нравственное потому необходимо, что усилие плотское не переставая совершается. Только перестань рабо­тать над собой духовно, и плоть завладеет тобой.
  

1

  
   Усвоить истину -- дело нелегкое для людей, исполненных заблуждений, ибо вредные влияния разного рода с чрезвы­чайной силой стремятся сохранить над ними свою власть. И потому надо с особенной настойчивостью отыскивать истину и держаться ее.
  

Люси Малори.

  

2

  
   То, что неясно, следует выяснить. То, что трудно делать, следует делать с великой настойчивостью.
  

Конфуций.

  

3

  
   Пока ты не уничтожил до самого корня похотливую при­вязанность свою к женщине, до тех пор дух твой будет привя­зан к земному, как сосущий телец привязан к своей матери.
   Люди, влекомые похотью, мечутся подобно зайцу, попав­шему в западню; увязшие в путах телесных желаний, они снова и снова подпадают страданию на долгие времена.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

4

  
   Путь исправления себя, правда, труден, но он труден не сам по себе, а труден потому, что мы так долго предавались порокам. Эти-то пороки и усложняют нам путь исправления. Мы страдаем от этой борьбы настолько, насколько пороки наши успели в нас вкорениться. Мы не можем думать, что бог виноват в необходимости этой борьбы, потому что, не будь в нас пороков, не было бы и борьбы. Значит, причина борьбы -- в нашем собственном несовершенстве. И между тем в этой борьбе наше спасение, если бы бог избавил нас от этой борьбы, то мы, несчастные, остались бы навсегда с нашими пороками.
  

Паскаль.

  

5

  
   С нашими высшими чувствами бывает то же, что бывает со всеми вообще нашими способностями. Если мы не упраж­няем их, мы перестаем замечать, что мы ими обладаем. Люди, никогда не упражняющие своих способностей, становятся нечувствительными к их существованию.
  

Люси Малори.

  

6

  
   Доброе дело совершается всегда с усилием, но когда уси­лие повторено несколько раз, -- то же дело становится привычкой.
  

------------

  
   Не пренебрегай никаким делом, которое может приучить тебя к деланию добра, а тем более таким, которое может оту­чить тебя от делания зла.
  
  

6-е октября

  
   Болезни -- естественное явление, и надо уметь относить­ся к ним, как к естественному, свойственному людям усло­вию жизни.
  

1

  
   Пренебрежение к здоровью тела лишает возможности служения людям. Излишняя забота о своем теле приводит к тому же. Для того чтобы найти середину, есть одно средство: заботиться о своем теле в той мере, в которой это не мешает служению, не противоположно ему.
  

2

  
   Когда больной перестает жить и всю жизнь сосредоточи­вает на лечении, ему гораздо выгоднее бы было, не только при неизлечимой болезни, но и при болезнях излечимых, не обращая внимания на болезнь, жить обыкновенной жизнью, которая, если бы даже и сократилась от этого (что всегда со­мнительно), но была бы жизнью, а не постоянным страхом и заботой о своем теле.
  

3

  
   Нет такой болезни которая бы мешала человеку исполнять то, что он должен. Не можешь служить людям трудами, служи примером любовного терпения.
  

4

  
  
   Болезни мысли губительнее и встречаются чаще, чем бо­лезни тела.
  

Цицерон.

  

5

  
   Изречение Гиппократа о том, что основное условие лече­ния то, чтобы оно не вредило, часто не применяется и по от­ношению к телу; по отношению же к душе никогда не приме­няется.
   Правило не вредить телу не соблюдалось при прежних кровопусканиях, не соблюдается и теперь при операциях, при принимании ядовитых лекарств и многом другом. О вреде же душе, всегда сопутствующем всякому лечению, никто не думает и не поминает. А между тем вред этот состоит в оправдании самого грубого эгоизма: требования служения себе
  

------------

  
   Не бойся болезни, бойся лечения, и лечения не в смысле вредных лекарств, а главное, лечения в смысле признания себя вследствие болезни освобожденным от нравственных требований.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ЖИВЫЕ МОЩИ

  

Край родной долготерпенья --

Край ты русского народа!..

Ф. Тютчев.

  
   На следующий день я проснулся ранехонько. Солнце толь­ко что встало; на небе не было ни одного облачка: все кругом блестело сильным двойным блеском, блеском молодых ут­ренних лучей и вчерашнего ливня. Пока мне закладывали та­ратайку, я пошел побродить по небольшому, некогда фруктовому, теперь одичалому саду, со всех сторон обступившему флигелек своей пахучей, сочной глушью. Ах, как было хоро­шо на вольном воздухе, под ясным небом, где трепетали жа­воронки, откуда сыпался серебряный бисер их звонких голо­сов! На крыльях своих они, наверно, унесли капли росы, и песни их казались орошенными росою. Я даже шапку снял с головы и дышал радостно -- всею грудью... На склоне неглу­бокого оврага, возле самого плетня, виднелась пасека, узень­кая тропинка вела к ней, извиваясь змейкой между сплошны­ми стенами бурьяна и крапивы, над которыми высились бог ведает откуда занесенные остроконечные стебли темно-зеле­ной конопли.
   Я отправился по этой тропинке; дошел до пасеки. Рядом с нею стоял плетеный сарайчик, так называемый омшаник, куда ставят улья на зиму. Я заглянул в полуоткрытую дверь; темно, тихо, сухо; пахнет мятой, мелиссой. В углу приспособ­лены подмостки, и на них, прикрытая одеялом, какая-то ма­ленькая фигура... Я пошел было прочь...
   -- Барин! а, барин! Петр Петрович! -- послышался мне
голос, слабый, медленный и сиплый, как шелест болотной
осоки.
   Я остановился.
   -- Петр Петрович! Подойдите, пожалуйста! -- повторил
голос. Он доносился до меня из угла с тех, замеченных мною,
подмостков.
   Я приблизился и остолбенел от удивления. Передо мною лежало живое человеческое существо; но что это было такое?
   Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая, -- ни дать ни взять -- икона старинного письма; нос узкий, как лезвие ножа; губ почти не видать, -- только зубы белеют и глаза, да из-под платка выбиваются на лоб жидкие пряди желтых волос. У подбородка, на складке одеяла, движутся, медленно перебирая пальцами как палочками, две крошеч­ные руки тоже бронзового цвета. Я вглядываюсь попристаль­нее: лицо не только не безобразное, даже красивое, -- но страшное, необычайное. И тем страшнее кажется мне это лицо, что по нем, по металлическим его щекам, я вижу -- си­лится... силится и не может расплыться улыбка.
   Вы меня не узнаете, барин? -- прошептал опять голос;
он словно испарялся из едва шевелившихся губ. -- Да и где
узнать! Я -- Лукерья... Помните, что хороводы у матушки у
вашей, в Спасском, водила, помните... Помните, я еще запе­валой была?
   -- Лукерья! -- воскликнул я. -- Ты ли это? Возможно ли?
   -- Я, да, барин, -- я. Я --Лукерья.
   Я не знал, что сказать, и как ошеломленный глядел на это темное, неподвижное лицо с устремленными на меня светлыми и мертвенными глазами. Возможно ли? Эта мумия -- Лукерья, первая красавица во всей нашей дворне, -- высокая, полная, белая, румяная, -- хохотунья, плясунья, певунья! Лукерья, умница Лукерья, за которою ухаживали все наши молодые парни, по которой я сам втайне вздыхал, я -- шестнадцатилетний мальчик!
   -- Помилуй, Лукерья, -- проговорил я наконец, -- что это с тобой случилось?
   -- А беда такая стряслась! Да вы не побрезгуйте, барин, не погнушайтесь несчастием моим, -- сядьте вон на кадушечку -- поближе, а то вам меня не слышно будет... вишь, я какая голосистая стала!.. Ну, уж и рада же я, что увидала вас! Как это вы в Алексеевку попали?
   Лукерья говорила очень тихо и слабо, но без остановки.
   -- Меня Ермолай охотник сюда завез. Но расскажи же ты мне...
   -- Про беду-то мою рассказать? Извольте, барин. -- Случилось это со мной уже давно, лет шесть или семь. Меня тогда только что помолвили за Василья Полякова -- помните, такой из себя статный был, кудрявый -- еще буфетчиком у матушки у вашей служил? Да вас уже тогда в деревне не было: в Москву уехали учиться. Очень мы с Василием слюбились; из головы он у меня не выходил; а дело было весною. Вот, раз, ночью... уж и до зари недалеко... а мне не спится: соловей в саду таково удивительно поет сладко!.. Не вытерпела я, встала и вышла на крыльцо его послушать. Заливается он, заливается... И вдруг мне почудилось: зовет меня кто-то Васиным голосом, тихо так: Луша! Я глядь в сторону, да знать спросонья -- оступилась, так прямо с рундучка и полетела вниз -- да о землю хлоп! И, кажись, не сильно я расшиблась, потому -- скоро поднялась и к себе в комнату вернулась. Только словно у меня что внутри -- в утробе -- порвалось... Дайте дух перевести... с минуточку... барин...
   Лукерья умолкла, а я с изумлением глядел на нее. Изумляло меня собственно то, что она рассказ свой вела почти весело, без охов и вздохов, нисколько не жалуясь и не напрашиваясь на участие.
   -- С самого того случая, -- продолжала Лукерья, -- стала я сохнуть, чахнуть; чернота на меня нашла; трудно мне стало ходить, а там уже -- полно и ногами владеть; ни стоять, ни сидеть не могу; все бы лежала, и ни пить, ни есть не хочется: все хуже да хуже. Матушка ваша, по доброте своей, и лекарям меня показывала, и в больницу посылала. Однако облегченья мне никакого не вышло. И ни один лекарь даже сказать не мог, что за болезнь у меня за такая. Чего они со мной только не делали: железом раскаленным спину жгли, в колотый лед сажали -- и все ничего. Совсем я окостенела под конец... Вот и порешили господа, что лечить меня больше нечего, а в барском доме держать калек неспособно... ну, и переслали меня сюда -- потому, тут у меня родственники есть. Вот я и живу, как видите.
   Лукерья опять умолкла и опять усилилась улыбнуться.
   -- Это, однакоже, ужасно, твое положение! -- воскликнул я. И, не зная, что прибавить, спросил: -- А что же Поляков Василий?
   Очень глуп был этот вопрос.
   Лукерья отвела глаза немного в сторону.
   -- Что Поляков? Потужил-потужил -- да и женился на другой, на девушке из Глинного. Знаете Глинное? От нас недалече. Аграфеной ее звали. Очень он меня любил, -- да ведь человек молодой -- не оставаться же ему холостым. И какая уж я ему могла быть подруга? А жену он нашел себе хорошую, добрую, -- и детки у них есть. Он тут, у соседа, в приказчиках живет: матушка ваша по пачпорту его отпустила, и очень ему, слава богу, хорошо.
   -- И так ты все лежишь да лежишь? -- спросил я опять.
   -- Вот так и лежу, барин, седьмой годок. Летом-то я здесь лежу, в этой плетушке, а как холодно станет -- меня в предбанник перенесут. Там лежу.
   -- Кто же за тобой ходит? Присматривает кто?
   -- А добрые люди здесь есть тоже. Меня не оставляют. Да и ходьбы за мной немного. Есть-то, почитай, что не ем ничего, а вода -- вон она, в кружке-то: всегда стоит припасенная, чистая, ключевая вода. До кружки-то я сама дотянуться могу: одна рука у меня еще действовать может. Ну, девочка тут есть, сиротка; нет, нет, да и наведается, спасибо ей. Сейчас тут была... Вы ее не встретили? Хорошенькая такая, беленькая. Она цветы мне носит: большая я до них охотница, до цветов-то. Садовых у нас нет, -- были да перевелись. Но ведь и полевые цветы хороши; пахнут еще лучше садовых. Вот хоть бы ландыш... на что приятнее!
   -- И не скучно, не жутко тебе, моя бедная Лукерья?
   -- А что будешь делать? Лгать не хочу -- сперва очень томно было; а потом привыкла, обтерпелась -- ничего: иным еще хуже бывает.
   -- Это каким же образом?
   -- А у иного и пристанища нет! А иной -- слепой или глухой! А я, слава богу, вижу прекрасно и все слышу, все. Крот под землею роется -- я и то слышу. И запах я всякий чувствовать могу, самый какой ни на есть слабый! Гречиха в поле зацветет или липа в саду -- мне и сказывать не надо: я первая сейчас слышу. Лишь бы ветерком бы оттуда потянуло. Нет, что бога гневить? -- многим хуже моего бывает. Хоть бы то взять: иной здоровый человек очень легко согрешить может, а от меня сам грех отошел. Намеднись отец Алексей, священник, стал меня причащать, да и говорит: "Тебя, мол, исповедывать нечего, -- разве ты в твоем состоянии согрешить можешь?" Но я ему ответила: а мысленный грех, батюшка? "Ну, говорит, а сам смеется, это грех не великий". -- Да я, должно быть, и этим самым, мысленным грехом, не больно грешна, -- продолжала Лукерья, -- потому, я так себя приучила: не думать, а пуще того -- не вспоминать. Время скорей проходит.
   Я, признаюсь, удивился.
   -- Ты все одна да одна, Лукерья; как же ты можешь помешать, чтобы мысли тебе в голову не шли? Или ты все спишь?
   -- Ой, нет, барин! Спать-то я не всегда могу. Хоть и больших болей у меня нет, а ноет у меня там, в самом нутре, и в костях тоже, не дает спать, как следует. Нет... а так, лежу я себе, лежу-полеживаю -- и не думаю, чую, что жива, дышу -- и вся я тут. Смотрю, слушаю. Пчелы на пасеке жужжат да гудят; голубь на крышу сядет и заворкует; курочка-наседочка зайдет с цыплятами крошек поклевать; а то воробей залетит или бабочка -- а мне очень приятно. В позапрошлом году так даже ласточки вон там, в углу, гнездо себе свили и детей вывели. Уж как же оно было занятно! -- Одна влетит, к гнездышку припадет, деток накормит -- и вон. Глядишь -- уж на смену ей другая. Иногда не влетит, только мимо раскрытой двери пронесется, а детки тотчас -- ну пищать да клювы разевать... Я их и на следующий год поджидала, да их, говорят, один здешний охотник из ружья застрелил. И на что покорыстился? Вся-то она, ласточка, не больше жука... Какие вы, господа охотники, злые!
   -- Я ласточек не стреляю, -- поспешил я заметить.
   -- А то раз, -- начала опять Лукерья, -- вот смеху-то было! Заяц забежал, право. Собаки, что ли, за ним гнались, -- только он прямо в дверь как прикатит!.. Сел близехонько -- и долго-таки сидел, -- все носом водил и усами дергал -- настоящий офицер! И на меня смотрел. Понял, значит, что я ему не страшна. Наконец встал, прыг-прыг к двери, на пороге оглянулся -- да и был таков. Смешной такой!
   Лукерья взглянула на меня... аль, мол, не забавно? Я, в угоду ей, посмеялся. Она покусала пересохшие губы.
   -- Ну, зимою, конечно, мне хуже: потому -- темно: свечку зажечь жалко, да и к чему? Я хоть грамоте знаю и читать завсегда охоча была, но что читать? Книг здесь нет никаких, да хоть бы и были, как я буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей мне, для рассеянности, принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть и темно, а все слушать есть что: сверчок затрещит, али мышь где скрестись станет. Вот тут-то хорошо: не думать!
   А то я молитвы читаю, -- продолжала, отдохнув немного, Лукерья. -- Только немного я знаю их, этих самых молитв. Да и на что я стану господу богу наскучать? О чем я его просить могу? Он лучше меня знает, чего мне надобно. Послал он мне крест -- значит, меня он любит. Так нам велено это понимать. Прочту отче наш, богородицу, акафист всем скорбящим, -- да и опять полеживаю себе безо всякой думочки. И ничего!
   Прошло минуты две. Я не нарушал молчания и не шевелился на узенькой кадушке, служившей мне сиденьем. Жестокая, каменная неподвижность лежавшего передо мною живого несчастного существа сообщилась и мне: я тоже словно оцепенел.
   -- Послушай, Лукерья, -- начал я, наконец. -- Послушай, какое я тебе предложение сделаю. Хочешь, я распоряжусь: тебя в больницу перевезут, в хорошую, городскую больницу? Кто знает, быть может, тебя еще вылечат? Во всяком случае, ты одна не будешь...
   Лукерья чуть-чуть двинула бровями.
   -- Ох, нет, барин, -- промолвила она озабоченным шепотом, -- не переводите меня в больницу, не трогайте меня. Я там только больше муки приму. Уж куда меня лечить!.. Вот так-то раз доктор сюда приезжал; осматривать меня захотел. Я его прошу: не тревожьте вы меня, Христа ради. Куда! переворачивать меня стал, руки, ноги разминал, разгинал; говорит: это я для учености делаю; на то я служащий человек, ученый! Потормошил, потормошил меня, назвал мне мою болезнь -- мудрено таково -- да с тем и уехал. А у меня потом целую неделю все косточки ныли. Вы говорите: я одна бываю, всегда одна. Нет, не всегда. Ко мне ходят. Я смирная -- не мешаю. Девушки крестьянские зайдут, погуторят; странница забредет, станет про Иерусалим рассказывать, про Киев, про святые города. Да мне и не страшно одной быть. Даже лучше, ей-ей!.. Барин, не трогайте меня, не возите в больницу... Спасибо вам, вы добрый, только не трогайте меня, голубчик.
   -- Ну, как хочешь, как хочешь, Лукерья. Я ведь для твоей же пользы полагал...
   -- Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый, кто другому помочь может? Кто ему в душу войдет? Сам себе человек помогай! Вы вот не поверите -- а лежу я иногда так-то одна... И словно никого в целом свете, кроме меня, нету. Только одна я -- живая! И чудится мне, будто что меня осенит... Возьмет меня размышление -- даже удивительно!
   -- О чем же ты тогда размышляешь, Лукерья?
   -- Этого, барин, тоже никак нельзя сказать: не растолкуешь. Да и забывается оно потом. Придет словно как тучка, прольется, свежо так, хорошо станет, а что такое было -- не поймешь! Только думается мне: будь около меня люди -- ничего бы этого не было и ничего бы я не чувствовала, окромя своего несчастья.
   Лукерья вздохнула с трудом. Грудь ей не повиновалась -- так же, как и остальные члены.
   -- Как погляжу я, барин, на вас, -- начала она снова,-- очень вам меня жалко. А вы меня не слишком жалейте, право! Я вам, например, что скажу: я иногда и теперь... Вы ведь помните, какая я в свое время была веселая? Бой-девка!.. так знаете что? Я и теперь песни пою.
   -- Песни?.. Ты?
   -- Да, песни, старые песни, хороводные, подблюдные, святочные, всякие! Много я их ведь знала и не забыла. Только вот плясовых не пою. В теперешнем моем звании -- оно не годится.
   -- Как же ты поешь... про себя?
   -- И про себя и голосом. Громко-то не могу, а все -- понять можно. Вот я вам сказывала -- девочка ко мне ходит. Сиротка, значит, понятливая. Так вот я ее выучила: четыре песни она уже у меня переняла. Аль не верите? Постойте, я вам сейчас...
   Лукерья собралась с духом... Мысль, что это полумертвое существо готовится запеть, возбудила во мне невольный ужас. Но прежде чем я мог промолвить слово, в ушах моих задрожал протяжный, едва слышный, но чистый и верный звук... За ним последовал другой, третий. "Во лузях" пела Лукерья. Она пела, не изменив выражения своего окаменелого лица, уставив даже глаза. Но так трогательно звенел этот бедный, усиленный, как струйка дыма колебавшийся голосок, так хотелось ей всю душу вылить... Уже не ужас чувствовал я: жалость несказанная стиснула мне сердце.
   -- Ох, не могу! -- проговорила она вдруг, -- силушки не хватает... Очень уж я вам обрадовалась.
   Она закрыла глаза.
   Я положил руку на ее крошечные, холодные пальчики... Она взглянула на меня -- и ее темные веки, опушенные золотистыми ресницами, как у древних статуй, закрылись снова. Спустя мгновенье они заблистали в полутьме... Слеза их смочила.
   Я не шевелился по-прежнему.
   -- Экая я! -- проговорила вдруг Лукерья с неожиданной силой и, раскрыв широко глаза, постаралась смигнуть с них слезу. -- Не стыдно ли? Чего я? Давно этого со мной не случалось... с самого того дня, как Поляков Вася у меня был, прошлой весной. Пока он со мной сидел да разговаривал -- ну, ничего; а как ушел он -- поплакала я-таки в одиночку! Откуда бралось!.. Да ведь у нашей сестры слезы не купленные. Барин, -- прибавила Лукерья, -- чай, у вас платочек есть... Не побрезгуйте, утрите мне глаза.
   Я поспешил исполнить ее желание -- и платок ей оставил. Она сперва отказывалась... на что, мол, мне такой подарок? Платок был очень простой, но чистый и белый. Потом она охватила его своими слабыми пальцами и уже не разжала их более. Привыкнув к темноте, в которой мы оба находились, я мог ясно различить ее черты, мог даже заметить тонкий румянец, проступивший сквозь бронзу ее лица, мог открыть в этом лице, -- так по крайней мере мне казалось, -- следы его бывалой красоты.
   -- Вот вы, барин, спрашивали меня, -- заговорила опять Лукерья, -- сплю ли я? Сплю я, точно, редко, но всякий раз сны вижу, -- хорошие сны! Никогда я больной себя не вижу: такая я всегда во сне здоровая да молодая... Одно горе: проснусь я -- потянуться хочу хорошенько -- ан, я вся как скованная. Раз мне какой чудесный сон приснился! Хотите, расскажу вам? Ну, слушайте. Вижу я, будто сижу я эдак на большой дороге под ракитой, палочку держу оструганную, котомка за плечами и голова платком окутана -- как есть странница! И идти мне куда-то далеко-далеко, на богомолье. И проходят мимо меня все странники: идут они тихо, словно нехотя, все в одну сторону; лица у всех унылые, и друг на дружку все очень похожи. И вижу я: вьется, мечется между ними одна женщина, целой головой выше других, и платье на ней особенное, словно не наше, не русское. И лицо тоже особенное, постное лицо, строгое. И будто все другие от нее сторонятся; а она вдруг верть -- да прямо ко мне. Остановилась и смотрит: а глаза у ней, как у сокола, желтые, большие и светлые-пресветлые. И спрашиваю я ее: кто ты? А она мне говорит: "Я смерть твоя". Мне чтобы испугаться, а я, напротив, рада-радехонька, крещусь! И говорит мне та женщина, смерть моя: "Жаль мне тебя, Лукерья, -- но взять я тебя с собою не могу. Прощай!" Господи! Как мне тут грустно стало!.. Возьми меня, говорю, матушка, голубушка, возьми! И смерть моя обернулась ко мне, стала мне выговаривать... Понимаю я, что назначает она мне мой час, да непонятно так, неявственно... После, мол, Петровок... С этим я проснулась... Такие-то у меня бывают сны удивительные!
   Лукерья подняла глаза кверху... задумалась...
   -- А то еще видела я сон, -- начала она снова, -- а быть может, это было мне видение -- я уж и не знаю. Почудилось мне, будто я в самой этой плетушке лежу и приходят ко мне мои покойные родители -- батюшка да матушка -- и кланяются мне низко, и сами ничего не говорят. И спрашиваю я их: зачем вы, батюшка и матушка, мне кланяетесь? "А затем, говорят, что так как ты на сем свете много мучишься, то не одну ты свою душеньку облегчила, но и с нас большую тягу сняла. И нам на том свете стало много способнее. Со своими грехами ты уже покончила, теперь наши грехи побеждаешь". И сказавши это, родители мне опять поклонились -- и не стало их видно: одни стены видны. Очень я потом сомневалась, что это такое со мною было. Даже батюшке на духу рассказала. Только он так полагает, что это было не видение, потому что видения бывают одному духовному чину. Только вот беда моя: случается, целая неделя пройдет, а я и не засну ни разу. В прошлом году барыня одна проезжала, увидела меня, да и дала мне скляночку с лекарством против бессонницы; по десяти капель приказала принимать. Очень мне помогало, и я спала; только теперь давно та скляночка выпита... Не знаете ли, что это было за лекарство и как его получить?
   Проезжая барыня, очевидно, дала Лукерье опиума. Я обещался доставить ей такую скляночку и опять-таки не мог не подивиться вслух ее терпению.
   -- Эх, барин! -- возразила она. -- Что вы это? Какое такое мое терпение? Вот Симеона Столпника терпение было, точно, великое: тридцать лет на столбу простоял! А другой угодник себя в землю зарыть велел по самую грудь, и муравьи ему лицо ели...
   Помолчав немного, я спросил Лукерью: сколько ей лет?
   -- Двадцать восемь... али девять... Тридцати не будет. Да что их считать, года-то! Я вам еще вот что доложу...
   Лукерья вдруг как-то глухо кашлянула, охнула...
   -- Ты много говоришь, -- заметил я ей, -- это может тебе повредить.
   -- Правда, -- прошептала она едва слышно, -- разговорке нашей конец; да куда ни шло! Теперь, как вы уедете, намолчусь я вволю. По крайности душу отвела.
   Я стал прощаться с нею, повторил ей мое обещание прислать ей лекарство, попросил ее еще раз хорошенько подумать и сказать мне -- не нужно ли ей чего?
   -- Ничего мне не нужно; всем довольна, слава богу, -- с величайшим усилием, но умиленно произнесла она. -- Дай бог всем здоровья! А вот вам бы, барин, матушку вашу уговорить -- крестьяне здешние бедные -- хоть бы малость оброку с них она сбавила! Земли у них недостаточно, угодий нет... Они бы за вас богу помолились... А мне ничего не нужно, -- всем довольна.
   Я дал Лукерье слово исполнить ее просьбу и подходил уже к дверям... она подозвала меня опять.
   -- Помните, барин, -- сказала она, и чудное что-то мелькнуло в ее глазах и на губах, -- какая у меня была коса? Помните -- до самых колен! Я долго не решалась... Эдакие волосы!.. Но где же их было расчесывать? В моем-то положении!.. Так уж я их и обрезала... Да... Ну, простите, барин! Больше не могу...
   В тот же день, прежде чем отправиться на охоту, был у меня разговор о Лукерье с хуторским десятским. Я узнал от него, что ее в деревне прозывали "Живые мощи", что, впрочем, от нее никакого не видать беспокойства: ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. "Сама ничего не требует, а, напротив, за все благодарна; тихоня, как есть тихоня, так сказать надо".
   Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась. Смерть пришла-таки за ней... и "после Петровок". Рассказывали, что в самый день кончины она все слышала колокольный звон, хотя от Алексеевки до церкви считают пять верст с лишком и день был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон шел не от церкви, а "сверху". Вероятно, она не посмела сказать: с неба.
  

И. С. Тургенев.

  
  

7-е октября

  
   Можно не называть бога, избегать этого слова, но не при­знавать его существования нельзя. Ничего нет, если его нет.
  

1

  
   Все, что я знаю потому, что есть бог, и я знаю его.
   Только на этом можно основаться твердо и в отношениях к людям, и к себе, и к внеземной и вневременной жизни. Я не только не нахожу этого мистичным, но нахожу, что противоположный взгляд есть мистицизм, а что это одна самая понятная и всем доступная реальность. На вопрос: что такое бог? я отвечаю так: бог -- это бесконечное, все, чего я сознаю себя частью.
   Бог для меня -- это то, к чему я стремлюсь, то, в стремле­нии к чему состоит моя жизнь, и которое поэтому и есть для меня; но есть непременно такое, чего я понять, назвать не могу. Если бы я его понял, я бы дошел до него, и стремиться бы некуда было и жизни бы не было.
   Не могу понять и назвать его, а вместе с тем знаю его, знаю направление к нему, и даже из всех моих знаний это самое достоверное. Мне всегда страшно, когда я без него; а только тогда не страшно, когда я с ним.
  

2

  
   Религиозные действия, вытекающие из себялюбивых це­лей, как молитвы о дожде или жертва для награды в будущем мире, всегда корыстны, и только поступок, совершенный вследствие познания бога, достоин его.
   Признавая, высший разум во всех существах и вещах, ис­тинный верующий приносит в жертву свой ум, направляя его к духу божьему, и приближается к природе того, кто светит своим собственным светом.
   Пусть каждый внимательно рассматривает природу, видимую и невидимую, как существующую в божественном разуме, потому что, созерцая бесконечный мир в божественном разуме, он не может уже отдаваться злым помыслам.
  

Законы Ману.

  

3

  
   Когда я говорю тебе о боге, то ты не думай, что я говорю тебе о каком-нибудь предмете, сделанном из золота или се­ребра. Тот бог, о котором я тебе говорю, -- ты его чувствуешь в своей душе. Ты носишь его в самом себе, и своими нечистыми помыслами и отвратительными поступками оскверня­ешь его образ в твоей душе. Перед идолом золотым, которого ты почитаешь за бога, ты остерегаешься делать что-либо не­пристойное, а перед лицом того бога, который в тебе самом и который все видит и слышит, ты даже не краснеешь, когда предаешься своим гнусным мыслям и поступкам. Если б только мы постоянно помнили, что бог в нас -- свидетель всего того, что мы делаем и думаем, то мы перестали бы грешить, и бог неотлучно пребывал бы в нас. Давайте же вспоминать бога, думать и беседовать о нем как можно чаще.
  

Эпиктет.

  
  

4

  
   Бог -- не идол, которому нужно молиться и льстить, бог -- идеал, который должен воплощать человек в своей повседневной жизни.
  

Люси Малори.

  

5

  
   He тогда, когда я иду к нему, но именно тогда, когда я от­ворачиваюсь от него, оставляю его, -- именно тогда я при­знаю то, что бог есть. Я говорил "бог", но не знаю наверное, так ли я называю. Вы поймете, что я разумею.
  

Торо.

  

6

  
   К богу никогда не надо ходить нарочно: "Дай я пойду к богу, стану жить по-божьи. Жил по-дьявольски, дай поживу по-божьи, попробую, авось не беда"... Это беда, и большая.
   К богу, вроде того, как жениться, надо идти только тогда, когда и рад бы не пойти и рад бы не жениться, да не могу... И потому всякому не то, что скажу: иди в соблазны нарочно; а тому, кто так поставит вопрос: "А что, не прогадаю ли, если пойду не к черту, а к богу?" закричу во все горло: "Иди, иди к черту, непременно к черту!" Во сто раз лучше обжечься хорошенько на черте, чем стоять на распутье или лицемерно идти к богу.
  

7

  
   Если человек и не знает, что он дышит воздухом, он зна­ет, что лишился чего-то, когда задыхается. То же и с челове­ком, лишившимся бога, хотя бы он и не признавал его.

------------

  
   Помнить бога -- великое дело. Не словами поминать его, но жить так, как будто он следит за каждым моим поступком. Русские крестьяне говорят: или ты бога забыл?
  
  

8-е октября

  
   Только люди, никогда не думавшие о главных и сущест­венных вопросах жизни, могут думать и говорить, что все до­ступно человеческому разуму.
  

1

  
   Люди бывают трех родов: одни не верят ни во что, чего нельзя выразить ясными словами, другие верят только в те учения, в которых они воспитаны; третьи верят в тот закон, который они сознают в своем сердце. Такие люди самые ра­зумные и самые твердые. Те люди, которые верят в те учения, в которых они родились, менее разумные и менее твердые, но все-таки не лишены главного человеческого свойства: признавать нечто высшее, непостижимое, требующее от нас доброй жизни. Баба, призывающая бога, даже Николая Чудотворца, как нечто высшее, духовное, требующее самоотвер­жения, добрых дел, ближе к истине, чем люди первого рода, не признающие ничего непостижимого рассуждением.
  

2

  
   Все начала -- тайны; причина всякой индивидуальной или коллективной жизни -- тайна, т. е. нечто не поддающееся разуму, неизъяснимое, неопределенное. Одним словом, всякая индивидуальность есть неразрешимая загадка, и никакое начало не может быть объяснено. В самом деле, все то, что сделалось, объясняется прошедшим, но начало чего бы то ни было не сделалось. Оно представляет всегда начальное чудо творения, потому что оно не есть следствие чего-либо друго­го: оно является только между прежними вещами, которые составляют ему среду, случай, обстановку, которые сопутствуют его появлению. Само же появление остается непонятно.
  

Амиель.

  
  

3

  
   Благодаря твоему превосходному воспитанию, ты мо­жешь измерять круги и квадраты и все расстояния между звездами. Все стало достижимо для твоей геометрии. Если ты такой прекрасный механик, измерь же ум человеческий. Ска­жи мне, как он велик или как он мал. Ты знаешь, что такое прямая линия. Какая тебе в этом польза, если ты не знаешь прямого пути в жизни. Все свободные науки оказываются несостоятельны для научения добродетели. Если они и пригод­ны для чего другого, для добродетели они ничего не стоят. Они не приводят ум к добродетели: они лишь расчищают путь.
  

Сенека.

  

4

  
   Тайна жизни растения -- такая же, как тайна нашей жиз­ни, и физиолог напрасно надеется объяснить ее механичес­ким законом так же, как он объясняет машину, которую сам сделал. Мы не должны щупать пальцами святую святых жизни животной или даже растительной. Делая это, мы ниче­го не откроем, кроме внешности.
  

Торо.

  

5

  
   Вещь, которую мы видим через микроскоп и телескоп, становится незначительной.
  

Торо.

  

6

  
   Большая библиотека скорее рассеивает, чем поучает чита­теля. Гораздо лучше ограничиться несколькими авторами, чем необдуманно читать многих.
  

Сенека.

  

------------

  
   Лучше не знать многого из того, что можно знать, чем пы­таться познать то, что не может быть познано.
   Ничто так не развращает и не ослабляет умственной силы и не возбуждает так самомнения, как витание в областях непознаваемого. Хуже всего притворяться, что понимаешь то, чего не понимаешь.
  
  

9-я октября

  
   Тот, кто перенес сознание своей жизни в свое духовное "я", не может испытать зла ни в жизни, ни в смерти.
  

1

  
   Та материальная форма, в которой застает нас в этом мире пробуждение нашего сознания истинной жизни, пред­ставляет как бы пределы, ограничивающие наше духовное существо.
   Материя есть предел духа. Истинная же жизнь есть постепенное разрушение этого предела, кончающееся полным раз­рушением, полным освобождением -- смертью. Такое понимание жизни дает человеку полное спокойствие и в жизни и в смерти.
  

2

  
   Куда бы судьба тебя ни забросила, всюду с тобою твоя сущность, твой дух, средоточие жизни, свободы и силы, когда он верен закону бытия своего. Нет в мире внешних благ или величия, для которых стоило бы человеку нарушать единение свое с духом, расторгать свой союз с ним и подрывать цельность своей души внутренним разладом с самим собою.
   Укажи, что мог бы ты купить ценою такой жертвы?
  

Марк Аврелий.

  

3

  
   Человека иногда томит, радует живо сознанная им страш­ная противоположность между чем-то бесконечно великим и всемогущим, которое он сознает в себе, и чем-то узким и сла­бым, которое он чувствует в себе же.
  

4

  
   Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от духа есть дух.
   Не удивляйся тому, что я сказал тебе: должно вам родить­ся свыше.
   Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким рожденным от духа.
  

Ин. гл. 3, ст. 6--8.

  
  

5

  
   По многим соображениям душа добрых людей представ­ляется мне божественной и вечной, но, главным образом, по­тому, что душа лучших и мудрейших людей так переносится в будущее состояние, что кажется, будто все ее мысли сосредо­точены на вечности.
  

Цицерон.

  
  

6

  
   Только деятельное, нравственное, духовное, глубокое и религиозное сознание придает жизни все ее достоинство и энергию. Оно делает неуязвимым и непобедимым. Землю можно победить только именем неба. Все блага даются, кроме того, тому, кто ищет только мудрости. Только тогда бываешь сильнее всего, когда вполне бескорыстен, и мир у ног того, кого он не может обольстить. Почему? Потому что дух властвует над материей, и мир принадлежит богу. "Мужайтесь, -- сказал небесный голос, -- я победил мир".
   Боже, дай силы слабым, желающим доброго!
  

Амиель.

  

7

  
   Есть один высший разум, превосходящий все человеческие умы. Он далек и близок. Он выше всех миров и вместе с тем проникает во все существующее.
   Человек, который видит, что все вещи содержатся в высшем духе и что высший дух проникает все существа, не может относиться с презрением ни к какому существу.
   Для того, для кого все духовные существа одинаковы с высшим, не может быть места для заблуждения или для печали.
   Те, кто исполняют одни обряды, находятся в густом мраке, но те, кто предаются только бесплодным размышлениям о высшем разуме находятся в еще большей темноте.
  

Упанишада из Вед.

  

8

  
   Бог притягивает тех, которые хотят подняться до него. И потому неудивительно, что человек стремится к богу. Бог идет к людям, входит в людей. Нет ни одной души, которая была бы хороша без бога.
  

[Сенека].

  

------------

  
   Спасение от всего -- это сознание своей духовности. Что бы ни случилось с человеком, сознающим свою духовность, зло не может коснуться его.
  
  

10-е октября

  
   Человек, как животное, не может не противиться смерти; как духовное же существо, он не знает смерти и потому не может ни противиться смерти, ни желать ее.
  

1

  
   Причина, почему представление о смерти не оказывает того действия, какое оно могло бы оказать, заключается в том, что мы по своей природе, в качестве деятельных существ, по-настоящему совсем не должны думать о ней.
  

Кант.

  

2

  
   Жизнь не имеет ничего общего со смертью. Поэтому-то, вероятно, никогда не оставляет нас смутная надежда, затем­няющая разум и заставляющая сомневаться в верности наше­го знания о неизбежности смерти. Жизнь стремится упорст­вовать в бытии. Она повторяет, как попугай в басне, даже в ту минуту, когда его душат: "Это, это ничего!"
  

Амиель.

  
  

3

  
   В последние предсмертные минуты духовное начало остав­ляет тело и, оставляя его, соединяется ли с безвременным, внепространственным началом всего или переходит в другую, опять ограниченную форму, мы не знаем, знаем только то, что вслед­ствие смерти тело оставляется тем, что живило его, и стано­вится только предметом наблюдения.
  

4

  
   Смерть есть перемена или исчезновение предмета созна­ния. Само же сознание так же мало может быть уничтожено смертью, как перемена зрелища может уничтожить зрителя.
  

5

  
   Ты пришел в эту жизнь, сам не зная как, но знаешь, что пришел тем особенным я, которое ты есть, потом шел, шел, дошел до половины и вдруг не то обрадовался, не то испугался и уперся и не хочешь двинуться с места, идти дальше, по­тому что не видишь того, что там. Но ведь ты не видал тоже и того места, из которого ты пришел, а ведь пришел же ты. Ты вошел во входные ворота и не хочешь выходить в выходные.
   Вся жизнь твоя была шествие через плотское существова­ние; ты шел, торопился идти, и вдруг тебе жалко стало того, что совершается то самое, что ты не переставая делал. Тебе страшна большая перемена твоего положения при плотской смерти, но ведь такая большая перемена совершилась с тобою при твоем рождении, и из этого для тебя не только не вышло ничего плохого, но, напротив, вышло такое хорошее, что ты и расстаться с ним не хочешь.
  

------------

  
   Если мы верим, что все, что случалось с нами в нашей жизни, случалось с нами для нашего блага, -- а человек, ве­рующий в благое начало жизни, не может не верить в это, -- то мы не можем не верить, что и то, что совершается снами, когда мы умираем, совершается для нашего блага.
  
  

11-е октября

  
   Люди большей частью гордятся не тем, что достойно ува­жения, а тем, что им не нужно или вредно: властью, богатством.
  

1

  
   Нет того негодяя, который, поискав, не нашел бы негодя­ев в каком-нибудь отношении хуже себя и который поэтому не мог бы найти повода быть довольным собою.
  

2

  
   Кто сам не умеет читать и писать, не может учить этому других; как же может указывать людям, что им делать, тот, кто не знает, что ему самому делать?
  

Марк Аврелий.

  

3

  
   Есть люди, которые едва только послушают мудрых по­учений, как уже сами начинают поучать других. Они делают то же самое, что и больной желудок, который тотчас изверга­ет принятую пищу. Не подражай таким людям. Сначала хорошенько перевари в себе то, что ты услыхал, а не извергай прежде времени, -- иначе выйдет такая гадость, которая не может служить никому пищей.
  

Эпиктет.

  

4

  
   Гордость совсем не то, что сознание, человеческого досто­инства. Гордость увеличивается по мере внешнего успеха, со­знание своего человеческого достоинства, напротив, по мере внешнего унижения.
  

5

  
   Человек гордый уважает не себя, а то мнение, которое о нем составляют люди; человек с сознанием своего достоинства уважает только себя и презирает людское мнение.
  

6

  
   Есть еще ум в глупце, сознающим свою глупостъ; но, наверняка, нет ума в том, кто твердо уверен в своей мудрости.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

7

  
   Всю жизнь проведет глупец подле мудрого и нимало не познает истины, как никогда ложка не поймет вкуса пищи.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

8

  
   У человека, влюбленного в себя, есть то преимущество, что у него мало соперников.
  

Лихтенберг.

  

9

  
   Самонадеянный человек всегда ограничен. Одно -- при­чина другого. Он всегда ограничен, потому что самонадеян. И он самонадеян потому, что ограничен. Он сознает в себе невозможность произвести хорошее и потому уверяет себя, что хорошо все то, что он производит.
  

------------

  
   Гордость сначала так озадачивает, что люди поддаются внушению и начинают приписывать гордому человеку то самое значение, которое он себе приписывает; но внушение проходит, и гордый человек скоро становится смешным.
  
  

12-е октября

  
   Большого усилия требует всякое отступление от принятых обычаев. А между тем первый шаг к совершенствованию всегда связан с таким отступлением.
  

1

  
   Я должен поступать так, как я думаю, а не так, как думают люди. Правило это одинаково необходимо как в практичес­кой, так и в духовной жизни. Правило это трудно, потому что всегда вы найдете таких людей, которые думают, что они знают ваши обязанности лучше, чем вы сами. В мире легко жить согласно мирскому мнению, а в одиночестве легко сле­довать своему собственному; но велик тот человек, который среди толпы придерживается независимости своего уединения.
  

Эмерсон.

  

2

  
   Приноравливание к обычаям, до которых вам, в сущности, нет дела, -- вот на что тратятся ваши силы, что лишает вас досуга и стирает всю самобытность вашей природы. При за­нятии таким делом как трудно распознать, что вы такое на самом деле, не говоря уже о трате на пустяки наилучших ваших способностей. Такая жизнь губит душу и тело.
  

Эмерсон.

  

3

  
   Общество говорит человеку: "Думай, как думаем мы; верь, как верим мы; ешь и пей, как мы едим и пьем; одевайся, как мы одеваемся, -- или будь проклят". Если же кто не под­чинится ему, то оно превратит жизнь его в ад своими на­смешками, сплетнями, ругательствами, бойкотом и остракиз­мом. Но мужайся.

Люси Малори.

  

4

  
   Человеку, отступающему, до требованию своей совести, от установленных обычаев той среды, в которой он живет, надо быть очень строгим и внимательным к себе: всякая ошибка его, всякая слабость будет поставлена в вину ему и, главное, его отступление от раз принятого им решения.
  

5

  
   Когда мы, живя добродетельно, подвергаемся преследо­ванию злых людей и за привязанность к добродетели терпим от них осмеяние, не будем печалиться и скорбеть. Таково уж свойство добродетели, что она обыкновенно в людях злых возбуждает к себе ненависть. Завидуя тем, кто хочет жить праведно, и думая самим себе приготовить оправдание, если очернят славу других, злые люди ненавидят добрых, как идущих противоположным путем, и всячески стараются обесславить их жизнь. Но не будем сокрушаться, потому что ненависть злых служит признаком добродетели.
  

Иоанн Златоуст.

  
   ----------------
  
   Дурно раздражать людей, отступая от принятых ими обы­чаев, но еще хуже отступать от требований совести и разума, потворствуя людским обычаям.
  
  

13-е октября

  
   Государственное устройство -- какое бы то ни было -- до такой степени противно самым основным положениям хрис­тианства, что достаточно сказать, что люди живут государственной жизнью, чтобы этим сказать, что люди живут жизнью, вполне противной учению Христа.
  

1

  
   Там, где великие мудрецы имеют власть, подданные не замечают их существования. Там, где властвуют невеликие мудрецы, народ бывает привязан к ним и хвалит их. Там, где властвуют еще меньшие мудрецы, народ боится их, а там, где еще меньшие, народ презирает их.
  

Лао-Тсе.

  

2

  
   Для непробудившегося человека государственная власть -- это некоторые священные учреждения, составляющие орга­ны живого тела, необходимое условие жизни людей. Для про­будившегося человека -- это люди очень заблудшие, приписывающие себе какое-то фантастическое значение, не имеющее никакого разумного оправдания, и посредством насилия приводящие свои желания в исполнение. Все это для пробудившегося человека заблудшие и большею частью подкуп­ленные люди, насилующие других людей, точно такие же, как те разбойники, которые схватывают людей на дорогах и наси­луют их. Древность этого насилия, размеры насилия, органи­зация его -- не может изменить сущности дела. Для пробу­дившегося человека нет того, что называется государством; и потому нет оправдания всем совершаемым во имя государст­ва насилиям; и потому для него невозможно участие в них. Насилие государственное уничтожится не внешними средст­вами, а только сознанием пробудившихся к истине людей.
  

3

  
   Сила -- в обоюдной любви, слабость -- во взаимном со­перничестве. Соединяясь в любви -- мы держимся: разделя­ясь в раздоре -- мы падаем.
  

Люси Малори.

  

4

  
   Может быть, что для прежнего состояния людей было нужно государственное насилие, может быть, оно нужно еще и теперь, но люди не могут не видеть, не предвидеть того состояния, при котором насилие может только мешать мирной жизни людей. А видя и предвидя это, люди не могут не стремиться к осуществлению такого порядка. Средство осуществления этого порядка есть внутреннее совершенствование и неучастие в насилии.
  

------------

  
   Старайся жить так, чтобы насилие было не нужно тебе.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ЗАКОН БОГА И ЗАКОН МИРА СЕГО

  
   Одна только вера может сохранить человека в мире от за­блуждений и козней дьявола: она одна учит нас распознавать добро и зло; ею одною мы приобщаемся предметам духовным и божественным.
   В наше время верят многому тому, чему не следует ве­рить; истинную веру христианскую считают заблуждением и ересью, а мертвые обычаи принимают за веру. Между людьми произошло разделение: одна сторона обвиняет другую в ереси, и из-за этого возникают войны и распри, убийства, сожжение людей и многие другие грехи; так что веру теперь не легко уз­нать, ибо вся она смердит ересью и враждою. В таких обстоя­тельствах разумные люди должны хранить истинную веру, которая изложена апостолами и единожды дана была богом через И. Христа, и не увлекаться теми новыми верованиями, к которым теперь побуждают людей.
   Между первыми христианами апостолы установили равенство: никто не был ничем обязан друг другу, но все должны были любить друг друга и служить друг другу из любви, составляя одно тело, соединенное из многих членов, и имея главою Христа. Между ними не было правителей с языческими должностями: судей, городских советников. Хотя хрис­тиане жили под властью язычников, которым должны были платить дань, но сами не занимали языческих должностей. Так продолжалось более трехсот лет, до Константина: он первый вмешался в среду христиан с языческим господством и с чиновниками, которые приличествовали язычникам. Цель, к которой вели христиан апостолы, была гораздо возвышеннее и совершеннее, чем та, которую преследовали языческие влас­ти, ибо составлять одно тело и руководиться одним духом божиим в целях религиозных и нравственных гораздо выше, чем соблюдать ту земную справедливость, которая поддержи­вается языческими властями посредством разных принуди­тельных мер.
   Суды в судилищах хотя и помогают возвращению отнятой собственности, вводят в грехи, от которых христиане не ина­че могут избавиться, как отказавшись от таких судов. Христиане не должны никому причинять несправедливость и никого не обманывать, а причиненную несправедливость должны терпеливо переносить, не воздавая злом за зло.
   Взаимные отношения, установленные апостолам и между первыми христианами, основаны были на законе Христове, который определяет, как должно поступать с противниками веры, соблазнителями, еретиками их нужно увещевать и обличать сначала один на один, в случае же неуспеха -- при свидетелях, наконец, поведать о них церкви; если же они и церковь преслушают, то поступать с ними, как с язычниками и мытарями, т. е. не общаться с ними. В таком же смысле апостол запрещает общение с прелюбодеями и др. Такое евангельское устройство общества скорее может исправить испорченный род человеческий, чем языческое, при помощи царей земных и городских судей: при первом грешник может снова приобресть благодать божию, которой лишили его грехи, а при втором всем таким грешникам определена смерть.
   Итак, одного закона Христова было вполне достаточно для устроения общин первых христиан, и, руководясь им одним, они преуспевали в нравственном отношении: но потом, когда примешались к ним два закона, гражданский и папский, нравственность стала падать. Это признают те, ко­торые пишут хроники, и мы своими глазами видим, как эти два закона разрушают и умерщвляют веру и закон божий. Поэтому мы, поздние потомки, сидя как бы под тенью этих законов, неуверенно говорим о законе божием и управлении божием, ибо тьма этих двух законов заслоняет очи. Поэтому, так сказать, ощупью и гадая, я задаю вопрос: достаточно ли закона Христова, без приданных к нему законов человечес­ких, для того чтобы основать и устроить здесь, на земном пути, вполне христианскую религию? Я отвечаю, хотя и с тре­петом: да, достаточно и теперь, потому что и прежде его было достаточно для устроения христианского общества. Закон Христов не ослабляется ни от сопротивлений, которые ему оказывают, ни от множества обращенных к нему: напротив, от этого он приобрел еще большую силу, а потому его одного всегда достаточно. Далее, если его было достаточно для обра­щения неверующих к вере, то достаточно и для устроения в жизни и нравах, ибо последнее легче. А так как управление при помощи учения Христова лучше, чем с помощью челове­ческих примесей, то кто усомнится, что люди были бы совер­шеннее, руководясь законом божиим, чем напояя себя, как ядом, разными примесями.
   Право гражданское, или право языческих царей, имеет цель установить между людьми справедливость во всем, что касается тела человека и телесного имущества; напротив, право евангельское имеет целью духовное совершенствова­ние людей. Так как язычники полагают свое благо только ­безопасности тела и имущества, то они и держатся гражданского управления. Точно так же и те христиане, которые об­ратились в язычество, отвергнув бога и его закон, и стремятся только к земным удовольствиям, к свободе и покою в мире к телесному обогащению, те также стоят за светскую власть, которая ублажает их желаниям, а в случае опасности, угро­жающей их жизни или имуществу, употребляет в дело оружие или дает возможность судом возвратить потерянную собственность. Справедливость, которую стремится водворить светская власть, необходима для самих правителей: если бы один пошел на другого и вообще делал зло другому, то и царство бы разрушилось. О других добродетелях светская власть не заботится и потому кроме несправедливости допускает всякие другие грехи.
   0x08 graphic
Управление Христово устрояет человека духовно в добро­детелях и приводит его к такой невинности, при которой он может угодить богу и заслужить награду в вечности. При этом управлении человек совершенно иначе относится к телесным лишениям: не мстит за них и не ищет удовлетворения на суде, терпеливо переносит их.
   Между христианами установлено было равенство, и никто не должен был возвышать себя над другими; поэтому истинный христианин никогда не посмел бы сделаться царем над христианами. Кроме того, для христиан обязательна апостольская заповедь -- друг друга тяготы носить: как же добрый христианин может решиться сам быть бременем для других, сделавшись царем?
   Что царская власть есть тяжкое бремя для подданных, видно из того, что по смерти Соломона иудеи просили сына его об­легчить их от работы отца его жестокой и от ярма его тяжкого, а Ровоам, посоветовавшись с такими же безумцами, каким был сам, отвечал сурово: "Перст мой будет вам тяжелее хребта отца моего". Из этого видно, что и наимудрейший Соломон своей властью был тяжким бременем для народа.
   Сам Иисус Христос запретил ученикам своим возносить­ся друг над другом: "Цари господствуют над народами, и вла­деющие ими благодетелями называются. А вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий как служащий". И в Ветхом завете Гедеон отказался от предложения иудеев быть над ними царем и отвечал: "Не возобладаю аз вами, и не возобладает сын мой вами: господь да владеет вами".
   Вызвать в человеке любовь к богу нельзя принудительны­ми мерами: она основана на свободной воле человека и по­рождается словом божиим. Если же царь будет исправлять злых людей проповедью слова божия, то он обратится в свя­щенника и не станет прибегать к той власти, которая не иначе исправляет людей, как только вешая их.
   К людям, которые присваивают языческую власть для то­го, чтобы ценою страданий других устраивать себе роскош­ную жизнь, может быть применена ветхозаветная притча о деревьях, которые обратились к маслине, смоковнице и вино­градной лозе с просьбою царствовать над ними. Ни та, ни другая, ни третья не согласились, потому что должны были лишиться всего, что составляло их прелесть, и только тернов­ник ответил: "Если вы выбрали меня царем, то войдите под мою сень, а если не хотите, то пусть выйдет из меня огонь и пожрет кедры ливанские".
   Люди, обладающие дарами благодати божией, не променяют их на блага тела и света, на господство и повышение, зная, что все это влечет за собою жестокость, немилосердие, насилие, грабеж над своими же братьями: а терновник, ост­рый и жестокий, смело говорит: "Так как вы меня выбрали господином, то знайте, что я ваш господин и буду властвовать над вами так, что на иных и кожа не останется целою: я им обрежу крылья, обдеру мужика, как липу". А другой еще ска­жет на это: "Ничего! дери с мужика: оправится, как верба у воды". Люди, живущие в роскоши, с толстым брюхом, про­росшим салом, оправдывают такое отношение к простому на­роду.
   Ни один человеческий закон не может в такой степени содействовать нравственному совершенствованию людей, как закон божий. Закон Моисеев был хороший закон, но христи­анский правитель не может руководствоваться этим законом, так как он уже перенесен и заменен другим законом -- зако­ном Христовым, а закон Христов весь основан на любви к богу и ближнему.
   Вмешательство двух владык, светского и духовного, в христианскую церковь нарушило то состояние чистоты и не­винности, в котором она была установлена апостолами и пре­бывала триста двадцать лет. И хотя многие люди считают это вмешательство полезным для веры, но этот яд никогда не был и не будет верою, а всегда останется ядом, отравляющим лю­дей и мертвящим веру, а потому христиане должны помнить, что, соблюдая истинную веру, они не могут господствовать над другими по обычаю языческому. А между тем апостолы антихристовы считают эту светскую власть третьего частью церкви.
   По учению римской церкви, светская власть основана на св. писании и прежде всего на следующем тексте: "Спраши­вали его также и воины: а нам что делать? И сказал им: нико­го не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жало­ваньем" (Луки 3, 14).
   Эти слова сами по себе не могли бы наточить меча хрис­тианам, дабы они могли ими проливать человеческую кровь, но великий столп церкви римской (Августин), который силь­но поддерживает ее, чтобы она не пала, придал этому месту смысл острого меча между христианами. Он выражается так: "Если бы христианское учение совершенно осуждало войну, то обратившимся к Иоанну воинам скорее был бы дан спаси­тельный совет сложить оружие и оставить воинское звание; если же он велит им быть довольными своими оброками, то воинского звания не отвергает и войну не порицает".
   Второе место, на которое ссылается римская церковь, следующее: "Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от бога; существующие же власти от бога установлены" и т. д. (Римл. 13, 1 и дал.). Это главное основа­ние, на котором утверждают светскую власть ученые, и один магистр Пражского университета сказал мне, что и я должен признавать это, а если не признаю, то буду еретиком.
   Вот еще некоторые из доводов магистра в доказательство того, что закон человеческий, наказывающий людей за неко­торые поступки смертью, не противоречит закону божию: 1) заповедь "не убий" не запрещает наказание виновных смер­тью, ибо в таких случаях не судья убивает, а закон его к этому понуждает; 2) бог размножает жизнь и смерть, поэтому он может и убить: Аз убию и жити сотворю: цари же поставлены богом и потому могут так же поступать; 3) ап. Павел говорит: "Таковая творящий достойни смерти суть и небо без ума меч носит"; 4) в Евангелии: "Врагов же моих, тех, которые не хо­тели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною"; 5) Киприан по поводу ветхозаветной заповеди убивать идолопоклонников говорит, что, если такая заповедь была до пришествия Христова, тем более она должна соблю­даться по его пришествии, как это подтверждается словами ап. Павла: "Таковая творящий достойни смерти суть".
   В таком же роде толкуют заповедь "не убий" Августин и Иероним.
   Так же рассуждает об этом св. Григорий и снова св. Авгус­тин. Из всех этих доводов выходит, что бога хотят учинить двуустым так, чтобы одним устами он говорил: не убий, а другими - убий.
   Иисус теперь очень беден; не ходят больше за ним толпы народа, разве какой-нибудь отверженный и неразумный жалко тащится за ним, как муха из помой. Зато ученые очень богаты и славны в свете, много породили слуг божиих с ме­чом, и весь мир взирает на них. Взглянет мудрый света на Ии­суса, увидит, что он покинут всеми, облечен бедностью, терпит невзгоды, и бросит его и пойдет к ученым, что, по зако­нам своим, целыми толпами служат богу в церквах, на войне, при пытках, в государственных учреждениях под позорными столбами и у виселиц. За такую широкую службу Богу и ухва­тится мудрый света, а за Иисусом пойдет только безумец, и свет освищет его.
   Более всего противна учению Христову служба мечом потому что вся она состоит в оплате злом за зло. Хотя и огова­риваются, что меч поднимается за дело не свое, а божье; но бог ведает, насколько искрения эта оговорка: если бы так было, то люди, за причиненные себе обиды и несправедли­вости, не мстили бы: на деле же оказывается, что они не ос­тавляют без возмездия самой легкой обиды словом, а поруга­ние богу допускают. Христос, напротив, заповедал любить врагов своих и платить им добром за зло. Не принятый самарянами, он не позволил апостолам низвести огонь с неба. Христос больше заботился о душах врагов своих, чем о своих временных страданиях. Если бы люди верили словам Христа и следовали его примеру, то не было бы войн на земле. И бит­вы, и иные убийства, и всякие враждебные посягательства на других, и всякое возмездие злом за зло происходит только от­того, что не любим врагов своих и не переносим с терпением причиняемые нам обиды.
   С устройством истинно христианского общества, указан­ным в св. писании, меч и все деяния его, т. е. бои и всякие кровопролития, не имеют ничего общего, как противные призванию христиан и тем добродетелям, которые им прили­чествуют. Христиане соединены одною верою Христовой, молятся друг за друга: остави нам долги наша, якоже и мы ос­тавляем должником нашим, связаны между собою союзом любви и мира: может ли, после всего этого, какой-нибудь из давних монахов, прославленных святыми, доказать на осно­вании веры, что у христиан должны быть бои и убийства? Христиане, воздвигающие войны и совершающие другие кро­вопролития, только по имени христиане и последуют языч­никам, с тою только разницею, что язычники не знали бога и не имели участия в тех духовных благах, на которые имеют притязание христиане. Нельзя сравнивать бои между христи­анами и с боями иудейскими, ибо последние были допущены законом.
   Христиане, убивающие друг друга в боях, во всяком слу­чае лишены участия в духовных благах, обетованных Хрис­том. Если они будут оправдываться тем, что им приходится иметь слишком много дела с светом, и потому некогда думать о высших духовных предметах и постигать их, в таком случае им можно ответить коротко: напрасно они веруют во Христа, напрасно крестятся. Если же христиане считают себя участ­никами в страданиях Христовых и надеются на спасение, а в то же время распинают в себе Христа, убивая друг друга, тогда их ждет наказание и проклятия большие, чем язычников.
   Бои между христианами противны закону христианской любви, который возбраняет всякое враждебное посягательство на ближнего, на его тело душу имущество, честъ, -- делом или словом, а учит переносить безропотно несправедливости, которые причиняют нам другие.
   Взаимные же отношения между христианами апостол оп­ределяет так: "Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви (Римл. 13, 8). В этих словах сказывается разница между делами веры и делами языческого гос­подства: одни не могут быть другими. Поэтому и соединение язычества с христианством не могло состояться в самом нача­ле. Вначале одни находили утешение пить кровь Христову, другие проливать кровь человеческую; теперь же и те и другие соединились в общем служении богу: пьют кровь Христову и точат кровь своих ближних.
   Есть две крайности: или совершенно отвергнуть бога и отступиться от него, или всем сердцем прилепиться к нему. Но людям не легко ни то, ни другое: ибо человек не так порочен, чтобы всецело отвергнуть бога; с другой же стороны, не много найдется и таких, которые захотели бы всем сердцем прилепиться к богу. Вера, основанная на папских законах, представляет нечто среднее между тем и другим, и на этом большинство людей успокаивается. Она предписывает раз­личные добрые действия, лживые и мнимые, которые выра­жаются в разных внешних обрядах, и люди думают, что они соблюдают истинную веру, исповедая бога одними устами и выражая свое почитание одними внешними знаками.
  

Петр Хельчицкий (в 15 веке).

  
  

14-е октября

  
   Искусство есть человеческая деятельность, соединяющая людей в одном и том же чувстве. Если чувства эти хорошие, то деятельность искусства благотворна; и наоборот.
  

1

  
   Всегда, во всякое время и во всяком человеческом обще­стве есть общее всем людям этого общества религиозное со­знание того, что хорошо и что дурно, и это-то религиозное сознание и определяет достоинство чувств, передаваемых ис­кусством.
  

2

  
   Христианское искусство должно сделать то, чтобы чувства братства и любви к ближним, доступные теперь только лучшим людям общества, стали привычными чувствами, инстинктом всех людей. Вызывая в воображении всех людей чувства братства и любви, христианское искусство приучит людей в действительности испытывать те же чувства. Оно прокладывает в душах людей те рельсы, по которым естест­венно пойдут поступки людей, воспитанных таким искусством.
  

3

  
   Сущность христианского сознания состоит в признании каждым человеком своей сыновности богу и вытекающего из него единения людей с богом и между собой, как и сказано в Евангелии (Иоан. 17 -- 21), и потому содержание христиан­ского искусства -- это такие чувства, которые содействуют единению людей с богом и между собой.
  

4

  
   Произведениями христианского искусства могут быть только те произведения, которые соединяют всех людей без исключения, или тем, что вызывают в людях сознание одина­ковости их положения по отношению к богу и ближнему, или тем, что вызывают людях одно и то же чувство, хотя и самое простое, но не противное христианству и свойственное всем без исключения людям.
  

5

  
   Христианское учение так изменило идеал людей, что, как сказано в Евангелии, то, что было велико перед людьми, ста­ло мерзостью перед богом. Идеалом стало не величие фарао­на и римского императора, не красота грека или богатства Финикии, а смирение, целомудрие, сострадание любовь.
   Героем стал не богач, а нищий Лазарь; Мария Египетская не во время своей красоты, а во время своего покаяния; не приобретатели богатства, а те, которые отказываются от него, живущие не в палатах, а в катакомбах и хижинах.
  

6

  
   Назначение искусства в наше время в том, чтобы перевес­ти из области рассудка в область чувства истину о том, что благо людей в их единении между собою, и установить на место царствующего теперь насилия, то царство божие, т. е. любви, которое представляется всем нам высшею целью жизни человечества.
  

7

  
   Разнообразие чувств, вытекающих из религиозного со­знания, бесконечно, и все они новы, потому что религиозное сознание есть не что иное, как указание нового отношения человека к миру, тогда как чувства, вытекающие из желания наслаждения, не только ограничены, но давным-давно изведаны и выражены. И потому безверие высших европейских классов привело их и к самому бедному по содержанию ис­кусству.
  

------------

  
   Может быть, в будущем искусству откроются новые, еще высшие, чем теперешние, идеалы, и искусство будет осу­ществлять их; но в наше время назначение искусства ясно и определенно.
   Задача христианского искусства -- вызывание в людях чув­ства братского единения.
  
  

15-е октября

  
   Назначение человека есть соблюдение своей души. Со­блюдение же своей души есть возращение, расширение ее. Расширение это совершается любовью.
  

1

  
   "Ибо Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю мою, но волю пославшего меня отца; воля же пославшего меня отца есть та, чтобы из того, что он мне дал, ничего не погубить", сказано у Иоанна (6, 38 -- 39), т. е. сохранить, возрастить в ceбе, довести до высшей возможной степени божественности ту искру духовной жизни, которая дана, поручена мне, как дитя няньке. Что же нужно для того, чтобы испол­нить это? Не удовлетворение похоти не людская слава, а труд, борьба, лишения, страдания, унижения, гонения, то самое, что сказано много раз в Евангелии. И вот это самое, то, что нужно нам, и посылается нам в самых разнообразных формах, и в малых, и в больших размерах. Только бы мы сумели принять это, как следует, как нужную нам, а потому радостную работу, а не как нечто досадное, нарушающее наше животное существование, которое мы считаем жизнью.
  

2

  
   Дела праведных, это -- семена, которые иногда долго лежат неподвижно в почве истории, но, получив тепло и влагу, впитав в себя новые, здоровые соки, свежие силы, се­мена эти начинают произрастать, цвести и приносить плоды; посеянное же насилием и неправдой гниет, чахнет и бесслед­но исчезает.
  

Талмуд.

  

3

  
   Человек рожден для того, чтобы быть переделывателем того, что сделал человек, обличителем обманов, восстановите­лем истины и добра, подражая той великой природе, которая обнимает всех нас и которая ни минуты не спит на старом прошедшем, но всякий час исправляет сама себя, давая нам каждое утро новый день и с каждым часом новую жизнь.
  

Эмерсон.

  

4

  
   Назначение жизни человека есть и личное совершенство­вание, и служение тому делу, которое совершается всею жиз­нью мира.
   Пока есть жизнь в человеке, он может совершенствовать­ся и служить миру. Но служить миру он может, только совер­шенствуясь, а совершенствоваться, только служа миру.
  

5

  
   Совершенствоваться значит все более и более переносить свое я из жизни телесной в жизнь духовную для которой нет времени, нет смерти и для которой все благо.
  

6

  
   От пятилетнего ребенка до меня только шаг. От новорож­денного до пятилетнего страшное расстояние. От зародыша до новорожденного -- пучина. А от несуществования до заро­дыша отделяет уже не пучина, а непостижимость.
  

------------

  
   С детства и до смерти, когда бы ни наступила она, растет душа человека, все больше и больше сознает она свою духов­ность, приближается к богу, к совершенству. Знаешь ты или не знаешь, хочешь или не хочешь этого, движение это совер­шается. Но если знаешь и хочешь того, чего хочет бог, то жизнь становится свободной и радостной.
  
  

16-е октября

  
   Сознание в себе бога возможно для каждого человека. Пробуждение этого сознания и есть то, что в Евангелии назы­вается воскресением.
  

1

  
   Лепестки цветов опадают, когда плод начинает расти. Так отпадут от тебя твои слабости, когда начнет расти в тебе со­знание бога.
   Хотя бы в продолжение тысячелетий мрак наполнял про­странство, оно становится тотчас же светло, когда свет про­никает в него. Так и твоя душа: как бы долго она ни была поглощена мраком, она тотчас вся осветится, как только бог от­кроет в ней глаза свои.
  

Браминская мудрость [Рамакришна].

  

2

  
   Самоуважение происходит от нашего созерцания божества в своей душе. Основы самоуважения в религии. Лучший пример этого есть величие в смирении. Никакой аристократ, ни принц, рожденный на троне, не может сравниться в само­уважении с святым. Святой унижен потому, что, опираясь на величие бога, которого он чувствует в себе, он хочет быть униженным.
  

Эмерсон.

  

3

  
   Искусен тот, кто знает людей; но истинно просвещен тот, кто знает самого себя.
   Кто знает самого себя -- тот познает бога.
  

Восточная мудрость.

  
  

4

  
   Бог близко от тебя, он с тобой, он в тебе. Божественный дух пребывает в нас, всегда свидетель наших добрых и дурных дел, и как мы поступаем с ним, так и он поступает с нами. Человек не может быть хорош без бога.
  

Сенека.

  

5

  
   Если тебе тяжело, углубись в себя, и на известной глубине ты найдешь бога; а как только познаешь его в себе, все тяжелое станет легким; почувствуешь любовь и радость.
  

------------

  
   Если человек не чувствует в себе силы божьей, это не до­казывает того, что сила божья не живет в нем, а только то, что человек не научился еще сознавать ее в себе
  
  

17-е октября

  
   Если есть люди и есть бог, то не может не быть отноше­ния между богом и людьми. И то отношение, которое было в древние времена, не важнее, не обязательнее того, которое есть теперь. Теперешнее отношение понятнее и ближе нам, и потому не теперешнее отношение должно быть проверяемо древним, а наоборот.
  

1

  
   Как удивительно то, что мир терпит и воспринимает из высших откровений истины только самые древние и теперь уже несвоевременные, но всякое прямое откровение, всякую самобытную мысль считает ничтожною и большей частью старательно отвергает.
  

Торо.

  

2

  
   Религиозное сознание человечества не неподвижно, а не пере­ставая изменяется, более и более уясняясь и очищаясь.
  

3

  
   Когда кто-либо привязывается к одной какой-нибудь, хотя бы и верной, идее, то он, в сущности, попадает в то же положение, в каком находился бы человек, привязавший себя к истиной на известной ступени духовного роста, может быть помехой к этому росту и заблуждением на другой, более высокой ступени.
  

Люси Малори.

  

4

  
   Одно из самых вредных суеверий есть суеверие о том, что мир сотворен, что он произошел из ничего и что есть бог тво­рящий.
   В сущности, мы не имеем никакого основания и никакой нужды предполагать бога-творца (китайцы и индейцы не знают этого понятия), а между тем бог творец и промыслитель несовместим с христианским богом отцом, богом духом, частица которого живет во мне, составляет мою жизнь и про­явить и вызвать которую составляет смысл моей жизни, -- богом любовью.
   Бог творец равнодушен и допускает страдание и зло. Бог дух избавляет от страдания и зла и есть всегда совершенное благо.
   Есть я, познающий мир данными мне орудиями чувств и знающий внутренне своего отца бога, но бога творца я не знаю и не могу знать.
  

------------

  
   Есть много хорошего и в Коране, и в буддийских, и в кон­фуцианских книгах, и в писаниях стоиков, и в Библии, и в Упанишадах, и в Евангелии, но больше всего нужного и понятного в ближайших нам религиозных мыслителях.
  
  

18-е октября

  
   Прошедшего уже нет, будущее не наступило, есть только настоящее. В нем одном проявляется божественная свобод­ная сущность души человека.
  

1

  
   Тогда Иисус сказал им: еще на малое время свет есть в вас; ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма, а ходящий во тьме не знает, куда идет.
  

Ин. гл. 12, ст. 35.

  
  

2

  
   Каждый знает, что всякая привычка от упражнения уси­ливается и укрепляется. Например, чтобы сделаться хорошим ходоком, надо часто и много ходить; чтобы сделаться хорошим бегуном, надо много бегать; чтобы выучиться хорошо читать, надо много читать и т. д. Наоборот, если перестанешь делать то, к чему привык, то и сама привычка понемногу про­падет. Если ты, например, пролежишь 10 дней не вставая и потом станешь ходить, то увидишь, как слабы стали твои ноги. Значит, если ты хочешь привыкнуть к какому-нибудь делу, то тебе нужно часто и много делать это дело; и, наобо­рот, если ты желаешь отвыкнуть от чего-нибудь, то не делай этого. То же самое бывает и со способностями нашей души: когда ты сердишься, то знай, что ты делаешь не одно это зло, но что вместе с тем ты усиливаешь в себе привычку к гневу, -- ты подкладываешь дров в огонь. Когда ты поддался плотско­му соблазну, то не думай, что ты провинился только в этом -- и больше ничего: нет, ты в то же время усилил еще привычку к похотливым поступкам. Всякий разумный человек скажет тебе, что наши душевные недуги, наши злые помыслы и же­лания так именно и усиливаются. А потому, если ты не хо­чешь приучать себя к гневу, то всячески сдерживай свой гнев и не давай привычке нарастать. Но каким путем приобретается такая сила в борьбе с своими помыслами?
   В борьбе с соблазнительными мыслями бывает полезно искать общества людей более добродетельных, чем ты сам, или вспоминать и читать поучения мудрых людей, живших прежде тебя. Истинный борец -- тот, кто борется со своими порочными помыслами. Борьба эта святая и приближает тебя к богу. От успешности ее зависит спокойствие и счастие твоей жизни. Помни всегда два времени: одно -- настоящее время, в которое, уступив порочным помыслам, ты будешь наслаждаться похотью, и другое -- то, в которое, насытив­шись ею, ты будешь каяться и укорять, себя. Прими также в соображение то удовольствие, которое будешь испытывать, если воздержишься. Помни и то, что трудно будет воздер­жаться, если однажды преступил меру. Но если ты будешь ус­тупать своим порочным помыслам и уверять себя, что победишь завтра, а завтра скажешь то же самое, то ты этим до­ведешь себя до такой слабости, что на будущее время перестанешь даже замечать свои ошибки, а если и заметишь, то у тебя всегда найдется готовое оправдание для всех твоих порочных поступков.
  

Эпиктет.

  

3

  
   Помни, что если ты можешь сделать хорошее дело, то надо делать его сейчас, потому что пройдет случай и не возвратится.
  

------------

  
   Всякое раскаяние полезно, потому что оно есть всегда со­жаление о том, что не воспользовался настоящим так, как было свойственно той силе, которая проявляется в настоя­щем. Раскаяние есть напоминание о том, как должно поступать в настоящем.
  
  

19-е октября

  
   Смысл жизни открывается тотчас же тому, кто готов покориться тому, что откроется ему, и скрывается от того, кто вперед уже решил, что он признает истинным только такой смысл жизни, который не нарушит любимой им и привычной ему жизни.
  

1

  
   "Что такое я? Что должен я делать? Во что могу я верить и на что надеяться? к этому сводится все в философии", гово­рит философ Лихтенберг. Из этих вопросов главный -- сред­ний. Если человек узнает, что ему делать, то он узнает все, что ему нужно знать.
  

2

  
   О том, как сохранить платье от моли, железо от ржавчи­ны, картофель от гниения и т. п., мое мнение может изме­няться, но как сохранить от гниения душу, мне нечему учиться, мне надо только исполнять то, что я знаю.
  

Торо.

  
  

3

  
   Блажен тот, кто нашел свое дело: пусть он не ищет другого блаженства. У него есть дело и цель жизни.
  

Карлейль.

  

4

  
   Горе людям, которые видят, не зная что, которые стоят, не зная на чем.
  

Талмуд.

  

5

  
   Несчастны люди, не знающие смысла своей жизни, а между тем уверенность в том, что этого нельзя знать, так рас­пространена между людьми, что они даже гордятся, как мудростью, тем, что не желают знать этого.
  

Паскаль.

  

6

  
   Человек сидит в тюрьме и не знает, какой приговор о нем постановлен. У него остается всего час времени для того, чтобы узнать об этом, и если он узнает, что он приговорен к смерти, то этого часа достаточно, чтобы ему выхлопотать отмену этого приговора. Неужели же он употребит этот час не на то, чтобы узнать, каков приговор, а на игру в карты? Это было бы ни с чем не сообразно. А между тем так точно посту­пают люди, не думающие о боге и о вечности.
  

Паскаль.

  

7

  
   Всякая птица знает, где делать свое жилище. Зная, где ее жилище, она показывает, что знает свое назначение. Неужели человек, умнейшее из всех существ, не может знать того, что знает птица: в чем назначение его жизни?
  

Китайская мудрость.

  

------------

  
   Уразумение истинного смысла жизни или недоступно, если отыскивать смысл жизни всего мира, или так просто, что открывается малоумным и младенцам, если отыскивается смысл моей жизни -- что мне делать.
  

20-е октября

  
   Жизнь человека только тогда разумна, когда она понима­ется как исполнение долга, служение.
  

1

  
   Одно только мы знаем несомненно, что нас ждет смерть. "Подобно ласточке, пролетевшей через комнату, жизнь чело­века". Мы приходим, неведомо откуда, и уходим, неизвестно куда. Непроницаемая тьма позади, густые тени впереди. Когда придет наше время, какое значение будет иметь для нас то, что мы ели вкусные кушанья или не ели, носили или не носи­ли мягкие одежды, оставили большое состояние или не оста­вили никакого, пожинали лавры или были презираемы, счи­тались учеными или невеждами, -- сравнительно с тем, как мы употребили вверенный нам Господином талант.
  

Генри Джордж.

  

2

  
   Тот, кто признает луч божественной силы в мельчайших вещах мира, тот человек высокого понимания и высоких стремлений. Такой человек уважает себя и других и не пренебрегает ничтожными делами, но смотрит на них как на про­явления божеской силы.
  

Персидский Джелаледин Руми.

  

3

  
   Добродетель есть служение, которое обязан совершать человек самому себе. Если бы не было ни неба, ни бога, управ­ляющего миром, добродетель была бы все-таки обязательным законом жизни. Знать, что справедливо, и исполнять это -- в этом и обязанность и преимущество человека.
  

Рамаяна.

  

4

  
   Сходясь с человеком, думай не о том, чем он может быть полезен тебе, а о том, чем ты можешь служить ему.
  

5

  
   Нам дан несомненный закон всех действий наших, и дей­ствия по этому закону не могут быть ни остановлены, ни стеснены никакой властью. Исполнение этого закона воз­можно в тюрьме и под угрозой истязаний и смерти.
  

6

  
   Ясно то, что моя жизнь в этом божьем мире имеет значе­ние не самостоятельное, но служебное. Ясно, что в плотском смысле нам предстоит быть побежденными и предстоит умереть; это видят наши глаза, об этом говорит наш разум, об этом свидетельствует вся природа; таков закон жизни божьего мира, так угодно богу. И человек, который достиг этого понимания, мало-помалу, по мере уяснения этой простой ис­тины, все больше и больше теряет охоту бороться и враждо­вать с людьми за блага своей плотской жизни, за блага этого, как оказывается, чужого, временного и жестокого владыки.
  

Бука.

  

------------

  
   Ищите только для себя доброй, согласной с волею бога жизни -- и вы исполните предназначенное вам служение.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ЛАМЕНЭ

  
   Большие умы и горячие сердца, те люди, которые остав­ляют после себя глубокий след, представляют в своей жизни с особенной яркостью те самые ступени развития, которые проходятся, в большей или меньшей степени, всеми обыкно­венным людьми.
   Ступени эти такие: 1) Детская, внушенная вера, полное подчинение авторитету, спокойное и уверенное общение со всеми окружающими. 2) Углубление в сущность этой внушенной и принятой по доверию веры, невысказанные сомне­ния в ее истинности и особенный задор в ее утверждении и распространении. Одобрение и восхваление со стороны окру­жающих. 3) Попытка очистить принятое на веру вероучение от всего ложного, излишнего, суеверного, улучшить его и на нем основать жизнь; разрыв с прежде сочувствовавшими, их недоброжелательство, и, наконец, 4) совершенное освобож­дение от принятого по доверию учения, признание только того, что согласно с разумом и совестью, сознание своего одиночества среди людей и единства с богом, высокая и малого числа близких, и страх и ненависть большинства и -- конец.
   Все люди, хотят они или не хотят этого, более или менее сознательно проходят эти ступени. Сначала 1) полное дове­рие, потом 2) иногда чуть заметные, но все-таки сомнения, потом 3) иногда самые слабые, но все-таки попытки кое-как утвердить свое понимание жизни и, наконец, 4) становление лицом к лицу с богом, полное познание истины, одиночество и -- конец.
   Все люди проходят эти состояния, но у Ламенэ они про­явились особенно сильно и плодотворно.
   Фелиситэ Ламенэ родился в Бретани в 1782 году. В 1816 он был посвящен в священники. Хотя Ламенэ был всегда ре­лигиозен с детства, он пошел в священники не по одному своему желанию. Из писем Ламенэ видно, что он стал свя­щенником только потому, что на этом настаивали его близ­кие. Родные его, видя его религиозность, хотели употребить ее на пользу церкви. И действительно, Ламенэ, сделавшись священником, все силы свои посвятил на служение своей ка­толической церкви, в истинности которой он не сомневался. Ламенэ видел упадок веры в обществе и народе и старался поднять ее, доказав ее истинность преимущественно тем, что католичество самая распространенная религия, признавае­мая большинством человечества. По его тогдашнему мнению, истинность не постигается отдельным человеком, истина по­стигается только совокупностью людей. Наибольшее количество признает католичество и потому истинность католиче­ства несомненна. А так как католичество представляет из себя высшую истину, то этой истине должно подчиняться и государство. Государство не может быть без религии, религия не может быть без церкви, церковь -- без папы.
   Таково было тогда убеждение Ламенэ. В этом духе напи­сано им одно из первых его сочинений: "Опыт о равнодушии в делах веры". Это был первый фазис душевного состояния Ламенэ, -- веры без сомнений. Так как Ламенэ возлагал на­дежды на государственную власть как на защитницу католи­ческой религии, то эти мысли сблизили его с крайними за­щитниками монархической власти, и он стал писать в газете "Консерватор". В газете этой он занимал исключительное по­ложение, и, в то время как сотрудники его писали в защиту и пользу монархии, Ламенэ всегда и прежде всего имел в виду религию; монархическая власть интересовала его только в той мере, в которой она могла содействовать торжеству като­личества. Но скоро Ламенэ увидал, что интересы власти и ре­лигии не только не одинаковы, но большей частью противо­положны; так что даже иногда власти выгодно притеснять ре­лигию. Увидав это, Ламенэ изменил свой взгляд и, перейдя в другую газету, стал уже от власти требовать не помощи для религии и союза с ней, а полной свободы и невмешательства в дела религии. Ламенэ не мог остановиться и на этом и вско­ре пошел еще далее и стал требовать отделения церкви от го­сударства и, осуждая правительственную власть, невольно стал на сторону революционеров, оправдывая революцию 1830 года. Это был второй фазис душевного состояния Ламенэ.
   Во время революции 30-го года Ламенэ стал в сотрудничестве с Монталамбером, Лакордером издавать журнал "Бу­дущность", в котором проповедывалось: 1) отделение церкви от государства, 2) гарантии личности, 3) уничтожение палаты пэров и крайностей централизации, 4) уничтожение обяза­тельного ценза и установление всеобщего голосования. В этой газете он высказывал мысль о том, что как государственная власть не должна вмешиваться в церковные дела, так и цер­ковная власть не должна участвовать в государственных делах, и потому папа должен отказаться от светской власти, а духовенство от государственного жалованья. Такие мысли не могли найти сочувствия в Риме. Предвидя это, Ламенэ поехал туда, надеясь убедить папскую власть в необходимости таких уступок, ради удержания народов во власти церкви. Но в Риме Ламенэ не был принят папой, и на его предложение ему не дали никакого ответа. Уже сильно разочарованный в на­дежде обновить католичество, Ламенэ вернулся в Париж и еще некоторое время продолжал издавать свой журнал, в ко­тором высказывал мысль о необходимости изменения форм католичества, для того чтобы оно могло продолжать властво­вать над народами. Это был третий фазис.
   В 1832 году вышла папская энциклика, осуждавшая все мысли, выраженные Ламенэ, и, как ни тяжело было Ламенэ отказаться от всего того, чему он верил и служил, он признал неизлечимость, неисправимость католичества. С этого време­ни он прервал все сношения с Римом и написал свое знаме­нитое сочинение "Слова верующего". В форме библейских псалмов и евангельских притч Ламенэ в этом сочинении на­падает на существующий экономический и политический строй, стоящий в противоречии с требованиями религии. Книга эта тотчас же была осуждена папой. И тогда Ламенэ уже совсем отделился от церкви и посвятил последние годы своей жизни служению народу, это был четвертый и последний фазис.
   Последние годы своей жизни Ламенэ провел вдали от по­литической деятельности, почти в уединении и бедности, по­святив себя исключительно литературным занятиям. Он, между прочим, кончил набросок "философии" и написал 0x08 graphic
одно из лучших комментарий к четырем Евангелиям.
   Основная мысль Ламенэ, которую он выражал во всех своих книгах, статьях и речах (когда он был депутатом в пар­ламенте), в том, что народ должен быть сам решателем своих судеб и устроителем своей жизни. Как и в защите католичес­кой церкви, он руководствуется тем же принципом, что носи­телем истины и нравственного совершенства может быть не отдельный человек, а совокупность людей -- толпа, народ и в своем пределе человеческий род. Предоставляя полную власть народу, Ламенэ, однако, не переставая доказывал, что никакие внешние реформы и перемены в области государст­венного устройства не могут улучшить положение народа, если народ не будет постоянно стремиться к нравственному совершенствованию. "Желайте лишь справедливого, -- гово­рил он народу. -- Справедливость всегда восторжествует. Уважайте право даже тех, кто попирает ваше право. Пусть безопасность всех без исключения будет для вас священна. Долг для всех и всегда обязателен. Если вы раз нарушите долг, где вы остановитесь? Беспорядку не помогают беспо­рядком. В чем обвиняют вас ваши враги? В том, что вы хотите заменить вашим господством их господство, хотите злоупот­реблять властью, как злоупотребляют они, -- в том, что вы питаете мысли о мести, тиранические намерения. Отсюда не­определенный страх перед вами, которым ваши враги ловко пользуются, чтобы продолжить ваше рабство".
   "Ничто невозможно в социальной области без духовной работы в общественных глубинах", -- говорил он.
   К социалистическим и коммунистическим системам Ламенэ всегда относился отрицательно. По его мнению, учения эти не принимают во внимание законы человеческой приро­ды, заменяя естественный ход жизни насилием власти. Он не одобрял этих учений преимущественно за то, что все они имели в виду лишь материальные цели и не признавали необ­ходимости религии. Во всяком общественном переустройстве он считал необходимым не материальные, а духовные цели, достигаемые победой разума и долга над страстями.
   В начале пятидесятых годов Ламенэ заболел и, почувство­вав, что болезнь его была смертельной, призвал своего друга Барбэ и назначил его распорядителем при его жизни в доме во время болезни и после смерти по завещанию. Кроме того, он оставил письменное заявление, что желает быть погребен­ным среди бедных и как бедный: на могиле просил не ставить никакого памятника, тело должно быть перенесено прямо на кладбище и не вносимо в церковь. Несмотря на все попытки духовенства вернуть его к церкви, Ламенэ, как и раньше, на все такого рода попытки отвечал кротким, но решительным отказом принять священника. Он умер спокойно и твердо с той же живой верой в бога, с которой жил все время своей со­знательной жизни. Последние слова его были: "Я чувствую, что конец пришел, надо покориться воле божией, мне будет хорошо, когда я буду с ним". И в самые последние минуты он повторил несколько раз: "Это счастливая минута". Он умер 27 февраля 1854 года.
   Дело Ламенэ, "loeuvre", как говорят французы, большое и далеко не оцененное. Он, как и все большие умы и горячие сердца, проложил тот путь, по которому неизбежно пойдет и идет уж человечество, путь освобождения от внешней, отрешенной от жизни, ложно-христианской веры и установления того основного христианского учения, которое изменяет как жизнь отдельного человека, так и всего человеческого общества.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

21-е октября

  
   Как бури волнуют воды и уничтожают их прозрачность, так и страсти, тревоги, страхи, смущая душу, мешают челове­ку сознавать свою сущность.
  

1

  
   Люди с великой и прекрасной душой всегда спокойны и довольны; люди, ничтожные духом, все недовольны и печальны.
  

Манчжурская пословица.

  

2

  
   Люди затрудняются, беспокоятся и волнуются только тог­да, когда они заняты внешними делами, от них не зависящи­ми. В этих случаях они тревожно спрашивают себя: "Что я стану делать? что-то будет? что из этого выйдет? как бы не случилось того или другого". Так бывает с теми, которые по­стоянно заботятся о том, что им не принадлежит.
   Наоборот, человек, занятый тем, что от него самого зависит и полагающий свою жизнь в работе самосовершенствования, не станет так тревожить себя. Если бы он и стал беспокоиться о том, удастся ли ему держаться истины и избегать лжи, то я сказал бы: успокойся, -- то, что тревожит тебя, находится в твоих собственных руках; гляди только за своими мыслями и поступками и старайся всячески исправлять себя. Так и не говори: "Что-то будет?" Все, что ни случится, ты обратишь себе в поучение и пользу.
   - А если я умру в борьбе с несчастиями?
   - Ну что же? В таком случае ты умрешь смертью человека
честного, совершая то, что ты должен совершать. Нужно же тебе все равно умереть, и смерть должна же застать тебя за каким-нибудь делом. Я был бы доволен, если бы смерть застала меня за делом, достойным человека, за делом добрым и полезным всем людям; или чтобы она застала меня в то время, когда я стараюсь исправлять себя.
Тогда я мог бы под­нять руки к богу и сказать ему: "Господи, ты знаешь сам, насколько я воспользовался тем, что ты дал мне для понимания твоих законов. Упрекал ли я тебя? Возмущался ли против того, что со мною случилось? Уклонялся ли от исполнения своего долга? Благодарю тебя за то, что я родился, за все дары твои. Я пользовался ими довольно, возьми их назад и распорядись ими как тебе угодно, -- ведь они твои!"
   Может ли быть лучшая смерть? Чтобы дожить до такой смерти, тебе не нужно многого лишиться, хотя, правда, этим самым ты много приобретешь. Если же ты захочешь удержать то, что не твое, то ты непременно потеряешь и то, что твое.
   Кто хочет иметь успех в мирских делах, тот не спит по целым ночам напролет, постоянно хлопочет и суетится, под­делывается к сильным людям и вообще поступает как подлый человек. И в конце концов чего он всем этим добился? Он до­бился того, что его окружают некоторыми почестями, что его боятся и что он, сделавшись начальником, распоряжается другими людьми. Неужели же ты не захочешь сколько-ни­будь потрудиться для того, чтобы освободить себя от всех таких забот и спать спокойно, ничего не боясь и ничем не му­чаясь? Но знай, что такое спокойствие души не достается да­ром.
  

Эпиктет.

  
  

3

  
   Кто положил свою жизнь в свете разумения и служит ему, для того не может быть отчаянных положений в жизни, тот не знает мучений совести, не боится одиночества и не ищет шумного общества, такой человек имеет высшую жизнь, не бежит от людей и не гоняется за ними. Его не смущают по­мыслы о том, надолго ли дух его заключен в плотской оболоч­ке: поступки такого человека будут всегда одинаковы, даже в виду близкой смерти. Для него одна забота -- жить разумно в мирном общении с людьми.
  

Марк Аврелий.

  

4

  
   Только когда человек ясно узнает свое место в мире, оп­ределится и настроение его души. Когда же настроение души, определится, то прекратится всякое душевное волнение. Когда же прекратится душевное волнение, то наступит полное спокойствие души, и человек, обладающий таким ненаруши­мым душевным спокойствием, сделается способен к работе мысли. Работа же мысли делает человека восприимчивым ко всему истинному.
  

Китайская мудрость.

  

5

  
   Истинная сила человека не в порывах, а в ненарушимом спо­койствии.
  

------------

  
   Всегдашнее спокойствие невозможно, но, когда наступают времена спокойствия, надо дорожить ими, стараться про­длить их. Это те времена, в которые возникают, уясняются и укрепляются мысли -- руководители жизни.
  
  

22-е октября

  
   Убедиться в том, что не должно осуждать брата, можно уже потому, что сотни раз приходилось и приходится раскаиваться в том, что осудил брата, а никогда в том, что не осудил его
  

1

  
   Когда ты видишь, что человек заблуждается, не гневайся на него: пойми, что нельзя нарочно заблуждаться. Никто не может хотеть, чтобы рассудок его затемнялся. Заблуждаю­щийся -- тот, кто искренно принимает ложь за истину.
   Но бывает и так, что люди не заблуждаются, а нарочно не принимают истины даже тогда, когда она раскрыта перед ними до полной очевидности. Они не принимают ее не пото­му, что не могут понять ее, а потому, что она обличает их злые дела, отнимает у них оправдание их пороков. Эти люди также заслуживают не гнева, а сострадания, потому что они больны не телом, а душою.
  

Эпиктет.

  
  

2

  
   Время проходит, но сказанное слово остается.
  

3

  
   Если толпа ненавидит кого-нибудь, надо, прежде чем судить, внимательно исследовать, почему это. Если толпа при­страстилась к кому-нибудь, надо тоже внимательно исследовать это, прежде чем судить.
  

Китайская мудрость.

  

4

  
   Обуздывать свой язык есть признак великой добродетели.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

5

  
   Наши тревоги зависят преимущественно от того, что мы стараемся исправлять других, забывая о своем собственном исправлении.
  

Люси Малори.

  

6

  
   Душа человеческая не добровольно, а силой отвращается от правды и добра: чем яснее это уразумеешь, тем кротче бу­дешь относиться к людям.
  

Марк Аврелий.

  

------------

  
   Если считаешь нужным осудить ближнего, то осуждай его в глаза. И осуждай так, чтобы не вызвать недоброго к себе чувства.
  
  

23-е октября

  
   Совесть есть сознание божественного начала, живущего в нас.
  

1

  
   "Совесть! Детские заблуждения, предрассудки воспита­ния, -- слышу я дружные голоса мнимых мудрецов. -- В уме человека нет ничего, кроме того, что дано опытом", -- гово­рят они.
   Даже больше, они отвергают очевидное и всеобщее согла­сие всех народов, и против поразительного единства сужде­ния всех людей о том, что добро и что зло, они разыскивают какой-нибудь известный им одним пример (как будто свой­ства всех людей могут быть уничтожены извращением како­го-нибудь описываемого путешественником темного народ­ца) и полагают, что как только доказано, что есть уроды, то общее свойство всего человечества уже ничего не значит.
   "Все, -- говорят они, -- если содействуют общему благу, то делают это только ради своей выгоды". Но почему же есть люди, которые служат общему благу для своей явной невыго­ды? Как это идти на смерть ради своей выгоды?
   Конечно, каждый действует для своего блага, но если нет нравственного, духовного блага, то объяснить выгодой мож­но только поступки злых людей. Какая ужасная философия была бы та, при которой нельзя было бы объяснить доброде­тельные поступки иначе, как подыскав для них подлые по­буждения.
   Совесть! Да, совесть верный судья добра и зла, совесть -- это то, что делает человека подобным богу, только совесть составляет превосходство природы человека. Без совести в человеке нет ничего, что возвышало бы его над животным, кроме печального преимущества блуждать без какого-нибудь руководства от заблуждения к заблуждению.
  

Руссо.

  

2

  
   Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори то­го, что несогласно с правдой. Поступай так, и ты исполнишь всю задачу своей жизни.
   Никто не может насиловать твою волю; на нее нет ни вора, ни разбойника; не желай неразумного, желай общего блага, а неличного, как большая часть людей.
   Задача жизни не в том, чтобы быть на стороне большинст­ва, а в том, чтобы жить согласно с внутренним, сознаваемым тобою законом.
  

Марк Аврелий.

  

3

  
   Тысячи внешних голосов зовут нас куда-то в сторону, но только один внутренний, слабый голос совести может быть нашим надежным руководителем.
  

Люси Малори.

  

4

  
   Всем людям свойственно грешить.
   Различие между людьми бывает в степени угрызений со­вести после греха.
  

Альфиери.

  

------------

  
   Нельзя бороться с требованиями совести -- это требования бога, и потому лучше сразу покориться им.
  
  

24-е октября

  
   Если бы основа жизни всех нас не была бы одна и та же, ничем нельзя бы было объяснить испытываемое нами чувство сострадания.
  

1

  
   Ничем нельзя смягчить нашего гнева, даже справедливо­го, так быстро, как сказавши гневающемуся: "Да ведь он -- несчастный!" Ибо что дождь для огня, то и сострадание для гнева. Пусть всякий человек, вспылив гневом против другого человека и задумав причинить ему страдание, живо предста­вит себе, что он уже сделал это, и видит теперь его страдаю­щим духовно или телесно или в борьбе с нуждой и нищетой и может сказать себе: это дело моих рук. Если не другое что, то это может потушить его гнев.
  

Шопенгауэр.

  

2

  
   Прямой путь или правило поведения, которому надо сле­довать, недалеко от людей. То, что далеко от людей, т. е. несо­гласно с их природой, не должно быть принимаемо за правило поведения. Плотник, вытесывающий топорище, имеет перед собою образец того, что делает. Взяв в руки топорище того топора, которым он тешет, он смотрит на него с той и другой стороны и, после того как сделал новое топорище, рассматривает их оба, чтобы видеть, насколько они сходны; так и мудрый человек, который питает к другим такие же чув­ства, какие он питает к себе, находит верное правило поведения. Он не делает другим того, что он не желает, чтобы ему сделали.
  

Конфуций.

  

3

  
   Когда ты бранишь человека и враждуешь с ним, ты забы­ваешь, что люди -- твои братья, и ты делаешься им врагом, вместо того чтобы быть их другом. Этим ты сам себе вредишь, потому что, когда ты перестал быть добрым и общительным существом, каким тебя бог создал, и вместо того стал диким зверем, который подкрадывается, раздирает и губит свою жертву, тогда ты потерял самую дорогую свою собственность. Ты чувствуешь потерю кошелька с деньгами, почему же ты не чувствуешь своего убытка, когда ты потерял свое лучшее богатство: доброту души?
  

4

  
   Есть много людей, более несчастных, чем ты. Это изречение, правда, не служит кровлей, под которой можно было бы жить, однако оно достаточно для того, чтобы под ним укрыться от ливня.
  

Лихтенберг.

  

5

  
   Ты стонешь от своих несчастий. Если б ты помнил то, что испытывают другие, ты меньше жаловался бы на свои страда­ния.
  

Солон.

  

------------

  
   Истинное сострадание начинается только тогда, когда, поставив себя в воображении на место страдающего, испыты­ваешь действительное страдание.
  
  

25-е октября

  
   Человек, сознающий свое назначение, этим самым и со­знает свое достоинство. Сознает же свое назначение только человек религиозный.
  

1

  
   Царь спросил святого человека: думаешь ли ты обо мне? Святой отвечал: думаю, когда забываю бога.
  

Саади.

2

  
   Мы чтим бога каждый раз, когда чувствуем жизнь наших ближних так же, как нашу собственную жизнь.
  

Иосиф Мадзини.

  

3

  
   Ничто так не характеризует человека, как его обращение с дураками.
  

Амиель.

  

4

  
   Стоит освободить себя от обязанности уважения к одному человеку на том основании, что он дурной, глупый, неиспра­вимый, и не будет уже того предела неуважения к людям, до которого мы допустим себя.
  

5

  
   Пора бы, наконец, человеку узнать себе цену. Что же, в самом деле, разве он какое-нибудь незаконнорожденное су­щество? Подобает ли ему прятаться и робко озираться по сторонам? Нет, пусть голова моя твердо и прямо держится на плечах. Жизнь дана мне не напоказ, а для того, чтобы я жил ею. Я сознаю свою обязанность говорить правду, чистую правду на всех перекрестках. Я должен заботиться не о мнении людей обо мне, а об истинном своем назначении.
  

Эмерсон.

  

6

  
  
   Свобода лица -- величайшее дело, на ней и только на ней может вырасти свобода народа. В себе самом человек должен уважать свою свободу и чтить ее не менее, чем в ближнем, чем в целом народе.
  

Герцен.

  

------------

  
   Только человек, сознающий себя духовным существом, может сознавать человеческое достоинство свое и других людей, и только такой человек не унизит ни себя, ни ближнего поступком или положением, недостойным человека.
  
  

26-е октября

  
   Для нравственной жизни важность дела измеряется не ве­щественным значением дела и его возможными последствия­ми, а только степенью доброго усилия.
  

1

  
   Большинство людей, желая исправить свою жизнь, более желают совершить что-нибудь трудное и необыкновенное, чем очистить свои желания и отказаться от самоугождения в обыкновенных обязанностях своего положения. А между тем последнее гораздо важнее первого.
  

По Фенелону.

  

2

  
   Тот, кто не исполняет того дела, которое он чувствует, что должен бы сделать, только потому, что оно кажется ему слишком малым, обманывает самого себя. Он не делает его не потому, что оно слишком мало, а потому, что оно слиш­ком велико для него.
  

Пёзей.

  

3

  
   Ты не обязан доводить работу до конца, но и не должен уклоняться от нее.
   Поручивший тебе работу надежен.
  

Талмуд.

  

4

  
   Если человек не считает себя призванным к исполнению поручения, посольства, он не может быть просвещенным че­ловеком.
  

Китайская мудрость.

  
  

5

  
   Человек познает себя не думая, но действуя. Только в усилиях исполнить должное он узнает себе цену.
  

Гёте.

  

6

  
   Перенести свое я из телесного в духовное -- значит созна­тельно желать только духовного. Тело мое может желать те­лесного, но душа не желает и не хочет желать ничего телесного, но не может уйти из тела точно так же, как я не желал бы того, чтобы меня тянуло к земле, но, что бы я ни делал, где бы я ни был, я не уйду от этого. И так же, как, несмотря на то, что тело мое не переставая тянется к земле, я отделяюсь от нее, двигаюсь, хожу, прыгаю, в этом моя телесная жизнь, то же самое с душою и телом. Тело не переставая тянет меня к себе, а я отделяюсь от него, даже пользуюсь им, живу духовно. В этом моя истинная жизнь.
  

------------

  
   Ничто так не вредит нравственному совершенствованию, как пренебрежение к делам, которые считаются неважными в мирском смысле.
  
  

27-е октября

  
   Истинная религия не может быть противна разуму.
  

1

  
   Не верьте тому, чтобы в деле религии можно бы было не доверять разуму. Вера в силу разума лежит в основании вся­кой другой веры. Нельзя верить в бога, если мы умаляем зна­чение той способности, посредством которой мы познаем бога. Если после добросовестного и беспристрастного ис­пользования наших лучших способностей известное вероуче­ние кажется нам противоречивым или не согласным с глав­ными истинами, в которых мы не сомневаемся, мы, несо­мненно, должны воздержаться от веры в это учение. Я более убежден в том, что моя разумная природа от бога, чем в том, что какая-либо книга есть выражение его воли.
  

Чаннинг.

  

2

  
   Если бог, как предмет нашей веры, выше нашего разуме­ния и мы не можем обнять его разумом, то из этого еще не следует, что мы должны пренебрегать деятельностью разума, считая ее вредною.
   Хотя предметы веры, без всякого сомнения, находятся вне круга нашего разумения, выше его, однако разум и по от­ношению к ним имеет такое важное значение, что мы без не­го обойтись никак не можем.
  

Федор Страхов.

  

3

  
   Еще наивен, как взрослый ребенок, тот, кто может се­рьезно верить, что когда-то какие-то нечеловеческие сущест­ва растолковали нашему человеческому роду существование и цель его и всего мира. Нет иного откровения, кроме мыслей мудрецов, хотя мысли их и подвержены заблуждению, -- по участи всего человеческого, и часто облекаются в форму уди­вительных аллегорий и мифов, принимая тогда название от­кровений. И потому, казалось бы, все равно, полагаться ли на свои мысли или на чужие, потому что мысли, которые пере­даются нам как откровения, все-таки только человеческие мысли. И все же -- обыкновенно люди более склонны пола­гаться на чужие головы, обладающие будто бы сверхчелове­ческими источниками мысли, чем на свои собственные. Впро­чем, если принять в расчет все умственное неравенство лю­дей, то, пожалуй, мысли одного действительно могут казаться сверхъестественным откровением для другого.
  

Шопенгауэр.

  

4

  
   Стараются сделать невозможным не только высказывание и передачу истины, но даже самое размышление о ней и от­крытие ее, с самого детства отдавая голову на обработку духо­венству, которое так глубоко вдавит колею, в которой впредь будут двигаться основные мысли, что они в большинстве случаев сложатся и установятся на всю жизнь.
  

Шопенгауэр.

  

5

  
   Свет остается светом, хотя слепой и не видит его.
  

6

  
   Доколе свет в вас, веруйте в свет, да будете сынами света.
  

Ин. гл. 12, ст. 36.

  

------------

  
   Не подавлять свой разум, как этому учат лжеучители, нужно для того, чтобы познать истину, а напротив, очищать напрягать его, проверять им все, что предлагается.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ОТКРОВЕНИЕ И РАЗУМ

(Из "Исповеди Савойского викария" Руссо)

  
   То, что выдают за откровение бога, только унижает бога, приписывая ему человеческие страсти. Вместо того, чтобы уяснить понятие о Великом Существе, частные догматы только запутывают его; вместо того чтобы облагородить наше поня­тие о боге, они унижают его, к тайнам непостижимым, кото­рые окружают его, они прибавляют бессмысленные противо­речия, делающие человека гордым, нетерпимым, жестоким; вместо того чтобы установить мир на земле, они вносят борь­бу. Я спрашиваю себя, зачем это, и не знаю, что отвечать. Я вижу в этом только преступление людей и несчастие чело­вечества.
   Мне говорят, что необходимо было откровение для того, чтобы научить людей служить богу: в доказательство этого приводят различия верований, которые учреждены в мире, и не хотят видеть того, что это различие происходит именно от откровений. Как только народы вздумали заставить говорить бога, каждый заставил его говорить по-своему, заставил его сказать то, чего сам хотел. Если бы мы слушали только то, что бог говорит в сердце человека, была бы только на религия на земле.
   Говорят: нужно однообразной богопочитание; но богопочитание, которого требует себе бог, это богопочитание сердца; оно всегда однообразно, если оно искренно. Безумно воображать, что для бога так важно одеяние священника, пос­ледовательность слов, которые он произносит, и движения, которые он совершает перед алтарем, и его коленопреклоне­ния. Нет, друг мой, стой во весь рост, и ты будешь все-таки достаточно близок к земле. Бог хочет, чтобы ему поклоня­лись в духе и истине, и в этом обязанность всех религий, всех стран и всех людей.
   Рассматривая развитие сект, которые царствуют на земле и которые взаимно упрекают друг друга во лжи и заблужде­нии, я спрашивал: какая же из них настоящая? и все отвечали мне: моя. Каждый говорил: "Только я один и мои сторонники думают правильно, все остальные заблуждаются". "Но почем вы знаете, что ваша секта истинная?" -- "Потому что бог ска­зал это". -- "А кто вам сказал, что бог сказал это?" -- "Мой священник, он хорошо знает. Мой священник говорит, чтобы я верил так, как он говорит, -- я так и верю, он уверяет меня, что все, не согласные с ним, лгут, и я их не слушаю".
   Как! -- думал я: неужели истина не одна? И то, что спра­ведливо у нас, может быть несправедливо у вас? Если способ убеждения того, кто идет верным путем, и того, кто заблужда­ется, один и тот же, то чем же отличается один от другого? Выбор, стало быть, есть дело случая; и обвинять людей за это значит обвинять их за то, что они родились в такой, а не в другой стране.
   Или все религии хороши и приятны богу, или есть одна, которую он предписал сам людям и за непризнание которой он наказывает, в таком случае он, верно, дал несомненные и явные признаки, по которым можно узнать эту истинную ре­лигию. Признаки эти должны быть одинаково доступны всем людям, великим и малым, ученым и невеждам, европейцам, индейцам, африканцам, диким.
   Если бы была религия на земле такая, за неисповедание которой накладывают вечные мучения, и если где бы то ни было есть хоть один искренно. ищущий правды смертный, ко­торый бы не был убежден ее очевидностью, то бог такой ре­лигии самый жестокий и несправедливый тиран.
   Мне говорят: "Подчини свой разум". Но это может ска­зать мне только тот, кто меня обманывает. Мне нужно дока­зательство, чтобы подчинить мой разум.
   Так как все люди одной породы со мною, то все, что чело­век может постигнуть естественным путем, могу постигнуть и я, и всякий человек может ошибаться так же, как и я: если я верю тому, что мне говорят, то верю не потому, что это гово­рит тот или другой человек, но потому, что он доказывает мне то, что говорит. И поэтому свидетельства людей в сущности суть только свидетельства моего же разума и ничего не при­бавляют к тем естественным средствам, которые бог дал мне для познания истины. Апостолы истины, что можете вы ска­зать мне такого, в чем бы я не был судья? -- "Сам бог сказал это: слушайтесь его откровения. Вот как бог сказал". -- "Это великое слово, но кому же он сказал это?" -- "Он сказал это людям". -- "Почему же я ничего не слыхал об этом?" -- "Он поручил другим людям передать вам его слова". -- "Хорошо: стало быть, люди будут говорить мне о том, что сказал бог? Не лучше ли было бы, если бы бог прямо сказал мне? Для него бы было это не труднее, а я бы был избавлен от возмож­ности обмана". -- "Но он свидетельствует истину своих слов, утверждая посланничество своих апостолов". -- "Ка­ким образом?" -- "Чудесами". -- "Где эти чудеса?" -- "В книгах". -- "А кто сделал эти книги?" -- "Люди". -- "А кто видел эти чудеса?" -- "Люди, которые утверждают их". -- "Как, опять свидетельства людские! Все люди, которые рассказыва­ют мне о том, что рассказывают другие люди. Сколько людей между богом и мною! Однако все-таки рассмотримте, све­римте. Ах, если бы бог избавил меня от всего этого труда, разве я с меньшим усердием служил бы ему!"
   И заметьте, в какое ужасное рассуждение мы теперь во­влекаемся, какая нужна ученость для того, чтобы различать все эти древности, рассматривать, взвешивать, сличать про­рочества, откровения, факты, все памятники веры, предло­женные во всех странах мира, для того чтобы определить время, место, авторов и условия. Какую точность критики нужно иметь, чтобы разобраться между памятниками настоя­щими и предполагаемыми, чтобы сличить возражения с отве­тами, переводы с оригиналами; чтобы судить о беспристрас­тии свидетелей, об их здравом смысле, об их просвещении, чтобы решить, не исключили ли, не прибавили ли, не пере­ставили ли чего-нибудь; чтобы уничтожить те противоречия, которые остаются, для того, чтобы судить о значении молча­ния противников, о том, что против них говорилось, узнать, известно ли было им то, что говорили против них, и т. д. и т. д.
   Признав, наконец, эти памятники несомненными, нам придется перейти к доказательствам действительности посланничества их авторов. Надо знать вероятия возможности осуществления предсказания без вмешательства чудесного, надо знать дух языков, чтобы уметь различать, что в этих язы­ках предсказания и что в них только ораторская форма, какие события естественные и какие сверхъестественные, решить, до какой степени человек ловкий мог обмануть глаза простых людей, удивить даже людей образованных, найти признаки настоящего чуда и ту степень действительности, по которой оно должно быть признано и за непризнание его можно нака­зывать, сравнить доказательства истинных и ложных чудес, найти верные правила, чтобы различать их, решить наконец для чего бог для утверждения своего слова употребляет сред­ства, нуждающиеся в подтверждении, точно как будто он на­рочно забавляет людей и умышленно избегает средств, кото­рые бы могли убедить их.
   Допустим, что величие божие может спуститься до того, чтобы сделать одного человека органом своей священной воли; разумно ли, справедливо ли требовать, чтобы весь род человеческий повиновался голосу этого избранного, не сде­лав явным его призвания? Справедливо ли, в виде утверждения его призвания, сделать несколько особенных знаков перед небольшим количеством темных людей, тогда как все остальные люди узнают про это только по слухам? Если при­знать справедливыми все чудеса, которые народ и темные люди говорили, что видели, то всякая секта была бы одна на­стоящая и было бы больше чудес, чем естественных событий. Неизменный порядок вещей более всего утверждает меня в признании мудрости божией. Если бы порядок этот допускал так много исключении, я не знал бы, что и думать о нем, и я слишком твердо верю в бога, чтобы верить в такое количест­во чудес, недостойных его. Чудеса же, про которые вы гово­рите, совершались в темных углах, в пустынях, там, где легко удивить зрителей, уже готовых всему поверить. Кто скажет мне, сколько нужно очевидцев для того, чтобы сделать чудо достоверным? Если ваши чудеса, которые делаются для дока­зательства вашего учения, нуждаются еще в доказательстве, то к чему они? Можно было и вовсе их не делать.
   Остается теперь еще рассмотреть самый главный вопрос в провозглашаемом учении, а именно то, что если те, которые говорят, что бог делает чудеса, говорят тоже, что и дьявол часто подражает им, то самые лучшие засвидетельствованные чудеса не решают дела: и так как волхвы фараона при самом Моисее производили те же чудеса, которые он делал по воле бога, то ничто не мешало им утверждать в отсутствие Мои­сея, что чудеса их делаются во имя бога. Так что, доказав уче­ние посредством чудес, чтобы не смешать дело дьявола с де­лом божиим, приходится доказывать чудеса посредством уче­ния.
   Учение, происходящее от бога, должно иметь священ­ный, божественный характер. Оно должно не только уяснить смутные представления наши о божестве, но оно должно предложить нам нравственное учение и правила, соответствующие свойствам, которые мы приписываем божеству.
   Так что, если бы учение представляло нам только бес­смысленные положения, если бы оно возбуждало в нас чувст­во отвращения к нашим ближним, если бы оно представляло нам бога гневного, ревнивого, мстительного, пристрастного, ненавидящего людей, бога войны и сражений, всегда готово­го уничтожить и раздавить, всегда говорящего о мучениях, наказаниях и хвастающегося тем, что он наказывает невин­ных, мое сердце не было бы привлечено к такому ужасному богу. Ваш бог не мой бог, сказал бы я этим сектантам. Бог, который начинает с того, что избирает себе один народ и ис­ключает остальной род человеческий, не может быть общим отцом людей; тот, кто предназначает к вечному мучению большинство своих созданий, не есть милосердый и добрый бог, которого мне открыл мой разум.
   Относительно догматов разум говорит мне, что они долж­ны быть ясны, прозрачны и поразительны своей очевидностью. Вера утверждается пониманием, лучшая из всех религий самая ясная; та же, которая наполняет тайнами, противоре­чиями то богопочитание, которое она проповедует, заставля­ет меня вследствие этого самого остерегаться ее. Обожаемый мною бог не бог мрака. Он дал мне разум не для того, чтобы запретить мне употребление его. Когда мне говорят, чтобы я подчинил свой разум, я вижу в этом оскорбление его творцу.
  
  

28-е октября

  
   Как ощущение боли есть необходимое условие сохране­ния нашего тела, так и страдания суть необходимые условия нашей жизни от рождения и до смерти.
  

1

  
   Как наше тело лопнуло бы, если бы прекратилось давле­ние на него атмосферы, так если бы прекратилось давление на людскую жизнь нужды, тягостного труда и всякого рода превратностей судьбы, -- надменность людей возросла бы хотя и не до опасности лопнуть, но все же до явлений необузданнейшей дури и даже умопомешательства.
  

Шопенгауэр.

  

2

  
   Врач прописывает одному больному одно лечение, друго­му другое, так и провидение прописывает нам болезни, уве­чья и прискорбные потери.
   Как предписание врача клонится к восстановлению здо­ровья больного, так точно и случайности, которым провиде­ние подвергает человека, клонятся к нравственному оздоровлению его, к восстановлению связи его оторванного личного существования с общей жизнью всего человечества.
   Итак, принимай все то, что выпадает тебе на долю, как принимают больные лекарства врача. Восстановление здоро­вья тела -- вот смысл этих горьких лекарств: но ведь для все­общей разумной природы сохранение каждым существом своего назначения так же важно, как для больного сохране­ние здоровья тела.
   Поэтому тебе надо приветствовать все то, что с тобой при­ключается, даже самое горькое, и по смыслу таких случай­ностей есть здравие и цельность мироздания. Природа, живая его разумом, действует разумно, и все, что от нее исходит, безошибочно содействует сохранению единства.
  

Марк Аврелий.

  
  

3

  
   Страдание -- это побуждение к деятельности, а только в ней мы чувствуем нашу жизнь.
  

Кант.

  

4

  
   Благо для человека переносить несчастия этой земной жизни, ибо это влечет его в священное уединение его сердца, где он находит себя как бы изгнанником из своей родной земли и обязанным не доверяться никаким мирским радостям. Благо для него также встречать противоречиям упреки, когда о нем дурно думают, говорят, хотя бы намерения его были чисты и поступки правильны, ибо такой образ действий дер­жит его в смирении и является противоядием пустой славе. В этом благо, главным образом, потому, что в такие минуты, когда нас в миру презирают, не уважают и лишают любви, мы можем беседовать с тем богом, который живет в нас.
  

Фома Кемпийский.

  

5

  
   Если бы бог давал нам таких наставников, о которых мы знали бы достоверно, что они посланы им, то мы ведь пови­новались бы им свободно и радостно.
   Мы и имеем таких наставников: это нужда и вообще все несчастные случаи жизни.
  

Паскаль.

  

6

  
   Только в буре вполне выказывается искусство мореплава­теля, только на поле сражения испытывается храбрость воина; мужеству же человека познается только по тому, чем он явля­ется в затруднительных и опасных положениях жизни.
  

Даниэль.

  

7

  
   И то, что мы называем счастием, и то, что мы называем несчастием, одинаково полезно нам, если мы смотрим на то и на другое как на испытание.
  

8

  
   Не привыкай к благоденствию -- оно преходяще: кто вла­деет учись терять, кто счастлив -- учись страдать.
  

Шиллер.

  

9

  
   Мучения, страдания испытывает только тот, кто, отделив себя от жизни мира, не видя тех своих грехов, которыми он вносил страдания в мир, считает себя не виноватым и потому возмущается против тех страданий, которые он несет за грехи мира.
  

------------

  
   Как справедлива по мысли легенда о вечном жиде, в наказа­ние обреченном на вечную жизнь без смерти, так же справедли­ва была бы легенда о человеке, в, виде наказания обреченном на жизнь без страданий.
  
  

29-е октября

  
   Для каждой входящей в сознание людей истины, заме­няющей прежнее заблуждение, бывает период, когда заблуж­дение явно и очевидна истина, долженствующая заменить его, но заблуждение продолжает по инерции владеть людьми. В такие периоды не столько нужны разъяснения истины, сколько пример жизни, согласной с нею.
  

1

  
   Я всегда удивляюсь тому, как могут короли так легко ве­рить тому, что в них все, и народ -- верить про себя, что он ничто.
  

Монтэнь.

  

2

  
   Нет ничего заразительнее примера. Он заставляет нас со­вершать поступки, которые мы никогда не совершили бы без воздействия примера. И потому общение с развратными, чувственными и жестокими людьми губит душу. И наоборот.
  

3

  
   Кто не мыслит самостоятельно, тот находится под внуше­нием другого, мыслящего за него. Отдать кому-нибудь в собственность свою мысль есть более унизительное рабство, чем отдавать кому-нибудь в собственность свое тело.
  

4

  
   Если ты чувствуешь желание подражать тому, что делают вокруг тебя люди, непременно остановись и подумай, разум­но ли или нет следовать общему примеру. Великие преступ­ления и бедствия личные и общественные происходят только от необдуманного следования внушению.
  

5

  
   Кто боится нестрашного и не содрогается перед действи­тельно страшным, тот, следуя ложному мнению, вступает на злой путь погибели.
  

Буддийская мудрость [Дхаммапада].

  

6

  
   Наша главная и самая трудная обязанность, как членов общества, состоит в том, чтобы уметь пользоваться благами общества, но не подчиняться его ярму: быть готовым воспри­нимать мысли и убеждения других, но твердо держаться священного права своего суждения; воспринимать побуждения от других, но действовать по требованиям своей души; дейст­вовать с другими, но следовать своей совести; уметь соеди­нять уважение к мнению других и самоопределение.
  

Чаннинг.

  

------------

  
   Злое внушение уничтожается только добрым внушением. Средство же доброго внушения самое могущественное есть добрая жизнь.
  
  

30-е октября

  
   Себялюбие, переходящее известные пределы, есть душев­ная болезнь. Доведенное до высшей степени, оно проявляется той душевной болезнью, которая называется манией величия.
  

1

  
   Люди думают, что самоотречение нарушает свободу. Та­кие люди не знают, что только самоотречение дает нам ис­тинную свободу, освобождай нас от нас самих, от рабства нашей развращённости. Наши страсти -- самые жестокие ти­раны; только уступи им, и будешь в самом жестоком рабстве без силы вздохнуть свободно. Только самоотречение избавляет от этого рабства.
  

Фенелон.

  

2

  
   Себялюбие нужно только для сохранения отдельной жиз­ни тела, и когда оно проявляется в этих пределах, оно естественно и законно. Когда же разум, по свойству своему предназначенный на разрешение всякой отделенности, употребляется на утверждение этой отделенности, тогда себялюбие становится вредным и мучительным.
  

3

  
   Полное отречение от себя есть жизнь божеская, себялюбие не нарушаемое ничем, есть жизнь ниже животной. Разумная жизнь человека есть постепенный переход от жизни животной к жизни божеской.
  

4

  
   Беспристрастие также редко, как и справедливость. Лич­ный интерес есть неисчерпаемый источник самообманов для самооправдания. Число людей, желающих видеть правду, чрезвычайно мало. Над людьми властвует страх перед исти­ной, если только эта истина им не полезна. Люди житейской философии считают истину чем-то таким, что может быть до­пущено, может быть и не допущено в жизни. И вот таким об­разом предрассудок самолюбия защищает все предрассудки мышления, которые вытекают из этой уловки эгоизма. Единственный желаемый человечеством прогресс -- это увеличе­ние наслаждений. Самопожертвование -- это наслаждение великих душ -- никогда не было законом общества.
  

Амиель.

  
  

5

  
   Наслаждающихся и самодовольных мыслителей и худож­ников не бывает. Единственный несомненный признак присутствия призвания есть самоотвержение, есть жертва собой для проявления вложенной в человека на пользу другим людям силы. Без мук не рождается и духовный плод.
   Учить тому, сколько козявок на свете, рассматривать пятна на солнце, писать романы и оперу -- можно с личными целями, но учить людей их благу, которое не только в отрече­нии от себя и в служении другим, и выражать сильно это уче­ние нельзя без самоотречения.
   Недаром умер Христос на кресте, недаром жертва страда­ния побеждает все.
  

------------

  
   Трудность необходимого освобождения себя от себялю­бия заключается в том, что себялюбие есть необходимое ус­ловие жизни. Оно необходимо и естественно в детстве, но должно ослабевать и уничтожаться по мере уяснения разума и, главное, проявления истинной любви. Ребенок не чувствует укоров совести за свое себялюбие, но по мере уяснения разу­ма и проявления любви себялюбие все более и более ослабе­вает и при приближении смерти должно совершенно уничто­житься.
  
  

31-е октября

  
   Ничто не препятствует так сильно распространению ис­тины, как упорство в удержании древнего, освященного вре­менем предания.
  

1

  
   Говорят: бог создал человека по образу своему. Это зна­чит, вероятно, то, что человек по своему образу создал бога.
  

Лихтенберг.

  

2

  
   В склонности верить в то, что нам говорят, заключается добро и зло. Именно эта склонность делает возможным по­ступательное движение общества и именно она делает это поступательное движение столь медленным и мучительным; каждое поколение, благодаря ей, без усилия получает достаю­щееся ему по наследству знание, приобретенное тяжелым трудом, и каждое поколение, благодаря ей, оказывается пора­бощенным ошибками и заблуждениями своих предшествен­ников.
  

Генри Джордж.

  

3

  
   Человечество медленно, но не останавливаясь, движется вперед, к все большему и большему уяснению истины о смысле и значении своей жизни и установлению жизни, сообразной с этим уясненным сознанием. И потому понимание людьми своей жизни и самая жизнь человеческая постоянно изменяются. Люди, более чуткие к истине, понимают жизнь сообразно тому высшему свету, который им виден, и соответственно этому свету устраивают свою жизнь, люди менее чуткие держатся прежнего понимания жизни и прежнего строя жизни и стараются отстоять его.
   Так что в мире всегда есть рядом с людьми, указывающи­ми передовое, последнее выражение истины и старающимися жить соответственно этому выражению, люди, отстаивающие прежнее -- отжившее и уже ненужное понимание ее и преж­ние порядки жизни.
  

4

  
   Из всех обманов веры самый жестокий -- внушение ложной веры детям. Он состоит в том, что ребенку, спрашивающему у старших, живших прежде его и имевших возможность познать мудрость прежде живших людей, о том, что такое этот мир и его жизнь и какое отношение между тем и другим, отвечают не то, что думают и знают сами эти старшие, а то, что думали люди, жившие тысячи лет тому назад и во что никто из больших уже не верит и не может верить. Вместо ду­ховной, необходимой ему жизни, о которой просит ребенок, ему дается губящий его духовное здоровье яд, от которого он может исцелиться только величайшими усилиями и страда­ниями.
  

------------

  
   Неуважение к преданию не сделало 1/1000 того зла, которое производит это уважение к обычаям, законам, учреждениям, не имеющим уже в наше время никакого разумного оправдания.
  
  

НОЯБРЬ

1-е ноября

  
   Человек, считающий себя хозяином своей жизни, не бы­вает смиренен, потому что думает, что он ничем ни перед кем не обязан. Человек же, полагающий свое назначение в служе­нии богу, не может не быть смиренен, так как постоянно чув­ствует себя не исполнившим своих обязанностей.
  

1

  
   И сказали апостолы господу: умножь в нас веру.
   Господь сказал: кто из вас, имея раба пашущего или пасу­щего, по возвращении его с поля скажет ему: пойди скорее садись за стол?
   Напротив, не скажет ли ему: приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне, пока буду есть и пить, и потом ешь и пей сам?
   Станет ли он благодарить раба сего за то, что он исполнил приказание? не думаю.
   Так и вы, когда исполните все поведенное вам, говорите: мы рабы ничего нестоющие, потому что сделали, что должны были сделать.
  

Лк. гл. 17, ст. 5 -10.

  

2

  
   Скромность истинно добрых людей выражается в забве­нии: они так поглощены тем, что сейчас делают, что упускают из виду то, что уже сделали.
  

Китайская пословица.

  
  

3

  
   Человек, стоящий на цыпочках, не может долго стоять. Человек, сам себя выставляющий, не может светить. Кто доволен самим собою, тот не может прославиться. Кто хвастается, тот не может иметь заслугой. Кто горд, тот не может возвыситься. Перед судом разума такие люди подобны отбросам пищи и вызывают отвращение всех. Поэтому тот, кто имеет разум, не полагается на себя.
  

Лао-Тсе.

  

4

  
   Чем глубже спускается человек в самого себя и чем ничтож­нее он представляется себе, тем выше он поднимается к богу.
  

Фома Кемпийский.

  

5

  
   Для исповедующего христианское учение достижение всякой ступени совершенства вызывает потребность вступле­ния на высшую ступень, с которой открываются еще высшие, и так без конца. Исповедующий закон Христа всегда чувству­ет себя несовершенным, не видя позади себя пути, который он прошел, а видя всегда впереди себя тот путь, который он не прошел еще.
  

6

  
   Человек, когда живет, нежен и гибок. Когда он умирает, он делается жестким и сухим.
   Все вещи, трава, так же как и деревья, нежны и гибки, пока они живут. Когда они умирают, они делаются черствы и сухи. Жесткое и крепкое, это -- спутники смерти. Мягкое и нежное -- спутники жизни. Поэтому тот, кто силен руками, не победит. Когда дерево стало крепко, оно обречено на смерть. Сильные и большие находятся внизу, нежные и мяг­кие наверху их.
  

Лао-Тсе.

  

7

  
   Тот, кто ищет учености, растет с каждым днем и все боль­ше и больше возвышается в глазах людей.
   Тот, кто ищет добродетели, с каждым днем умаляется и становится все ниже и ниже в глазах людей.
   Он умаляется все больше и больше до тех пор, пока не дойдет до полного смирения. Когда же он дойдет до полного смирения, тогда он становится совсем свободен и против своей воли становится учителем людей.
  

Лао-Тсе.

  

------------

  
   Помни, что ты не имеешь ни на что никакого права, что ты раб того начала, которое дало тебе жизнь, и потому у тебя есть только обязанности.
  
  

2-я ноября

  
   Поступок, сделанный только для славы людской, всегда дурной, какие бы ни были его последствия. Поступок, в котором в равной доле участвовало желание добра и желание славы людской, -- поступок безразличный. Хороший поступок только такой, в котором главная побу­дительная причина -- исполнение воли бога.
  

1

  
   Свободное существо, которое отдается самому себе, этим же самым отдает себя дьяволу; в нравственном мире нет зем­ли без хозяина, а неопределенные земли принадлежат лука­вому.
  

Амиель.

  

2

  
   Если бы ты ведал, из какого источника текут людские суждения и интересы, то перестал бы домогаться одобрения и похвалы людей.
  

Марк Аврелий.

  

3

  
   Если заботишься об одобрении людей, то никогда ни на что не решишься. Оценки людей бесконечно разнообразны. Ты скажешь: "Я ищу одобрения хороших людей", -- но ведь хорошими людьми ты называешь тех, которые, ты знаешь, одобрят предполагаемый тобою поступок.
  

4

  
   Мы не довольствуемся нашей истинной внутренней жизнью, мы хотим жить еще другою, воображаемой жизнью в мыслях людей, и мы заставляем себя казаться для этого не тем, что мы в действительности. Мы непрестанно трудимся, украшая это воображаемое существо, и пренебрегаем дейст­вительным. Если мы обладаем спокойствием, верностью, ве­ликодушием, мы стараемся как можно скорее возвестить об этом, с тем чтобы присвоить эти добродетели воображаемому существу.
   Чтобы придать эти качества воображаемому существу, мы способны лишить себя их. Мы готовы быть трусами, только бы прослыть за храбрых.
  

Паскаль.

  

5

  
   В каждом хорошем поступке есть доля желания одобре­ния людей. Беда, если поступок делается только для славы людской: если же в желании добра и участвует доля желания одобрения добрый поступок остается добрым. Но насколько бы он был лучше, если бы делался только для бога.
  

------------

  
   Пусть одобрение людей будет последствием твоего поступ­ка, а не целью.
   Для того чтобы приучить себя жить только для бога, хорошо делать такие дела, о которых никто никогда не узнает. Делай такие дела и ты узнаешь особенную радость
  
  

3-е ноября

  
   Есть только один непреложный закон -- закон божий, общий всем людям; закон же человеческий может быть законом только до тех пор, пока он не несогласен с законом бога.
  

1

  
   Иисус, отвечая им, сказал: мое учение -- не мое, но по­славшего меня; кто хочет творить волю его, тот узнает о сем учении, от бога ли оно, или я сам от себя говорю.
  

Ин. гл. 7, ст. 16 -- 17.

  

2

  
   Что такое голос долга, если не внушение бога?
   Но, может быть, это предписание вашего же воображе­ния? Повелительное наклонение вашей беседы с самим со­бой?
   Или, может быть, это только отзвук человеческих мне­ний, покорность требованиям общественного мнения?
   Но нет: если бы это был закон, нами самими выдуман­ный, мы могли бы простить себе нарушение его, могли бы от­менить его. Но мы чувствуем, что сила этого закона вне нашей власти и что мы не можем пренебречь им.
   Не можем допустить и того, чтобы это было влияние об­щественного мнения, потому что голос этот часто поднимал нас выше общественного мнения, давал нам силы бороться с несправедливостью толпы, бороться во имя добра одному и без надежды успеха. Скорее вы уверите меня, что дневной свет есть произведение моих глаз или общественного мнения, чем в том, что сознание добра не есть прямое сознание бога.
   Как ощущения учат нас тому, что вне нашего тела, так со­знание бога -- тому, что вне нашей духовной личности, учит нас тому, что справедливость, доброта, правда не суть произ­ведения моей личности, а вложены в меня богом.
  

Мартино.

  

3

  
   Первая трудность, представляющаяся теперь для осу­ществления закона Бога, состоит в том, что существующие человеческие законы прямо противоположны ему.
  

4

  
   Законы человеческие хороши и ценны, лишь поскольку они со­образуются с законом бога, применяя и развивая его. И дурны всегда, когда противоречат этому закону, и в таком случае мы не только вправе, но и обязаны уничтожить их.
  

Иосиф Мадзини.

  
  

5

  
   Всякому человеку, для того чтобы приступить к изучению важнейших вопросов жизни, необходимо прежде решения их еще опровергнуть веками нагроможденные и всеми силами изобретательности ума поддерживаемые постройки лжи по каждому из самых существенных вопросов жизни.
  

6

  
   Учреждение правительства есть в сущности явный при­знак того, что человек потерял в общественной жизни сознание своей божественности и потому должен прибегнуть к внешней власти. Потеряв это сознание, он должен опираться на внешний закон. Внешний же закон всегда ошибочен. Если бы каждый человек удерживал это сознание, единое с сознанием своих ближних, не могло бы быть этого разлада, но когда сознание это ослабевает, становятся необходимыми ис­кусственные средства для поддержания его, и таким образом с ослаблением сознания своего единства возникает форма правительства, не представляющая действительного выражения жизни всего народа, но только внешне принудительную власть правящего класса.
  

По Карпентеру.

  

------------

  
   Закон божий противоречит закону человеческому: что же делать? Скрыть закон Бога и провозгласить человеческий? Это делают уже 1900 лет, но закон божеский становится все виднее и виднее и внутреннее противоречие все сильнее и му­чительнее. Остается одно: заменить закон человеческий законом бога.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

БОЖЕСКОЕ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

  
   Это было в 70-х годах в России, в самый разгар борьбы ре­волюционеров с правительством.
   Генерал-губернатор южного края, здоровый немец, с опу­щенными книзу усами, холодным взглядом и безвыразительным лицом, в военном сюртуке, с белым крестом на шее, сидел вечером в кабинете за столом, с четырьмя свечами в зе­леных абажурах, и пересматривал и подписывал бумаги, ос­тавленные ему правителем дел. "Генерал-адъютант такой-то", выводил он с длинным росчерком и откладывал.
   В числе бумаг был и приговор к смертной казни через по­вешение кандидата Новороссийского университета Анатолия Светлогуба за участие в заговоре, имеющем целью низверже­ние существующего правительства. Генерал, особенно нахму­рившись, подписал и эту. Белыми, сморщенными от старости и мыла, выхоленными пальцами он аккуратно сравнял края листов и отложил в сторону. Следующая бумага касалась на­значения сумм на перевозку провианта. Он внимательно читал эту бумагу, думая о том, верно или неверно высчитаны суммы, как вдруг ему вспомнился его разговор с своим помощником о деле Светлогуба. Генерал полагал, что найден­ный у Светлогуба динамит еще не доказывает его преступно­го намерения. Помощник же его настаивал на том, что кроме динамита было много улик, доказывающих то, что Светлогуб был главой шайки. И, вспомнив это, генерал задумался, и под его сюртуком с ватой на груди и крепкими, как картон, лац­канами неровно забилось сердце, и он стал так тяжело ды­шать, что большой белый крест, предмет его радости и гор­дости, зашевелился на его груди. Можно еще воротить прави­теля дел и если не отменить, то отложить приговор.
   "Воротить? Не воротить?"
   Сердце еще неровнее забилось. Он позвонил. Скорым, неслышным шагом вошел курьер.
   -- Иван Матвеевич уехал?
   -- Никак нет-с, ваше высокопревосходительство, в канцелярию изволили пройти.
   -- Сердце генерала то останавливалось, то давало быстрые толчки. Он вспомнил предупреждение слушавшего на днях его сердце врача.
   "Главное, -- сказал врач, -- как только почувствуете, что есть сердце, кончайте занятия, развлекайтесь. Хуже всего волнения. Ни в каком случае не допускайте себя до этого".
   Прикажете позвать?
   Нет, не надо, -- сказал генерал. "Да, -- сказал он сам себе, -- нерешительность хуже всего волнует. Подписано и кончено. "Ein jeder macht sich sein Bett und muss drauf schlafen", (1)-- сказал он сам себе любимую пословицу. -- Да и это меня не касается. Я исполнитель высшей воли и должен стоять выше таких соображений", -- прибавил он, сдвигая брови, чтобы вызвать в себе жестокость, которой не было в его сердце.
   И тут же ему вспомнилось его последнее свидание с госу­дарем, как государь, сделав строгое лицо и устремив на него свой стеклянный взгляд, сказал: "Надеюсь на тебя: как ты не жалел себя на войне, ты так же решительно будешь поступать в борьбе с красными, -- не дашь ни обмануть, ни испугать себя. Прощай!" И государь, обняв его, подставил ему свое плечо для поцелуя. Генерал вспомнил это и то, как он ответил государю: "Одно мое желание -- отдать жизнь на служение своему государю и отечеству".
   И, вспомнив чувство подобострастного умиления, кото­рое он испытал перед сознанием своей самоотверженной преданности своему государю, он отогнал от себя смутившую его на мгновение мысль, подписал остальные бумаги и еще раз позвонил.
   -- Чай подан? -- спросил он.
   -- Сейчас подают, ваше высокопревосходительство.
   -- Хорошо, ступай.
   Генерал глубоко вздохнул и, потирая рукой место, где было сердце, тяжелой походкой вышел в большую пустую залу и по свеженатертому паркету залы в гостиную, из кото­рой слышались голоса.
   У жены генерала были гости: губернатор с женой, старая княжна, большая патриотка, и гвардейский офицер, жених последней, незамужней дочери генерала.
   Жена генерала, сухая, с холодным лицом и тонкими губа­ми, сидя за низким столиком, на котором стоял чайный при­бор с серебряным чайником на конфорке, фальшиво груст­ным тоном рассказывала толстой, молодящейся даме, жене губернатора, о своем беспокойстве за здоровье мужа.
   Всякий день новые и новые донесения открывают заго­воры и всякие ужасные вещи... И это все ложится на Базиля, -- он должен все решать.
  
   (1) ["Каждый готовит себе постель и должен на ней спать".]
  
   -- Ах, не говорите! -- сказала княжна. -- Je deviens feroce quand je pense a cette maudite engeance. (1)
   - Да, да, ужасно! Верите ли, он работает двенадцать часов в сутки, и с его слабым сердцем. Я прямо боюсь...
   Она не договорила, увидав входящего мужа.
   -- Да, вы непременно послушайте его. Барбини -- удиви­тельный тенор, -- сказала она, приятно улыбаясь губернатор­ше, о вновь приехавшем певце так натурально, как будто они только об этом и говорили.
   Дочь генерала, миловидная, полная девушка, сидела с же­нихом в дальнем углу гостиной, за китайскими ширмочками. Она встала и вместе с женихом подошла к отцу.
   -- Каково, мы и не видались нынче! -- сказал генерал, целуя дочь и пожимая руку ее жениху.
   Поздоровавшись с гостями, генерал подсел к столику и разговорился с губернатором о последних новостях.
   -- Нет, нет, о делах не разговаривать, -- запрещено! -- перебила речь губернатора жена генерала. -- А вот, кстати, и Кольев; он нам что-нибудь веселое расскажет. Здравствуйте,
Кольев.
   И Кольев, известный весельчак и остряк, действительно рассказал последний анекдот, который рассмешил всех.
  

II

  
   -- Да нет, этого не может быть, не может, не может! Пустите меня! -- кричала, взвизгивая, мать Светлогуба, вырыва­ясь из рук учителя гимназии, товарища сына, и доктора, ко­торые старались удержать ее.
   Мать Светлогуба была не старая, миловидная женщина, с седеющими локонами и звездой морщинками от глаз. Учи­тель, товарищ Светлогуба, узнав о том, что смертный приго­вор подписан, хотел осторожно подготовить ее к страшному известию, но только что он начал говорить про ее сына, она, по тону его голоса, по робости взгляда, угадала, что случилось то, чего она боялась.
   Это происходило в небольшом номере лучшей гостиницы города.
  
   (1) [Я свирепею, когда думаю об этой проклятой породе.]
  
   - Да что вы меня держите, пустите меня! -- кричала она, вырываясь от доктора, старого друга их семьи, который одной рукой держал ее за худой локоть, другой ставил на овальный стол перед диваном стклянку капель. Она рада бы­ла, что ее держат, потому что чувствовала, что ей надо что-то предпринять, а что -- она не знала и боялась себя.
   Успокойтесь. Вот выпейте валерьяновых капель, -- говорил доктор, подавая в рюмке мутную жидкость.
   Она вдруг затихла и почти сложилась вдвое, склонив го­лову на впалую грудь, и, закрыв глаза, опустилась на диван.
   И ей вспомнилось, как сын ее три месяца тому назад про­щался с ней с таинственным и грустным лицом. Потом вспомнила она восьмилетнего мальчика в бархатной курточ­ке с голыми ножками и длинными вьющимися колечками бе­локурых волос.
   "И его, его, этого самого мальчика... сделают с ним это!"
   Она вскочила, оттолкнула стол и вырвалась из рук докто­ра. Дойдя до двери, она опять упала на кресло.
   А они говорят -- бог есть! Какой он бог, если он позволяет это! Черт его возьми, этого бога! -- кричала она, то рыдая, то закатываясь истерическим хохотом. -- Повесят, повесят того, кто бросил все, всю карьеру, все состояние отдал другим, народу, все отдал, -- говорила она, всегда прежде уп­рекавшая сына за это, теперь же выставлявшая перед собой заслугу его самоотречения. -- И его, его, с ним сделают это!
А вы говорите, что есть бог! -- вскрикнула она.
   -- Да я ничего не говорю, я только прошу вас выпить
капли.
   -- Ничего не хочу. Ха-ха-ха! -- хохотала и рыдала она, упиваясь своим отчаянием.
   К ночи она так измучилась, что не могла уже ни говорить, ни плакать, а только смотрела перед собой остановившимся, сумасшедшим взглядом. Доктор вспрыснул ей морфий, и она заснула.
   Сон был без сновидений, но пробуждение было еще ужас­нее. Ужаснее всего было то, что люди могли быть, так жесто­ки, не только эти ужасные генералы с бритыми щеками и Жандармы, но все, все: коридорная девушка, с спокойным лицом приходившая убирать комнату, и соседи в номере, ко­торые весело встречались и о чем-то смеялись, как будто ни­чего не было.
  

III

  
   Светлогуб второй месяц сидел в одиночном заключении и за это время пережил многое.
   С детства Светлогуб бессознательно чувствовал неправду своего исключительного положения богатого человека, и, хотя старался заглушить в себе это сознание, ему часто, когда он встречался с нуждой народа, а иногда просто когда самому было особенно хорошо и радостно, становилось совестно за тех людей -- крестьян, стариков, женщин, детей, которые рождались, росли и умирали, не только не зная всех тех ра­достей, которыми он пользовался, не ценя их, но и не выхо­дили из напряженного труда и нужды. Когда он кончил уни­верситет, чтобы освободиться от этого сознания своей непра­воты, завел школу у себя в деревне, образцовую школу, лавку потребительного товарищества и приют для бездольных ста­риков и старух. Но, странное дело, ему, занимаясь этими де­лами, еще гораздо более было совестно перед народом, чем когда он ужинал с товарищами или заводил дорогую верхо­вую лошадь. Он чувствовал, что все это было не то, и хуже чем не то: тут было что-то дурное, нравственно-нечистое.
   В одном из таких состояний разочарования в своей дере­венской деятельности он приехал в Киев и встретился с одним из наиболее близких товарищей по университету. То­варищ этот три года после этой встречи был расстрелян во рву киевской крепости.
   Товарищ этот, горячий, увлекающийся и с огромными да­рованиями человек, привлек его к участию в обществе, цель которого состояла в просвещении народа, вызове в нем со­знания его прав и образования в нем объединенных кружков, стремящихся к освобождению себя от власти землевладель­цев и правительства. Беседы с этим человеком и его друзьями как бы привели в ясное сознание все то, что до тех пор смутно чувствовалось Светлогубом. Он понял теперь, что ему надо было делать. Не прерывая сношений с новыми товарищами, он уехал в деревню и начал там совсем новую деятельность. Он сам стал школьным учителем, устроил классы для взрос­лых, читал им книги и брошюры, объяснял крестьянам их по­ложение; кроме того, он издавал нелегальные народные кни­ги и брошюры и отдавал все, что мог, не отнимая у матери, на устройство таких же центров по другим деревням.
   С первых же шагов этой новой деятельности Светлогуб встретил два неожиданных препятствия: одно в том, что большинство людей, народа не только было равнодушно к его проповедям, но почти презрительно смотрело на него. (Понима­ли его и сочувствовали ему только исключительные личности и часто люди сомнительной нравственности.) Другое препятствие было со стороны правительства. Школа была запреще­на ему, и у него и у близких ему людей были сделаны обыски и отобраны книги и бумаги.
   Светлогуб мало обратил внимания на первое препятст­вие -- равнодушие народа, так как был слишком возмущен вторым препятствием: притеснениями правительства, бессмысленными и оскорбительными. То же испытывали и его товарищи в своей деятельности и в других местах, и чувство раздражения против правительства, взаимно разжигаемое, дошло до того, что большая часть этого кружка решила силою бороться с правительством.
   Главою этого кружка был некто Меженецкий, человек, как его считали все, непоколебимой силы воли, непобедимой логичности и весь преданный делу революции.
   Светлогуб подчинился влиянию этого человека и с той же энергией, с которой он прежде работал в народе, отдался тер­рористической деятельности.
   Деятельность эта была опасна, но эта-то опасность более всего и привлекала Светлогуба.
   Он говорил себе: "Победа или мученичество, а если и му­ченичество, то мученичество -- это та же победа, но только в будущем". И огонь, загоревшийся в нем, не только не потухал в продолжение семи лет его революционной деятельности, а все более и более разгорался, поддерживаемый любовью и уважением тех людей, среди которых он вращался.
   Тому, что он отдал почти все свое состояние -- состояние, перешедшее ему от отца, -- на это дело, он не приписывал ни0x08 graphic
0x08 graphic
какой важности, не приписывал и тем трудам и той нужде, которые он переносил часто в этой деятельности. Одно толь­ко огорчало его: это то горе, которое он доставлял этой дея­тельностью своей матери и той девушке, ее воспитаннице, которая жила с его матерью и любила его.
   В последнее время мало любимый им и неприятный това­рищ террорист, преследуемый полицией, просил его спрятать у себя динамит. Светлогуб без колебания согласился именно потому, что не любил этого товарища, и на следующий день в квартире Светлогуба сделан был обыск и найден динамит. На все вопросы о том, как, откуда он приобрел динамит, Светло­губ отказался отвечать.
   И вот то мученичество, которое он ожидал, началось для него. В последнее время, когда столько друзей его было каз­нено, заключено, сослано, когда пострадало столько жен­щин, Светлогуб почти желал мученичества. И в первые мину­ты ареста и допросов он чувствовал особенное возбуждение, почти радость.
   Он испытывал это чувство, когда его раздевали, обыски­вали и когда ввели в тюрьму и заперли за ним железную дверь. Но когда прошел день, другой, третий, прошла неделя, другая, третья в грязной, сырой, наполненной насекомыми камере и в одиночестве и невольной праздности, прерывае­мой только перестукиваниями с товарищами заключенными, передававшими все недобрые и нерадостные вести, да изред­ка допросами холодных, враждебных людей, старавшихся вы­пытывать от него обвинения товарищей, нравственные силы его вместе с физическими постоянно ослабевали, и он только тосковал и желал, как он говорил себе, какого-нибудь конца этого мучительного положения. Тоска его увеличивалась еще тем, что он усомнился в своих силах. На второй месяц своего заточения он стал заставать себя на мысли сказать всю прав­ду, только бы быть освобожденным. Он ужасался на свою слабость, но не находил уже в себе прежних сил и ненавидел, презирал себя и тосковал еще больше.
   Самое же ужасное было то, что ему в заточении так жалко стало тех молодых сил и радостей, которыми он так легко жертвовал, пока был на воле, и которые ему теперь казались так обаятельны, что он раскаивался в том, что считал хоро­шим, раскаивался иногда во всей своей деятельности. Ему приходили мысли о том, как счастливо, хорошо он мог бы жить на свободе -- в деревне, на воле, за границей, среди лю­бимых и любящих друзей. Жениться на ней, а может быть, и на другой и жить с ней простой, радостной, светлой жизнью.
  

IV

  
   В один из мучительно однообразных дней заключения второго месяца смотритель при обычном обходе передал Светлогубу маленькую книжку с золоченым крестом на коричневом переплете, сказав, что тюрьму посетила губерна­торша и оставила Евангелия, которые разрешено передать за­ключенным. Светлогуб поблагодарил и слегка улыбнулся, кладя книжку на привинченный к стене столик.
   Когда смотритель ушел, Светлогуб переговорился стука­ми с соседями о том, что был смотритель и ничего не сказал нового, а только принес Евангелие, и сосед ответил, что и ему тоже.
   После обеда Светлогуб раскрыл склеившуюся от сырости листами книжонку и стал читать. Светлогуб никогда еще, как книгу, не читал Евангелия. Все, что он знал о ней, было то, что в гимназии проходил законоучитель и что нараспев чита­ли в церкви попы и дьяконы.
   "Глава первая. Родословие Иисуса Христа, сына Давидо­ва, сына Авраамова, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду"... читал он. "Зоровавель родил Авиуда", продолжал он читать. Все это было то самое, чего он ожидал: какая-то запу­танная, ни на что не нужная бессмыслица. Если бы это было не в тюрьме, он не мог бы дочесть одной страницы, а тут он продолжал читать для процесса чтения: "как гоголевский Петрушка", подумал он про себя. Он прочел первую главу о рождении девой и о пророчестве, состоящем в том, что наре­кут рожденному имя Эммануил, означающее: "с нами бог". "И в чем же тут пророчество?" подумал он и продолжал чи­тать. Он прочел и вторую главу о ходячей звезде и третью об Иоанне, питающемся стрекозами, и четвертую о каком-то дьяволе, предлагавшем Христу гимнастическое упражнение с крыши. Так все это казалось ему неинтересно, что, несмотря на скуку тюрьмы, он уже хотел закрыть книгу и начать обыч­ное свое вечернее занятие -- ловлю блох в снятой рубашке, -- как вдруг вспомнил, что на экзамене пятого класса гимназии он забыл одну из заповедей блаженства и розоволицый, куд­рявый батюшка вдруг рассердился и поставил ему двойку. Он не мог вспомнить, какая была эта заповедь, и прочел блаженства. "Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное", прочел он. "Это, пожалуй, и к нам относится", по­думал он. "Блаженны вы, когда будут поносить и гнать вас. Радуйтесь и веселитесь: так гнали и пророков, бывших прежде вас". "Вы -- соль земли. Если соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям".
   "Это совсем уж к нам относится", подумал он и продол­жал читать дальше. Прочтя всю пятую главу, он задумался. "Не сердитесь, не прелюбодействуйте, терпите зло, любите врагов".
   "Да, если бы все так жили, -- думал он, -- и не нужно бы и революции". Читая дальше, он все больше и больше вникал в смысл тех мест книги, которые были вполне понятны. И чем дальше он читал, тем все больше и больше приходил к мысли, что в этой книге сказано что-то особенно важное. И важное, и простое, и трогательное, такое, чего он никогда не слыхал прежде, но что как будто было давно знакомо ему.
   "Ко всем же сказал: если кто хочет идти за мной, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за мной. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет свою душу ради меня, тот сбережет ее. Ибо что пользы человек) приобресть весь мир, а себя самого погубить или повредить себе".
   -- Да, да, это самое! -- вдруг вскрикнул он со слезами на глазах. -- Это самое я и хотел делать. Да, хотел этого самого именно, отдать душу свою, не сберечь, а отдать. В этом ра­дость, в этом жизнь. "Многое я делал для людей, для славы людской, -- думал он, -- не славы толпы, а славы доброго мнения тех, кого я уважал и любил: Наташи, Дмитрия Шеломова, и тогда были сомнения, было тревожно. Хорошо мне было только тогда, когда я делал только потому, что этого требовала душа, когда хотел отдать себя, всего отдать".
   С этого дня Светлогуб большую часть времени стал про­водить за чтением и обдумыванием того, что было сказано в этой книге. Чтение это вызвало в нем не только умиленное состояние, которое выносило его из тех условий, в которых он находился, но и такую работу мысли, которой он прежде никогда не сознавал в себе. Он думал о том, почему люди, все люди не живут так, как сказано в этой книге. "Ведь жить так хорошо не одному, а всем. Только живи так -- и не будет горя, нужды, будет одно блаженство. Только бы кончилось это, только бы быть мне опять на свободе, -- думал он иног­да, -- выпустят же они меня когда-нибудь или сошлют в ка­торгу. Все равно, везде можно жить так. И буду жить так. Это можно и надо жить так; не жить так -- безумие".
  

V

  
   В один из тех дней, когда он находился в таком радост­ном, возбужденном состоянии, в камеру к нему вошел в не­обычное время смотритель и спросил, хорошо ли ему и не же­лает ли он чего. Светлогуб удивился, не понимая, что означа­ет эта перемена, и попросил папирос, ожидая отказа. Но смотритель сказал, что он сейчас пришлет, и, действительно, сторож принес ему пачку папирос и спички.
   "Должно быть, кто-нибудь походатайствовал за меня", подумал Светлогуб и, закурив папиросу, стал ходить взад и вперед по камере, обдумывая значение этой перемены.
   На другой день его повели в суд. В помещении суда, где он уже бывал несколько раз, его не стали допрашивать. Но один из судей, не глядя на него, встал с своего кресла, встали и другие и, держа в руках бумагу, стал читать громким, нена­турально невыразительным голосом.
   Светлогуб слушал и смотрел на лица судей. Все они не смотрели на него и с значительными, унылыми лицами слу­шали.
   В бумаге было сказано, что Анатолий Светлогуб за дока­занное участие в революционной деятельности, имеющей целью ниспровержение, в более близком или далеком буду­щем, существующего правительства, приговаривается к ли­шению всех прав и к смертной казни через повешение.
   Светлогуб слышал и понимал значение слов, произноси­мых офицером. Он заметил нелепость слов в более близком или далеком будущем и лишения прав человека, приговоренного к смерти, но совершенно не понимал того значения, ко­торое имело для него то, что было прочитано.
   Только долго после того, как ему сказали, что он может идти, и он вышел с жандармом на улицу, он начал понимать то, что ему было объявлено.
   "Тут что-то не то, не то... Тут какая то бессмыслица. Этого не может быть", говорил он себе, сидя в карете, которая везла его назад в тюрьму.
   Он чувствовал в себе такую силу жизни, что не мог пред­ставить себе смерти, не мог соединить сознания своего "я" с смертью, с отсутствием "я".
   Вернувшись назад в свою тюрьму, Светлогуб сел на койку и, закрыв глаза, старался живо представить себе то, что его ожидает, и никак не мог этого сделать. Он никак не мог представить себе того, чтобы его не было, не мог представить себе и того, чтобы люди могли желать убить его.
   "Меня, молодого, доброго, счастливого, любимого столь­кими людьми, -- думал он, -- он вспомнил о любви к себе ма­тери, Наташи, друзей, -- меня убьют, повесят! Кто, зачем сде­лает это? И потом, что же будет, когда меня не будет? Не мо­жет быть", говорил он себе.
   Пришел смотритель. Светлогуб не слыхал его входа.
   Кто это? Что вы? -- проговорил Светлогуб, не узнавая смотрителя. -- Ах, да, это вы? Когда же это будет? -- спро­сил он.
   Не могу знать, -- сказал смотритель и, постояв молча
несколько секунд, вдруг вкрадчивым, нежным голосом про­
говорил: -- Тут наш батюшка желал бы... напут... желал бы видеть вас...
   -- Мне не надо, не надо, ничего не надо! Уйдите! -- вскрикнул Светлогуб.
   -- Не нужно ли вам написать кому-нибудь? Это можно, -- сказал смотритель.
   -- Да, да, пришлите. Я напишу.
   Смотритель ушел.
   "Стало быть, утром, -- думал Светлогуб. -- Они всегда так делают. Завтра утром меня не будет. Нет, этого не может быть, это сон".
   Но пришел сторож, настоящий, знакомый сторож, и при­нес два пера, чернильницу, пачку почтовой бумаги и синева­тых конвертов и поставил табуретку к столу. Все это было настоящее и не сон.
   "Надо не думать, не думать. Да, да, писать. Напишу ма­ме", подумал Светлогуб, сел на табуретку и тотчас же начал писать.
   "Милая, родная! -- написал он и заплакал. -- Прости ме­ня, прости за все горе, которое я причинил тебе. Заблуждался я или нет, но я не мог иначе. Об одном прошу: прости меня". "Да это я уж написал, -- подумал он. -- Ну да все равно, теперь некогда переписывать". "Не тужи обо мне, -- писал он дальше. -- Немного раньше, немного позже... разве не все равно? Я не боюсь и не раскаиваюсь в том, что делал. Я не мог иначе. Только ты прости меня. И не сердись на них, ни на тех, с которыми я работал, ни на тех, которые казнят меня. Ни те, ни другие не могли иначе: прости им, они не знают, что творят. Я не смею о себе повторять эти слова, но они у меня в душе и поднимают и успокоивают меня. Прости, целую твои милые, сморщенные, старые руки! -- Две слезы одна за другой капнули на бумагу и расплылись на ней. -- Я плачу, но не от горя или страха, а от умиления перед самой торжественной минутой моей жизни и оттого, что люблю тебя. Друзей моих не упрекай, а люби. Особенно Прохорова, именно за то, что он был причиной моей смерти. Это так радостно любить того, кто не то что виноват, но которого можно упрекать, ненавидеть. Полюбить такого человека -- врага -- такое счастье. Наташе скажи, что ее любовь была моим утешением и радостью. Я не понимал этого ясно, но в глубине души сознавал. Мне было легче жить, зная, что они есть и любит меня. Ну, сказал все. Прощай!"
   Он перечел письмо и, в конце его прочтя имя Прохорова, вдруг вспомнил, что письмо могут прочесть, наверное про­чтут, и это погубит Прохорова.
   -- Боже мой, что я наделал! -- вдруг вскрикнул он и, разо­рвав письмо на длинные полосы, стал старательно сжигать их на лампе.
   Он сел писать с отчаянием, а теперь чувствовал себя спо­койным, почти радостным.
   Он взял другой лист и тотчас же стал писать. Мысли одна за другой толпились в его голове.
   "Милая, голубушка мама! -- писал он, и опять глаза его затуманились слезами, и ему надо было вытирать их рукавом халата, чтобы видеть то, что он пишет. -- Как я не знал себя, не знал всю силу той любви к тебе и благодарности, которая всегда жила в моем сердце! Теперь я знаю и чувствую, и когда вспоминаю наши размолвки, мои недобрые слова, сказанные тебе, мне больно и стыдно и почти непонятно. Прости же меня и вспоминай только то хорошее, если что было такого во мне.
   Смерти я не боюсь. По правде сказать, не понимаю ее, не верю в нее. Ведь если есть смерть, уничтожение, то разве не все равно умереть тридцатью годами или минутами раньше или позже? Если же нет смерти, то уж совсем все равно, раньше или позже".
   "Но что я философствую, -- подумал он, -- надо сказать то, что было в том письме, -- что-то хорошее в конце. Да. -- Друзей моих не упрекай, а люби, и особенно того, кто был причиной невольной моей смерти. Наташу поцелуй за меня и скажи ей, что я любил ее всегда".
   Он сложил письмо, запечатал и сел на кровать, положив руки на колена и глотая слезы.
   Он все не верил, что должен умереть. Несколько раз он, опять задавая себе вопрос, не спит ли он, тщетно старался проснуться. И эта мысль навела его на другую: о том, что и вся жизнь в этом мире не есть ли сон, пробуждение от которого будет смерть. А если это так, то сознание жизни в этом мире не есть ли только пробуждение от сна предшествующей жизни, подробности которой и я не помню? Так что жизнь здесь не начало, а только новая форма жизни. Умру и перейду в новую форму. Мысль эта понравилась ему, но, когда он хотел опереться на нее, он почувствовал, что эта мысль, да и всякая мысль, какая бы ни была, не может дать бесстрашие перед смертью. Наконец он устал думать. Мозг больше не ра­ботал. Он закрыл глаза и долго сидел так, не думая.
   "Как же? Что же будет? -- опять вспомнил он. -- Ничего? Нет, не ничего. А что же?"
   И ему вдруг совершенно ясно стало, что на эти вопросы для живого человека нети не может быть ответа.
   "Так зачем же я спрашиваю себя об этом? Зачем? Да, зачем? Не надо спрашивать, надо жить так, как я жил сейчас, когда писал это письмо. Ведь мы все приговорены давно, всегда, и живем. Живем хорошо, радостно, когда... любим. Да когда любим. Вот я писал письмо, любил, и мне было хорошо. Так и надо жить. И можно жить везде и всегда: и на воле, и в тюрьме, и нынче, и завтра, и до самого конца".
   Ему хотелось сейчас же ласково, любовно поговорить с кем-нибудь. Он постучал в дверь, и, когда часовой заглянул к нему, он спросил его, который час и скоро ли он будет сменяться, но часовой ничего не ответил ему. Тогда он попросил позвать смотрителя. Смотритель пришел, спрашивая, что ему нужно.
   -- Вот я написал письмо матери, отдайте, пожалуйста, --
сказал он, и слезы выступили ему на глаза при воспоминании о матери.
   Смотритель взял письмо и, обещая передать его, хотел уходить, но Светлогуб остановил его.
   -- Послушайте, вы добрый. Зачем вы служите в этой тяжелой должности? -- сказал он, ласково трогая его за рукав.
   Смотритель неестественно жалостно улыбнулся и, опус­тив глаза, сказал:
   -- Надо же жить.
   -- А вы оставьте эту должность. Ведь всегда можно устроиться. Вы такой добрый! Может быть, я бы мог...
   Смотритель вдруг всхлипнул, быстро повернулся и вы­шел, хлопнув дверью.
   Волнение смотрителя еще больше умилило Светлогуба, и, удерживая радостные слезы, он стал ходить от стены до стены, не испытывая теперь уже никакого страха, а только умиленное состояние, поднимавшее его выше мира.
   Тот самый вопрос, что будет с ним после смерти, на кото­рый он так старался и не мог ответить, казался разрешенным для него и не каким-либо положительным, рассудочным от­ветом, а сознанием той истинной жизни, которая была в нем.
   И он вспомнил слова Евангелия: "Истинно, истинно го­ворю вам, если пшеничное зерно, падши на землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода". "Вот и я упадаю в землю. Да, истинно, истинно", думал он.
   "Заснуть бы, -- вдруг подумал он, -- чтобы не ослабеть потом". Он лег на койку, закрыл глаза и тотчас же заснул.
   Он проснулся в шесть часов утра, весь под впечатлением светлого, веселого сновидения. Он видел во сне, что он с какой-то маленькой белокурой девочкой лазает по развесис­тым деревьям, осыпанным спелыми черными черешнями, и собирает в большой медный таз. Черешни не попадают в таз и сыплются на землю, и какие-то странные животные, вроде кошек, ловят черешни и подбрасывают кверху и опять ловят. И, глядя на это, девочка заливается, хохочет так заразитель­но, что и Светлогуб тоже весело смеется во сне, сам не зная чему. Вдруг медный таз выскальзывает из рук девочки, Свет­логуб хочет поймать его, но не успевает, и таз с медным гро­хотом, толкаясь о сучья, падает на землю. И он просыпается, улыбаясь и слушая продолжающийся грохот таза. Грохот этот есть звук отворяемых железных запоров в коридоре. Слышны шаги по коридору и бряканье ружей. Он вдруг вспоминает все. "Ах, если бы заснуть опять!", думает Светлогуб, но за­снуть уже нельзя. Шаги подошли к его двери. Он слышит, как ключ ищет замка и как, отворяясь, скрипит дверь.
   Вошли жандармский офицер, смотритель и конвой.
   "Смерть? Ну, так что же? Уйду. Да, это хорошо. Все хоро­шо", думает Светлогуб, чувствуя, как возвращается к нему то умиленно-торжественное состояние, в котором он был вчера.
  

VI

  
   В той же тюрьме, где содержался Светлогуб, содержался и старик раскольник, беспоповец, усомнившийся в своих руко­водителях и искавший истинную веру. Он отрицал не только никонианскую церковь, но и правительство со времени Петра, которого считал антихристом, -- царскую власть на­зывал "табачной державой" и смело высказывал то, что думал, обличая попов и чиновников, за что и был судим и содержим в остроге и пересылаем из одной тюрьмы в другую. То, что он не на воле, а в тюрьме, что над ним ругались смотрители, что на него надевали кандалы, что над ним издева­лись сотоварищи узники, что все они, так же как и начальст­во, отреклись от бога и ругались друг над другом и оскверняли всячески в себе образ божий, все это не занимало его, все это он видел везде в миру, когда был на воле. Все это, он знал, происходило оттого, что люди потеряли истинную веру и все разбрелись, как слепые щенята от матери. А между тем он знал, что истинная вера есть. Знал он это потому, что чувст­вовал эту веру в своем сердце. И он искал эту веру везде. Больше всего он надеялся найти ее в откровении Иоанна.
   "Неправедный пусть еще делает неправду, нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще и святой да освящается еще. Се гряду скоро, и возмездие мое со мною, чтобы воздать каждому по делам его". И он постоянно читал эту таинственную книгу и всякую минуту ждал "грядущего", который не только воздаст каждому по делам его, но и откро­ет всю божескую истину людям.
   В утро казни Светлогуба он услыхал барабаны и, влезши на окно, увидал через решетку, как подвезли колесницу и как вышел из тюрьмы юноша с светлыми очами и вьющимися кудрями и, улыбаясь, взошел на колесницу. В небольшой белой руке юноши была книга. Юноша прижимал к сердцу книгу, -- раскольник узнал, что это было Евангелие, -- и, кивая в окна заключенным, улыбаясь, переглянулся с ним. Лошади тронулись, и колесница с сидевшим в ней светлым, как ангел, юношей, окруженная стражниками, громыхая по камням, выехала за ворота.
   Раскольник слез с окна, сел на свою койку и задумался. "Этот познал истину, -- думал он. -- Антихристовы слуги затем и задавят его веревкой, чтоб не открыл никому".
  

VII

  
   Было пасмурное осеннее утро. Солнца не видно было. С моря дул влажный, теплый ветер.
   Свежий воздух, вид домов, города, лошадей, людей, смот­ревших на него, -- все это развлекало Светлогуба. Сидя на скамейке колесницы, спиною к кучеру, он невольно вглядывался в лица конвоирующих его солдат и встречавшихся жителей.
   Был ранний час утра, улицы, по которым его везли, были почти пусты и встречались только рабочие. Обрызганные из­весткой каменщики в фартуках, поспешно шедшие ему на­встречу, остановились и вернулись назад, равняясь с колесницей. Один из них что-то сказал, махнул рукой, и все они повернулись и пошли назад к своему делу, извозчики -- ло­мовики, везущие гремящие полосы железа, своротив своих крупных лошадей, чтобы дать дорогу колеснице, останови­лись и с недоумевающим любопытством смотрели на него. Один из них снял шапку и перекрестился. Кухарка в белом фартуке в чепчике, с корзинкой в руке вышла из ворот, но, увидав колесницу, быстро вернулась во двор и выбежала отту­да с другой женщиной, и обе, не переводя дыхания, широко раскрытыми глазами проводили колесницу до тех пор, пока могли видеть ее. Какой-то растерзанно одетый, небритый се­доватый человек что-то очевидно неодобрительное с энерги­ческими жестами внушал дворнику, указывая на Светлогуба. Два мальчика рысью догнали колесницу и с повернутыми го­ловами, не глядя перед собой, шагали рядом с ней по тротуа­ру. Один постарше шел быстрыми шагами; другой, малень­кий, без шапки, держась за старшего и испуганно глядя на колесницу, короткими ножонками с трудом, спотыкаясь, по­спевал за старшим. Встретившись с ним глазами, Светлогуб кивнул ему головой. Этот жест страшного человека, везомого на колеснице, так смутил мальчика, что он, выпучивши глаза и раскрыв рот, собрался плакать. Тогда Светлогуб, поцеловав свою руку, ласково улыбнулся ему. И мальчик вдруг неожи­данно ответил милой, доброй улыбкой.
   Во все время переезда сознание того, что ожидает его, не нарушало спокойно-торжественного настроения Светлогуба.
   Только когда колесница подъехала к виселице и его свели с нее и он увидал столбы с перекладиной и слегка качавшейся на ней от ветра веревкой, он почувствовал как будто физичес­кий удар в сердце. Ему вдруг стало тошно. Но это продолжа­лось недолго. Вокруг помоста он увидал черные ряды солдат с ружьями. Впереди солдат ходили офицеры. И как только его стали сводить с колесницы, раздался неожиданный, заста­вивший его вздрогнуть, треск барабанной дроби. Позади рядов солдат Светлогуб увидал коляски господ и дам, очевидно приехавших смотреть на зрелище. Вид всего этого в пер­вую минуту удивил Светлогуба, но тотчас же он вспомнил себя, какой он был до тюрьмы, и ему стало жалко того, что люди эти не знают, что он знал теперь. "Но они узнают. Я ум­ру, но истина не умрет. Они будут знать. И как все -- уж не я, а все они могли бы быть и будут счастливыми".
   Его ввели на помост, и вслед за ним вошел офицер. Бара­баны замолкли, и офицер прочел ненатуральным голосом, особенно слабо звучавшим среди широкого поля и после треска барабанов, тот глупый смертный приговор, который ему читали на суде о лишении прав того, кого убивают, и о близком и далеком будущем. "Зачем, зачем они делают все это? -- думал Светлогуб. -- Как жалко, что они еще не знают и что я уже не могу передать им всего, но они узнают. Все уз­нают".
   К Светлогубу подошел худощавый, с длинными редкими волосами священник в лиловой рясе, с одним небольшим зо­лоченым крестом на груди и с другим большим серебряным крестом, который он держал в слабой, белой, жилистой, ху­дой руке, выступавшей из черно-бархатного обшлага.
   -- Милосердный господь, -- начал он, перекладывая
крест из левой руки в правую и поднося его Светлогубу.
   Светлогуб вздрогнул и отстранился. Он чуть было не ска­зал недоброго слова священнику, участвующему в совершае­мом над ним деле и говорящему о милосердии, но, вспомнив слова Евангелия "не знают, что творят", сделал усилие и роб­ко проговорил:
   -- Извините, мне не надо этого. Пожалуйста, простите меня, но мне, право, не надо! Благодарю вас.
   Он протянул священнику руку. Священник переложил опять крест в левую руку и, пожав руку Светлогуба, стараясь не смотреть ему в лицо, спустился с помоста. Барабаны опять затрещали, заглушая все другие звуки. Вслед за священни­ком, колебля доски помоста, быстрыми шагами подошел к Светлогубу среднего возраста человек с покатыми плечами и мускулистыми руками в пиджаке сверх русской рубахи. Чело­век этот, быстро оглянув Светлогуба, совсем близко подошел к нему и, обдав его неприятным запахом вина и пота, схватил его цепкими пальцами за руки выше кисти и, сжав их так, что стало больно, загнул их ему за спину и туго завязал. Завязав руки, палач на минуту остановился, как бы соображая и взглядывая то на Светлогуба, то на какие-то вещи, которые он принес с собой и положил на помосте, то на висевшую на перекладине веревку. Сообразив то, что ему нужно было, он подошел к веревке, что-то сделал с ней, подвинул Светлогуба вперед ближе к веревке и обрыву помоста.
   Как при объявлении смертного приговора Светлогуб не мог понять всего значения того, что объявлялось ему, так и теперь он не мог обнять всего значения предстоящей минуты и с удивлением смотрел на палача, поспешно, ловко и озабо­ченно исполняющего свое ужасное дело. Лицо палача было самое обыкновенное лицо русского рабочего человека, не злое, но сосредоточенное, какое бывает у людей, старающих­ся как можно точнее исполнить нужное и сложное дело.
   Еще сюда вот подвинься или подвиньтесь, -- проговорил хриплым голосом палач, толкая его к виселице. Светлогуб подвинулся.
   -- Господи, помоги, помилуй меня! -- проговорил он.
   Светлогуб не верил в бога и даже часто смеялся над людь­ми, верящими в бога. Он и теперь не верил в бога, не верил потому, что не мог не только словами выразить, но мыслью обнять его. Но то, что он разумел теперь под тем, к кому обра­щался, -- он знал это, -- было нечто самое реальное из всего того, что он знал. Знал и то, что обращение это было нужно и важно. Знал это потому, что обращение это тотчас успокоило, укрепило его.
   Он подвинулся к виселице и, невольно окинув взглядом ряды солдат и пестрых зрителей, еще раз подумал: "Зачем, зачем они делают это?" И ему стало жалко и их и себя, и слезы выступили ему на глаза.
   -- И не жалко тебе меня? -- сказал он, уловив взгляд бойких cepыx глаз палача.
   Палач на минуту остановился. Лицо его вдруг сделалось
   -- Ну вас! Разговаривать, -- пробормотал он и быстро на­гнулся к полу, где лежала его поддевка и какое-то полотно, и, ловким движением обеих рук сзади обняв Светлогуба, наки­нул ему на голову холстинный мешок и поспешно обдернул его до половины спины и груди.
   "В руки твои предаю дух мой", вспомнил Светлогуб слова Евангелия.
   Дух его не противился смерти, но сильное, молодое тело не принимало ее, не покорялось и хотело бороться.
   Он хотел крикнуть, рвануться, но в то же мгновение по­чувствовал толчок, потерю точки опоры, животный ужас задыханья, шум в голове и исчезновение всего.
   Тело Светлогуба, качаясь, повисло на веревке. Два раза поднялись и опустились плечи.
   Подождав минуты две, палач, мрачно хмурясь, положил руки на плечи трупу и сильным движением потянул его. Все движения трупа прекратились, кроме медленного покачива­ния висевшей в мешке куклы с неестественно выпяченной вперед головой и вытянутыми в арестантских чулках ногами.
   Сходя с помоста, палач объявил начальнику, что труп можно снять с петли и похоронить.
   Через час труп был снят с виселицы и отвезен на неосвя­щенное кладбище.
   Палач исполнил то, что хотел и что взялся исполнить. Но исполнение это было нелегко. Слова Светлогуба: "и не жалко тебе меня" -- не выходили у него из головы. Он был убийца, каторжник, и звание палача давало ему относительную свобо­ду и роскошь жизни, но с этого дня он отказался впредь ис­полнять взятую на себя обязанность и в ту же неделю пропил не только все деньги, полученные за казнь, но и всю свою от­носительно богатую одежду и дошел до того, что был посажен в карцер, а из карцера переведен в больницу.
  

VIII

  
   Один из главарей революционеров террористической партии Игнатий Меженецкий, тот самый, который увлек Светлогуба в террористическую деятельность, пересылался из губернии, где его взяли, в Петербург. В той же тюрьме сидел и старик раскольник, видевший казнь Светлогуба. Его пересылали в Сибирь. Он все так же думал о том, как и где бы ему узнать, в чем истинная вера, и иногда вспоминал про того светлого юношу, который, идя на смерть, радостно улыбался.
   Узнав, что в одной с ним тюрьме сидит товарищ этого юноши, человек одной с ним веры, раскольник обрадовался и упросил вахтера, чтобы он свел его к другу Светлогуба.
   Меженецкий, несмотря на все строгости тюремной дис­циплины, не переставал сноситься с людьми своей партии и ждал каждый день известия о том подкопе, который им же был выдуман и придуман для взрыва на воздух царского поез­да. Теперь, вспоминая некоторые упущенные им подробнос­ти, он придумывал средства передать их своим единомыш­ленникам. Когда вахтер пришел в его камеру и осторожно, тихо сказал ему, что один арестант хочет видеться с ним, он обрадовался, надеясь, что это свидание даст ему возможность сообщения с своей партией.
   -- Кто он? -- спросил он.
   -- Из крестьян.
   -- Что ж ему нужно?
   Об вере говорить хочет. Меженецкий улыбнулся.
   -- Ну что же, пошлите его, -- сказал он. "Они, раскольни­ки, тоже ненавидят правительство. Может быть, и пригодит­ся", подумал он.
   Вахтер ушел и через несколько минут, отворив дверь, впустил в камеру сухого невысокого старика с густыми воло­сами и редкой, седеющей, козлиной бородкой, с добрыми, усталыми голубыми глазами.
   -- Что вам надо? -- спросил Меженецкий.
   Старик вскинул на него глазами и, поспешно опустив их, подал небольшую, энергическую, сухую руку.
   -- Что вам надо? -- повторил Меженецкий.
   -- Слово до тебя есть.
   -- Какое слово?
   -- Об вере.
   -- О какой вере?
   -- Сказывают, ты одной веры с тем въюношем, что в
Одесте антихристовы слуги задавили веревкой.
   -- Каким юношей?
   -- А в Одесте по осени задавили.
   -- Верно, Светлогуб?
   -- Он самый. Друг он тебе? -- старик при каждом вопросе
пытливо взглядывал свои
ми добрыми глазами в лицо Меженецкого и тотчас опять опускал их.
   -- Да, близкий был мне человек.
   -- И веры одной?
   -- Должно быть, одной, -- улыбаясь, сказал Меженецкий.
   -- Об этом самом и слово мое к тебе.
   -- Что же собственно вам нужно?
   -- Веру вашу познать.
   -- Веру нашу. Ну, садитесь, -- сказал Меженецкий, пожимая плечами. -- Вера наша вот в чем. Верим мы в то, что есть люди, которые забрали силу и мучают и обманывают народ, и что надо не жалеть себя, бороться с этими людьми, чтобы избавить от них народ, который они эксплуатируют, -- по привычке сказал Меженецкий, -- мучают, -- поправился он. -- И вот их-то надо уничтожить. Они убивают, и их надо уби­вать до тех пор, пока они не опомнятся.
   Старик раскольник вздыхал, не поднимая глаз.
   -- Вера наша в том, чтобы не жалеть себя, свергнуть деспотическое правительство и установить свободное, выборное, народное.
   Старик тяжело вздохнул, встал, расправил полы халата, опустился на колени и лег к ногам Меженецкого, стукнув­шись лбом о грязные доски пола.
   -- Зачем вы кланяетесь?
   -- Не обманывай ты меня, открой, в чем вера ваша, -- сказал старик, не вставая и не поднимая головы.
   -- Я сказал, в чем наша вера. Да вы встаньте, а то я и говорить не буду.
   Старик поднялся.
   В том и вера того юноши была? -- сказал он, стоя перед Меженецким и изредка взглядывая ему в лицо своими добрыми глазами и тотчас же опять опуская их.
   В том самом и была, за то его и повесили. А меня вот за
ту же веру теперь в Петропавловку везут.
   Старик поклонился в пояс и молча вышел из камеры.
   "Нет, не в том вера того юноши, -- думал он. -- Тот юноша знал истинную веру, а этот либо хвастался, что он одной с ним веры, либо не хочет открыть. Что же, буду доби­ваться. И здесь и в Сибири. Везде бог, везде люди. На дороге стал, о дороге спрашивай", думал старик и опять взял Новый Завет, который сам собой раскрывался на Откровении, и, надев очки, сел у окна и стал читать его.
  

IX

  
   Прошло еще семь лет. Меженецкий отбыл одиночное за­ключение в Петропавловской крепости и пересылался на ка­торгу.
   Он много перенес за эти семь лет, но направление его мыс­лей не изменилось, и энергия не ослабела. При допросах, перед заключением в крепость, он удивлял следователей и судей своей твердостью и презрительным отношением к тем людям, во власти которых он находился. В глубине души он страдал оттого, что был пойман и не мог докончить начатого дела, но не показывал этого: как только он приходил в сопри­косновение с людьми, в нем поднималась энергия злобы. На вопросы, которые ему делали, он молчал и только тогда говорил, когда был случай уязвить допрашивающих -- жандарм­ского офицера или прокурора.
   Когда ему сказали обычную фразу: "Вы можете облегчить свое положение искренним признанием", он презрительно улыбнулся и, помолчав, сказал:
   -- Если вы думаете выгодой или страхом заставить меня выдать товарищей, то судите по себе. Неужели вы думаете, что, делая то дело, за которое вы меня судите, я не готовился к самому худшему. Так вы ничем ни удивить, ни испугать меня не можете. Делать со мной можете, что хотите, а говорить я не буду.
   И ему приятно было видеть, как они смущенно перегля­нулись между собой.
   Когда его в Петропавловской крепости поместили в ма­ленькую с темным стеклом в высоком окне, сырую камеру, он понял, что это не на месяцы, а на годы, -- и на него нашел ужас. Ужасна была эта благоустроенная, мертвая тишина и сознание того, что он не один, а что тут за этими непроницае­мыми стенами сидят такие же узники, приговоренные на де­сять, двадцать лет, убивающиеся и вешаемые и сходящие с ума и медленно умирающие чахоткой. Тут и женщины, и мужчины, и друзья, может быть... "Пройдут годы, и ты так же сойдешь с ума, повесишься или умрешь, и не узнают про те­бя", думал он.
   И в душе его поднималась злоба на всех людей и в особен­ности на тех, которые были причиной его заключения. Злоба эта требовала присутствия предметов злобы, требовала дви­жения, шума. А тут мертвая тишина, мягкие шаги молчали­вых, не отвечающих на вопросы людей, звуки отпираемых, запираемых дверей, в обычные часы пища, посещение мол­чаливых людей и сквозь тусклые стекла свет от поднимающе­гося солнца, темнота и та же тишина, те же мягкие шаги и одни и те же звуки. Так нынче, завтра. И злоба, не находя себя выхода, разъедала его сердце.
   Пробовал он стучать, но ему не отвечали, и стук его вызы­вал только опять те же мягкие шаги и ровный голос человека, угрожавшего карцером.
   Единственное время отдыха и облегчения было время сна. Но зато ужасно было пробуждение. Во сне он всегда видел себя на свободе и большей частью увлекающимся таки­ми делами, которые он считал несогласными с революцион­ной деятельностью. То он играл на какой-то странной скрип­ке, то ухаживал за девицами, то катался в лодке, то ходил на охоту, то за какое-то странное научное открытие был провоз­глашен доктором иностранного университета и говорил благодарственную речь за обедом. Сны эти были так ярки, а действительность так скучна и однообразна, что воспоминания мало отличались от действительности.
   Тяжело было в сновидениях только то, что большей час­тью он просыпался в тот момент, когда вот-вот должно было совершиться то, к чему он стремился, чего желал. Вдруг тол­чок сердца -- и вся радостная обстановка исчезала, остава­лось мучительное, неудовлетворенное желание, опять эта с разводами сырости серая стена, освещенная лампочкой, и под телом жесткая койка с примятым на один бок сенником.
   Сон был лучшим временем. Но чем дольше продолжалось заключение, тем меньше он спал. Как величайшего счастья, он ждал сна, желал его, и чем больше желал, тем больше раз­гуливался. И стоило ему задать себе вопрос "засыпаю ли я?" -- и проходила вся сонливость.
   Беганье, прыганье по своей клетке не помогало. От уси­ленного движения только делалась слабость и еще большее возбуждение нервов, делалась головная боль в темени, и сто­ило только закрыть глаза, чтобы на темном с блестками фоне стали выступать рожи лохматые, плешивые, большеротые, криворотые, одна страшнее другой. Рожи гримасничали са­мыми ужасными гримасами. Потом рожи стали являться уже при открытых глазах, и не только рожи, но целые фигуры, стали говорить и плясать. Становилось страшно, он вскаки­вал, бился головой о стену и кричал. Форточка в двери отво­рялась.
   -- Кричать не полагается, -- говорил спокойный, ровный голос.
   -- Позовите смотрителя! -- кричал Меженецкий.
   Ему ничего не отвечали, и форточка закрывалась.
   И такое отчаяние охватывало Меженецкого, что он одно­го желал -- смерти.
   Один раз в таком состоянии он решил лишить себя жизни. В камере был душник, на котором можно было утвер­дить веревку с петлею и, став на койку, повеситься. Но не было веревки. Он стал разрывать простыню на узкие полосы, но полос этих оказалось мало. Тогда он решил заморить себя голодом и не ел два дня, но на третий день ослабел, и припа­док галлюцинаций повторился с ним с особенной силой. Когда принесли ему пищу, он лежал на полу без чувств с от­крытыми глазами.
   Пришел доктор, положил его на койку, дал ему брому и морфину, и он заснул.
   Когда на другой день он проснулся, доктор стоял над ним и покачивал головой. И вдруг Меженецкого охватило знако­мое ему прежде бодрящее чувство злобы, которую он давно уже не испытывал.
   -- Как вам не стыдно, -- сказал он доктору, в то время как тот, наклонив голову, считал его пульс, -- служить здесь! Зачем вы меня лечите, чтобы опять мучать! Ведь это все равно как присутствовать при сечении и разрешать повторить опе­рацию.
   -- Потрудитесь на спинку лечь, -- сказал невозмутимо доктор, не глядя на него и доставая инструмент для оскультации из бокового кармана.
   -- Те залечивали раны, чтобы догнать остальные пять тысяч палок. К черту, к дьяволу! -- вдруг закричал он, скиды­вая ноги с койки. -- Убирайтесь, издохну без вас!
   -- Нехорошо, молодой человек, на грубости есть у нас свои ответы.
   -- К чорту, к чорту!
   И Меженецкий был так страшен, что доктор поспешил уйти.
  

X

  
   Произошло ли это от приемов лекарств, или он пережил кризис, или поднявшаяся злоба на доктора вылечила его, но с этой поры он взял себя в руки и начал совсем другую жизнь.
   "Вечно держать меня здесь они не могут и не станут, -- думал он. -- Освободят же когда-нибудь. Может быть -- что всего вероятнее, -- изменится режим (наши продолжают работать), и потому надо беречь жизнь, чтобы выйти сильным, здоровым и быть в состоянии продолжать работу".
   Он долго обдумывал наилучший для этой цели образ жизни и придумал так: ложился он в девять часов и заставлял себя лежать -- спать или не спать, все равно -- до пяти часов утра. В пять часов он вставал, убирался, умывался, делал гим­настику и потом, как он себе говорил, шел по делам. И, в во­ображении, он шел по Петербургу, с Невского на Надеждинскую, стараясь представлять себе все то, что могло встретиться ему на этом переходе: вывески, дома, городовые, встречаю­щиеся экипажи и пешеходы. В Надеждинской он входил в дом своего знакомого и сотрудника, и там они, вместе с при­шедшими товарищами, обсуживали предстоящее предпри­ятие. Шли прения, споры, Меженецкий говорил и за себя, и за других. Иногда он говорил вслух, так что часовой в око­шечко делал ему замечания, но Меженецкий не обращал на него никакого внимания и продолжал свой воображаемый петербургский день. Пробыв часа два у приятеля, он возвра­щался домой и обедал, сначала в воображении, а потом в дей­ствительности, тем обедом, который ему приносили, и ел всегда умеренно. Потом он, в воображении, сидел дома и за­нимался то историей, математикой и иногда, по воскресе­ньям, литературой. Занятие историей состояло в том, что он, избрав какую-нибудь эпоху и народ, вспоминал факты и хро­нологию. Занятие математикой состояло в том, что он делал наизусть выкладки и геометрические задачи. (Он особенно любил это занятие.) По воскресеньям он вспоминал Пушки­на, Гоголя, Шекспира и сам сочинял.
   Перед сном он еще делал маленькую экскурсию, в вооб­ражении ведя с товарищами мужчинами и женщинами шу­точные, веселые, иногда серьезные разговоры, иногда быв­шие прежде, иногда вновь выдумываемые. И так шло дело до ночи. Перед сном он для упражнения делал в действитель­ности 2000 шагов в своей клетке и ложился на свою койку и большей частью засыпал.
   На другой день было то же. Иногда он ехал на юг и подго­варивал народ, начинал бунт и вместе с народом прогонял помещиков, раздавал землю крестьянам. Все это, однако, он воображал себе не вдруг, а постепенно, со всеми подробнос­тями. В воображении его революционная партия везде торже­ствовала, правительственная власть слабела и была вынужде­на созвать собор. Царская фамилия все угнетатели народа исчезали, и устанавливалась республика, и он, Меженецкий, избирался президентом. Иногда он слишком скоро доходил до этого и тогда начинал опять сначала и достигал цели дру­гим способом.
   Так он жил год, два, три, иногда отступая от этого строго­го порядка жизни, но большей частью возвращаясь к нему. Управляя своим воображением, он освободился от непроиз­вольных галлюцинаций. Только изредка на него находили припадки бессонницы и видения рожи, и тогда он глядел на отдушник и соображал, как он укрепит веревку, как сделает петлю и повесится. Но припадки эти продолжались недолго. Он преодолевал их.
   Так прожил он почти семь лет. Когда срок его заключе­ния кончился и его повезли на каторгу, он был вполне свеж, здоров и в полном обладании своих душевных сил.
  

XI

  
   Везли его, как особенно важного преступника, одного, не давая ему сообщаться с другими. И только в красноярской тюрьме ему в первый раз удалось войти в общение с другими политическими преступниками, тоже ссылавшимися на ка­торгу, их было шесть человек -- две женщины и четверо муж­чин. Это были все молодые люди нового склада, незнакомого Меженецкому. Это были революционеры следующего за ним поколения, его наследники, и потому они особенно интере­совали его. Меженецкий ожидал встретить в них людей, иду­щих по его стопам и потому долженствующих высоко оценить все то, что было сделано их предшественниками, особенно им, Меженецким. Он готовился ласково и снисходительно обойтись с ними. Но, к неприятному удивлению его, эта мо­лодежь не только не считала его своим предшественником и учителем, но обращалась с ним как бы снисходительно, обхо­дя и извиняя его устарелые взгляды. По мнению их, этих новых революционеров, все то, что делал Меженецкий и его друзья, все попытки возмущения крестьян и, главное, террор и все убийства губернатора Крапоткина, Мезенцова и самого Александра II, -- все это был ряд ошибок. Все это привело только к реакции, торжествовавшей при Александре III и вернувшей общество назад, почти к крепостному праву. Путь освобождения народа, по мнению новых, был совсем иной.
   В продолжение двух дней и почти двух ночей не переста­вали споры между Меженецким и его новыми знакомыми. Особенно один, руководитель всех, Роман, как его все звали только по имени, мучительно огорчал Меженецкого непоко­лебимой уверенностью в своей правоте и снисходительным, даже насмешливым отрицанием всей прошедшей деятельности Меженецкого и его товарищей.
   Народ по понятию Романа, рубая толпа, "быдло", и с народом, стоящим на той степени развития, на которой он стоит теперь ничего сделать нельзя. Все попытки поднять русское сельское население -- это все равно что пытаться за­жечь камень или лед. Нужно воспитать народ, нужно при­учить его к солидарности, и это может сделать только боль­шая промышленность и выросшая на ней социалистическая организация народа. Земля не только не нужна народу, но она-то и делает его консерватором и рабом. Не только у нас, но и в Европе. И он на память приводил мнения авторитетов и статистические цифры. Народ надо освободить от земли. И чем скорее это сделается, тем лучше. Чем больше их идут на фабрики и чем больше забирают в руки землю капиталис­ты и чем больше угнетают их, тем лучше. Уничтожиться деспотизм, а главное капитализм, может только солидарностью людей народа, а солидарность эта может быть достигнута только союзами, корпорациями рабочих, т. е. только тогда, когда народные массы перестанут быть земельными собст­венниками и станут пролетариями.
   Меженецкий спорил и горячился. Особенно раздражала его одна из женщин, недурная волосатая брюнетка, с очень блестящими глазами, которая, сидя на окне и как будто не принимая прямого участия в разговоре, изредка вставляла словечки, подтверждавшие доводы Романа, или только пре­зрительно посмеивалась на слова Меженецкого.
   -- Разве можно переделать весь земледельческий народ в фабричных? -- говорил Меженецкий.
   -- Отчего же нельзя? -- возражал Роман. -- Это общий экономический закон.
   -- Почему мы знаем, что закон этот всеобщий? -- говорил Меженецкий.
   -- Прочтите Каутского, -- презрительно улыбаясь, вста­вила брюнетка.
   -- Если и допустить, -- говорил Меженецкий (я не допус­каю этого), -- что народ переделается в пролетариев, то почему вы думаете, что он сложится в ту, вперед предназначенную ему вами форму?
   -- Потому что это научно обосновано, -- вставляла брюнетка, поворачиваясь от окна.
   Когда же речь зашла о форме деятельности, которая нуж­на для достижения цели, разногласие стало еще больше. Роман и его друзья стояли на том, что нужно подготавливать армию рабочих, содействовать переходу крестьян в фабрич­ных и пропагандировать социализм среди рабочих. И не только не бороться открыто с правительством, а пользоваться им для достижения своих целей. Меженецкий же говорил, что надо прямо бороться с правительством, терроризировать его, что правительство и сильнее и хитрее вас. "Не вы обма­нете правительство, а оно вас. Мы и пропагандировали народ, и боролись с правительством".
   -- И как много сделали? -- иронически проговорила брю­нетка.
   -- Да я думаю, что прямая борьба с правительством, -- не­правильная трата сил, -- сказал Роман.
   -- Первое марта трата сил! -- закричал Меженецкий. -- Мы жертвовали собой, жизнями, а вы спокойно сидите по домам, наслаждаясь жизнью, и только проповедуете.
   -- Не очень-то наслаждаемся жизнью, -- спокойно сказал Роман, оглядываясь на своих товарищей, и победоносно расхохотался своим незаразительным, но громким, отчетливым, самоуверенным смехом.
   Брюнетка, покачивая головой, презрительно улыбалась.
   -- Не очень-то наслаждаемся жизнью, -- сказал Роман. -- А если и сидим здесь, то обязаны этим реакции, а реакция -- произведение именно первого марта.
   Меженецкий замолчал. Он чувствовал, что задыхается от злобы, и вышел в коридор.
  

XII

  
   Стараясь успокоиться, Меженецкий стал ходить взад и вперед по коридору. Двери камер до вечерней переклички были открыты. Высокий белокурый арестант, с лицом, добродушие которого не нарушалось до половины выбритой голо­вой, подошел к Меженецкому.
   -- Арестантик тут, в нашей камере, увидал ваше степенст­во, -- позови, говорит, его ко мне.
   -- Какой арестант?
   -- "Табачная держава", так ему прозвище. Старичок он, из раскольников. Позови, говорит, ко мне того человека. Про ваше степенство, значит.
   -- Где же он?
   -- Во тут, в нашей камере. Покличь, говорит, того барина. Меженецкий вошел с арестантом в небольшую камеру с нарами, на которых сидели и лежали арестанты.
   На голых досках, под серым халатом, на краю нар лежал тот самый старик раскольник, который семь лет тому назад приходил к Меженецкому расспрашивать о Светлогубе. Лицо старика, бледное, все ссохлось и сморщилось, волоса все бы­ли такие же густые, редкая бородка была совсем седая и тор­чала кверху. Глаза голубые, добрые и внимательные. Он ле­жал навзничь и, очевидно, был в жару: на маслаках щек был болезненный румянец.
   Меженецкий подошел к нему.
   -- Что вам? -- спросил он.
   Старик с трудом поднялся на локоть и подал трясущуюся сухую, небольшую руку. Он, собираясь говорить, как бы рас­качиваясь, стал тяжело дышать и, с трудом переводя дыханье, тихо заговорил:
   -- Не открыл ты мне тогда, бог с тобой, а я всем открываю.
   -- Что же открываете?
   -- Про агнца... про агнца открываю... тот юнош с агнцем был. А сказано: агнец победит я, всех победит... И кто с ним, те избраннии и вернии.
   -- Я не понимаю, -- сказал Меженецкий.
   -- А ты понимай в духе. Цари область приимут со зверем.
А агнец победит я.
   -- Какие цари? -- сказал Меженецкий.
   -- И цари седмь суть: пять их пало и один остался, другий еще не прииде, не пришел, значит. И егда приидет, мало ему есть... значит, конец ему придет... понял?
   Меженецкий покачивал головой, думая, что старик бре­дит и слова его бессмысленны. Так же думали и арестанты, товарищи по камере. Тот бритый арестант, который звал Меженецкого, подошел к нему и, слегка толкнув его локтем и обратив на себя внимание, подмигнул на старика.
   -- Все болтает, все болтает табачная держава наша, -- ска­зал он. -- А что, и сам не знает.
   Так думали, глядя на старика, и Меженецкий, и его сото­варищи по камере. Старик же хорошо знал, что говорил, и то, что он говорил, имело для него ясный и глубокий смысл. Смысл был тот, что злу недолго остается царствовать, что агнец добром и смирением побеждает всех, что агнец утрет всякую слезу, и не будет ни плача, ни болезни, ни смерти. И он чувствовал, что это уже совершается, совершается во всем мире, потому что это совершается в просветленной бли­зостью к смерти душе его.
   -- Ей гряди скоро! Аминь. Ей гряди, господи Иисусе! --
проговорил он и слегка значительно и, как показалось Меженецкому, сумасшедше улыбнулся.
  

XIII

  
   "Вот он, представитель народа, -- подумал Меженецкий, выходя от старика. -- Это лучший из них. И какой мрак! Они (он разумел Романа с его друзьями) говорят: с таким народом, каков он теперь, ничего нельзя сделать".
   Меженецкий одно время работал свою революционную работу среди народа и знал всю, как он выражался, "инерт­ность" русского крестьянина, сходился и с солдатами на службе и отставными и знал их тупую веру в присягу, в необ­ходимость повиновения и невозможность рассуждением по­действовать на них. Он знал все это, но никогда не делал из этого знания того вывода, который неизбежно вытекал из него. Разговор с новыми революционерами расстроил, раз­дражил его.
   "Они говорят, что все то, что делали мы, что делали Хал­турин, Кибальчич, Перовская, что все это было не нужно, даже вредно, что это-то и вызвало реакцию Александра III, что благодаря им народ убежден, что вся революционная дея­тельность идет от помещиков, убивших царя за то, что он отнял у них крепостных. Какой вздор! Какое непонимание и какая дерзость думать так!" -- думал он, продолжая ходить по коридору.
   Все камеры были закрыты, исключая одной той, в кото­рой были новые революционеры. Подходя к ней, Меженец­кий услышал смех ненавистной ему брюнетки и трескучий, решительный голос Романа. Они, очевидно, говорили про него. Меженецкий остановился слушать. Роман говорил:
   -- Не понимая экономических законов, они не отдавали себе отчета в том, что делали. И большая доля тут была...
   Меженецкий не мог и не хотел дослушать, чего тут была большая доля, но ему и не нужно было знать этого. Один тон голоса этого человека показывал то полное презрение, которое испытывали эти люди к нему, к Меженецкому, герою ре­волюции, погубившему двенадцать лет жизни для этой цели.
   И в душе Меженецкого поднялась такая страшная злоба, какой он еще никогда не испытывал. Зло на всех, на все, на весь этот бессмысленный мир, в котором могли жить только люди, подобные животным, как этот старик, с своим агнцем, и такие же полуживотные палачи и тюремщики, эти наглые, самоуверенные, мертворожденные доктринеры.
   Вошел дежурный вахтер и увел политических женщин на женскую половину. Меженецкий отошел в дальний конец ко­ридора, чтобы не встречаться с ним. Вернувшись, вахтер запер дверь новых политических и предложил Меженецкому войти к себе. Меженецкий машинально послушался, но по­просил не запирать своей двери.
   Вернувшись в свою камеру, Меженецкий лег на койку лицом к стене.
   "Неужели в самом деле так понапрасну погублены все силы: энергия, сила воли, гениальность (он никогда никого не считал выше себя по душевным качествам) погублены задаром!" Он вспомнил недавно, уже по дороге в Сибирь, полу­ченное им письмо от матери Светлогуба, упрекавшей его по-женски, глупо, как он думал, за то, что он погубил ее сына, увлекши в террористическую партию. Получив письмо, он только презрительно улыбнулся: что могла понимать эта глупая женщина о тех целях, которые стояли перед ним и Светлогубом. Но теперь, вспомнив письмо и милую, доверчивую, горячую личность Светлогуба, он задумался сначала о нем, а потом и о себе. Неужели вся жизнь была ошибка? Он закрыл глаза и хотел заснуть, но вдруг с ужасом почувствовал, что возвратилось то состояние, которое он испытывал первый месяц в Петропавловской крепости. Опять боль в темени, опять рожи, большеротые, мохнатые, ужасные, на темном фоне с звездочками, и опять фигуры, представляющиеся от­крытым глазам. Новое было то, что какой-то уголовный в серых штанах, с бритой головой, качался над ним. И опять, по связи идей, он стал искать отдушника, на котором можно бы было утвердить веревку.
   Невыносимая злоба, требующая проявления, жгла сердце Меженецкого. Он не мог сидеть на месте, не мог успокоить­ся, не мог отогнать своих мыслей.
   "Как? -- стал он уж задавать себе вопрос. -- Разрезать ар­терию? Не сумею. Повеситься? Разумеется, самое простое".
   Он вспомнил о веревке, которой была перевязана вязанка дров, лежащая в коридоре. "Стать на дрова или на табуретку. В коридоре ходит вахтер. Но он заснет или выйдет. Надо вы­ждать и тогда унести к себе веревку и утвердить на отдушнике".
   Стоя у своей двери, Меженецкий слушал шаги вахтера в коридоре и изредка, когда вахтер уходил в дальний конец, выглядывал в отверстие двери. Вахтер все не уходил и все не засыпал. Меженецкий жадно прислушивался к звукам его шагов и ожидал.
   В это время в той камере, где был больной старик, среди темноты, чуть освещаемой коптящей лампой, среди сонных ночных звуков дыханья, ворчанья, кряхтенья, храпа, кашля происходило величайшее в мире дело. Старик раскольник умирал, и духовному взору его открылось все то, чего он так страстно искал и желал в продолжение всей своей жизни. Среди ослепительного света он видел агнца в виде светлого юноши, и великое множество людей из всех народов стояло перед ним в белых одеждах, и все радовались, и зла уже боль­ше не было на земле. Все это совершилось, старик знал это, и в его душе и во всем мире, и он чувствовал великую радость и успокоение.
   Для людей же, бывших в камере, было то, что старик громко хрипел предсмертным хрипом, и сосед его проснулся и разбудил других; и когда хрип кончился и старик затих и похолодел, товарищи его по камере стали стучать в дверь.
   Вахтер отпер дверь и вошел к арестантам. Минут через де­сять два арестанта вынесли мертвое тело и понесли его вниз в мертвецкую. Вахтер вышел за ними и запер дверь за собою. Коридор остался пустой.
   "Запирай, запирай, -- подумал Меженецкий, следивший из своей двери за всем, что делалось: -- Не помешаешь мне уйти от всего этого нелепого ужаса!"
   Меженецкий не испытывал уже теперь того внутреннего ужаса, который до этого томил его. Он весь был поглощен одной мыслью: как бы что-нибудь не помешало ему исполнить свое намерение.
   С трепещущим сердцем он подошел к вязанке дров, раз­вязал веревку, вытянул ее из-под дров и, оглядываясь на дверь, понес к себе в камеру. В камере он влез на табуретку и накинул веревку на отдушник. Связав оба конца верейки, он перетянул узел и из двойной веревки сделал петлю. Петля была слишком низко. Он вновь перевязал веревку, опять сде­лал петлю, примерил на шею и, беспокойно прислушиваясь и оглядываясь на дверь, влез на табуретку, всунул голову в петлю, оправил ее и, оттолкнув табуретку, повис...
   Только при утреннем обходе вахтер увидал Меженецкого, стоявшего на согнутых в коленях ногах подле лежавшей на боку табуретки. Его вынули из петли. Прибежал смотритель и, узнав, что Роман был врач, позвал его, чтобы оказать по­мощь удавленнику.
   Были употреблены все обычные приемы для оживления, но Меженецкий не ожил.
   Тело Меженицкого снесли в мертвецкую и положили на нары рядом с телом старика раскольника.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

4-е ноября

  
   Споры всегда больше содействуют затемнению, чем уяснению истины.
   Истина должна созреть в уединении. Когда же она созреет, она так ясна, что принимается без спора.
  

1

  
   Большая сила в человеке, который сумеет промолчать, хотя он и прав.
  

Катон.

2

  
   Воздержись от спора -- спор есть самое невыгодное усло­вие для убеждения. Мнения -- как гвозди: чем больше по ним колотить, тем больше они влезают.
  

Ювенал.

  

3

  
   Если кто вас опечалил или оскорбил, остерегайтесь возражать, пока вы встревожены, а если необходимо оправда­ние, то прежде всего успокойте свое душевное волнение.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

4

  
   Не утверждайте того, в чем вы не совершенно уверены. Не верьте легко всему что слышите.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

5

  
   Если ты не можешь тотчас же утишить гнев, удержи язык. Помолчи, и ты скорее успокоишься.
  

Бакстер.

  

6

  
   Можешь ли ты разумно негодовать на человека, одержи­мого каким-нибудь отвратительным недугом. Чем он вино­ват, что его соседство тебе противно. Точно так же относись и к нравственным недугам.
   "Но, -- скажешь ты, -- у человека есть разум, с помощью которого он может сознавать свои пороки". Это верно. Сле­довательно, и ты обладаешь разумом и можешь разумным об­хождением привести ближнего к сознанию своих недостат­ков; так прояви же свой разум, сумей пробудить в человеке совесть и исцели ею слепоту без гнева, нетерпения и надменности.
  

Марк Аврелий.

  

7

  
   Слово -- ключ сердца. Если разговор ни к чему не ведет, то и одно слово -- лишнее.
  

Китайское изречение.

  

8

  
   Когда ты один, думай о своих грехах, когда в обществе -- забывай чужие грехи.
  

Китайское изречение.

  

------------

  
   Чем больше хочется говорить, тем больше опасность, что скажешь дурное.
  
  

5-е ноября

  
   Мысль есть уяснение истины, и потому дурные мысли -- это только недодуманные мысли.
  

1

  
   То, что еще спокойно, может быть удержано в покое. То, что еще не появилось, может быть легко предупреждено. То, что еще слабо, может быть легко сломано. То, чего еще мало, может быть легко рассеяно.
   Заботьтесь о вещах прежде, чем они существуют. Учреж­дайте порядок прежде, чем начнутся беспорядки.
   Толстое дерево началось с тонкого прута. Девятиэтажная башня началась с кладки малых кирпичей. Путешествием ты­сячу верст начинается с одного шага. Будьте внимательны к своим мыслям -- они начало поступков.
  

По Лао-Тсе.

  

2

  
   С самого утра надо следить за собой и сказать себе: я могу сейчас прийти в столкновение с человеком дерзким, неблагодарным, наглым, лицемерным, докучливым или озлоблен­ным, ибо такими пороками одержим всякий, не знающий, что хорошо и что дурно. Но если я сам твердо знаю, в чем добро и зло, понимаю, что зло для меня есть только то дурное дело, которое я сам делаю, то никакой обидчик не может по­вредить мне, ибо никто не может заставить меня, против воли моей, делать зло. Если же я вдобавок помню еще и то, как близок мне всякий человек, не по плоти и крови, а по духу, который в каждом из нас от бога и составляет ту сущность нашу, которая выше плоти, то я не могу сердиться или негодовать на столь близкое мне существо, ибо мы сотворены друг для друга, призваны помогать друг другу, как рука - руке, нога -- ноге, как глаза и зубы, которые всегда заодно помогают друг другу. Поэтому отворачиваться от ближнего, оскорбившего нас, противно истинной природе нашей. Од­нако против этого грешит всякий человек, ненавидящий дру­гого за обиду.
  

Марк Аврелий.

  
  

3

  
   О, ты, ищущий истины, владей своими мыслями, если ты хочешь достигнуть своей цели! Устреми взор своей души на тот единый чистый свет, который свободен от страсти.
  

Браминская мудрость.

  

4

  
  
   Для того чтобы пламя могло дать спокойный свет, нужно, чтобы светильник был поставлен в защищенное от ветра мес­то. Ежели же пламя подвергнуто переменяющимся ветрам, то оно будет дрожать и кидать обманчивые тени, темные и странные. Такие же тени будут бросать дурные мысли на бе­лую поверхность твоей души.
  

Браминская мудрость.

  

5

  
   В суете мира и среди возбуждения соблазнов некогда искать средств противодействия нашим желаниям.
   Установи свои цели тогда, когда ты один и отсутствуют соблазны. Только тогда ты будешь в силе бороться с искушающими тебя соблазнами.
  

Бентам.

  

6

  
   Размышление -- путь к бессмертию, легкомыслие -- путь к смерти. Бодрствующие в размышлении не умирают никог­да, легкомысленные, неведущие подобны мертвым.
   Пробуждай сам себя, -- тогда, защищенный собою и бодро внемлющий, ты будешь неизменен.
  

Буддийская мудрость (Дхаммапада.)

  

------------

  
   Нельзя отогнать дурную мысль, когда она появилась в уме, но можно понять, что появившаяся мысль дурная, и можно вызвать те мысли, которые ослабят или уничтожат ее. Появилась мысль о недостатках ближнего: я не могу отогнать ее, но, поняв, что мысль эта дурная, могу вызвать мысль о том, что осуждение дурно, что я сам плох, что в нем тот же бог, как и во мне, и что поэтому я не могу не любить его.
  
  

6-е ноября

  
   Осуждение ближнего неразумно: оно ни на что не нужно, а между тем вредно и себе и другим.
  

1

  
   Когда в конце вечернего собрания один из гостей про­стился и вышел, оставшиеся стали судить о нем и сказали про него много дурного. То же было и со вторым ушедшим. Так разошлись все гости до одного. "Позвольте мне остаться но­чевать, -- сказал этот последний. -- Я слышал, как пострада­ли все ушедшие, и боюсь за себя".
  

2

  
   Пословица говорит: об умерших говори доброе или мол­чи. Я думаю, что наоборот надо не говорить дурного о живых, потому что это может сделать им больно и испортить их отно­шение к живым, но о мертвых, о которых принято говорить льстивую ложь, ничто не мешает говорить полную правду.
  

3

  
   Осуждение тем особенно дурно, что то самое суждение о недостатках человека, которое, будучи сказано в глаза, могло бы быть полезно ему, скрывается от того, кому оно может быть нужно, и сообщается тем, кому оно вредно, возбуждая в них дурное чувство к осуждаемому.
  

4

  
   Будьте строги к самим себе и снисходительны к другим, и вы не будете иметь врагов.
  

Китайская мудрость.

  

5

  
   Человек перестает осуждать других, как только победит самого себя.
  

6

  
   Я знал старичка, который нарочно растягивал слова так, что проходило несколько секунд между каждым словом. Он делал это умышленно, боясь согрешить словом.
  

7

  
   Мы все дурны, и потому все то, что мы осуждаем в других, мы всегда найдем в себе. Давайте же прощать друг другу. Одно средство жить нам в мире -- это взаимное прошение.
  

------------

  
   Слово -- выражение мысли, мысль -- проявление божеской силы, и потому слово должно соответствовать тому, что оно выражает. Оно может быть безразлично, но нe может и не должно быть выражением зла.
  

7-е ноября

  
   Можно смотреть на жизнь, как на сон, и на смерть -- как на пробуждение.
  

1

  
   Я не могу отрешиться от мысли, что я умер прежде, чем родился, и в смерти возвращаюсь снова в то же состояние. Умереть и снова ожить с воспоминанием своего прежнего су­ществования -- мы называем обмороком; вновь пробудиться с новыми органами -- значит родиться.
  

Лихтенберг.

  

2

  
   Если я умертвил животное -- собаку, птичку, лягушку, даже хотя бы только насекомое, то, строго говоря, все-таки немыслимо, чтобы от моего злобного или легкомысленного поступка могло превратиться в ничто это существо, или, вер­нее, та первоначальная сила, благодаря которой это столь удивительное явление еще минуту тому назад представало пред нами во всей своей энергии и жизнерадостности. А с другой стороны, миллионы животных всякого рода, каждое мгновение вступающих в жизнь в бесконечном разнообра­зии, полных силы и стремительности, -- не могли совершен­но никогда не существовать до акта своего рождения и не бывши ничем -- начать быть. Если, таким образом, я заме­чаю, что одно скрывается у меня из виду неведомо куда, а другое появляется неведомо откуда, и притом то и другое имеет одинаковую форму и сущность, одинаковый характер, но только не одну и ту же материю, которая, впрочем, и в продолжение их существования непрестанно отбрасывается и заменяется новой, -- то само собой напрашивается предположение, что то, что исчезает, и то, что становится на его место, есть одно и то же существо, испытавшее лишь небольшое преобразование, обновление формы своего существования и, стало быть, то, что сон для индивида, то смерть для вида.
  

Шопенгауэр.

  

3

  
   Во сне мы живем почти так же точно, как и наяву. Пас­каль говорит, что если бы мы видели себя во сне постоянно в одном и том же положении, а наяву в различных, то мы счи­тали бы сон за действительность, а действительность за сон.
   Это не совсем справедливо.
   Действительность отличается от сна тем, что в действительной жизни мы обладаем нашей способностью поступать сообразно с нашими нравственными требованиями. Во сне же мы часто знаем, что совершаем отвратительные, безнравственные поступки, но не властны удержаться. Так что я бы сказал, что если бы мы не знали жизни, в которой бы мы были более властны в удовлетворении нравственных требова­ний, чем во сне, то мы сон считали бы вполне жизнью и ни­когда не усомнились бы в том, что это не настоящая жизнь.
   Теперь наша вся жизнь, от рождения до смерти, со свои­ми снами не есть ли, в свою очередь, сон, который мы прини­маем за действительность, за действительную жизнь и в действительности которой мы не сомневаемся только потому, что не знаем жизни, в которой наша свобода следовать нрав­ственным требованиям души была бы еще больше, чем та, ко­торой мы владеем теперь.
  

4

  
   Я не жалею о том, что родился и прожил здесь часть моей жизни, потому что я жил так, что имею причину думать, что принес некоторою пользу. Когда же придет конец, то я оставлю жизнь так же, как я бы ушел из гостиницы, а не из своего настоящего дома, потому что я думаю, что пребыва­ние наше здесь предназначено нам, как переходное и только временное.
  

Цицерон.

  

5

  
   Если бы я даже ошибался, полагая, что душа бессмертна, я был бы счастлив и доволен своей ошибкой; и пока я живу, ни один человек не в силах отнять у меня эту уверенность, которая дает мне такое неизменное спокойствие, такое полное удовлетворение.
  

Цицерон.

  

------------

  
   Мы неправильно ставим вопрос, когда спрашиваем: что бу­дет после смерти? Говоря о будущем, мы говорим о времени, а умирая, мы уходим из времени.
  
  

8-е ноября

  
   Сознание нашей жизни по отношению к богу есть то же, что наши чувства по отношению к миру, к вещам. Не было бы чувств, мы ничего не знали бы о мире, о вещах; не было бы в нас сознания нашей жизни -- мы ничего бы не знали о боге.
  

1

  
   Есть только один способ чтить бога. Способ этот в том, чтобы исполнять свои обязанности и поступать согласно за­конам, данным разумом. Бог существует -- это, по моему мнению, не может означать ничего другого, кроме того, что я, сохраняя свою свободную волю, чувствую себя вынужденным поступать по правде. Это бог. Вообще бога познает сердце наше, и сделать это познание понятным разуму, несомненно, трудно, если не совсем невозможно. Вопрос еще, мог ли бы один разум, без сердца, дойти когда-нибудь до бога. После того как сердце познало бога, стал искать его и разум.
  

Лихтенберг.

  

2

  
   Идея бога, несмотря на все свое величие, есть идея нашей духовной природы, только очищенная и возвеличенная до бесконечности.
   Основа понятия божества находится в нас.
  

Чаннинг.

  

3

  
   Бояться бога хорошо, но еще лучше -- любить. Лучше же всего воскресить его в себе.
  

Ангелус Силезиус.

  

4

  
   Найти бога можно только в себе.
  

Ангелус Силезиус.

  
  
  
  

5

   Хороший работник, наверное, не знает всех подробнос­тей жизни хозяина, а только ленивый работник старается, ничего не делая, разузнать о жизни и вкусах хозяина, чтобы угодить ему. То же отношение человека к богу. Важно то, чтобы признавать его хозяином и знать, чего он от меня тре­бует; а что он сам такое и как он живет, я никогда не узнаю, потому что я ему не пара, я -- работник, а не хозяин.
  

------------

  
   Понимают бога каждый, как ему свойственно, но исполня­ют волю его все одинаково.
  
  

9-е ноября

  
   Себялюбие есть начинающаяся гордость. Гордость -- это незадержанное распустившееся себялюбие.
  

1

  
   Кто не питает отвращения к своему самолюбию, к тому свойству, которое заставляет его ставить себя выше всего в мире, тот вполне ослеплен, потому что это противоречит и справедливости и истине. Противоречит справедливости по­тому, что все желают того же, т. е. быть выше других, и проти­воречит истине потому, что нельзя быть выше всего в мире.
  

Паскаль.

  

2

  
   Есть два сорта людей: одни -- праведны, но считают себя грешниками; другие грешны, но считают себя праведниками.
  

Паскаль.

  

3

  
   Человек -- дробь. Числитель -- это его внешние, телес­ные и умственные качества, сравнительно с другими; знаме­натель -- это оценка человеком самого себя. Увеличить свое­го числителя -- свои качества -- не во власти человека, но уменьшить своего знаменателя -- свое мнение о самом себе, и этим уменьшением приблизиться к совершенству -- во власти каждого человека.
  

4

  
   Чем легче и менее плотно вещество, тем больше оно зани­мает места. Так же легковесны и те достоинства, которые приписывает себе гордый человек.
  
  

5

  
   Много есть людей, ставящих себя учителями других, тогда как им самим надо только начинать учиться.
  

Восточная мудрость.

  

6

  
   Плохое колесо всегда громче скрепит. Пустой колос выше стоит. Таково же и свойство гордости.
  

7

  
   Низшая природа человеческая противна смирению, серд­це человеческое возмущается при одной мысли о презрении, об унижении, и мы тщательно скрываем все, что может уни­зить нас в глазах других, мы стараемся скрыть худое в себе даже от самих себя; мы не хотим видеть себя такими, каковы мы на самом деле. Чем сильнее в нас это свойство, тем нуж­нее нам бороться с ним.
  

------------

  
   Главное дело жизни есть совершенствование. А какое же возможно совершенствование, когда человек, как всякий гордец, вполне доволен собой.
  
  

10-е ноября

  
   С того часа, как первые члены соборов сказали: "изволися нам и святому духу", т. е. вознесли внешний авторитет выше внутреннего, признали результат жалких человеческих рас­суждений на соборах важнее и святее того единого истинно святого, что есть в человеке, -- его разума и совести, с того часа началась та ложь, убаюкивающая и тела и души людей, которая погубила миллионы человеческих существ и продол­жает до сей поры свое ужасное дело.
  

1

  
   Как ни странно может это показаться, несомненно то, что только в тех учениях, которые назывались ересями, проявля­лось и двигалось, т. е. уяснилось и осуществлялось христиан­ство. Ереси могли заключать в себе заблуждения, но могли заключать в себе и истинное христианство; учения же, при­знаваемые государственными, поддерживаемые властью, на­силием, не могли быть христианством, так как основа их, на­силие, была антихристианская. Католичество, православие, лютеранство, англиканство не могли быть христианскими учениями, потому что отрицали одно из основных требова­ний христианства -- любовное вразумление, и на место его употребляли самые антихристианские приемы насилия, до­ходившие до величайших мучительств, казней, сожжений. Все эти соединившиеся с государственной властью церкви, которые недаром сектанты называют апокалипсической блудницей, не только никогда не были христианскими, но и всег­да были злейшими врагами христианства и продолжают и те­перь, не раскаиваясь в своих преступлениях, а признавая все свое прошедшее священным, хотя и в более мягких формах, точно так же бороться против истинного христианства, пред­ставляя из себя главное препятствие для восприятия народа­ми открытой им истины.
  

2

  
   Англиканство было с самого начала самым раболепным и усердным слугою угнетения, старавшимся с помощью свет­ской власти и посредством пышной торжественности достиг­нуть того же положения, которого достиг католицизм в Евро­пе. Оно при каждом трудном случае обращалось к помощи государственной власти.
  

Лекки.

  

3

  
   В 1682 году в Англии доктор Лейтон, почтенный человек, написавший книгу против епископства, был судим и приго­ворен к следующим, совершенным над ним, наказаниям. Его жестоко высекли, потом отрезали одно ухо и распороли одну сторону носа, потом горячим железом выжгли на щеке буквы 55: сеятель смут. После семи дней его опять высекли, несмот­ря на то, что рубцы на спине еще не зажили, и распороли дру­гую сторону носа, и отрезали другое ухо, и выжгли клеймо на другой щеке. Все это было сделано во имя христианства.
  

Морисон Давидсон.

  

4

  
   Христос не основывал никакой церкви, не устанавливал никакого государства, не дал никаких законов, никакого пра­вительства, ни внешнего авторитета, но Он старался написать закон Бога в сердцах людей с тем, чтобы сделать их самоуп­равляющимися.
  

Гербер Ньютон.

  

5

  
   В 1415 году Иоанна Гуса за его обличение безбожных по­ступков папы признали еретиком, судили и приговорили к смерти без пролития крови, т. е. к сожжению.
   Место казни находилось за городскими воротами, между садами, подле Рейна. Когда Гуса привели на место казни, он упал на колени и стал молиться. Когда палач велел ему войти на костер, Гус выпрямился и сказал громко:
   -- Иисусе Христе! Эту ужасную, позорную смерть я тер­плю ради проповеди твоего слова; буду терпеть покорно и со смирением!
   Палачи раздели Гуса и привязали ему руки назад к столбу; ноги Гуса стояли на скамье. Вокруг него положили дрова и солому. Костер достигал Гусу до подбородка. В последний раз имперский маршал фон-Поппенгейм предложил Гусу спасти жизнь отречением от ереси.
   -- Нет, -- сказал Гус, -- я не знаю за собою вины.
   Тогда палачи зажгли костер.
   Гус запел гимн: "Христе, сыне бога живого, помилуй меня!" Пламя, раздуваемое ветром, поднялось высоко, и Гус вскоре умолк.
  

6

  
   Говорят, истинно верующие составляют церковь. Есть ли эти истинно верующие, или нет их, мы не можем знать. Каж­дый из нас естественно желал бы быть таким истинно верую­щим, и каждый старается быть им; но никто не может сказать ни про себя, ни про тех, которые верят так же, как он, что они одни истинно верующие. Тот, кто может сказать это, этим самым отрекается от истинного христианства.
  

------------

  
   Если есть церковь, то она не может быть видна тем, кто находится в ней.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ХРИСТИАНСТВО И РАЗДЕЛЕНИЕ ЛЮДЕЙ

  
   Христианский писатель Петр Хельчицкий написал в 15 веке сочинение "Сеть веры", обличающее церковь. В сочине­нии этом упадок веры христианской Петр Хельчицкий объяс­няет тем, что император и папа, признав себя христианами, извратили истинное христианство. И это извращение ими ис­тинной веры Хельчицкий сравнивает с разодранием рыбо­ловной сети большими рыбами. Как все пойманные рыбы ушли в дыры, сделанные большими рыбами, так и все пой­манные в сети Христа люди лишились веры вследствие извращения ее папами и императорами.
   Дальше приводим слова самого Хельчицкого. Уловленные апостолами долго удерживались в целой, не­поврежденной сети, но когда после них с течением времени люди, чувствуя себя безопасными, заснули, явился враг и на­сеял плевел между пшеницею, и плевелы так размножились, что пересилили пшеницу и ослабили ее. Крепким сном объя­ты были христиане в то время, когда император наделил пер­восвященника имуществом и властью; бесчувственные от тяжкого сна, они дерзнули отвергнуть нищету, в которой пре­бывали во имя Христово, и променять ее на владычество и честь императорскую и даже выше императорской. Сначала укрывались они в ямах, пещерах и лесах, а потом, глядь, сам император возит священника по Риму, посадив его на белую кобылу. Этим была нарушена чистота и невинность апос­тольского звания. Поэтому сеть Петрова сильно разодралась, когда вошли в нее эти два великих кита, т. е. первосвященник с королевским владычеством и честью, превышающею импе­раторскую, и император, ввалившийся под кожу веры с язы­ческою властью и должностями. Когда оба эти кита поверну­лись в сети, она так разодралась, что теперь немного уже ос­тается от нее в целости. От этих двух китов народились множество неправдивых сословий, которые, в свою очередь, дерут сеть веры: во-первых, монахи различного покроя и цвета, потом ученые люди, школьные, университетские, затем настоятели приходов; потом из неученых: разные дво­рянские роды, украшенные гербами, потом сословия горо­жан. Каждое из этих собраний и сословий стремится господ­ствовать, приобретая себе земли или хитростью, или насили­ем, или куплею, или по наследству. Одни из них планы духовные, другие -- светские.
   Церковь римская разделилась на три части: светские паны, короли и князья дерутся и защищают церковь, духо­венство -- молится, а третью часть составляет рабочий люд, который должен обеспечивать телесные потребности первых двух частей. Какое неравенство происходит от такого разде­ления! Двум сторонам хорошо: они праздны, много жрут, им нипочем тратить деньги или лежать на третьей стороне, подо­бравши ее под себя, а эта третья сторона в страданиях несет на себе роскошь тех двух обжор. Такое разделение противно Христову учению, по которому весь свет должен составлять едино множество, едино сердце и един дух.
   Более всего разодрали сеть веры и дерут ее постоянно два сильных кита: главный владыка духовный и главный владыка светский. Владыка духовный -- папа -- нарушает закон Хрис­тов тем, что, отвергнув нищету, труд, проповедь и другие пас­тырские обязанности, он приобрел светскую власть и почет и требует, чтобы перед ним кланялись до земли, как перед богом. Он размножил свои законы, противные закону божию и вере, так что из-за этих законов люди забыли закон божий и веру и думают, что вера есть не что иное, как законы великого священника. Во всех своих священных действиях духовенство руководствуется этими законами: оно иначе не умеет молиться, как бормоча установленные законами и на­рочито составленные часы, которыми исписаны толстые книги. Считается молитвою, когда в церкви во всеуслышание один поп перекидывается с другим словами и стихами. Неве­жественный народ, не рассуждая, принимает все это за веру христианскую, и неудивительно, потому что о вере он только и слыхал, что бога можно видеть в церкви, да что в воскресе­нье нельзя пахать.
   Другой кит, ввалившийся в сеть веры и разодравший ее, есть император с языческим управлением, языческими учреж­дениями, с языческими правами и законами. До принятия христианства Константином христиане руководились одним законом Христовым без примеси папских и императорских постановлений, не имели короля из своей среды и должны были только платить дань и исполнять другие повинности, как подданные язычников. Когда же император Константин был принят в веру с языческим управлением и языческими законами, тогда невинность и чистота христиан была нару­шена.
   Нельзя перечислить всех языческих особенностей, кото­рыми осквернена истинная вера и богопочитание; скажем о некоторых, имеющих отношение к императору. Желая господствовать над христианами, Константин и его преемники должны были бы показывать пример самого высокого благо­честия, а между тем они живут среди христиан, отступая от веры и совершая дела самые богопротивные. И их слуги и че­лядь ведут также самую недостойную жизнь, так что они яв­ляются в христианском обществе падалью, которая смрадом своим всех заражает. А духовенство и магистры еще оправды­вают их, как третью сторону церкви сатанинской, и говорят:
   "Так подобает их сану, придворные люди должны быть весе­лыми, свободными, развязными".
   Император пользуется языческою властью своевольно, с гордым довольством и смелостью, вовсе не помышляя о том, что он христианин и властвует над христианами. Не так еще важны телесные притеснения, которые делает император своим подданным, облагая их податями и т. п.: этим наносит­ся ущерб имуществу, и люди обременяются тяжелою рабо­тою, но совесть от этого не страдает, если только все эти стес­нения переносятся терпеливо. Гораздо важнее то, что свет­ская власть не вменяет себе в грех убивать людей и учинять всякие насилия и заставляет христиан ходить войною друг на друга, и таким образом, преступать заповедь Христову.
   Состояние первой церкви, когда язычники не имели ни­чего общего с христианами, было самое благоприятное для христиан и могло бы существовать до настоящего времени, если бы по козням сатаны и по слепоте двух лиц, Сильвестра и Константина, не был влит яд в христианство, т. е. власть папская и императорская. С церковью Христовою соверши­лось подобное тому, что было с иудеями. Прибыв в землю обетованную, они прожили там более четырехсот лет, не имея над собою никаких земных владык и находясь только под ох­раною бога и его закона, но потом, отвергнув бога, они стали просить у Самуила царя. Желание их было исполнено, но во свидетельство великого греха, ими учиненного, бог послал знамение: гром и дождь. Подобное произошло и с христиана­ми с тою лишь разницею, что иудеи желали иметь царя из привязанности к земному, надеясь, что их земные дела пой­дут лучше при царе земном, чем при царе небесном; христиа­не же не отвергали бога и не желали иметь царя с языческим управлением, но это совершилось под видом блага для церкви, которого ждали от принятия императором христианской веры. Последствия оказались противоположные: чего импе­ратор прежде не мог ввести между христианами, подвергая их мукам, то он ввел под видом приязни к ним и, соединившись с ними верою, увлек их в языческое неверие. Виновны в этом зле Сильвестр и Константин, но не менее виноваты и те пос­ледующие христиане, которые, считая себя совершеннейши­ми и мудрейшими в понимании веры, доказывают необходимость светской власти для блага церкви.
   С течением времени ко множеству рыб, уловленных апос­толами, или, иначе, ко множеству верующих, присоедини­лось много рыб, или сбродов людей, которые разодрали сеть веры. Эти сброды не хотят пребывать в вере или следовать ей, а тянут веру за собою и, имея каждый свои особенности, про­тивные вере, хотят, чтобы они признавались за веру. Прежде всего поведем речь о сбродах и поколениях, украшенных гер­бами.
   Эти многоразличные поколения, украшенные гербами, ведут жизнь, противную заповедям божиим, и превосходят других людей в поругании сына божия. Эти поколения вдвойне рождаются во грехе: 1) во грехе Адамовом, как и все люди, и 2) с греховным сознанием благородства своего про­исхождения. В силу этого благородства они стараются выде­лить себя перед другими людьми всем, чем только можно: именами, манерою себя держать, одеждою, пищею, построй­кою жилища, правами и обращением. Во всем их образе жизни, обычаях и речи выражается тщеславие. Они стремят­ся обладать всеми благами тела и света, чтобы пользоваться почетом и славою, и избегают всего неприятного, что должны переносить люди за свои грехи. Им неприличны усиленный труд, терпение, преследование, простота, унижение, услуж­ливость: им нужна жизнь свободная, праздная, легкая, пре­сыщение земными благами, чистота, красота, одежда особых затейливых и изящных покроев; они должны задавать рос­кошные пиры на удивление всем, как боги и богини; им нужны чистые и мягкие ложа, речь сладкая и вкрадчивая, ис­полненная лести, с приговариванием: "не угодно ли вашей милости". Благородство заставляет их прибегать к частым и отвратительным омовениям с помощью прислужников, дохо­дящим до мерзости: благородство заставляет их белиться; наконец, благородство требует языческого господства, и дейст­вительно, это поколение, украшенное гербами, захватило землю и приобрело власть над другими людьми. Страданиями и потом холопов и "крепкоголовых дураков" оно может дока­зать свое благородство, и стоит только холопу перестать рабо­тать, как все это благородство поблекнет и сравняется с пастушьим.
   Благородство происхождения основывается на языческом обычае добывать гербы от императоров и королей. Одни при­обретают их службою в воздаяние за какие-нибудь геройские поступки; другие же покупают их для почета, например воро­та, волчью или собачью голову, лестницу, полконя, трубу, ножи, свиную колбасу и т.п. На этих гербах и держится все благородство, и вся цена ему та же, что и гербам. Не будь денег для его поддержки, голод заставил бы бросить гербы да взяться за плуги. Не в гербах, а в деньгах главная сила благородства, и когда нет денег, пан сравнивается с холопом и, стыдясь приняться за работу, не имеет и хлеба на обед.
   Двойное рождение благородного сословия -- во грехе Адамовом и в сознании своего благородства, основанного на гербах, влечет за собою новые и многочисленные грехи. Со­знание благородства порождает тщеславие, отсутствие смире­ния и терпения. Назови кто-нибудь пана подлым или холо­пом, он тотчас же потянет его в суд, чтобы очистить себя от холопства и подлости. Другие грехи, вытекающие из того же источника, -- праздность, стремление к роскоши, языческо­му господству, жестокость, насилие. А духовенство потворст­вует этим грехам и говорит панам: "В этом нет вреда, это сле­дует или это подобает вашему сану". Такими и подобными речами оно как бы увлажняет эти грехи, чтобы они спорее росли, и обращает их в добродетели.
   Грехи эти от родителей переходят к детям, которых они воспитывают в тех же заблуждениях, в которых пребывают сами, и таким образом отнимается от бога его творение. По благородству своего происхождения паны считают нужным посылать своих детей ко дворам в немецкие земли, чтобы они научились там разным похвальбам и иным мерзостям, прили­чиям, вежливым позам с поклонами и опились тем ядом, ко­торый подносят при дворах. Все это происходит от тщесла­вия: они слишком любят мирское величие, и так как дома им трудно этого достигнуть, то они и посылают детей к великим людям, чтобы через них достигнуть какого-нибудь почета, чтобы старшим было чем похвастаться, что вот-де сын ваш был у короля коморником, а дочка у королевы хвост оправля­ет или носит. До такой степени размножились эти гербовые поколения, что земли им становится мало. Все хотят господ­ствовать в богатстве, а иным не на что: многих гнетет бед­ность, а работать не хотят, работы стыдятся, а глотка у всех большая. Иные должают без конца, выманивая деньги льсти­выми речами и разными обещаниями, а работать ни за что не хотят, чтобы не опозорить трудом своего благородного про­исхождения. Обширнейшими и наилучшими землями завла­дели эти паны, и обратились эти земли в пустыни, и волки по ним бегают, а сами они по-придворному встают, садятся и проводят все время в бесконечных разговорах о разных но­востях. В св. писании нет нигде указаний, чтобы одни люди были лучшего рода, чем другие. Сам Соломон сознавал свое ничтожество, а если в Ветхом и Новом завете встречается слово "благородный", то оно означает благородство, осно­ванное на добродетелях и мудрости. Как гнусна жизнь этих благородных людей, так гнусна и одежда, которую носят мужчины и женщины. Вообще ни язычники, ни иудеи не оскверняли веру Христову в такой степени, как эти поколе­ния, основанные на гербах и неправо примешавшиеся к вере. Они и богу не угодны, и людям во вред и в тягость. Рабочий люд несет на себе бремя их благородства, а они готовы про­глотить его, и все, что только есть на земле доброго, старают­ся захватить и проглотить. Великий вред от них всем людям происходит оттого, что они всех облекают в себя и заражают собою других, как труп с терпким смрадом, что морит людей. Прежде всего они облекают в себя своих детей и слуг, уча их тщеславию и всем придворным поступкам, а затем и город­ское сословие перенимает от них их образ жизни.
   Все это написано для того, чтобы познан был в этих сбродах гербовых тот антихрист, о котором говорит ап. Павел, на­зывая его человеком беззакония и сыном погибели.
  
  

11-е ноября

  
   Совершенство нравственное недостижимо, но приближе­ние к нему есть закон жизни человеческой.
  

1

  
   Нет никакого нравственного закона, если я не могу ис­полнять его. Люди говорят: мы рождены эгоистами, скупы­ми, похотливыми и не можем быть иными.
   Нет, мы можем. Первое дело -- сердцем почувствовать, чем мы должны быть. И это чувство даст нам силу.
  

Солтер.

  

2

  
   Вы -- свободные деятели, и вы это чувствуете. Всевоз­можные софизмы той жалкой философии, которая старается противопоставить фаталистическое учение громкому голосу человеческой совести, человеческого сознания, не в силах были заставить замолчать двух неподкупных свидетелей че­ловеческой свободы: укоров совести и величия мученичества. Начиная с Сократа и до Христа и от Христа вплоть до тех людей, которые из века в век умирают за истину, все мучени­ки веры протестуют против этого рабского учения и громко говорят нам: "Мы тоже любили жизнь и всех людей, которы­ми жизнь наша была красна и которые умоляли нас прекра­тить борьбу. Каждое биение нашего сердца громко взывало к нам: живи! но ради исполнения долга мы предпочли смерть". И начиная с Каина и вплоть до самого жалкого шпиона наших дней, все изменники и предатели, избравшие путь зла, слышат в глубине души голос осуждения, укора, голос, не дающий им покоя, который вечно твердит им: "Зачем вы свернули с истинного пути? Вы деятели свободные, а стало быть, ответственны за свои поступки".
  

Мадзини.

  

3

  
   Если ты спросишь: "что же делать?", то позволь мне отве­тить: что таков, каков ты теперь, ты ничего сделать не в силах. Дело, которое тебе предстоит сейчас, состоит в том, чтоб по возможности перестать быть пустым отголоском своего и чу­жого себялюбия и легкомыслия и стать хотя бы и не великой, но честной душой. Ты должен заглянуть в себя и убедиться, есть ли там хоть след души. До тех пор ничего нельзя сделать. О, братья, мы должны, насколько возможно, восстановить в себе душу и совесть, заменить наше легкомыслие искреннос­тью и наши мертвые, каменные сердца живыми! Только тогда мы начнем понимать предстоящий нам бесконечный ряд хо­роших дел в их более или менее ясной последовательности. Сделайте первый шаг, и второй будет легче, яснее, выполни­мее.
  

Карлейль.

  

4

  
   Человек уронил дорогой жемчуг в море и, чтоб достать его, стал черпать ковшом воду. Морской дух вышел и спро­сил: "Скоро ли ты перестанешь?" Человек сказал: "Когда вычерпаю море и достану жемчужину". Морской дух вынес ему жемчужину.
  

------------

  
   Последствия внешние не в нашей воле, но усилие всегда воз­можно, и благотворные внутренние последствия всегда сопут­ствуют усилию.
  
  

12-е ноября

  
   Земля есть общее и равное достояние всех людей и пото­му не может быть предметом собственности отдельных лиц.
  

1

  
   Если я родился на земле, то где же моя часть? Будьте так добры, господа этого мира, покажите мне мой лесной учас­ток, где бы я мог рубить свои дрова; мое поле, где бы я мог сеять мой хлеб; мою усадьбу, где бы я мог поставить свой домик. Но господа этого мира кричат мне: только дотронься до леса, до поля или до усадьбы, тебе достанется, но ты мо­жешь прийти и работать на наших землях, и мы дадим тебе кусок хлеба.
  

Эмерсон.

  

2

  
   Мой разум учит меня, что земля не может быть продавае­ма. Великий дух дал ее своим детям, чтобы им жить на ней, по нужде обрабатывать ее для своего содержания, и пока они занимают и обрабатывают ее, они имеют право на землю.
  

Блок Хаук.

  

3

  
   Земля не может быть продаваема никогда, потому что земля моя, а вы все странники.
  

Левит, гл. 25, ст. 23.

  

4

  
   Строго говоря, земля принадлежит двоим: всемогущему богу и всем сынам людским, которые работали на ней или которые будут работать на ней.
  

Карлейль.

  

5

  
   Услышь меня, справедливый дух творения, и рассуди, кто вор: тот ли, кто отнимает у меня свободу пользоваться землею, которая дана мне с моим рождением, или я, когда пользуюсь частью земли для того, чтобы жить на ней и кормиться ею.
  

Жерард Винстанлей.

  

6

  
   Все люди с самого начала и прежде всякого юридического акта находятся во владении землею, т. е. имеют право быть там, где природа или случайность поместила их.
  

Кант.

  

7

  
   Разве бог дал что-нибудь одному, не дав того же другому? Разве всеобщий отец исключил кого-нибудь из своих детей? Вы, требующие исключительного права пользоваться его да­рами, покажите то завещание, по которому он лишил своего наследства других братьев.
  

Ламенэ.

  

8

  
   Владение землей как собственностью есть одно из самых противоестественных преступлений. Отвратительность этого преступления незаметна нам только потому, что в нашем мире преступление это признается правом.
  

9

  
   В то время как я собирал орехи в лесу, лесник высунулся из кустов и спросил меня, что я тут делаю? Я отвечал, что со­бираю орехи.
   -- Собираешь орехи? -- сказал он. -- Как ты смеешь это делать?
   -- Отчего же не собирать? -- сказал я. -- Ведь берут же орехи и обезьяны и белки?
   -- Я говорю тебе, -- сказал он, -- что лес этот не общий, а принадлежит Портландскому герцогу.
   -- Вот как! -- сказал я. -- Поклонись же от меня герцогу и скажи ему, что лес этот знает об нем столько же, сколько и обо мне. И потому обо всем том, что родится в лесу, правило такое: кто первый пришел, тот и берет, так что если герцогу Портландскому нужны орехи, так скажи ему, чтобы он не зевал.
  

Томас Спенс.

  

------------

  
   Несправедливость признания права собственности на землю за отдельными лицами в наше время сознается людьми так же, как сознавалась несправедливость рабства в половине девятнадцатого столетия.
  
  

13-е ноября

  
   Самосовершенствование уже потому свойственно челове­ку, что он никогда, если он правдив, не может быть доволен собою.
  

1

  
   Человек должен развивать свои задатки к добру. Провиде­ние не заложило их в человеке вполне готовыми, это только одни задатки. Сделать самого себя лучше -- к этому должен стремиться и этого должен достигать человек.
  

Кант.

  

2

  
   "Корень зла в незнании истины", сказал Будда.
   Из этого же корня вырастает дерево заблуждения со свои­ми плодами страдания, насчитываемыми тысячами.
   Против незнания есть только одно средство -- знание. Истинное же знание может быть достигнуто только через личное совершенствование. Следовательно, и улучшение общественного зла может быть достигнуто только тем, что люди усвоят более высокое миросозерцание и, сделавшись лучше, будут поступать соответственно высшему миросозерцанию.
   И потому тщетны все попытки улучшить жизнь мира до тех пор, пока сами люди не станут лучше, улучшение каждого отдельного человека есть вернейшее средство улучшения жизни мира.
  

Гартман.

  

3

  
   Тот, кто требует от жизни только улучшения своего суще­ства в смысле внутреннего удовлетворения и религиозной по­корности, менее, чем кто-либо, подвержен опасности не ис­полнить призвания своей жизни.
  

Амиель.

  

4

  
   Христианин не может быть только учителем или только учеником, он всегда то и другое вместе, а потому он всегда идет вперед, и нет для него конца совершенствованию.
   Считай себя каждый не иначе как школьником и учени­ком. Не думай, чтобы ты был стар, чтобы учиться, что ты дошел до настоящей зрелости и развития и что характер и душа твоя уже таковы, какими должны быть, и не могут быть лучшими. Для христианина нет оконченного курса, он до самого гроба ученик.
  

По Гоголю.

  

5

  
   Мыслящий человек испытывает скорбь, которая может, пожалуй, даже повести к порче нравственности и о которой поверхностный человек не имеет понятия именно, когда он задумывается над несчастиями, которые так сильно угнетают человеческий род, и, по-видимому, не имея надежды на что-нибудь лучшее, он испытывает недовольство провидением, управляющим мировым порядком. Но не осуждать провиде­ние (хотя бы оно предназначило нам сейчас в нашей земной жизни такой трудный путь) -- в высшей степени важно: час­тью для того, чтобы мы не теряли среди тягостен жизни му­жества, частью для того, чтобы мы, сваливая вину на прови­дение, не упускали из виду нашей собственной вины, кото­рая, может быть, есть единственная причина всех наших зол.
  

Кант.

  

6

  
   Как отучаешь себя от дурных привычек, так можно и должно отучать себя от эгоизма. Захочешь увеличить свое удовольствие, захочешь выставить себя, вызвать любовь дру­гих -- остановись. Если не хочется ничего делать для дру­гих -- не делай, но только не делай для себя ничего, кроме того, что неизбежно нужно.
  

7

  
   Первое правило для достижения добродетели то, чтобы ду­мать только о своем самосовершенствовании, а не поступать в виду похвал от людей.

Китайский Ши-Кинг.

  
  

8

  
   Тот, чьи злые дела покрываются добрыми, освещает этот мир, как месяц, выходящий из-за туч.
   Лучше, чем завладеть всей землей, лучше, чем взойти на небо, лучше, чем властвовать над всем миром, лучше всего этого радость первых шагов к святости.
  

Дхаммапада.

  

9

  
   Еще другой сказал: я пойду за тобою, господи! но прежде позволь мне проститься с домашними моими.
   Но Иисус сказал ему: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для царствия божия.
  

Лк. гл. 9, ст. 61 -- 62.

  

10

  
   Тот, кто положил жизнь свою в совершенствовании, смотрит только вперед. Оглядывается на то, что он сделал, только тот, кто остановился.
  

------------

  
   Недовольство собою есть необходимое условие разумной жизни. Только это недовольство побуждает к работе над со­бой.
  
  

14-е ноября

  
   Важнее всех других то знание, которое руководит деятель­ностью жизни.
  

1

  
   Очень важно знать законы жизни, но знание, ведущее нас к самосовершенствованию, есть знание первейшей важности.
  

Спенсер.

  

2

  
   Вредно есть, когда не голоден, и искусственными средст­вами вызывать в себе голод. Еще вреднее предаваться поло­вой похоти без неудержимого влечения и вызывать в себе ее. Вреднее же всего заставлять себя думать, когда нет этой по­требности, и искусственно вызывать в себе умственную дея­тельность, как делают это люди, пользуясь своими умственными способностями для улучшения своего общественного положения.
  

3

  
   Лучше овладеть с смирением малой долей здравого смыс­ла чем с самодовольством величайшими сокровищами наук. Нет ничего дурного в учености, и всякое знание чего бы то ни было приятно само по себе, но добрая совесть и добродетель­ная жизнь всегда должна быть поставлена впереди знаний.
  

Фома Кемпийский.

  

4

  
   Развитие науки не содействует очищению нравов. У всех народов, жизнь которых мы знаем, развитие наук содейство­вало развращению народов. То, что мы теперь думаем противное, происходит от того, что мы смешиваем наши пустые и обманчивые знания с истинным высшим знанием. Наука, в ее отвлеченном смысле, наука вообще, не может не быть ува­жаема, но теперешняя наука, то, что безумцы называют нау­кой, достойна только насмешки и презрения.
  

Руссо.

  

5

  
   От учителя мы ждем, что он сделает из своего слушателя прежде всего рассудительного человека, потом разумного и под конец уже ученого.
   Такой прием имеет ту выгоду, что, если ученик и не до­стигнет никогда последней ступени, как то обыкновенно и бывает в действительности, он все-таки выиграет от обучения и станет более подготовленным, если не для школы, то для жизни.
   Если же этот прием вывернуть наизнанку, тогда ученик схватывает что-то вроде разума прежде, чем в нем выработа­ется рассудок, и выносит из обучения заимствованную науку, которая только как бы приклеена, но не срослась с ним, при­чем его духовные способности остаются такими же бесплод­ными, как и раньше, но в то же время уже сильно испорчены воображаемой ученостью. В этом причина, почему мы так часто встречаем ученых (вернее, обученных людей), лишен­ных и рассудка и разума, и почему из академий выходит в жизнь больше нелепых голов, чем из какого-нибудь другого общественного класса.
  

Кант.

  
  

6

  
   Только тот истинно учен, кто хорошо поступает.
  

Индийское Гитопадее.

  

7

  
   Воля не будет справедлива, пока не исправлены привы­чки ума, так как они больше всего влияют на волю. Привы­чки ума, однако, тогда лишь станут наилучшими, когда будут основаны на вечных законах жизни в ее целом.
  

Сенека.

  

8

  
   Внимай речам мудрого человека с вниманием, хотя бы дела его не соответствовали его учению. Человек должен по­учаться, хотя бы поучение было написано на стене.
  

Саади.

  

------------

  
   В знаниях важно не количество, а правильная расценка им. Важно знать, какие знания самые важные, какие второй важности, третьей и т. д. и какие самой последней.
  
  

15-е ноября

  
   Радости богатства обманчивы.
  

1

  
   Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа ис­требляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут; ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.
  

Мф. гл. 6, ст. 19 -- 21.

  

2

  
   "Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше".
   В какой же ужасной грязи сердце человека, сокровище ко­торого -- богатство.
  

3

  
   Люди, увидав светлые дома, множество полей, толпы слуг, серебряные сосуды, большое собрание одежд, -- всячески стараются иметь еще больше, так что самые богатые бывают причиною этого зла для менее богатых, а эти для еще менее достаточных. Между тем если бы богатые не собирали бо­гатств и не расточали их, то не были бы учителями сребролюбия для менее богатых и бедных. А пристрастие к богатству хуже всякого тиранства: оно порождает заботы, зависть, ко­варство, ненависть, наговоры и бесчисленные препятствия к добродетели -- беспечность, распутство, любостяжание, пьян­ство. А это и свободных делает рабами, и даже хуже рабов: ра­бами не людей, но ужаснейшей из страстей и болезней души. Такой человек решается на многое, что противно и богу и людям, из опасения, чтобы кто не исторг его из-под этого владычества. Горькое, рабское, дьявольское владычество! В особенности пагубно здесь то, что, находясь в столь несчастном положении, мы лобызаем свои оковы и, обитая в узилище, исполненном тьмы, не желаем выйти на свет, но привязыва­емся к злу и услаждаемся болезнью. Потому-то не можем и освободиться и находимся в худшем положении, чем те, ко­торые работают в рудниках, так как подвергаемся трудам и бедствиям, но не пользуемся плодами. Хуже же всего то, что, если бы кто и захотел избавить нас от этого тяжкого плена, мы не только не позволяем, но еще гневаемся и негодуем, и таким образом являемся ничем не лучше безумных и даже го­раздо несчастнее всех их, потому что не хотим расстаться с своим безумием. Ужели для того родился человеком, чтобы только собирать золото? Не для этого создал тебя господь по образцу своему: он создал тебя для того, чтобы ты исполнял его волю.
  

Иоанн Златоуст.

  

4

  
   И богатство, и власть, и все то, что с таким старанием уст­раивают и берегут люди, -- все это, ежели и стоит чего-ни­будь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить.
  

5

  
   Люди в тысячу раз больше хлопочут о наживании себе бо­гатства, нежели об образовании своего ума и сердца; хотя для нашего счастья то, что есть в человеке, несомненно важнее того, что есть у человека.
  

Шопенгауэр.

  

6

  
   Когда вы купили для себя модное украшение, вам надо купить еще десять вещей для того, чтобы все на вас отвечало одно другому.
  

Эмерсон.

  

7

  
   Зачем человеку быть богатым? Для чего ему нужны дорогие лошади, хорошие одежды, прекрасные комнаты, право на вход в публичные места увеселения? Все это от недостатка мыслей.
   Дайте этому человеку внутреннюю работу мысли -- и он будет счастливее самых богатых людей.
  

Эмерсон.

  

8

  
   Бедный человек смеется чаще и беззаботнее, чем богатый.
  

Сенека.

  

------------

  
   Для живущих духовной жизнью богатство не только не нужно, но стеснительно: оно препятствует истинной жизни.
  
  

16-е ноября

  
   Вера отвечает на те вопросы, на которые разум не может дать ответа, но которые он же не может не ставить себе.
  

1

  
   Христос был великий человек. Он проповедывал истин­ную, всеобщую религию -- любви к богу и к человеку. Но я не сомневаюсь в том, что у бога в будущем есть еще более великие люди. Говоря это, я не уменьшаю величие характера Христа, но утверждаю всемогущество бога. И когда придут такие люди, возобновится прежняя борьба: вновь побьют жи­вого пророка и обоготворят умершего.
   Но как бы там ни было, Христос учит нас теперь истинам, совершенно противоположным тем, которым обыкновенно обучают. Если бы он согласовал свое учение с тем, что ему говорили о людях, если бы он согласовался только с плотью и кровью, он бы был только бедным евреем и мир потерял бы драгоценнейшее сокровище религиозной жизни, радостную весть единой, всеобщей и истинной религии.
   Что, если бы он, как другие, сказал: никто не может быть выше и вернее Моисея? Он бы был ничто, и дух божий поки­нул бы его душу. Но он общался не с людьми, а с богом, слу­шался своих надежд, а не своих страхов. Он трудился для людей, с людьми и посредством людей, верил в бога и чис­тый, как истина, не побоялся ни церкви, ни государства и не смутился, когда Пилат и Ирод подружились только затем, чтобы распять его. Мне всегда кажется, что я слышу голос этого возвышенного духа, который говорит мне и вам: "Не бойся, бедный брат, и не отчаивайся. Доброта, которая была во мне, возможна и тебе. Бог так же близок к тебе, как Он близок был тогда ко мне, и так же богат истиной и так же готов вдохновлять каждого, кто захочет служить ему".
  

Паркер.

  

2

  
   Смерть, безмолвие, бездна -- страшные тайны для суще­ства, которое стремится к бессмертию, к благу, к совершенст­ву. Где буду я завтра, через несколько времени, когда я больше не буду дышать? Где будут те, которых я люблю? Куда мы идем? Что мы такое? Вечные загадки постоянно стоят перед нами в их неумолимой торжественности. Тайны со всех сто­рон. Вера -- единственная звезда в этом мраке неизвестнос­ти...
   Ну, что же? лишь бы мир был произведением блага и лишь бы сознание долга не обмануло нас. Доставлять счастье и делать добро -- вот наш закон, наш якорь спасения, наш маяк, смысл нашей жизни. Пусть погибнут все религии, толь­ко бы оставалась эта, у нас будет идеал -- и стоит жить.
  

Амиелъ.

  
  
  
  

3

  
   Есть только одна истинная религия, хотя может быть много разных вер.
  

Кант.

  

4

  
   Только вера порождает те твердые, мощные убеждения, ту энергию и то единство, которыми общество только и может быть исцелено.
  

Иосиф Мадзини.

  

5

  
   Один, только один есть у нас непогрешимый руководи­тель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каж­дого, как единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно, тот самый Дух, который в дереве велит ему расти к солнцу, в растении велит ему возрастить и бросить семя и в нас, велит нам стремиться к богу и в этом стремлении все более и более соединяться друг с другом.
  

------------

  
   Пока человек живет, он верит. Чем ближе его вера к исти­не, тем счастливее его жизнь; чем дальше от истины эта вера, тем человек несчастнее.
   Без веры же человек не живет, он умирает естественной смертью или убивает себя.
  
  

17-е ноября

  
  
   Мы страдаем от прошедшего и портим себе будущее толь­ко потому, что пренебрегаем настоящим. Прошедшее и буду­щее -- мечты, настоящее одно действительно есть.
  

1

  
   Будь внимателен к настоящему. Только в настоящем мы познаем вечность.
  

[По Гёте.]

  

2

  
   Одно из самых обычных заблуждений то, что настоящий час не есть критический, решающий час. Запиши в своем сердце, что каждый день -- самый лучший день всего года.
  

Эмерсон.

  

3

  
   Всякое поколение почитай своих выдающихся людей и не говори: "предшественники их были достойнее".
  

Талмуд.

  

4

  
   Все не важно, кроме того, что мы делаем в настоящую ми­нуту.
  

5

  
   Пользуйся сейчас своим сосудом (своим телом), завтра он может разбиться.
  

Талмуд.

  

6

  
   То ли ты делал, что тебе нужно делать, -- получает огром­ную важность, потому что единственный смысл жизни твоей только в том, то ли ты делаешь в этот короткий, данный тебе срок жизни, то ли делаешь, чего хочет от тебя тот, кто послал тебя в жизнь?
  

Талмуд.

  

7

  
   Нет ни прошлого, ни будущего, потому что кто же когда проникал в эти призрачные царства. Есть только настоящее. Не беспокойся о завтрашнем, потому что нет завтра. Живи в нынешнем и для нынешнего, и если твое нынче хорошо, то оно добро навсегда.
  

Журнал "Вим".

  

------------

  
   Когда тебе тяжело, ты страдаешь от воспоминаний о про­шедшем или тревожишься о будущем, вспомни, что жизнь только в настоящем, направь на него все твои силы, и все страдания твои о прошедшем и тревоги о будущем исчезнут, и ты почувствуешь свободу и радость.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ТРЕБОВАНИЯ ЛЮБВИ

  
   Представим себе людей, мужчину и женщину -- мужа, жену, брата, сестру, отца, дочь, мать, сына -- богатого класса, которые живо поняли грехи жизни роскошной и праздной среди нищеты и задавленности трудом народа и ушли из го­рода, отдали кому-нибудь, так или иначе избавились от свое­го излишка, оставили себе в бумагах, скажем, 150 рублей в год на двоих, даже ничего не оставили, а зарабатывают это каким-либо мастерством -- положим, рисование на фарфоре, переводы хороших книг -- и живут в деревне, в середине рус­ской деревни, наняв или купив себе избу и своими руками обрабатывая свой огород, сад, ходя за пчелами и вместе с тем подавая помощь сельчанам медицинскую, насколько они знают, и образовательную -- учат детей, пишут письма, про­шения и т. п.
   Казалось бы, чего лучше такой жизни? Но жизнь эта очень скоро перестанет быть радостной, если люди эти не бу­дут лицемерить, лгать, если они будут искренни. Ведь если люди эти отказались от всех выгод и радостей, украшений жизни, которые им давали город и деньги, то сделали они только потому, что они признают людей братьями, равными перед отцом, -- не равными по способностям, достоинствам, если хотите, но равными в своих правах на жизнь и на все то, что она может дать им.
   Если возможно сомнение о равенстве людей, когда мы их рассматриваем взрослыми с отдельным прошедшим каждого, то сомнения этого уже не может быть, когда мы видим детей. Почему этот ребенок будет иметь все заботы, всю помощь знания для своего физического и умственного развития, а этот прелестный ребенок с теми же и еще лучшими задатками сделается рахитиком, вырожденным, полукарликом от недо­статка молока и останется безграмотным, диким, связанным суевериями человеком, -- только грубой рабочей силы?
   Ведь если люди эти уехали из города и поселились жить, как они живут в деревне, то только потому, что они не на сло­вах, но на деле верят в братство людей и хотят если не осуще­ствить, то осуществлять его в своей жизни. И эта-то попытка осуществления должна, если только они искренни, -- должна привести их в ужасное, безвыходное положение.
   С своими с детства приобретенными привычками поряд­ка, удобства, главное, чистоты, они переехали в деревню и, наняв или купив избу, очистили ее от насекомых, может быть даже сами оклеили ее обоями, привезли остаток мебели, не роскошной, а нужной: железную кровать, шкап, письменный столик. И вот они живут. Сначала народ дичится их: ожидает, как и от всех богатых, насилием ограждения своих преиму­ществ и потому не приступает к ним с просьбами и требова­ниями. Но вот понемногу настроение новых жителей уясня­ется: сами они вызываются служить безвозмездно, и самые смелые, назойливые люди из народа опытом узнают, что но­вые люди эти не отказывают и можно поживиться около них.
   И вот начинаются заявления всякого рода требований, которые становятся все больше и больше.
   Начинаются не только выпрашивания, но и естественные требования поделиться тем, что есть лишнего против других, и не только требования, но сами поселившиеся в деревне люди, всегда в близком общении с народом, чувствуют неиз­бежную необходимость отдавать свой излишек там, где есть крайняя нужда. Но мало того, что они чувствуют необходи­мость отдавать свой излишек до тех пор, пока у них останется то, что должно быть у всех, т. е. у среднего -- определения этого среднего, того, что должно быть у всех, -- нет никакого, и они не могут остановиться, потому что всегда вокруг них есть вопиющая нужда, а у них излишек против этой нужды; казалось бы, нужно удержать себе стакан молока, но у Матре­ны двое детей: грудной, не находящий молока в груди матери, и двухлетний, начинающий чахнуть. Казалось, подушку и одеяло можно удержать, чтобы заснуть в привычных условиях после трудового дня, но больной лежит на вшивом кафтане и зябнет ночью, покрываясь дерюжкой. Казалось, можно бы удержать чай, пишу, но ее пришлось отдать странникам, ос­лабевшим и старым. Казалось, можно бы удержать хоть чис­тоту в доме, но пришли нищие мальчики, и их оставили ноче­вать, и они напустили вшей.
   Нельзя остановиться, и где остановиться?
   Только те, которые не знают совсем того чувства созна­ния братства людей, вследствие которого эти люди приехали в деревню, или которые так привыкли лгать, что и не замеча­ют разницы лжи от истины, скажут, что есть предел, на кото­ром можно и должно остановиться. В том-то и дело, что пре­дела этого нет, что то чувство, во имя которого делается это дело, таково, что предела ему нет, что если ему есть предел, то это значит только то, что этого чувства совсем не было, а было одно лицемерие.
   Продолжаю себе представлять этих людей. Они целый день работали, вернулись домой, кровати у них уже нет, по­душки нет, они спят на соломе, которую достали, и вот, поев хлеба, легли спать, осень, идет дождь со снегом. К ним сту­чатся. Могут ли не отпереть? Входит человек мокрый и в жару. Что делать? Пустить ли его на сухую солому? Сухой больше нет. И вот приходится или прогнать больного, или положить его, мокрого, на пол, или отдать свою солому, и самому, потому что надо где-нибудь спать, лечь с ним. Но и этого мало: приходит человек, которого вы знаете за пьяницу и развратника, которому вы несколько раз помогали и кото­рый всякий раз пропивал то, что вы ему давали, -- приходит теперь с дрожащими челюстями и просит дать ему 3 рубля, которые он украл и пропил и за которые, если он не отдаст их, его посадят в тюрьму. Вы говорите, что у вас только и есть 4 рубля и они вам необходимы завтра для уплаты. Тогда при­шедший говорит: "Да, это значит только разговоры, а когда дело до дела, то вы так же как и все: пускай погибает тот, кого мы на словах называем братом, только бы мы были целы".
   Как тут поступить? Что сделать? Положить лихорадочно­го больного на сыром полу, а самому лечь на сухое, -- еще хуже не заснешь. Положить его на свою постель и лечь с ним -- заразишься и вшами и тифом. Дать просящему пос­ледние три рубля значит остаться завтра без хлеба. Не дать -- значит, как он и говорит, отречься от того, во имя чего жи­вешь. Если можно остановиться здесь, то почему не остано­виться было раньше? Почему было помогать людям? Зачем отдавать состояние, ходить из города? Где предел? Если есть предел тому делу, которое ты делаешь, то все дело не имеет смысла или имеет только один ужасный смысл лицемерия.
   Как же тут быть? Что делать? Не остановиться -- значит погубить свою жизнь, завшиветь, зачахнуть, умереть, и без пользы как будто. Остановиться -- значит отречься от всего того, во имя чего делалось то, что делалось, во имя чего делалось что-либо доброе. И отречься нельзя, потому что ведь это не выдумано мною или Христом, что мы братья и должны служить друг другу, ведь это так, и нельзя вырвать это сознание из сердца человека, когда оно вошло в него. Как же быть? Нет ли еще какого выхода?
   И вот представим себе, что люди эти, не испугавшись того положения, в которое их ставила необходимость жертвы, приводящей к неизбежной смерти, решили, что их положе­ние происходит от того, что средства, с которыми они при­шли на помощь народу, слишком малы, и что этого не было бы и они принесли бы большую пользу, если бы у них было много денег. Представим себе, что люди эти нашли источни­ки помощи, собрали большие, огромные суммы денег и стали помогать. И не прошло бы недели, как случилось бы то же самое. Очень скоро все средства, как бы велики они ни были, разлились бы в те углубления, которые образовала бедность, и положение осталось бы то же.
   Но, может быть, есть еще третий выход? И есть люди, ко­торые говорят, что он есть и состоит в том, чтобы содействовать просвещению людей, и тогда уничтожится это неравенство.
   Но выход этот слишком очевидно лицемерный; нельзя просвещать население, которое всякую минуту находится на краю погибели от голода. А главное, неискренность людей, проповедующих этот выход, видна уже по тому, что не может человек, стремящийся к установлению равенства, хотя бы через науку, поддерживать это неравенство всей своей жизнью.
   Но есть еще четвертый выход -- тот, чтобы содействовать уничтожению тех причин, которые производят неравенст­во -- содействовать уничтожению насилия, производящего его.
   И выход этот не может не прийти в голову тем искренним людям, которые будут пытаться в жизни своей осуществлять свое сознание братства людей.
   "Если мы не можем жить здесь, среди этих людей, в де­ревне, -- должны будут сказать те люди, которых я представ­ляю себе, -- если мы поставлены в такое ужасное положение, что мы неизбежно должны зачахнуть, завшиветь и умереть медленной смертью или отказаться от единственной нравст­венной основы нашей жизни, то это происходит от того, что одни богаты, а другие нищие, неравенство же это происходит от насилия, и потому, так как основа всего -- насилие, то надо бороться против него". Только уничтожение этого наси­лия и вытекающего из него рабства может сделать возмож­ным такое служение людям, при котором не было бы неиз­бежности жертвы своей жизнью.
   Но как уничтожить это насилие? Где оно? Оно в солдате, в полицейском, в старосте, в замке, который запирает мою дверь. Как же мне бороться с этим насилием? Где, в чем?
   Так ли, как борются люди, живущие насилием и борю­щиеся с насилием насилием же?
   Но для человека искреннего это невозможно. Насилием бороться с насилием значит ставить новое насилие на место старого. Помогать просвещением, основанным на насилии, значит делать то же самое. Собрать деньги, приобретенные насилием, и употреблять их на помощь людям, обделенным насилием, значит насилием лечить раны, произведенные насилием.
   Если же и бороться с насилием не насилием, а пропове­дью ненасилия, обличением насилия и, главное, примером ненасилия и жертвы, то все-таки для человека, живущего христианской жизнью среди жизни насилия, нет другого вы­хода, как жертва, -- и жертва до конца.
   Человек может не найти в себе силы броситься в эту про­пасть, но человеку искреннему, желающему исполнить со­знанный им закон бога, нельзя не видеть свою обязанность. Можно не идти на эту жертву, но если хочешь следовать тре­бованиям любви, то надо так и знать и говорить, считать себя виноватым, если не отдал всего и всю свою жизнь, а не обма­нывать себя.
   И так ли страшна жертва до конца, как это кажется. Ведь дно нужды не глубоко, и мы часто, -- как тот мальчик, кото­рый с ужасом провисел целую ночь на руках в колодце, в который он упал, боясь воображаемой глубины, а под мальчи­ком на пол-аршина было сухое дно.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

18-е ноября

  
   Добро нельзя измерять ни нуждой получающего, ни жер­твою дающего, а только тем общением в боге, которое уста­навливается между дающим и получающим.
  

1

  
   Жизнь не всегда благо. Благо только хорошая жизнь.
  

Сенека.

  

2

  
   Природа устроила так, что обиды помнятся больше, чем добрые поступки. Добро забывается, а обиды упорно держат­ся в памяти.
  

Сенека.

  

3

  
   Это не добродетель, а только обманчивый слепок и подо­бие ее, когда мы приведены к исполнению долга ожиданием награды.
  

Цицерон.

  

4

  
   Не клевещи, чтобы клевета и бесчестие не обратились на тебя самого, ибо всякий злой дух нападает спереди, клевета же всегда сзади.
   Не поддавайся гневу, потому что человек, поддавшийся гневу, забывает свои обязанности и упускает свои добрые дела.
   Берегись сладострастия, потому что его плодами будут хворь и раскаяние.
   Не держи зависти в сердце, чтобы не отравить своего су­ществования.
   Не впадай в грех из стыда.
   Будь прилежен и молчалив, живи своим трудом и откла­дывай из своего заработка для неимущих. Этот обычай будет самым достойным делом в твоей деятельности.
   Не воруй чужого добра и не упускай своей собственной работы, ибо кто не кормится собственной работой, а застав­ляет других прокармливать себя, тот людоед.
   С человеком лукавым не затягивайся в спор и лучше ос­тавь его совсем в покое.
   С человеком жадным не вступай в союз и не доверяйся его руководству.
   Не вступай в объяснения с глупцом, от злодея не бери денег и с клеветником не имей дела.
  

Восточная мудрость.

  
  

5

  
   Когда спрашивают, что же такое, собственно, чистая нрав­ственность, которою, как пробным камнем, мы должны ис­пытать нравственное содержание каждого поступка, то я должен сознаться, что только философы могли сделать решение этого вопроса сомнительным, ибо для здравого человеческо­го смысла этот вопрос давно уже решен, правда, не с помо­щью отвлеченных общих рассуждений, а посредством разли­чия совершаемых добрых и злых поступков, которые мы раз­личаем так же несомненно, как правую и левую руку.
  

Кант.

  

6

  
   Твори добро друзьям своим, чтобы они еще более любили тебя, твори его своим врагам, чтобы они сделались когда-ни­будь твоими друзьями.
   Когда ты говоришь о враге твоем, помни, что может прийти День, когда он станет твоим другом.
  

Клеовуд.

  

7

  
   Все люди более или менее приближаются к одному из двух противоположных пределов: один -- жизнь только для себя, другой -- только для бога.
  

8

  
   Приставлять одно доброе дело к другому так, чтобы меж­ду ними не было промежутка, -- вот что я называю счастли­вой жизнью.
  

Марк Аврелий.

  

------------

  
   Добро истинное совершатся нами только тогда, когда мы не замечаем его, а выходим из себя, чтобы жить в другом.
  
  

19-е ноября

  
   Вещественное зло, совершенное человеком, может в этом мире не вернуться на того, кто совершил его, но то злое чув­ство, которое вызвало дурной поступок, наверное оставит свой след в душе человека и так или иначе заставит его стра­дать.
  

1

  
   Решение безгрешного состоит в том, чтобы не причинять печали другим, хотя бы он мог через это и получить великую выгоду.
   Решение безгрешного в том, чтобы не делать зла тем, кто сделал ему зло.
   Если человек заставит страдать даже тех, которые без причины ненавидят его, он в конце концов будет иметь не­устранимую печаль.
   Наказание делающим зло состоит в том, чтобы сделан­ным им великим добром заставить их устыдиться своих дел.
   Какая польза в учености того, кто не старается избавить от страданий своего ближнего столько же, как и самого себя.
   Если человек поутру хочет сделать зло другому, ввечеру зло посетит его.
  

Индийский Курал.

  

2

  
   Так же, как времена года сами собой достигают своих свойственных каждому времени признаков, так и поступки всех существ -- сами собою приводят эти существа в свойст­венные им положения.
   Обиженный может сладко спать и радостно просыпаться и радостно жить, но обидчик погибает.
   Пусть никто не бывает гневлив, хотя бы он и страдал, пусть не оскорбляет никого ни делом, ни мыслью, пусть не произносит такого слова, которое может быть неприятно кому-нибудь, потому что все это препятствует достижению блага.
  

Индийское Ману.

  
  
  

3

  
   Мы не должны бежать из этой жизни потому, что зло ока­зывается связанным с ней. Зло есть наше дело, следствие на­шего незнания истинного закона. Незнание истинного зако­на делает нас несчастными в этой жизни, и оно будет делать нас несчастными всюду. Начнем же с того, что освободимся от нашего незнания, и наши несчастия прекратятся сами собою.
  

Люси Малори.

  

4

  
   Злой человек вредит самому себе прежде, чем повредит другим.
  

Августин.

  

5

  
   Человек может избежать несчастий, ниспосылаемых Не­бом, но от тех несчастий, которые он сам навлекает на себя, нет спасения.
  

Восточная пословица.

  

6

  
   Есть люди, которые нарочно ставят себя в самые мрачные условия жизни для того, чтобы иметь право быть мрачными. Они для того же всегда спешно и упорно заняты. Главное удовольствие и потребность этих людей состоит в том, чтобы, встретив оживление жизни, бросить этому оживлению в глаза свою мрачную, упорную деятельность. Люди эти очень не­счастны, но они должны понять, что они одни виновники свое­го несчастия.
  

7

  
   Тот, кто не делает добро, когда имеет возможность делать его, будет страдать.
  

Саади.

  

8

  
  
   Пусть каждый человек сделает себя таким, каким он учит быть других. Кто победил себя, тот победит и других. Труднее всего победить себя.
   Каждый властен только сам над собою. Зло, сделанное самим собою, самим собою воспитанное, губит человека, как алмаз разбивает камень. Сам делаешь зло -- сам от себя страдаешь, сам уничтожаешь зло -- сам очищаешься от зла.
   Пусть никто не забывает своего долга из угождения друго­му, кто бы он ни был.
  

Дхаммапада.

  

------------

  
   Никакое вещественное благо не может возместить того ущерба души, которое производит совершенное зло.
  
  

20-я ноября

  
   Если добрая жизнь людей вызывает не любовь, а гонение среди людей, живущих злою жизнью, то это не только не ко­леблет уверенности в правильности такой жизни, но, напро­тив, самым несомненным признаком подтверждает ее.
  

1

  
   Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в су­дилища и в синагогах своих будут бить вас, и поведут вас к правителям и царям за меня, для свидетельства перед ними и язычниками. Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как и что сказать: ибо в тот час дано будет вам что сказать; ибо не вы будете говорить, но дух отца вашего будет говорить в вас.
  

Мф. гл. 10. ст. 17--20.

  

2

  
   Даже смерть не в силах уничтожить торжество того, кто изо всех сил борется за правое дело. Борись же, непреклон­ное, верное сердце, иди вперед, невзирая на счастье и несчастье и будь уверено, что правое дело, за которое ты борешься, победит. Погибнет только все несправедливое, правое же де­ло не может быть побеждено, потому что оно совершается не по твоей воле, а по вечным законам бога.
  

Карлейль.

  
  

3

  
   Препятствие на пути добра, преодоленное напряжением духа, придает мне новые силы; то, что грозило быть прегра­дой к достижению добра, само становится добром, и светлый путь открывается внезапно там, где не видно было исхода.
  

Марк Аврелий.

  

4

  
  
   "Претерпевший до конца спасен будет".
   Как часто человек отчаивается и останавливается или даже поворачивает назад тогда, когда нужно было только не­большое усилие для того, чтобы достигнуть цели.
  

5

  
   Гонения, если только они переносятся с христианской кротостью, производят действие, обратное тому, к которому стремятся гонители. Люди хотят скрыть показавшийся в лесу огонь и, чтобы затушить его, прижимают его к земле всем тем, что у них есть под рукой: листом, травой, хворостом, дровами, и огонь разгорается все больше и больше, и свет его распространяется все дальше и дальше.
  

6

  
   Гонения и потому страдания -- необходимое условие ис­полнения христианского закона. Степень страдания внешне­го показывает степень нашего следования Христу, как трение показывает степень напряжения всякой работы.
  

7

  
   Гонения драгоценны тем, что они подламывают всякие искусственные подпорки и вызывают наружу ту настоящую веру, которой живет человек.
  

8

  
   В гонениях опасны не страдания, а соблазн сожаления к се­бе и возникающего из него недоброго отношения к гонителям.
  

------------

  
   Не ищи любви людей и не смущайся их нелюбовью. Часто любят за дурное и не любят за хорошее. Старайся угождать не людям, а богу.
  
  

21-е ноября

  
   Нет того особенного подвига, который бы мы могли со­вершить в этой жизни. Вся жизнь наша должна быть этим подвигом.
  

1

  
   При каждом пробуждении задавайся вопросом: что бы доброго совершить сегодня? и думай: ведь солнце, закатясь, унесет с собой частицу предназначенной мне жизни.
  

Индийское изречение.

  

2

  
   Добродетель человека измеряется не его необыкновенными усилиями, а его ежедневным поведением.
  
  

Паскаль.

  

3

  
   Выгода служения богу перед служением людям в том, что перед людьми невольно хочешь выказаться в лучшем свете и огорчаешься, когда тебя выставляют в дурном; перед богом же ничего этого нет. Он знает тебя, каков ты, и перед ним никто тебя оклеветать не может, так что тебе не нужно ста­раться казаться, а нужно только действительно быть лучше.
  

4

  
   Да будет каждая утренняя заря для вас как бы началом жизни, а каждый закат солнца как бы концом ее, и пусть каж­дая из этих коротких жизней оставляет по себе след любовно­го дела, совершенного для других, и доброго усилия над со­бой.
  

Джон Рёскин.

  

5

  
   Я -- орудие, которым работает бог. Мое благо истинное в том, чтобы участвовать в его работе. Участвовать же в его ра­боте я могу только тем, чтобы держать в порядке, чистоте, остроте, правильности то орудие, которое дано мне: мою душу.
  

6

  
   Всякое дело, самое сложное и запутанное, становится просто и ясно, если удастся поставить его независимо от лю­дей перед судом одного бога.
  

7

  
   Смысл жизни в том, чтобы наилучшим образом делать то дело, которое от нас требует та сила, которая послала нас в мир. Знать же, делаешь или не делаешь это дело, всегда можно: совесть есть указатель этого. Надо только слушать ее и стараться делать ее все более и более чуткой.
  

------------

  
   По отношению к служению богу все наши поступки -- те, которые считаются важными, и те, которые считаются ни­чтожными, -- одинаково значительны или одинаково незна­чительны. Мы не знаем, какое будет сделано из них употреб­ление, но знаем то, что мы должны делать.
  
  

22-е ноября

  
   Чем меньше человек доволен собою и занят улучшением своей внутренней жизни, тем больше он проявляет себя во внеш­ней общественной жизни.
  

1

  
  
   Мы так привыкли к рассуждениям о том, что одним лю­дям свойственно устраивать жизнь других людей, -- людей вообще, что такие рассуждения нам не кажутся странными. А между тем такие рассуждения не могли бы никогда сущест­вовать между религиозными и потому свободными людьми. Такие рассуждения суть последствия признания законности Управления людьми одним человеком или несколькими.
   Так рассуждают и сами управители, и люди, подчиняю­щиеся им.
   Заблуждение это не только совершенно бессмысленно, потому что нет никакого основания, почему одни люди и большинство -- должны подчиняться воле других -- меньшинству наименее нравственных людей: оно еще и особенно вредно тем, что ослабляет во всех людях сознание необходи­мости исправлять себя, тогда как это единственное действительное средство доброго воздействия на других людей.
  

2

  
   Цель представительного правления не в том, чтобы была осуществлена большая справедливость, а в том, чтобы люди, подчиняясь дурному управлению, не имели права жаловаться на него.
  

3

  
   Если старцы (люди, умудренные опытом) скажут тебе: "разрушай", а молодежь: "созидай", то разрушай, а не сози­дай, ибо разрушение старцев -- созидание, а созидание моло­дежи -- разрушение.
  

Талмуд.

  

4

  
   Все конституционные хартии ни к чему не ведут, это кон­тракты между господином и рабами: задача не в том, чтобы рабам было лучше, но чтоб не было рабов.
  

Герцен.

  

5

  
   Не только один человек не имеет права распоряжаться многими, но и многие не имеют права распоряжаться одним.
  

Владимир Чертков.

  
  
  

6

  
   Что такое истина? Истина для большинства людей обо­значает правдоподобие, -- нечто такое, что можно измерять числом полученных в ее пользу голосов.
  

Томас Карлейль.

  

7

  
   Мерилом справедливости не может быть большинство го­лосов.
  
  

Шиллер.

  

8

  
   Не только саблю и ружье мы назначаем на ту полку в му­зее, где лежат орудия пытки; но не можем не знать, что скоро и полицейское устройство и выборный ящик последуют за ними.
  

Эрнест Кросби.

  

9

  
   Когда я сижу здесь у моря и прислушиваюсь к волнам, с плеском разбивающимся об этот берег, я чувствую себя сво­бодным от всех обязательств, и народы всего мира могут без меня пересматривать свои конституции.
  

Генри Давид Торо.

------------

  
   Никогда не строй, но всегда сажай, потому что в первом случае природа будет мешать тебе, разрушая произведения твоего труда, во втором же случае будет помогать твоему делу, даруя рост всему насажденному тобою. То же и в духовной области: делай то, что согласно с вечными законами природы человека, а не то, что согласно с временными установлениями людей или только с твоими желаниями.
  
  

23-е ноября

  
   Определение смысла жизни или очень трудная и неразре­шимая задача -- такова она, когда человек спрашивает бога: зачем он его послал в этот мир? -- или очень простая, когда человек спрашивает себя: что ему делать?
  

1

  
   Жизнь человеческая, всякую секунду могущая быть обо­рванной, для того чтобы не быть самой грубой насмешкой, должна иметь смысл такой, при котором значение жизни не зависело бы от ее продолжительности или кратковременности.
  

2

  
   Проезжие грязнят и разоряют помещение постоялого двора и потом осуждают владетеля постоялого двора, отдавшего его в полное распоряжение проезжающих. Так же люди осужда­ют бога за зло мира.
  

3

  
   Мудрому человеку так же несвойственно рассуждать много о природе существ, стоящих выше его, как и о природе существ ниже его. Слишком нескромно предполагать, что че­ловек может постичь первых, как и слишком унизительно предполагать, что он может всецело сосредоточивать свое внимание на вторых. Признавать свое вечное относительное величие и ничтожество, познавать и себя и свое место в при­роде, быть довольным своей подчиненностью богу, не в силах будучи постичь его, и управлять низшими тварями с любовью и добротой, не разделяя их животных страстей и не подражая им, -- вот что значит быть смиренным по отноше­нию к богу, добрым по отношению к его тварям и мудрым по отношению к себе.
  

Джон Рёскин.

  

4

  
   Для того чтобы жить, не понимая смысла своей жизни, есть только одно средство: жить в постоянном дурмане телес­ном, производимом табаком, алкоголем, морфием, или в посто­янном чувственном дурмане развлечений и всякого рода потех и увеселений.
  

5

  
   Этот мир не шутка, не юдоль испытания только и перехо­да в мир лучший, вечный, а это один из вечных миров, кото­рый прекрасен, радостен и который мы не только можем, но должны сделать прекраснее и радостнее для живущих с нами и для всех, которые после нас будут жить в нем.
  
  

6

  
   То, что совершенствование нашей души есть единствен­ная цель нашей жизни, справедливо уже потому, что всякая другая цель, в виду смерти, бессмысленна.
  

------------

  
   Не думай, чтобы недоумение перед смыслом человечес­кой жизни и непонимание его представляло что-либо возвы­шенное или трагическое. Недоумение человека перед смыс­лом жизни подобно недоумению человека, попавшего в об­щество, занятое чтением хорошей книги. Недоумение этого человека, не вслушивающегося или не понимающего то, что читают, и суетящегося среди занятых людей, представляет не нечто возвышенное и трагическое, а нечто смешное, глупое и жалкое.
  
  

24-е ноября

  
   Милосердие состоит не столько в вещественной помощи, сколько в духовной поддержке ближнего. Духовная же под­держка прежде всего в неосуждении ближнего и уважении к его человеческому достоинству.
  

1

  
   Будьте сострадательны к тем бедным, которые нетерпели­вы и озлоблены. Подумайте, как трудно терпеть несчастному бедствия всякого рода, в убогом жилище, между тем как в не­скольких шагах от него проходят люди пресыщенные и рос­кошно одетые.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

2

  
   Не считайте себя милосердными, когда вы уделяете бед­ному не только от избытка вашего, но и жертвуя необходи­мым для жизни. Истинная любовь требует от вас, чтобы сверх этого вы дали ему еще и место в своем сердце.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

3

  
   Тот истинно милосерд, кто не обращает внимания на кле­веты и злословие.
  

4

  
   Не верь без доказательств ничему дурному о ближнем и не передавай никому ничего дурного о другом.
  

Пэн.

  

5

  
   Хорошему человеку, -- говорит Теофраст, -- непременно придется сердиться на злых. Но если так, то чем лучше чело­век, тем сердитее он должен быть, а между тем он, наоборот, делается тем мягче и свободнее от страстей и никого не ненавидит. Рассудительный человек не станет ненавидеть заблудшихся, иначе он должен бы ненавидеть самого себя. Стоит ему только припомнить, как часто он сам погрешал против добродетели и как многие из его поступков нуждаются в снисходительном суде, и тогда он станет сердиться и сам на себя; ибо справедливый судья и себя судит тем же судом, как своего ближнего. Никто не в состоянии оправдать себя и не­винным можно назвать себя только перед людьми, но не перед своей совестью. Гораздо человечнее встречать заблуж­дающегося кротко, с любовью и не преследовать его, а поста­раться вернуть на правый путь. Ведь заблудившегося на на­шей земле мы не станем гнать прочь, а выведем его на насто­ящую дорогу.
   Исправление заблуждающегося наш долг, и мы должны исправлять его ради него самого и ради других серьезными наставлениями, но без гнева. Какой врач сердится на своего пациента?
  

Сенека.

  
  

6

  
   Будь правдив, не служи гневу, давай просящему, -- ведь он просит тебя о немногом; к святым приблизишься ты, ше­ствуя этими тремя путями.
  

Дхаммапада.

  

7

  
   Если кто смущается и соблазняется при виде ближнего своего, впадающего в грех, и под предлогом любви к добру питает злобу, тот не имеет истинного милосердия, основан­ного на любви к богу, ибо все, что истекает от него, носит на себе печать спокойствия и смирения и побуждает нас обра­щать мысли на свои недостатки.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

8

  
   Милосердием и кротостью, отреченьем от себя ты обезору­жишь всякого врага. От недостатка дров тухнет всякий огонь.
  

Сингалезское буддийское.

  

------------

  
   Старайся не запрятывать в темные углы постыдные вос­поминания своих грехов, а, напротив, старайся держать их всегда наготове, чтобы воспользоваться ими, когда тебе придется судить о ближнем.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ЕПИСКОП МИРИЕЛЬ

  
   В 1815 году преосвященный Шарль-Франсуа-Биенвеню-Мириель был епископом в Д.
   Однажды в дверь епископского дома кто-то постучался.
   -- Войдите, -- отозвался епископ.
   Дверь отворилась разом настежь со всего размаха, как будто ее из всех сил толкнули снаружи.
   Вошел человек, сделал шаг вперед и остановился, не за­творяя за собой двери. За плечами у него был ранец, в руках он держал палку. Лицо его было смелое, сердитое, утомленное и грубое. Огонь камина освещал его.
   Епископ спокойно смотрел на вошедшего. Он только что раскрыл рот, собираясь спросить, что нужно, как вошедший, опершись обеими руками на палку и смерив глазами старика, заговорил:
   -- Вот. Имя мое Жан Вальжан. Я каторжник. Девятнад­цать лет провел на галерах. Четыре дня, как меня освободили, и вот иду в Понторлье, туда меня назначили. Четыре дня иду из Тулона. Сегодня прошел тридцать верст. Здесь в трактире меня выгнали за мой желтый паспорт. Пошел в другой трак­тир, и там меня не приняли. "Убирайся!" -- говорят. Пошел в тюрьму -- сторож не впустил. Пошел в собачую конуру -- со­бака укусила меня и выгнала, словно и она -- человек, словно и она узнала, кто я. Хотел ночевать в поле -- да темно, подумал -- соберется дождь, и вернулся в город, чтобы прилечь где-нибудь под воротами. Совсем собрался лечь спать на ка­менной скамье, да какая-то старушка показала мне вашу дверь и говорит: "Постучись туда!" Я и постучался. Что здесь у вас? Трактир? У меня деньги сто девять франков есть, зара­ботанные на каторге. Я заплачу. Деньги есть. Я устал, ведь прошел тридцать верст, да и голоден. Что ж, оставаться?
   -- Мадам Маглуар, -- сказал епископ своей служанке, -- поставьте еще прибор.
   Путешественник сделал три шага вперед и пододвинулся к лампе, стоявшей на столе.
   -- Послушайте, -- сказал он, как бы не поняв хорошенько распоряжения. -- Вы расслышали, что я каторжник? Прямо с каторги, -- он вынул из кармана и развернул желтый лист. -- Вот мой паспорт. Желтый -- видите. Из-за него меня отовсю­ду выгоняли. Хотите, прочитайте? Я умею читать, на каторге выучился. Там есть школа для желающих. Посмотрите, что написано: "Жан Вальжан, освобожденный от каторги, уроже­нец... " это вам все равно. "Пробыл на каторге девятнадцать лет. Пять лет за кражу со взломом; четырнадцать за четыре попытки к побегу. Очень опасный". Вот все и гонят меня вон; а вы впустите меня? А то нет ли у вас конюшни?
   -- Мадам Маглуар, постелите чистое белье на постель в алькове.
   Мадам Маглуар ушла исполнять приказание. Епископ обернулся к посетителю.
   -- Сядьте, сударь, и обогрейтесь. Мы сейчас будем ужи­нать, во время ужина вам приготовят постель.
   Путешественник, очевидно, понял. Выражение лица его, угрюмое и жестокое, перешло в удивленное, недоверчивое, радостное, и он принялся бормотать, как человек, сбитый с толку:
   -- Вот как? Вишь ты! Так оставаться? Не гоните меня! Ка­торжника! Называете сударем. Говорите "вы", а не "ты"! Не говорите: ступай прочь собака, как говорили мне все. Я ждал, что вы меня вытолкаете. Потому-то я уж сразу и сказал вам, кто я такой. А вы зовете ужинать и постель с бельем, как у всех! Девятнадцать лет я не спал в постели! Хорошие же вы люди! Извините, господин трактирщик, как ваше имя? Я за­плачу, сколько бы вы ни потребовали. Вы честный человек. Ведь вы трактирщик?
   -- Я священник, -- ответил епископ.
   -- Священник! -- возразил каторжник. -- Вы, верно, свя­щенник этой большой церкви? В самом деле, одурел же я, что не заметил вашей скуфьи.
   Говоря это, он положил в угол ранец и палку, спрятал паспорт в карман и сел.
   Пока он говорил, епископ встал и запер дверь, оставшую­ся незатворенной.
   Мадам Маглуар вернулась. Она принесла еще прибор и поставила его на стол.
   -- Мадам Маглуар, -- сказал епископ, -- поставьте при­бор поближе к огню, -- и, обращаясь к гостю, прибавил: -- ночной ветер холоден в Альпах. Вы, сударь, верно, прозябли?
   Всякий раз, как он произносил слово "сударь" своим се­рьезным, кротким голосом, лицо каторжника сияло.
   Сказать каторжнику "сударь" -- то же, что подать стакан воды жаждущему. Унижение жаждет уважения.
   -- Как эта лампа тускло горит! -- заметил епископ.
   Мадам Маглуар поняла и отправилась в спальню еписко­па за серебряными подсвечниками, которые принесла с зажженными свечами и поставила на стол. Она знала, что епи­скоп любил, чтобы их зажигали, когда у него были гости.
   -- Добрый вы, -- сказал каторжник, -- не презираете меня. Приняли меня. Я не скрыл от вас, откуда я и кто я.
   Епископ ласково взял каторжника за руку: "Вы могли и не говорить мне, кто вы. Этот дом не мой, а божий. Эта дверь не спрашивает у входящего, есть ли у него имя, а есть ли у него горе. Вы страдаете, вас мучают голод и жажда, милости просим, входите. Я вас принимаю не у себя, здесь хозяин тот, кто нуждается в крове. Все, что здесь есть, -- все ваше. Для чего мне знать ваше имя? Прежде чем вы назвали себя, я уже знал, как вас назвать".
   Гость с удивлением взглянул на него.
   -- В самом деле? Вы знали, как меня зовут?
   -- Да, -- ответил епископ, -- я знал, что вас зовут моим братом.
   -- Да, я был голоден, когда вошел сюда, -- сказал гость, -- но вы так удивили меня, что и голод прошел! Епископ взглянул на него и спросил:
   -- Вы очень страдали?
   -- Ах, красная куртка, ядро, привязанное к ноге, доска вместо постели, холод, жара, работа, палочные удары, двой­ные кандалы за всякий вздор, карцер за слово ответа и цепи даже в постели, даже в больнице. Собаки, собаки и те счас­тливее! И это девятнадцать лет. Теперь мне сорок шесть лет. Ступай живи с желтым паспортом!
   -- Да, -- сказал епископ, -- вы вышли из места печали. Но послушайте, на небе будет больше радости ради заплакан­ного лица раскаявшегося грешника, чем ради незапятнанной ризы ста праведников. Если вы вынесли из этой обители страдания злобу и ненависть против людей, вы достойны со­жаления; если же вы вынесли чувства кротости, мира и снис­хождения -- вы лучше всех нас.
   Между тем мадам Маглуар принесла ужин. Лицо епископа приняло вдруг веселое выражение гостеп­риимного хозяина.
   -- Пожалуйте за стол, -- сказал он с оживлением, с каким обыкновенно приглашал гостей к столу.
   Епископ прочел молитву, потом разлил суп. Гость жадно принялся за еду.
   -- Мне кажется, что чего-то недостает за столом, -- вдруг сказал епископ.
   Действительно, мадам Маглуар подала на стол только три необходимых прибора. Между тем вошло в привычку класть на стол все шесть серебряных приборов, когда ужинает кто-нибудь из посторонних.
   Мадам Маглуар поняла намек, молча вышла и чрез мгновение приборы, потребованные епископом, блистали уже на скатерти, симметрично разложенные перед каждым из сидя­щих за столом.
   После ужина епископ взял со стола один из серебряных подсвечников, подал второй своему гостю и сказал:
   -- Я провожу вас в вашу комнату.
   Каторжник пошел за ним. В ту минуту, как они проходи­ли по спальне, мадам Маглуар прятала серебро в стенной шкап, находившийся над изголовьем постели епископа. Она делала это всякий вечер, перед тем как идти спать.
   Епископ довел гостя до алькова, в котором была приго­товлена чистая постель, поставил подсвечник на столик и, пожелав ему спокойной ночи, удалился.
   Когда на соборной колокольне пробило два часа, Жан Вальжан проснулся. Его разбудило то, что постель была слишком мягка. Он уже двадцать лет не спал на хорошей постели, и хотя он лег не раздеваясь, но слишком непривычное ощущение мешало ему крепко заснуть. Много различных мыслей приходило ему в голову, но одна постоянно возвра­щалась и заслоняла другие: он заметил шесть серебряных приборов и большую суповую ложку, положенные мадам Маглуар на стол. Эти приборы не давали ему покоя. Они ле­жали тут, в нескольких шагах от него. Проходя по спальне, он видел, как старая служанка прятала их в шкапчик над изголо­вьем постели. Он хорошо приметил шкапчик. Он находился на правой руке по выходе из столовой. Приборы были мас­сивные, из старинного серебра; продав их, он мог выручить вдвое больше того, что заработал в течение своего девятнад­цатилетнего пребывания на каторге.
   Он провел целый час в колебаниях и в борьбе.
   Пробило три часа. Он раскрыл глаза, приподнялся на по­стели, протянул руки и ощупал ранец, брошенный им в угол алькова, потом спустил ноги и сел.
   Он оставался несколько минут в раздумье в этом положе­нии, потом встал на ноги, еще несколько минут постоял в не­решительности, прислушиваясь: в доме все было тихо. Затем сунул башмаки в карман, затянул ранец ремнями и взял его на плечи. Сдерживая дыхание и осторожно ступая, он направился к соседней комнате, служившей спальней епископу. Дверь спальни была притворена: епископ даже не запер ее за собой. Жан Вальжан нахлобучил на лоб шапку и быстро, не глядя на епископа, прошел прямо к шкапчику. Ключ торчал в дверце, он отворил ее; первая вещь, бросившаяся ему в глаза, была корзина с серебром; он взял ее, прошел через комнату быстрыми шагами без всяких предосторожностей и, не обращая внимания на производимый им шум, дошел до окна и, схватив свою палку, перешагнул через подоконник, сунул се­ребро в ранец и, быстро перебежав сад, перелез через забор и скрылся.
  

_____________

  
  
   На следующий день на восходе солнца епископ прогули­вался по саду. Мадам Маглуар прибежала к нему в тревоге.
   -- Ваше преосвященство! Он ушел и унес наше серебро. Глядите, вот он перелез тут!
   Епископ стоял с минуту молча, затем, подняв задумчивый взор, кротко сказал:
   -- Прежде всего надо еще спросить, наше ли было сереб­ро? Я давно неправильно держал его у себя; оно принадлежит бедным. А этот человек бедный.
   Немного времени спустя епископ сел завтракать за тот же стол, за которым накануне сидел Жан Вальжан.
   Он только собирался встать из-за стола, как в дверях раз­дался стук.
   -- Войдите, -- отозвался епископ.
   Двери отворились. Три человека держали за ворот четвер­того. Трое людей были жандармы, четвертый -- Жан Валь­жан.
   Епископ приблизился к ним со всей живостью, какую до­зволял ему его преклонный возраст.
   -- Ах, это вы! -- сказал он, глядя на Жана Вальжана. -- Очень рад вас видеть. Послушайте, однако, я ведь подарил вам подсвечники, они серебряные, как и все остальное. Отче­го вы не взяли их вместе с приборами?
   Жан Вальжан поднял глаза и посмотрел на епископа с вы­ражением, которого не может передать ни один человеческий язык.
   -- Так этот человек говорил правду, ваше преосвященст­во? -- спросил жандарм. -- Мы встретили его: он имел вид беглеца. Мы задержали его, обыскали и нашли серебро...
   -- И он сказал вам, -- проговорил епископ, улыбаясь, -- что это подарил ему старик-священник, пустивший его на ночлег? А вы привели его сюда? Это недоразумение.
   -- Следовательно, мы можем отпустить его?
   -- Без сомнения, -- отвечал епископ.
   Жандармы выпустили Жана Вальжана, который попятился.
   -- Правда ли, что меня освобождают? -- проговорил он беззвучно, как говорят люди во сне.
   -- Да, тебя отпускают, разве ты не слыхал? -- сказал один из жандармов.
   -- Мой друг, -- обратился к нему епископ, -- прежде чем вы уйдете, возьмите же ваши подсвечники. Вот они.
   Он подошел к камину, взял серебряные подсвечники и подал их Жану Вальжану.
   Жан Вальжан трясся всем телом. Он машинально взял подсвечники и растерянно смотрел на них.
   -- Идите с миром! -- сказал ему епископ. -- Кстати, мой друг, если вы еще придете, то лишнее ходить через сад. Вы можете всегда приходить и уходить в дверь с улицы. Она за­пирается днем и ночью на щеколду.
   Затем, обращаясь к жандармам, он прибавил:
   -- Господа, можете идти.
   Жандармы удалились. Жан Вальжан чувствовал, что он близок к обмороку.
   Епископ подошел к нему и сказал шепотом:
   -- Не забывайте, не забывайте никогда вашего обещания: вы дали слово употребить эти деньги на то, чтобы сделаться честным человеком.
   Жан Вальжан, не помнивший никаких обещаний, сму­тился. Епископ произнес эти слова с особенным ударением. Он продолжал торжественно:
   -- Жан Вальжан, брат мой, отныне вы перестаете принад­лежать злу и поступаете во власть добра. Я купил вашу душу. Изгоняю из нее дух тьмы и вручаю ее богу.
  

Виктор Гюго.

  
  

25-е ноября

  
   Большинство людей уже понимает теперь не только бес­полезность для них, но и безумие и жестокость войны, но не может избавиться от нее, потому что ищут избавления в общих правительственных решениях, а не в своих, отдельных людей, поступках.
  

1

  
   Нельзя не признать того, что 19-й век стремится ступить на новый путь. Люди этого века начинают понимать, что должны существовать законы и суды и для народов и что пре­ступления народа против народа, хотя и совершаемые в вели­ких размерах, не менее ненавистны, чем преступления чело­века против человека.
  

Кетлэ.

  

2

  
   Когда изучаешь не поверхностно, но основательно раз­личные деятельности человеческие, то нельзя воздержаться от следующего печального размышления: сколько тратится жизней для продолжения на земле царства зла, и как этому злу содействует больше всего учреждение постоянных армий.
   Удивление и чувство печали увеличиваются еще при мысли о том, что все это не нужно, что это зло, принимаемое так благодушно огромным большинством людей, происходит только от их глупости, только оттого, что они позволяют от­носительно малому числу людей, искусных и развращенных, эксплуатировать себя.
  

Патрис Ларрок.

  

3

  
   Обитатели земной планеты находятся еще в таком состоя­нии нелепости, неразумия, тупости, что каждый день читаешь в журналах цивилизованных стран обсуждение дипломатичес­ких отношений глав государств, имеющих целью союзы про­тив предполагаемого врага, приготовление войн, при которых народы позволяют своим руководителям располагать ими, как скотом, ведомым на бойню, как будто не подозревая того, что жизнь каждого человека есть его личная собственность.
   Обитатели этой странной планеты все воспитаны в убеж­дении, что есть народы, границы, знамена, и все имеют такое слабое сознание человечности, что это чувство совершенно исчезает перед представлением отечества. Правда, что если бы мыслящие люди сумели согласиться, -- это положение из­менилось бы, так как лично никто не желает войны. Но есть такие политические сцепления, вследствие которых сущест­вуют еще миллионы паразитов, и этим-то паразитам и нужна война, и они-то мешают людям согласиться.
  

Фламмарион.

  
  

4

  
   Медведей убивают тем, что над корытом меда вешают на веревке тяжелую колоду. Медведь отталкивает колоду, чтобы есть мед. Колода возвращается и ударяет его, медведь сердится и сильнее толкает колоду, она сильнее бьет его. И это продол­жается до тех пор, пока колода не убивает медведя. Неужели люди не могут быть разумнее медведей?
  

5

  
   Война есть убийство. И сколько бы людей ни собралось вместе, чтобы совершить убийство, и как бы они себя ни на­зывали, убийство все же самый худший грех в мире.
  

------------

  
   До тех пор пока будет признаваться власть правительства и право его управлять народом, налагать подати, учреждать суды, наказывать, война никогда не прекратится. Война есть последствие власти правительства.
  
  

26-е ноября

  
   Как одна свеча зажигает другую и одной свечой зажига­ются тысячи, так и одно сердце зажигает другое, и зажигают­ся тысячи.
  

1

  
   Остерегайтесь людей, отговаривающих вас от стремления к добру на том основании, что совершенство недостижимо.
   Никогда не считайте бесполезным подчиняться влиянию, которое может пробудить в вас благородные чувства.
  

Джон Рёскин.

  

2

  
   Лучше верить в самое отдаленное и невозможное добро, чем верить в то, что хотя бы самое малое зло свойственно людям.
  

3

  
   Чтение хороших книг есть внушение доброе; хорошее ис­кусство есть такое же внушение добра; молитва есть самовну­шение добра; но самое могущественное внушение добра есть пример доброй жизни. От этого-то добрая жизнь людей ста­новится благом, -- не для тех только, кто живет ею, но для всех тех, которые видят, знают и узнают впоследствии про такую жизнь.
  

4

  
   Как часто приходится видеть, что человек добрый, ум­ный, правдивый, зная незаконность, преступность дела, ко­торое он делает -- как, например, война, мясоедение, владе­ние землей, на которой он не работает, уголовный суд и др., спокойно продолжает делать признаваемое им дурным дело. Отчего это удивительное явление? Происходит это оттого, что такой человек действует под влиянием внушения, кото­рое сильнее требований его совести и разума. Часто можно видеть, или как внушение более и более овладевает челове­ком и он начинает делать дела, противные своей совести, или же как понемногу ослабевает такое внушение, усиливаются требования разума, начинаются колебания, и наконец, разум одерживает победу.
  

5

  
   Если вы хотите убедить человека в том, что он живет дур­но, живите хорошо; но не убеждайте его словами. Люди верят тому, что видят.
  

Торо.

  
  

6

  
   Человек не заблуждается один. Заблуждаясь, всякий рас­пространяет свое заблуждение между окружающими.
  

Сенека.

  

7

  
   Трудно привести к добру нравоучениями, легко примером.
  

Сенека.

  

------------

  
   Бойтесь не только общества вредного для души и избегай­те его, но дорожите общением добрым и ищите его.
  
  

27-е ноября

  
   Если страсть овладевает тобою, то помни, что твое страст­ное желание не составляет твоей души, а только темный на­лет, временно скрывающий от тебя ее истинные свойства.
  

1

  
   Будь светильником для самого себя. Будь убежищем для себя. Держись света твоего светильника и не ищи другого прибежища.
  

Буддийская Сутта.

  

2

  
   Душу можно сравнить с прозрачным шаром, освещенным из­нутри собственным светом своим. Этот огонь есть для нее не только источник, всякого света и истины, но и освещает ей все внешнее. В таком состоянии она свободна и счастлива, только пристрастие к внешнему может взволновать и омрачить ее гладкую поверхность, причиняя преломление и ущерб света.
  

Марк Аврелий.

  

3

  
   Во всех людях есть чувство милосердия, стыда и ненавис­ти к пороку. Каждый может посредством самовоспитания возрастить эти чувства или дать им завянуть. Чувства эти со­ставляют часть самого человека, так же как и члены его тела. И чувства эти так же, как и члены тела, могут быть воспита­ны. На горе Никоншау растут прекрасные деревья. Когда их стволы срезаны, вырастают постоянно новые побеги; если пустить по ним скотину, то гора сделается голой. Оголение горы не свойственно ей. Так же и развращение души: если мы допустим низкие страсти поедать благородные побеги мило­сердия, стыда, ненависти к пороку в нашем сердце, разве мы скажем вследствие этого, что всех этих чувств нет в сердце че­ловека? Знать закон неба -- значит развивать высшие свойст­ва нашей природы.
  

Менций.

  

4

  
   В тебе самом, внутри тебя источник добра. Он не переста­нет журчать по мере того, как ты будешь раскапывать его.
  

Марк Аврелий.

  

5

  
   Душа человека есть зеркало, в котором можно видеть об­раз божественного разума.
  

Джон Рёскин.

  

------------

  
   Как только почувствуешь вожделение страсти, вызови в себе сознание своей божественности. Как только почувству­ешь затемнение своей божественности, знай, что тобой обла­дают страсти -- борись с ними.
  
  

28-е ноября

  
   Жизнь не уничтожается, но только видоизменяется смер­тью.
  

1

  
   Довлеет дневи злоба его. Не тратьте свою жизнь в сомне­ниях и страхах. Отдайтесь делу жизни, будучи уверены, что хорошее исполнение обязанностей настоящего часа есть лучшее приготовление для часов или веков, которые будут следо­вать за ним.
   Будущее состояние наше всегда будет казаться иллюзией для нашего теперешнего состояния. Важна не длина жизни, но глубина ее. Дело не в продолжении жизни, но в том, чтобы изъять душу из времени, как это делает всякий высокий по­ступок души; когда мы живем полной жизнью, мы не задаем себе вопроса о времени.
   Иисус ничего не разъяснял о жизни вечной, но влияние его уносило людей из времени, и они чувствовали себя веч­ными.
  

Эмерсон.

  
  
  
  

2

  
   Дом, в котором живет человек, может быть разрушен и уничтожен; но то жилище, которое строит для себя дух из чистых мыслей и добрых дел, не боится даже вечности, и ничто не может причинить вреда живущему в нем.
  

Люси Малори.

  

3

  
   Верить в будущую жизнь нельзя, можно не только верить, но знать, что жизнь настоящего не уничтожима.
  

4

  
   Вера в бессмертие дается не рассуждением, а жизнью.
  

5

  
   Убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг че­ловек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься пред этой пропастью и заглядываешь туда.
  

6

  
   Степень страха, который мы испытываем перед смертью, есть показатель степени истинности понимания нами жизни.
   Чем меньше страха смерти, тем больше свободы, спокой­ствия, сознания могущества духа и радости жизни. При пол­ном освобождении от этого страха, при полном сознании единства жизни этой с бесконечной истиной должно быть полное, ничем ненарушимое спокойствие.
  

------------

  
   Сознание бессмертия свойственно душе человека. Только зло, которое мы делаем, и в той мере, в которой мы делаем его, лишает нас сознания нашего бессмертия.
  
  

29-е ноября

  
   Слово есть поступок.
  

1

  
   Не говорите никогда того, чего вы не чувствуете. Да не омрачится никогда ложью ваша душа.
  

Из "Благочестивых мыслей".

  

2

  
   Наши враги могут для нас быть полезнее наших друзей, ибо друзья часто прощают нам наши слабости, тогда как враги обыкновенно отмечают их и привлекают к ним наше внимание.
   Не пренебрегай суждениями врагов.
  

3

  
   Даже самое щепетильное тщеславие, если только оно хо­рошо понимает себя, должно заметить, что не меньше заслуги в том, чтобы дать себя убедить, чем в том, чтобы убедиться самому, и что первое, может быть, делает еще более истинной чести человеку, потому что для этого требуется больше само­отречения и самовоспитания, чем для второго.
  

Кант.

  

4

  
   Мудрый человек не приписывает значения человеку за его слова и не пренебрегает словами только потому, что они произ­несены ничтожным человеком.
  

Китайская мудрость.

  
  

5

  
   Язык человека -- достаточное орудие, чтобы передать идеи, возникающие в человеческом уме; но в области истин­ного и глубокого чувства он только слабый переводчик.
  

Кошут.

  

6

  
   Каждое слово имеет только то значение, в каком может воспринять его слушатель. Вы не уясните значения чести че­ловеку бесчестному или любви тому, кто чужд ей. Стараясь низвести значение этих слов до их понимания, вы дойдете только до того, что у вас не будет больше слов для выражения и чести и любви.
  

Джон Рёскин.

  

------------

  
   Никогда никакие цели не могут оправдать лжи.
  
  

30-е ноября

  
   Смиренный человек, отрешаясь от себя, соединяется с богом.
  

1

  
  
   Нет в мире ничего нежнее и уступчивее, чем вода, а между тем жесткое и твердое не может устоять против нее. Слабый побеждает сильного. Нежный побеждает жестокого. Все в мире знают это, но никто не хочет исполнять это.
  

Лао-Тсе.

  

2

  
   Кто насилует обстоятельства, того обстоятельства насилу­ют в свою очередь, а кто им уступает, тому и они делают ус­тупку.
   Когда ты видишь, что обстоятельства не благоприятствуют тебе, то ты им не сопротивляйся, а предоставь их естествен­ному ходу, потому что кто идет против обстоятельств, делает­ся рабом их, а кто покоряется им, делается их господином.
  

Талмуд.

  

3

  
   Когда мудрец держится закона добродетели, то он скры­вает это от взоров людей и не жалеет о том, что он никому не известен.
  

Конфуций.

  

4

  
   В стране парфян, рассказывает Саади, меня встретил че­ловек, едущий верхом на тигре. Увидав это, я так испугался, что не мог ни бежать, ни двинуться с места. Но человек этот сказал мне: "Не удивляйся, Саади, тому, что ты видишь. Не высвобождай только своей шеи из-под ярма бога, и ничто не будет иметь силы освободить свою шею от твоего ярма".
  

5

  
   Человек очень силен, когда он хочет быть только тем, что он есть, и очень слаб, когда хочет подняться выше человече­ства.
  

Руссо.

  

6

  
   Человек, усовершенствуясь в смирении, как будто спус­кается с вершины конуса к основанию его. Чем больше он спускается, тем шире круг его духовной жизни.
  

7

  
   Слабейшее в мире побеждает сильнейшее: поэтому вели­ко преимущество смирения и выгода молчания. Только не­многие в мире могут быть смиренны.
  

Лао-Тсе.

  

------------

  
   Чем смиреннее человек, тем он свободнее и сильнее.
  
  

ДЕКАБРЬ

1-е декабря

  
   Женщина не отличается от мужчины в своем основном жизненном призвании. Призвание это -- служение богу. Раз­личие -- только в предмете служения. Хотя призвание в жиз­ни женщины то же, как и призвание мужчины: в служении богу, и выполняется тем же средством -- любовью, -- для большинства женщин предмет этого служения более определенен, чем для мужчины. Предмет этот: возращение и воспи­тание в любви все новых и новых работников дела божия.
  

1

  
   Скажи мне, роскошная женщина, если бы кто спросил у тебя, чего бы ты лучше желала -- тело ли иметь чистое, здоро­вое и прекрасное, а одеяние носить бедное, или -- иметь тело уродливое и больное, но притом ходить в золоте и щеголять убранством. Не гораздо ли скорее ты захотела бы иметь бла­гообразие в самой природе своего тела, чем в пышности одежд? Ужели же ты в отношении к телу пожелаешь этого, а по отношению к душе противного? Имея душу отвратитель­ную, безобразную и черную, ужели ты думаешь что-нибудь выиграть чрез золотые украшения? Не крайнее ли это без­умие?
  

Иоанн Златоуст.

  

2

  
   Если бесконечна доброта женщины, то бывает, что и злости ее нет конца.
   Хорошая жена -- многоценный мужу подарок, злая -- злокачественная язва для него.
  

Талмуд.

  

3

  
   Кроткие слова и немногие составляют лучшее украшение женщины.
   Пройдите по большому городу и посмотрите на то, что продается в лучших магазинах, что стоит миллионы и есть произведение тяжелого, часто губительного труда миллионов рабочих. Все это предметы роскоши, употребляемые женщи­нами, такие, без которых можно обойтись. Если бы женщины только понимали то зло, которое производит их легкомыс­ленная, ненужная роскошь!
  

4

  
   Чем красивее женщина, тем она должна быть честнее, по­тому что только честностью она может противодействовать тому вреду, который может произвести ее красота.
  

Лессинг.

  

5

  
   Не муж выбирает жену, а жена выбирает мужа. Для того чтобы выбрать лучшего отца своим детям, женщина должна знать, в чем добро и в чем зло. И вот этому-то должны бы прежде всего учиться женщины.
  

6

  
   Истинно целомудренная девушка, которая всю данную ей силу материнского самоотвержения отдаст служению богу, проявляющемуся любовью к людям, есть самое прекрасное и счастливое человеческое существо.
  

7

  
   Ничто так не свойственно женщине, как самоотвержение. И ничто так не отталкивает от нее, как себялюбие.
  

------------

  
   Совершенство для мужчины и женщины одно и то же: со­вершенство любви. Если мужчина часто превосходит женщи­ну в разумности и твердости любви, то женщина всегда пре­восходит мужчину в самоотвержении в любви.
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

I

ЖЕНЩИНЫ

  
   Призвание всякого человека, мужчины и женщины, в том, чтобы служить людям. С этим общим положением, я думаю, согласны все небезнравственные люди. Разница меж­ду мужчинами и женщинами в исполнении этого назначения только в средствах, которыми они его достигают, т. е. чем они служат людям.
   Мужчина служит людям и физической работой -- приоб­ретая средства пропитания, и работой умственной -- изуче­нием законов природы для побуждения ее, и работой общест­венной -- учреждением форм жизни, установлением отноше­ний между людьми. Средства служения людям для мужчины очень многообразны. Вся деятельность человечества, за ис­ключением деторождения и кормления, составляет поприще этого служения. Женщина же, кроме своей возможности слу­жения людям всеми теми же, как и мужчина, средствами, по строению своему призвана, привлечена к тому служению, ко­торое одно исключено из области служения мужчины.
   Служение человечеству само собой разделяется на две части: одно -- увеличение блага в существующем человечест­ве, другое -- продолжение самого человечества. К первому призваны преимущественно мужчины, так как они лишены возможности служить второму. Ко второму призваны пре­имущественно женщины, так как они исключительно спо­собны к нему. Этого различия нельзя, не должно и грешно (т. е. ошибочно) не помнить и стирать. Из этого различия вы­текают обязанности тех и других -- обязанности, не выдуман­ные людьми, но лежащие в природе вещей. Из этого же раз­личия вытекает оценка добродетели и порока женщины и мужчины, -- оценка, существовавшая во все века и теперь су­ществующая, и никогда не перестающая существовать, пока в людях есть и будет разум.
   Всегда было и будет то, что мужчина, проводящий боль­шую часть своей жизни в свойственном ему многообразном физическом и умственном, общественном труде, и женщина, проводящая большую часть своей жизни в свойственном ис­ключительно ей труде рождения, кормления и возращения Детей, будут одинаково чувствовать, что они делают то, что Должно, и, делая эти дела, будут одинаково возбуждать уважение и любовь других людей, потому что оба исполняют то, что предназначено им по их природе.
   Призвание мужчины многообразнее и шире, призвание женщины однообразнее и уже, но зато глубже, и потому всег­да было и будет то, что мужчина, имеющий сотни обязаннос­тей, изменив одной, десяти из них, остается недурным, не­вредным человеком, исполнившим все-таки часть своего призвания. Женщина же, имеющая малое число обязанностей, изменив одной из них, тотчас же нравственно падает ниже мужчины, изменившего десяти из сотни своих обязан­ностей. Таково всегда было общее мнение, и таково оно всег­да будет, потому что такова сущность дела.
   Мужчина для исполнения воли Бога должен служить Ему и в области физического труда, и мысли, и нравственности: он всеми этими делами может исполнить свое назначение. Для женщины средства служения Богу суть преимущественно и почти исключительно (потому что, кроме нее, никто не может этого сделать) дети. Только через произведения свои призван служить Богу и людям мужчина, только через детей своих призвана служить женщина.
   И потому любовь к своим детям, вложенная в женщину, исключительная любовь, с которой совершенно напрасно бо­роться рассудочно, всегда будет и должна быть свойственна женщине-матери. Любовь эта к ребенку в младенчестве есть вовсе не эгоизм, а это есть любовь работника к той работе, которую он делает, в то время как она у него в руках. Отними­те эту любовь к предмету своей работы -- и невозможна рабо­та.
   То же и с матерью. Мужчина призван служить людям через многообразные работы, и он любит эти работы, пока их делает. Женщина призвана служить людям через своих детей, и она не может не любить этих своих детей, пока она их родит, кормит, воспитывает.
   По общему призванию -- служить богу и людям -- муж­чина и женщина совершенно равны, несмотря на различие в форме этого служения. Равенство в том, что одно служение столь же важно, как и другое, что одно немыслимо без друго­го, что одно обусловливает другое и что для действительного служения как мужчине, так и женщине одинаково необходи­мо знание истины, без которого деятельность как мужчины, так и женщины становится не полезной, но вредной для че­ловечества. Мужчина призван исполнять свой многообраз­ный труд; но труд его тогда только полезен, и его работа -- и физическая, и умственная, и общественная -- тогда только плодотворна, когда она совершается во имя истины и блага других людей.
   То же и с призванием женщины: ее рождение, кормление и возращение детей будут полезны человечеству только тогда, когда она будет выращивать не просто детей для своей радос­ти, а будущих слуг человечества; когда воспитание этих детей будет совершаться во имя истины и для блага людей, т. е. она будет воспитывать детей так, чтобы они были наилучшими работниками для других людей.
   "Ну а те, у которых нет детей, которые не вышли замуж, вдовы?"
   Те будут прекрасно делать, если будут участвовать в муж­ском многообразном труде.
   Всякая женщина, отрожавшая, если у нее есть силы, успе­ет заняться этою помощью мужчине в его труде. Помощь женщины в этом труде очень драгоценна; но видеть молодую женщину, готовую к деторождению и занятую мужским тру­дом, всегда будет жалко. Видеть такую женщину -- все равно что видеть драгоценный чернозем, засыпанный щебнем для плаца или гулянья. Еще жальче: потому что земля эта могла бы родить только хлеб, а женщина могла бы родить то, чему не может быть оценки, выше чего ничего нет, -- человека. И только она одна может это делать.
  

Л. Н. Толстой.

  
  
  

II

СЕСТРЫ

1

  
   3-го мая 1882 года из Гавра отплыл в китайские моря трехмачтовый корабль "Богородица Ветров". Он сдал свой груз в Китае, взял там новый груз, отвез его в Буэнос-Айрес и оттуда повез товары в Бразилию.
   Переезды, повреждения, починки, затишья по нескольку месяцев, ветры, сгонявшие корабль далеко с дороги, морские приключения и несчастия задерживали его так, что он четыре года проплавал по чужим морям, и только 8 мая 1886 года пристал к Марселю с грузом жестяных ящиков с американ­скими консервами.
   Когда вышел корабль из Гавра, на нем были капитан, его помощник и 14 матросов. Во время путешествия один матрос умер, четыре пропали при разных приключениях и только де­вять воротились во Францию.
   Вместо выбывших матросов на корабле наняли двух аме­риканцев, одного негра и одного шведа, которого нашли в одном кабачке в Сингапуре.
   На корабле подобрали паруса и завязали на мачте крест-накрест снасти. Подошел буксирный пароход и, пыхтя, пота­щил его на линию кораблей. Море было тихо, у берега еле-еле плескался остаток зыби. Корабль вошел в линию, где стояли вдоль набережной бок о бок корабли из всех стран света, и большие и малые, всяких размеров, форм и оснасток. "Богородица Ветров" стала между итальянским бригом и англий­ской галлетой, которые потеснились, чтобы дать место ново­му товарищу.
   Как только капитан разделался с таможенными и порто­выми чиновниками, он отпустил половину матросов на всю ночь на берег.
   Ночь была теплая, летняя. Марсель был весь освещен, на улицах пахло едой из кухонь, со всех сторон слышался говор, грохот колес и веселые крики.
   Матросы с корабля "Богородица Ветров" месяца четыре не были на суше и теперь, сойдя на берег, робко, по двое шли по городу, как чужие, отвыкшие от городов люди. Они осмат­ривались, обнюхивая улицы, ближайшие к пристани, как будто чего-то искали. Четыре месяца они не видали женщин, и их мучила похоть. Впереди их шел Селестин Дюкло, здоровенный и ловкий парень. Он всегда водил других, когда они сходили на берег. Он умел находить хорошие места, умел и отделаться, когда надо было, и не ввязывался в драки, что частенько бывает с матросами, когда они сходят на берег; но если драка завязывалась, то он не отставал от товарищей и умел постоять за себя.
   Долго матросы толкались по темным улицам, которые, как стоки, все спускались к морю и из которых несло тяже­лым запахом подвалов и чуланов. Наконец Селестин выбрал один узкий переулок, в котором горели над дверями выпук­лые фонари, и вошел в него. Матросы, зубоскаля и напевая, шли за ним. На матовых раскрашенных стеклах фонарей бы­ли огромные цифры. Под низкими потолками дверей сидели на соломенных стульях женщины в фартуках; они выскакива­ли при виде матросов и, выбегая на середину улицы, загора­живали им дорогу и заманивали каждая в свой притон.
   Иной раз в глубине сеней нечаянно распахивалась дверь. Из нее показывалась полураздетая девка в грубых бумажных обтянутых штанах, в коротенькой юбке и в бархатном черном нагруднике с позолоченными позументами. "Эй, красавчики, заходите!" звала она еще издали и иногда выбегала сама, цеп­лялась за кого-нибудь из матросов и тащила его изо всех сил к дверям. Она впивалась в него, как паук, когда он волочит муху сильнее себя. Парень, размякший от похоти, упирался слабо, а остальные останавливались и смотрели, что будет; но Селестин Дюкло кричал: "Не здесь, не заходи. Дальше!" И па­рень слушался его голоса и силой вырывался у девки. И мат­росы шли дальше, провожаемые бранью рассерженной девки. На шум вдоль всего переулка выскакивали другие, накидыва­лись на них и хриплыми голосами нахваливали свой товар. Так они шли все дальше и дальше. Изредка попадались им навстречу то солдаты, стучавшие шпорами, то поодиночке мещанин или приказчик, пробиравшиеся в знакомое место. В других переулках светились такие же фонари, но матросы шли дальше и дальше, шагая через вонючую жижу, сочив­шуюся из-под домов, полных женскими телами. Но вот Дюкло остановился около одного дома, получше других, и повел туда своих ребят.
  

II

  
   Матросы сидели в большой зале трактира. Каждый из них выбрал себе подругу и уже не расставался с нею весь вечер; такой был обычай в трактире. Три стола были сдвинуты вмес­те, и матросы прежде всего выпили вместе с девками, потом они поднялись и пошли с ними наверх. Долго и громко стуча­ли толстые башмаки двадцати ног по деревянным ступенькам, пока они все ввалились через узкие двери и разбрелись по спальным комнатам. Из спальных комнат они сходили опять вниз пить, потом опять шли наверх.
   Гульба шла вразвал. Все полугодовое жалованье пошло за четыре часа разгула. К 11 часам они все были уже пьяны и с налитыми кровью глазами несвязно кричали, сами не зная что. У каждого на коленях сидела девка. Кто пел, кто кричал, кто стучал кулаком по столу, кто лил себе в глотку вино. Се­лестин Дюкло сидел среди товарищей. Верхом у него на ко­ленке сидела крупная, толстая, краснощекая девка. Он выпил не меньше других, но не был еще совсем пьян; у него в голове бродили кое-какие мысли. Он разнежился и искал, о чем бы заговорить с своей подругой. Но мысли приходили ему и тот­час же уходили, и он никак не мог поймать их, вспомнить и высказать.
   Он смеялся и говорил:
   -- Так, так-то... так-то... И давно уж ты здесь?
   -- Шесть месяцев, -- отвечала девка.
   Он кивнул головой, как будто одобрял ее за это.
   -- Ну, что же, и хорошо тебе? Она подумала.
   -- Привыкла, -- сказала она. -- Надо же как-нибудь. Все же лучше, чем в прислугах или прачках.
   Он одобрительно кивнул головой, как будто и за это он одобрял ее.
   -- И ты не здешняя?
   Она покачала головой в знак того, что не здешняя.
   -- Дальняя? Она кивнула.
   -- А откуда?
   Она подумала, как будто припоминала.
   -- Из Перпиньяна я, -- проговорила она.
   -- Так, так, -- проговорил он и замолчал.
   -- А ты, что же, моряк? -- спросила теперь она.
   -- Да, моряки мы.
   -- Что ж, далеко были?
   -- Да, не близко. Всего насмотрелись.
   -- Пожалуй, и вокруг света ездили?
   -- Не то что раз, чуть не два раза объехали. Она как будто раздумывала, припоминая что-то.
   -- Я чай, много встречали кораблей? -- сказала она.
   -- А то как же?
   -- Не попадалась вам "Богородица Ветров"? Такой корабль есть.
   Он удивился, что она назвала его корабль, и вздумал пошутить.
   -- Как же, на прошлой неделе встретили.
   -- Правду, в самом деле? -- спросила она и побледнела.
   -- Правду.
   -- Не врешь?
   -- Ей-богу, -- побожился он.
   -- Ну а не видал ты там Селестина Дюкло? -- спросила она.
   -- Селестина Дюкло? -- повторил он и удивился, и испугался даже. Откуда могла она знать его имя?
   -- А его разве знаешь? -- спросил он. Видно было, что и она чего-то испугалась.
   -- Нет, не я, а женщина тут одна его знает.
   -- Какая женщина? Из этого дома?
   -- Нет, тут поблизости.
   -- Где же поблизости?
   -- Да недалеко.
   -- Кто же она такая?
   -- Да просто женщина, такая же, как я.
   -- А зачем же он ей нужен?
   -- Почему же я знаю. Может, землячка его. Они пытливо смотрели прямо в глаза друг другу.
   -- Хотелось бы мне повидаться с этой женщиной, зал он.
   -- А зачем? Сказать что хочешь?
   -- Сказать...
   -- Что сказать?
   -- Сказать, что видел Селестина Дюкло.
   -- А ты видел Селестина Дюкло? И жив он и здоров?
   -- Здоров. А что?
   Она замолчала, опять собираясь с мыслями, и потом тихо сказала:
   -- А куда же идет "Богородица Ветров"?
   -- Куда? В Марсель.
   -- Правду?! -- вскрикнула она.
   -- Правду.
   -- И ты знаешь Дюкло?
   -- Да ведь сказал, что знаю. Она подумала.
   -- Так, так. Это хорошо, -- тихонько сказала она.
   -- Да зачем он тебе?
   -- А коли увидишь его, ты ему скажи... Нет, не надо.
   -- Да что?
   -- Нет, ничего.
   Он смотрел на нее и тревожился все больше и больше.
   -- Да ты-то знаешь его? -- спросил он.
   -- Нет, не знаю.
   -- Так зачем же он тебе?
   Она, не отвечая, вдруг вскочила, побежала к конторке, за которой сидела хозяйка, взяла лимон, разрезала его, надавила соку в стакан, потом налила туда воды и подала Селестину.
   -- На, выпей-ка, -- сказала она и села, как и прежде сиде­ла, ему на колени.
   -- Это зачем? -- спросил он, взяв от нее стакан.
   -- Чтобы хмель прошел. Потом скажу. Пей.
   Он выпил и утер рукавом губы.
   -- Ну, говори, я слушаю.
   -- Да ты не скажешь ему, что меня видел? Не скажешь, от кого слышал то, что скажу?
   -- Ну, хорошо, не скажу.
   -- Побожись!
   -- Он побожился.
   -- Ей-богу?
   -- Ей-богу.
   -- Так ты ему скажи, что его отец умер и мать померла, брат тоже помер. Горячка была. В один месяц все трое померли.
   Дюкло почувствовал, что вся кровь его стеснилась у серд­ца. Несколько минут просидел он молча, не зная, что сказать, потом выговорил:
   -- И ты верно знаешь?
   -- Верно.
   -- Кто ж тебе сказал?
   Она положила руки ему на плечи и посмотрела прямо в глаза.
   -- Побожись, что не разболтаешь.
   -- Ну, побожился: ей-богу.
   -- Я сестра ему.
   -- Франсуаза! -- вскрикнул он.
   Она пристально посмотрела на него и тихо-тихо пошеве­лила губами, почти не выпуская слов.
   -- Так это ты -- Селестин!
   Они не шевелились, замерли, как были, смотрели в глаза друг другу.
   А вокруг них остальные орали пьяными голосами. Звон стаканов, стук ладонями и каблуками и пронзительный визг женщин перемешивались с гамом песен.
   -- Как же это так? -- тихо, так тихо, что даже она едва-едва разобрала его слова, проговорил он. Глаза ее вдруг налились слезами.
   -- Да так, померли. Все трое в один месяц, -- продолжала она. -- Что ж мне было делать? Осталась я одна. В аптеку, да к доктору, за похороны троих... продала, что было, вещей, рас­платилась и осталась, в чем была. Поступила в прислуги к ба­рину Кашо, -- помнишь, хромой такой. Мне только что пят­надцать лет минуло; мне ведь и четырнадцати еще не было, когда ты-то уехал. С ним согрешила... Дура ведь наша сестра. Потом в няньки поступила к нотариусу. Он тоже. Сначала взял на содержание, жила на квартире. Да недолго. Бросил он меня, я три дня не евши жила, никто не берет, и поступила вот сюда, как и прочие.
   Она говорила, и слезы ручьем текли у ней из глаз, из носа, мочили щеки и вливались в рот.
   -- Что ж это мы наделали? -- проговорил он.
   -- Я думала, и ты тоже умер, -- сказала она сквозь слезы -- разве это от меня? -- прошептала она.
   -- Как же ты меня не узнала? -- также шепотом сказал он.
   -- Я не знаю, я не виновата, -- продолжала она и еще пуще заплакала.
   -- Разве я мог узнать тебя? Разве ты такая была, когда я уехал? Ты-то как не узнала?
   Она с отчаянием махнула рукой.
   -- Ах! Я их столько, этих мужчин, вижу, что они мне все на одно лицо.
   Сердце его сжималось так больно и так сильно, что ему хотелось кричать и реветь, как маленькому мальчику, когда его бьют.
   Он поднялся, отстранил ее от себя и, схватив своими большими матросскими лапами ее голову, пристально стал вглядываться в ее лицо.
   Мало-помалу он узнал в ней, наконец, ту маленькую, то­ненькую и веселенькую девочку, которую он оставил дома с теми, кому она закрыла глаза.
   -- Да, ты Франсуаза! Сестра! -- проговорил он. И вдруг рыдания, тяжелые рыдания мужчины, похожие на икоту пьяницы, поднялись в его горле. Он отпустил ее го­лову, ударил по столу так, что стаканы опрокинулись и разле­телись вдребезги, и закричал диким голосом.
   Товарищи его обратились к нему и уставились на него.
   -- Вишь, как надулся! -- сказал один. -- Будет орать-то, -- сказал другой. -- Эй! Дюкло! Что орешь? Идем опять на­верх, -- сказал третий, одной рукой дергая Селестина за рукав, а другой обнимая свою хохотавшую, раскрасневшую­ся, с блестящими черными глазами подругу в шелковом розо­вом открытом лифе.
   Дюкло вдруг замолк и, затаив дыхание, уставился на това­рищей. Потом с тем странным и решительным выражением, с которым, бывало, вступал в драку, он, шатаясь, подошел к матросу, обнимавшему девку, и ударил рукой между им и дев­кой, разделяя их.
   -- Прочь! Разве не видишь, она сестра тебе! Все они кому-нибудь да сестры. Вот и эта сестра Франсуаза. Ха-ха-ха-ха... -- зарыдал он рыданиями, похожими на хохот, и он зашатался, поднял руки и грянулся лицом на пол. И стал кататься по полу, колотясь о него и руками и ногами, хрипя, как умираю­щий.
   -- Надо его уложить спать, -- сказал один из товари­щей, -- а то как бы на улице не засадили его.
   И они подняли Селестина и втащили наверх в комнату Франсуазы и уложили его на ее постель.
  

Л. Н. Толстой (по Мопассану).

  
  

2-е декабря

  
   Не убий относится не к одному убийству человека, но и к убийству всего живого. И заповедь эта была записана в серд­це человека, прежде чем она была услышана на Синае.
  

1

  
   Как бы убедительны ни были доводы против безубойного питания, но человек не может не испытывать жалости и от­вращения к убийству овцы или курицы, и большинство людей всегда предпочтут лишиться удовольствия и пользы мясной пищи, чем самим совершать эти убийства.
  

2

  
   "Но если надо жалеть овец и кроликов, то надо жалеть и волков и крыс", -- говорят враги вегетарианства. -- Мы и жа­леем их и стараемся жалеть их, отвечают вегетарианцы, и отыскиваем против наносимого ими вреда средства помимо убийства, и средства эти находятся. Если же вы говорите то же о насекомых, то мы хотя не испытываем к ним непосред­ственной жалости (Лихтенберг говорит, что жалость наша к животным прямо пропорциональна их величине), но думаем, что можно испытывать и к ним жалость (как Сильвио Пеллико к пауку), и против них могут быть найдены средства поми­мо убийства.
   "Но ведь растения тоже живые существа, и вы уничтожае­те их жизнь", говорят еще противники вегетарианства. Но этот самый довод лучше всего определяет сущность вегетарианства и указывает средства удовлетворения его требованиям. Идеальное вегетарианство есть питание плодами, т. е. обо­лочкой семени, заключающей жизнь: яблоки, персики, арбу­зы, тыквы, ягоды. Гигиенисты признают эту пищу самой здо­ровой, и при этой пище человек не уничтожает жизнь. Знаме­нательно при этом еще то, что приятность вкуса плодов, обо­лочки семян, делает то, что люди, срывая и съедая плоды, разносят их по земле и размножают.
  

3

  
  
   По мере просвещения и увеличения населения люди перехо­дят от поедания людей к поеданию животных, от поедания животных к питанию зернами и кореньями и от этого способа питания к самому естественному питанию плодами.
  

4

  
   Захват крупными собственниками больших пространств земли сделал то, что плоды составляют роскошь. Чем равно­мернее распределена земля, тем больше разводят плодов.
  

5

  
   Чтение и письмо отнюдь не составляют образования, если они не помогают людям быть добрее ко всем тварям.
  

Джон Рёскин.

  

------------

  
   Неразумие, незаконность и вред, нравственный и вещест­венный, питания мясом в последнее время до такой степени выяснился, что мясоедение держится теперь уже не рассужде­ниями, а только внушением давности, преданием, обычаем. И потому в наше время уже не нужно доказывать всем оче­видное неразумие мясоедения. Оно само собой прекращается.
  
  

3-е декабря

  
   Искусство есть деятельность человеческая, состоящая в том, что один человек сознательно, известными внешними приемами передает другим испытываемые им чувства, а дру­гие люди заражаются этими чувствами и переживают их.
  

1

  
   Настоящее произведение искусства делает то, что в сознании воспринимающего уничтожается разделение между ним и художником, и не только между ним и художником, но между ним и всеми людьми, которые воспринимают то же произведение искусства. В этом-то освобождении личности от своего отделения от других людей, от своего одиночества, в этом слиянии личности с другими и заключается главная привлекательная сила и доброе свойство искусства.
  

2

  
   Как произведение мысли только тогда произведение мысли, когда оно передает новые соображения и мысли, а не повторяет того, что известно, точно так же и произведение искусства только тогда произведение искусства, когда оно вносит новое чувство в обиход человеческой жизни.
  

3

  
  
   Искусство есть один из двух органов прогресса человече­ства. Через слово человек общается мыслью, через образы ис­кусства он общается чувством со всеми людьми не только настоящего, но и будущего.
   Как происходит совершенствование знаний, т. е. более истинные, нужные знания вытесняют и заменяют знания ошибочные и ненужные, так точно происходит совершенствование чувств посредством искусства, вытесняя чувства низ­шие, менее добрые и менее нужные для блага людей высши­ми, более добрыми, более нужными для этого блага.
   В этом назначение искусства.
  

4

  
   Музыка показывает человеку те возможности величия, которые есть в его душе, говорит Эмерсон. То же можно сказать и про всякое истинное искусство.
  

5

  
   Искусство есть цвет жизни целого общества. Не может быть хорошим цвет такого общества, как общество жестоких паразитов высшего круга нашего христианского мира. Оно неизбежно будет развращенным и уродливым.
   Таково и есть искусство нашего общества, дошедшее в последнее время до высшей степени развращенности и урод­ливости.
  

6

  
   Если бы был поставлен вопрос о том, что лучше нашему христианскому миру: лишиться ли всего тою, что теперь счи­тается искусством, вместе с ложным, и всего хорошего, кото­рое есть теперь, то я думаю, что всякий разумный и нравст­венный человек опять решил бы вопрос так же, как решал его Платон для своей республики и решали все христианские и магометанские учители человечества, т. е. сказал бы: "Лучше пускай не было бы никакого искусства, чем продолжалось бы то развращенное искусство или подобие его, которое есть те­перь".
  

7

  
   Деятели нынешней науки и искусства не исполнили и не могут исполнить своего призвания, потому что они из обя­занностей своих сделали права.
  

------------

  
   Наше утонченное, развращенное искусство могло воз­никнуть только на рабстве народных масс и может продол­жаться только до тех пор, пока будет это рабство.
  
  

4-е декабря

  
   Не случайно сказано, что весь закон в том, чтобы любить бога и ближнего. Любовь к ближнему есть частный случай. Ближний может быть и не быть. Бог всегда есть. И потому человек один в пустыне, в тюрьме может исполнять закон, любя бога и все доступные ему проявления его хотя бы в воспоми­наниях, в представлениях, мыслях.
  

1

  
   Помни, что в каждом человеке живет дух божий -- тот же, который дает тебе жизнь, и потому не только люби, но чти, как святыню, душу каждого человека.
  

2

  
   Лошадь спасается от врага своим быстрым бегом, и она несчастна не тогда, когда не может петь петухом, а тогда, когда потеряла то, что ей дано, -- свой быстрый бег.
   Собака имеет чутье; когда она лишается того, что ей дано, -- своего чутья, она несчастна, а не бывает несчастна тогда, ког­да она не может летать.
   Точно так же и человек становится несчастным не тогда, когда он не может осилить медведя, или льва, или злых лю­дей, а тогда, когда он теряет то, что ему дано, -- доброту и рассудительность. Вот такой-то человек воистину несчастен и достоин сожаления.
   Не то жалко, что человек умер, что он лишился своих денег, дома, имения: все это не принадлежит человеку. А то жалко, когда человек теряет свою истинную собственность -- свое человеческое достоинство.
  

Эпиктет.

  
  

3

  
   Не делай ничего противного твоей совести ни на людях, ни наедине.
  

4

  
   В наше время люди забывают, что прежде всего они долж­ны в самих себе свято чтить человека. Высшее же свойство человека состоит в том, что при душевном равновесии созна­ние его способно, вступая в общение с источником разуме­ния, сливаться с беспредельною духовной жизнью. А между тем люди, вместо того чтобы непосредственно черпать духов­ную пищу из этого источника, предпочитают нищенски вы­маливать друг у друга по кружке застоявшейся воды.
  

Эмерсон.

  

5

  
   Самый жалкий из нас обладает все-таки каким-нибудь даром, и как бы ни был этот дар, по-видимому, зауряден, но, составляя нашу особенность, он может, при правильном при­менении, стать даром для всего человечества.
  

Джон Рёскин.

  

------------

  
   Кроме обязанностей к ближнему, у каждого человека есть обязанность к себе как к сыну божию.
  
  

5-е декабря

  
   Чем дольше живет человечество, тем больше освобожда­ется оно от суеверий и тем проще представляются ему законы жизни.
  

1

  
   Наш век -- истинный век критики.
   Религия и законодательство обыкновенно думают ус­кользнуть от критики. Религия -- с помощью своей святости, законодательство -- с помощью своего внешнего величия.
   Но этим самым они возбуждают против себя подозрение и не могут рассчитывать на непритворное уважение, потому что разум относится с уважением только к тому, что в состоя­нии выдержать его свободное и публичное испытание.
  

Кант.

  

2

  
   Миссионеры старательно распространяют христианство в Индии. Но может ли церковное христианство дать Индии более завидный удел, чем тот, какой она имела в прошлом? Может ли оно дать ей более умственной и духовной силы, чем сколько есть у нее и сколько было со времен незапамятных? Есть ли у церковного христианства более высокое представ­ление о вездесущем, всемогущем и всезнающем божестве, чем у последователей браминского учения? Неужели мысль о боге, который прогуливался по саду с Адамом и Евой и не слыхал того, что говорили они, потому что отошел от них на некоторое расстояние, который испугался нападения на его небесную твердыню со стороны строителей какой-то башни и ел жареных ягнят со стариками, который приходил в ярость из-за разных пустяков, и то и дело проклинал несчастных, созданных им людей за их ошибки, -- может ли мысль о таком боге быть чем-либо высшим сравнительно с представлением о невидимом, всезнающем, всемогущем существе, которое . проявляет свою волю всюду во вселенной? А вера в божественность Христа, в его воплощение, воскресение и искупи­тельную жертву? Разве не есть это кощунство -- впутывать высшее и величайшее существо в дела смертных? Если индусы должны верить в воплощение, то почему им не верить в воплощение Кришны или Рамы: почему они должны верить не в них, а в Христа? Однако бог, как это сказано в истинно священном писании человечества, не имеет тела и не был рожден (Иоан. 4 гл.) и не может воплощаться. Учение о вос­кресении -- не более как сказка: могила никогда не выдавала своих мертвецов, если они точно были мертвецами. Что же касается искупления, то учение это противоречит уже самым первобытным понятиям о справедливости.
  

Люси Малори.

  
  
  

3

  
   Все исследуй, давай разуму первое место.
  

Пифагор.

  

4

  
   Жизнь состоит в том, чтобы добывать все более и более истину о своем назначении и жить более и более согласно с этой истиной. Все же ложные религии говорят, что у них в писании или предании находится готовая, полная, совершен­ная истина (Веды, Библия, Коран) и есть средство жить сооб­разно с этой истиной (вера, жертвы, молитва, благодать). Так что ни искать истины не нужно, ни трудиться над улучшени­ем своей жизни. Это ужасно.
  

------------

  
   Не надо бояться тех разрушений, которые совершает ра­зум в установленных людьми преданиях. Разум не может ни­чего уничтожать, не заменяя его истиной. Таково его свойст­во.
  
  

6-е декабря

  
   Заблуждаемся мы не оттого, что не можем правильно мыслить, а оттого, что живем дурно.
  

1

  
   Незнание никогда не делает зла; пагубно только заблуж­дение. Заблуждаются же люди не потому, что не знают, а по­тому, что воображают себя знающими.
  

Руссо.

  

2

  
   Всякое заблуждение есть яд, и потому не может быть без­вредных заблуждений; тем более не может быть прекрасных и неприкосновенных заблуждений.
   На что мне такие утешения, над которыми висит непре­станно дамоклов меч разочарования? Безопасна только одна истина. Одна истина тверда, и на одну ее можно положиться. Только в ней истинное утешение; она одна неразрушимый алмаз. -- Освободить человека от лжи значит не отнять что-либо, но дать. Знание того, что неправда -- неправда, есть ис­тина. Заблуждение всегда вредит. Рано или поздно оно отзо­вется человеку, который держится его.
  

Шопенгауэр.

  

3

  
   Мы видим мир при посредстве наших мыслей, видим его не таким, каков он есть, а в том свете, какой придают ему наши мысли. Ненависть делает его для нас -- как будто мы надели черные очки -- туманным и мрачным.
  

Люси Малори.

  

4

  
   Есть такие заблуждения, которых нельзя опровергнуть. Надо сообщить заблуждающемуся уму такие знания, которые его просветят. Тогда заблуждение исчезнет само собою.
  

Кант.

  

5

  
  
   Одно из злых свойств человека состоит в том, что он лю­бит и уважает самого себя, желает себе блага. Но беда ему, если он любит только самого себя: он захочет быть великим, а увидит, что он маленький; захочет быть счастливым, а увидит себя несчастным; захочет быть совершенным, а увидит себя полным несовершенства; захочет себе любви и уважения от людей, а увидит, что его недостатки отвращают от него людей и внушают им презрение к нему. Видя неисполнение своих желаний, такой человек впадает в самое преступное дело: он начинает ненавидеть ту правду, которая идет ему наперекор; он хочет истребить эту правду, и так как он сделать этого не может, то он в своей душе и в мыслях других старается извра­щать правду, когда только может; и таким способом он наде­ется скрыть свои недостатки и от других, и от самого себя.
  

Паскаль.

  
  

6

  
   Борьба духовной и телесной природы одна и та же во всех людях, и потому люди впадают в одни и те же заблуждения. Находясь же в одних и тех же заблуждениях, они еще более утверждаются в них и принимают их за несомненную истину, потому что большее количество людей разделяет их.
  

------------

  
   Накормить голодного, одеть голого, посетить больного -- все добрые дела, но несравнимое со всем этим доброе дело -- ос­вобождение брата от заблуждения.
  
  

7-е декабря

  
   Вся телесная жизнь человеческая есть ряд незаметных ему, но подлежащих наблюдению изменений. Но начало этих изменений, совершившееся в первом детстве, и конец их -- в смерти -- недоступны человеческому наблюдению.
  

1

  
   Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода; любящий душу свою погубит ее, а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную.
  

Ин. 12 гл. ст. 24 -- 25.

  

2

  
   Жизнь постоянно изменяет свою внешность. Только не­вежда, который видит не глубже поверхности вещей, думает, что жизнь уничтожается, когда она пропадает в одной какой-либо форме. Ибо если она пропадает в одной какой-либо форме, то только для того, чтобы вновь явиться в другой. Гу­сеница пропадает и вновь является в виде бабочки, дитя пропадает, но вместо него является юноша; животный человек пропадает и вновь является как человек духовный.
  

Люси Малори.

  

3

  
   Что такое желудь, как не дуб, лишенный своих ветвей, листьев, ствола, корней, т. е. всех форм, всех особенностей, но который сосредоточен в своей сущности, в своей производительной силе, который вновь может завоевать все, что она отбросила? Это обеднение, стало быть, есть только внешнее сокращение. Возвратиться к своей вечности -- это-то и зна­чит умереть. Умереть значит не уничтожиться, но возвратить­ся к своей потенциальности.
  

Амиель.

  

4

  
   Разве мы не воскресли уж однажды из того состояния, в котором мы о настоящем знали меньше, чем в настоящем знаем о будущем? Как наше предшествующее состояние относится к теперешнему, так теперешнее относится к будущему.
  

Лихтенберг.

  

5

  
   Неужели тебя страшит перемена? Ведь ничто на свете не делается без перемены. Нельзя согреть воды, без того чтобы не совершилось превращение с дровами; питание невозмож­но без изменения пищи. Вся мировая жизнь есть не что иное, как перемена. Пойми, что ожидающее тебя превращение имеет такой же точно смысл, что оно необходимо по самой природе вещей. Надо заботиться об одном, как бы не сделать чего-нибудь противного истинной природе человеческой, и поступать во всем так, как она укажет.
  

Марк Аврелий.

  

6

  
   Все в мире растет, цветет и возвращается к своему корню. Возвращение к своему корню означает успокоение, соглас­ное с природой. Согласное с природой означает вечное; поэтому разрушение тела не заключает в себе никакой опасности.
  

Лао-Тсе.

  

------------

  
   Смерть есть изменение той формы, с которой соединен наш дух. Не надо смешивать форму с тем, что соединено с ней.
  
  

8-е декабря

  
   Как легко, казалось бы, исполнение закона бога, выраженного в христианском учении, и как все еще далеки мы от этого исполнения!
  

1

  
  
   Вы слышали, что сказано древним: не убивай; кто же убьет, подлежит суду (Исход 20, 13).
   А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата свое­го, подлежит суду.
   Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй (Исход 20, 14).
   А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.
   Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай кля­твы, но исполняй пред господом клятвы твои (Левит 19, 12 Второзак.23,21).
   А я говорю вам: не клянись вовсе... Но да будет слово ваше: "да, да", "нет, нет"; а что сверх этого, то от лукавого.
   Вы слышали, что сказано: око за око, и зуб за зуб (Исход 21,24).
   А я говорю вам: не противься злому; но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.
   И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду.
   И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.
   Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся.
   Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и нена­видь врага твоего (Левит 19, 17 -- 18).
   А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и моли­тесь за обижающих вас и гонящих вас.
   Да будете сынами отца вашего небесного; ибо он пове­левает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и по­сылает дождь на праведных и неправедных.
   Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам на­града? Не то же ли делают и мытари?
   И если вы приветствуете только братьев ваших, что осо­бенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?
   Итак, будьте совершенны, как совершен отец ваш небес­ный.
  

Мф. 5 гл., ст. 21, 22, 27, 28, 33, 34, 37- 48.

  

2

  
   В пяти заповедях Христа выраженье условия исполнения закона; указано все то, что препятствует этому исполнению. Стоит людям следовать этим 5-ти заповедям, и на земле установится царство бога. И следовать им легко даже нам, ис­порченным воспитанием. Что же было бы, если бы все дети воспитывались в этих заповедях?
  

3

  
   Постоянное движение вперед религии -- в сближении ее с нравственностью. Если в богословии мнения изменяются, убеждения людей относительно поведения неизменны.
  

Эмерсон.

  

4

  
   Закон жизни для мудрых неясен, но он все более и более выяс­няется по мере того, как они ему следуют. Закон жизни для обыкновенных, людей ясен, но он все более и более затемняется по мере того, как они ему следуют.
  

Конфуций.

  

5

  
   Существует только один вечный, неизменный закон, уп­равляющий всеми народами во все времена. Не повиную­щийся этому закону отрекается от себя, презирает человеческую природу, а этим самым такой человек, хотя и может избегнуть человеческого наказания, накладывает на себя исходящее не от людей, но самое тяжелое наказание.
  

Цицерон.

  

------------

  
   Для осуществления закона бога, насколько он выяснен нам, нужно наше усилие, и усилие это делается людьми, и, как ни медленно, мы все-таки приближаемся к этому осуществлению.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

УЧЕНИЕ ДВЕНАДЦАТИ АПОСТОЛОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

  
   В 1883 году митрополит греческий Вриений нашел в Кон­стантинополе в старинном сборнике древних христианских поучений сочинение под названием: "Учение 12 апостолов", или "Учение Господа, преподанное народам через 12 апосто­лов". Об этой книге, почитаемой некоторыми учителями цер­кви священною, известно было до этого только ее заглавие.
   Сочинение это содержит в себе самую сущность христи­анского учения. Оно передает иными словами и с некоторы­ми прибавлениями и разъяснениями те великие истины и по­учения, которые изложены в нагорной проповеди Матфея и в 6-й главе Луки. Так, например, в поучении о том, чтобы да­вать просящему, прибавлено: "Блажен дающий по заповеди, ибо он свободен от наказания; но горе принимающему, ибо кто берет, имея нужду, тот прав; неимеющий же нужды даст отчет, почему и для чего брал". Также есть отсутствующее в Евангелиях разъяснение о том, что милостыня только тогда милостыня, когда она исходит из потной руки, то есть когда то, что дается, заработано трудами подающего.
   То же еще яснее сказано в гл. 4-й. Там сказано, что хрис­тианин ничего не должен считать своею собственностью и помогать нуждающемуся может только своим трудом.
   Есть еще в этом сочинении не встречающееся в Евангели­ях прекрасное и очень важное поучение о том, как должен от­носиться христианин к людям, смотря по их душевному со­стоянию. "Не имей ненависти ни к кому, -- сказано там, -- но одних обличай, за других молись, а иных люби больше души своей".
   Очевидно, совет обличать одних относится к тем, кото­рые заблуждаются по неведению, по увлечению, к таким, об­личение которых может помочь им вступить на добрый путь. Молиться же советуется о тех, которые глухи к обличению и увещанию. Это, очевидно, относится к тем, про которых ска­зано в Евангелии, что не следует метать бисер перед теми, ко­торые не могут оценить его. Здесь та же мысль выражена мягче и добрее. Не отворачиваться от таких людей советует это учение, но молиться о них, т. е. не переставая желать им истинного блага и всегда быть готовым, в случае их смягче­ния, прийти на помощь им. Любить же более души своей, очевидно, относится к тем, которые соединены одною верою.
   Важно и ново тоже в гл. 6-й поучение о том, как отвечать на обычное возражение против учения Христа людей, не же­лающих принять его. "Исполнять, так уже исполнять все", го­ворят такие возражатели. "Если же исполнять все, то надо от­казаться от жизни, а это невозможно". Ответ на это возраже­ние такой:
   "Берегись того, кто будет совращать тебя с этого пути, так как он учит тебя не по-божьи, потому что, если ты можешь понести все иго господне, то будешь совершенен, а если не можешь, то делай то, что можешь".
   Кроме этих и многих других новых и замечательных разъ­яснений, в этой книге есть определенные указания о том, как должно производить крещение. Сказано, крестить надо так: сообщив все вышесказанное учение крещаемому (следова­тельно, взрослому), крестите во имя отца и сына и святого духа. Так же об евхаристии сказано, как о благодарственной молитве, читаемой в общем собрании за трапезой, без всяко­го намека на таинство. О молитве сказано то же, что в Еванге­лии, что молитва должна состоять в чтении "Отче наш".
   Еще даны наставления о том, как избирать епископов и дьяконов -- как должностных выборных лиц общины, без ма­лейшего указания на рукоположения. Есть еще многие другие постановления об апостолах и пророках, совершенно не сходящиеся с существующими теперь установлениями.
   И вот является эта книга, признанная всеми учеными произведением конца первого или начала второго века, т. е. христианский памятник более ранний, чем Евангелие Луки, и одновременный с Евангелием Иоанна, голос, подтверж­дающий, уясняющий и усиливающий все то, что мы знаем о нравственно-жизненной стороне христианства, и несоглас­ный во многом и в самом существенном с внешней стороной христианства. И что же? Казалось бы, открытие такого па­мятника должно произвести величайшее волнение в христи­анском мире. Все христиане, казалось бы, должны ухватиться за этот памятник, разбирать его содержание, вникать в смысл его, сличить с ним свои установленные положения, по нем исправить их, должны бы были в миллионах экземпляров распространить это сочинение в народе, в церквах читать его. Ничего подобного нет и не было. Десяток ученых рассмотре­ли этот памятник с точки зрения общецерковной и истори­ческой, несколько специалистов по части лжетолкований из священников придумали кое-какие рассуждения, по кото­рым выходит, что правы позднейшие установления, а не те, о которых писано в этом сочинении, так что открытие "Учения Господа народам через 12 апостолов", т. е. услышание голоса святых людей первых веков христианства, голоса, подтверж­дающего, уясняющего и усиливающего все то, что мы знаем о нравственной стороне христианства, открытие этого памят­ника производит гораздо меньшее впечатление на христиан­ское общество, чем открытие куска голой Венеры в какой-нибудь раскопке.
   Открываются посмертные сочинения какого-нибудь не­счастного безумца Ницше или Верлена, и сотни тысяч экзем­пляров печатаются и распространяются. А раздаются слова того Христа, которого мы будто бы исповедуем, и мы только стараемся как-нибудь поскорее отделаться от них, чтобы они не мешали нам заниматься нашими важными делами: откры­тием новой планеты, спорами о происхождении видов, рас­суждениями о свойствах радия, ни на что не нужными.
   Да, вот уже именно: "Огрубело сердце людей сих, и уша­ми с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят гла­зами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не об­ратятся, чтобы я исцелил их" (Исаии б, 9 -- 10, Матфея 13, 15).
   Но, слава богу, еще в народных массах есть люди, для ко­торых важен этот голос из времен первого века и которые с радостью найдут в нем еще большее уяснение и подтверждение той истины, которая освещает их жизнь и дает им силы. Для этих-то людей я и пишу это и перепечатываю это сочине­ние.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

УЧЕНИЕ ГОСПОДА, ПРЕПОДАННОЕ НАРОДАМ

12-Ю АПОСТОЛАМИ

  
   Есть два пути: путь жизни и путь смерти. И разница вели­кая между этими двумя путями. Путь жизни такой:
   Во-первых, люби бога, создавшего тебя.
   Во-вторых, ближнего своего, как самого себя, и потому не делай другому всего того, чего не хочешь, чтобы тебе сделали.
   Учение этих двух слов такое:
  

1

  
   Первая заповедь учения: люби бога, создавшего тебя.
   Благословляйте проклинающих вас; молитесь за врагов ваших, за нападающих на вас и поститесь за тех, которые обижают вас, потому что -- то не добро, чтобы любить только тех, которые любят вас. То же делают и язычники. Они любят своих и ненавидят врагов, и потому у них есть враги. Вы же любите ненавидящих вас, и тогда не будет у вас врагов. Берегитесь телесных и мирских побуждений. Если кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и дру­гую, и будешь совершенен. Если кто принудит тебя пройти с ним одну версту, иди с ним две. Если кто возьмет у тебя каф­тан твой, отдай и рубаху. Если кто взял у тебя твое, не возворачивай назад, потому что этого нельзя делать. А всякому просящему у тебя дай и не требуй назад, потому что отец хочет, чтобы у каждого было то свое, которое Он дал всем людям. Блажен тот, кто по заповеди дает: тот прав; но горе тому, кто берет, потому что прав только тот, кто берет по нужде; тот же, кто берет без нужды, должен дать отчет, поче­му и для чего он взял. Кто пойман в сети Маммона, тот будет мучим за то, что он сделал, и не высвободится из них до тех пор, пока не отдаст последнее. Об этом-то сказано: пусть милосердие твое выходит потом из рук твоих, покуда ты еще и не знаешь, кому ты дашь.
  

2

  
   Вторая заповедь учения: люби ближнего, как самого себя, т. е. не делай другому того, чего не хочешь, чтобы с тобою сдела­ли.
   Не убивай, не прелюбодействуй, не оскверняй детей, не распутничай, не крадь, не колдуй, не отравляй, не умерщвляй младенца в утробе матери и рожденного не убивай, не желай иметь того, что у ближнего твоего, не клянись, не лжесвиде­тельствуй, не сквернословь, не скверномысли, не будь дву­мыслен, ни двуязычен -- двуязычие есть сеть смерти. Чтобы твое слово не было ни лживо, ни пусто, но всегда полно дела; не будь ни алчным, ни хищным, ни лицемером, ни угрюмым, ни гордым. Не держи зла на ближнего своего, не ненавидь никакого человека, но одних обличай, за других молись, а иных люби более души своей.
  

3

  
   Чадо мое! Избегай всякого зла и всего того, что похоже на него. Не входи в гнев, гнев ведет к убийству; не входи в задор, в споры, в горячность -- от всего этого бывают убийства. Чадо мое! Избегай похоти, похоть ведет к распутству; не сквернословь и не озирайся на то, чего тебе не нужно видеть; это ведет к прелюбодеяниям. Чадо мое! Не ворожи, потому что это ведет к идолопоклонству; не волхвуй, не чернокнижничай, не делай заговоров и не присутствуй при подобных делах, потому что это идолопоклонство. Чадо мое! не будь обманщиком, потому что обман приводит к воровству; не будь корыстолюбив и тщеславен -- и это доводит до воровства. Чадо мое! не будь недовольным, недовольство ведет к руга­тельству; не будь самодовольным и осуждающим, потому что и это ведет к ругательству; будь кроток, потому что кроткие наследуют землю; будь терпелив, милостив, и незлобив, и смиренен, и добр, и со страхом при всяком случае вспоминай слова эти, которые ты слышал. Не возвышай сам себя и не допускай самоуверенность в сердце свое. Сердце твое чтоб не лежало к высоким и сильным, но пусть прилепляется оно к праведным и смиренным. Все же, что случается с тобою, при­нимай, как благо, зная, что без бога ничего не бывает.
  

4

  
   Чадо мое! И днем и ночью вспоминай того, кто учит тебя слову божию, и почитай его, как господа, потому что гос­подь там, откуда ты узнал про него. Всегда отыскивай святых людей и общайся с ними, чтобы в словах их находить успо­коение душе своей. Не желай разделения между людьми, но примиряй враждующих. Рассуживай их по правде и, невзирая на лица, уличай их в грехах. Не двоедушничай и не говори: можно так, можно и этак. Не протягивай руку, когда прихо­дится брать, и не сжимай ее, когда приходится давать. То, что ты заработал руками своими, давай как выкуп за грехи свои. Не раздумывай давать и, когда дал, не жалей, потому что ты узнаешь, в чем лучшая награда за добро твое. Не отворачи­вайся от нуждающегося, но пусть все то, что есть у тебя, будет общим с братом твоим, и не называй ничего своей собствен­ностью, потому что если то, что бессмертно, все у вас общее, то тем паче должно быть общим между вами все тленное. Не переставай руководить сына своего или дочь свою, но от юности учи их страху божию. Не повелевай рабу или служан­ке: они веруют тому же богу, как ты. А то как бы от огорчения они не перестали бояться того бога, который над вами обои­ми; потому что приходится повелевать не по лицам, а тому, кого назначил дух.
   Ненавидь всякое лицемерие и все, что неугодно богу. Не оставляй заповедей господа, но храни те, которые получил, ничего не прибавляя и не откидывая. Среди верующих кайся в грехах своих и не думай молиться, пока у тебя есть зло на сердце.
   Таков путь жизни.
  

5

  
   Путь же смерти такой: прежде всего он бедственен и по­лон мерзостей. Убийства, прелюбодеяние, похоти, распутст­во, воровство, идолопоклонство, колдовство, отравление, грабежи, обманы, лицемерие, двоедушие, хитрость, гордость, злоба, самоуверенность, алчность, сквернословие, зависть, дерзость, высокоумие, тщеславие, гонители добрых, нена­вистники истины, любители лжи, не признающие награды за праведность, не прилепляющиеся к добру и не знающие пра­вильного суждения, те, которые заботятся и хлопочут не о добром, а о злом, не знающие кротости и терпения, любители пустяков, искатели мирских наград, не жалеющие нищего, не трудящиеся для утружденного, не знающие того, кто создал их самих, убийцы и соблазнители детей, погубители образа божия, отвращающиеся от нуждающегося и домучивающие трудом измученного, утешители богатых и беззаконные судьи бедных, -- кругом и во всем грешники. Берегитесь, чада мои, таких людей!
  

------------

  
   Смотри, чтобы кто-нибудь не сбил тебя с этого пути уче­ния.
  
  

ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА

(Обращение к кружку молодежи)

  
   Мне хотелось бы на прощание (в мои годы всякое свида­ние с людьми есть прощание) вкратце сказать вам, как, по моему понятию, надо жить людям для того, чтобы жизнь наша не была злом и горем, какою она теперь кажется боль­шинству людей, а была бы тем, чего желает бог и чего мы все желаем, т. е. благом и радостью, какою она и должна быть.
   Все дело в том, как понимает человек свою жизнь. Если понимать свою жизнь так, что жизнь эта дана мне в моем теле, Ивану, Петру, Марье и что все дело жизни в том, чтобы добыть как можно больше всяких радостей, удовольствий, счастья этому своему "я", Ивану, Петру, Марье, то жизнь всегда и для всех будет несчастна и озлобленна.
   Несчастная и озлобленная жизнь будет потому, что всего, чего хочется для себя одному человеку, того же самого хочет­ся и всякому другому. А так как каждому хочется всякого для себя добра как можно больше и добро это одно и то же для всех таких людей, то добра этого для всех никогда недостает. А потому если люди живут каждый для себя, то не миновать им отнимать друг у друга, бороться, злиться друг на друга, и от этого жизнь их не бывает счастливою. Если же временами люди и добудут себе того, чего им хочется, то им всегда мало, и они стараются добыть все больше и больше, и кроме того, еще и боятся, что у них отнимут то, что они добыли, и завиду­ют тем, которые добыли то, чего у них нет.
   Так что, если люди понимают свою жизнь каждый в своем теле, то жизнь таких людей не может не быть несчастною. Такая она и есть теперь для всех таких людей. А такою, т. е. несчастною, жизнь не должна быть. Жизнь дана нам на благо, и так мы все и понимаем жизнь. Для того же, чтобы жизнь была такою, людям надо понимать, что жизнь наша настоящая никак не в нашем теле, а в том духе, который живет в нашем теле, и что благо наше не в том, чтобы угождать и де­лать то, чего хочет тело, а в том, чтобы делать то, чего хочет этот дух один и тот же, живущий в нас так же, как и во всех людях. Хочет же этот дух блага себе, духу. А так как дух этот во всех людях один и тот же, то и хочет он блага всем людям. Желать же блага всем людям значит любить людей. Любить же людей никто и ничто помешать не может; а чем больше че­ловек любит, тем жизнь его становится свободнее и радост­нее.
   Так что выходит, что угодить телу человек, сколько бы он ни старался, никогда не в силах, потому что то, что нужно телу, не всегда можно добыть, а если добывать, то надо бо­роться с другими; угодить же душе человек всегда может, по­тому что душе нужна только любовь, а для любви не нужно ни с кем бороться; не только не нужно бороться с другими, а напротив, чем больше любишь, тем больше сближаешься с дру­гими людьми. Так что любви ничто помешать не может, и всякий человек что больше любит, то все больше и больше не только сам делается счастливым и радостным, но и делает счастливыми и радостными и других людей.
   Так вот это-то, милые братья, мне хотелось сказать вам на прощание, сказать то, чему учили вас все святые и мудрые люди, и Христос, и все мудрецы мира: а именно тому, что жизнь наша бывает несчастна от нас самих, что та сила, кото­рая послала нас в жизнь и которую мы называем богом, по­слала нас не затем, чтобы мы мучились, а затем, чтобы имели то самое благо, какого мы все желаем, и что не получаем мы это предназначенное нам благо только тогда, когда понимаем жизнь не так, как должно, и делаем не то, что должно.
   А то мы жалуемся на жизнь, что жизнь наша плохо уст­роена, а не думаем того, что не жизнь наша плохо устроена, а что делаем мы не то, что нужно. А это все равно, как если бы пьяница стал жаловаться на то, что спился он оттого, что много завелось трактиров и кабаков, тогда как завелось много трактиров и кабаков только оттого, что много развелось таких же, как он, пьяниц.
   Жизнь дана людям на благо, только бы они пользовались ею, как должно ею пользоваться. Только бы жили люди не за­вистью друг к другу, а любовью, и жизнь была бы непереста­ющим благом для всех.
   Теперь вот со всех сторон говорят только одно: жизнь, го­ворят, наша дурная и несчастная оттого, что она дурно уст­роена, -- давай переделаем дурное устройство на хорошее, и жизнь наша будет хорошая.
   Милые братья, не верьте этому, не верьте тому, что от та­кого или иного устройства жизнь ваша может быть хуже или лучше. Не говорю уже о том, что все те люди, которые заботятся об устройстве лучшей жизни, все не согласны между собою, все спорят промежду собою: одни предлагают одно устройство, считая его самым лучшим, другие же говорят, что это устройство самое дурное, а что хорошо только то, которое они предлагают. А третьи забраковывают и это и предлагают свое самое лучшее, и т. д. Но если бы даже и было такое, самое лучшее устройство, если даже согласиться с тем, что придумано самое лучшее устройство, то как же сделать, чтобы люди жили по этому устройству, как удержать это хорошее устройство, когда люди привыкли и любят жить дур­но? А то мы теперь привыкли и любим жить дурно, за что ни возьмемся, все гадим, а говорим, что хорошо станем жить, когда будет устройство хорошее. Да как же быть хорошему устройству, когда люди плохие?
   Так что если и есть такое самое лучшее устройство жизни, то, для того чтобы добиться его, надо людям становиться лучше. Вам же обещают хорошую жизнь после того, как вы, кроме вашей теперешней дурной жизни, будете еще бороться с людьми, насиловать людей, даже убивать их, чтобы ввести это хорошее устройство, т. е. вам обещают хорошую жизнь после того, как вы сами сделаетесь еще хуже, чем теперь.
   Не верьте, не верьте этому, милые братья. Для того чтобы жизнь была хорошая, есть только одно средство: самим людям быть лучше. А будут люди лучше, и сама собою устро­ится та жизнь, какая должна быть среди хороших людей.
   Спасение ваше и всех людей никак не в греховном, на­сильническом устройстве жизни, а в устройстве своей души. Только этим, таким устройством души, добудет каждый чело­век и тебе и другим людям самое большое благо и самое лучшее устройство жизни, какого могут только желать люди. Ис­тинное благо, то, какого ищет каждое сердце человеческое, дано нам не в каком-либо будущем устройстве жизни, под­держиваемом насилием, а сейчас всем нам везде, во всякую минуту жизни и даже смерти, достигаемое любовью.
   Благо это дано нам из века, но люди не понимали его и не брали его. Теперь же пришло время, когда нам нельзя уже не принять его, нельзя не принять первое, потому что безобра­зия и страдания нашей жизни довели нас до того, что жизнь наша становится непереносимо мучительной. Второе то, что все более и более раскрывающееся нам истинное учение Христа стало теперь так ясно, что нам уже для нашего спасе­ния нельзя не признать и не принять его. Спасение наше те­перь в одном: в признании того, что истинная жизнь наша не в теле нашем, а в том духе божьем, который живет в нас, и что поэтому все те усилия, которые мы клали прежде на улучше­ние нашей телесной, как отдельной, так и общественной, жизни, мы можем и должны класть на одно-единственное нужное и важное для человека дело, на то, чтобы каждому в самом себе воспитывать и утверждать любовь не только к лю­бящим нас, а, как говорил Христос, ко всем людям, и в осо­бенности к чуждым нам людям, к ненавидящим нас.
   Жизнь наша теперь так далека от этого, что в первую ми­нуту такое перенесение всех своих усилий, вместо заботы о мирских делах, на одно невидное, непривычное нам дело -- на любовь ко всем людям кажется невозможным.
   Но это только так кажется: любовь ко всем людям, даже к ненавидящим нас, гораздо больше свойственна душе челове­ка, чем борьба с ближними и ненависть к ним. Перемена по­нимания смысла жизни не только не невозможна в наше время, но, напротив, невозможно продолжение той озлоб­ленной всех против всех жизни, которую мы ведем теперь. Перемена эта не только не невозможна, но, напротив, только она одна может вывести людей из тех бедствий, от которых они страдают, и потому перемена эта неизбежно рано или поздно должна совершиться.
   Милые братья, зачем, за что вы мучаете себя? Только по­мните, что вам предназначено величайшее благо, и возьмите его. Все -- в вас самих. Это так легко, так просто и так радост­но.
   Но, может быть, люди страдающие, бедные, угнетенные скажут: "Да, это, может быть, хорошо для богатых и властву­ющих; легко богатым и властвующим любить врагов, когда враги эти во власти их. Но это трудно для нас, страждущих и угнетенных". Но это неправда. Милые братья, изменить свое понимание жизни одинаково нужно и властвующим, бога­тым, и подчиненным, бедным. И подчиненным и бедным это легче, чем богатым. Подчиненным и бедным нужно только, не изменяя своего положения, не только не делать дел, про­тивных любви, но не принимать участия в этих делах, как дела насилия, и все это враждебное любви устройство падет самовластвующим же гораздо труднее принять и исполнить учение любви. Для того чтобы им исполнить это учение, им надо отказаться от обладающих ими соблазнов власти, богат­ства; и это труднее им; бедным же и подчиненным надо толь­ко не делать новых насилий и, главное, не принимать участия в старом.
   Как растет человек, так растет и человечество. Сознание любви росло, растет в нем и доросло в наше время до того, что мы не можем не видеть, что оно должно спасти нас и стать основой нашей жизни. Ведь то, что теперь делается, -- это последние судороги умирающей насильнической, злоб­ной, нелюбовной жизни.
   Ведь теперь уже не может быть не ясно, что все эти борь­бы, вся эта ненависть, все эти насильственные устройства, все это бессмысленные, ни к чему, кроме как к все увеличи­вающимся бедствиям, не ведущие обманы. И не может не быть ясно, что единственное, самое простое и легкое спасе­ние от всего этого есть сознание основного начала жизни всех людей -- любви -- этого начала, которое неизбежно, без вся­кого усилия заменяет величайшее зло величайшим благом.
   Есть предание о том, что апостол Иоанн, достигши глубо­кой старости, был весь поглощен одним чувством и все одни­ми и теми же словами выражал его, говоря только одно:
   "Дети, любите друг друга". Так выразилась старость, т. е. до­жившего до известного предела жизни жизнь одного челове­ка. Так точно должна выразиться жизнь человечества, дожив­шая до известного предела.
   Ведь это так просто, так ясно: ты живешь, т. е. родился, растешь, мужаешь, стареешься и вот-вот умрешь. Неужели цель твоей жизни может быть в тебе? -- наверное нет. Что же такое, -- спрашивает себя тогда человек, -- что я такое? И от­вет один: я что-то такое любящее -- в первое время кажется, что любящее только себя, но стоит немного пожить, немного подумать, чтобы увидать, что любить себя, проходящего через жизнь, умирающего, нельзя, незачем. Чувствуешь, что я дол­жен любить и люблю себя. Но, любя себя, я не могу не чувст­вовать, что предмет моей любви недостоин ее; но не любить я не могу. В любви есть жизнь. Как же тут быть? Любить других, близких, друзей, любящих? Сначала кажется, что это удовлетворяет потребности любви, но все эти люди, во-пер­вых, несовершенны, во-вторых, изменяются, главное, умира­ют. Что же любить? И ответ один: любить всех, любить нача­ло любви, любить любовь, любить бога. Любить не для того, кого любишь, не для себя, а для любви. Стоит понять это, и сразу уничтожается все зло человеческой жизни и становится явным и радостным смысл ее.
   "Да, это хорошо бы было. Чего же лучше? -- скажут лю­ди. -- Хорошо бы было любить и жить для любви, если бы все так жили. А то я буду жить для любви, отдавать все другому, а другие будут жить для себя, своего тела; что же будет со мною, да еще и не со мною одним, а с семьей, с теми, кого я люблю, не могу не любить? Разговоры о любви давно говорятся, да никто им не следует. Да и нельзя следовать. Отдать свою жизнь любви можно бы было только тогда, когда бы все люди сразу каким-то чудом переменили жизнь мирскую, телесную на жизнь духовную, божескую. Но чуда этого нет, а потому все это слова, а не дело". Так говорят люди, успокаивая себя в своей ложной, привычной жизни. Они говорят так, но в глу­бине души они знают, что они не правы. Они знают, что рас­суждения эти неверны. Они неверны потому, что только для выгоды мирской, телесной жизни нужно, чтобы люди все сразу изменили свою жизнь; но не то для духовной жизни: любви, любви к богу и людям. Любовь дает благо человеку не в своих последствиях, а в самой любви, дает ему благо совер­шенно независимо от того, как поступают другие люди и что вообще совершается во внешнем мире. Любовь дает благо тем, что человек, любя, соединяется с богом и не только ни­чего не желает для себя, но желает отдать все, что имеет, и свою жизнь другим, и в этом отдавании себя богу находит благо. И потому все то, что делают другие люди, все то, что может совершиться в мире, не может иметь влияния на его поступки. Любить -- значит отдаться богу, делать то, чего хочет бог, а бог есть любовь, т. е. хочет блага всем и потому не может хотеть того, чтобы человек погибал, исполняя его закон.
   Любящий человек, и один среди нелюбящих, не погибает. А если и погибает среди людей, как Христос погиб на кресте, то и смерть его и радостная для него и значительная для дру­гих, а не отчаянная и ничтожная, каковы бывают смерти мир­ских людей.
   Так что отговорка о том, что я не отдаюсь любви потому, что не все сделают то же, и останусь один, и неправильная и нехорошая. Это -- то же, как если бы человек, которому нужно работать для того, чтобы кормить себя и детей, не брался бы за работу потому, что другие не работают.
   Да, милые братья, положим нашу жизнь в усилении в себе любви и предоставим миру идти, как он хочет, т. е. как опре­делено ему свыше. Поступим так, и поверьте мне, что мы по­лучим наибольшее благо себе, сделаем все то добро людям, какое мы только можем сделать.
   Ведь это так просто, так легко и так радостно. Только люби каждый человек, люби не одних любящих, а всех лю­дей, особенно ненавидящих, как учил Христос, и жизнь -- неперестающая радость, и все вопросы, которые заблудшие люди так тщетно пытаются разрешить насилием, не только разрешаются, а перестают существовать. "И мы знаем, что перешли от смерти в жизнь, если любим братьев. Не любя­щий брата не имеет жизни вечной. Только любящий брата своего имеет жизнь вечную, пребывающую в нем". Еще одно слово, милые братья. Ни про одно дело нельзя узнать, хорошо ли оно или дур­но, если не испытал его на деле в жизни. Если земледельцу говорят, что хорошо сеять рожь рядами, или пчеловоду, что хорошо ульи делать рамочные, то разумный земледелец и пчеловод, чтобы верно узнать, правда ли, что ему говорят, сделает опыт и следует или не следует тому, что ему предлага­ли, смотря по тому, насколько он находит подтверждения в опыте.
   То же и во всем деле жизни. Для того чтобы верно узнать, насколько применимы в жизни поучения о любви, испы­тайте их.
   Попробуйте: возьмите на себя на известный срок следо­вать во всем требованиям любви: жить так, чтобы во всех делах прежде всего помнить, чтобы со всяким человеком, с вором, пьяницей, с грубым начальником или подчиненным, не отступить от любви, т. е., имея с ним дело, помнить о том, что нужно ему, а не себе. И, прожив так положенный срок, спросите себя: тяжело ли вам было и испортили ли вы себе или улучшили жизнь, и, смотря по тому, что даст вам опыт, решайте уже, правда ли то, что исполнение любви дает в жиз­ни благо, или это только одни слова. Испытайте это, поста­райтесь вместо того, чтобы отплатить злом за зло обидчику, вместо того, чтобы осудить за глаза человека, живущего дур­но, и т. п., -- вместо этого постарайтесь отвечать добром на зло, ничего не сказать дурного о человеке, не обойтись грубо даже со скотиной, с собакой, а с добротой и лаской, прожи­вите так день, два или больше (для опыта) и сравните ваше за это время душевное состояние с тем, какое бывало прежде. Испытайте это, и вы увидите, как вместо хмурого, сердитого и тяжелого состояния вы будете светлы, веселы, радостны. А жи­вите так и другую и третью неделю, и вы увидите, как душев­ная радость ваша все будет расти и расти, и дела ваши не только не будут разлаживаться, а будут все только больше и больше спориться.
   Только испытайте это, милые братья, и вы увидите, что учение о любви -- не слова, а дело, самое, самое близкое, всем понятное и нужное дело.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

9-е декабря

  
   Назначение человека -- служение всем, всем людям, а не такое служение одним, при котором неизбежно делание зла другим.
  

1

  
   Для христианина любовь к отечеству стоит преградой для любви к ближнему. И как в древнем мире любовь к семье должна была быть принесена в жертву любви к отечеству, так в христианском мире любовь к отечеству должна уступить любви к ближнему.
  

2

  
   Если неестественно ослепление людей, не старающихся узнать смысл своей жизни, то еще ужаснее ослепление веру­ющих в бога и живущих дурно. Почти все люди находятся в том или другом ослеплении.
  

Паскаль.

  

3

  
   Если человек потерял истинную природу, -- все, что угод­но, делается его природой; точно так же, если потеряно ис­тинное благо, -- все, что угодно, делается его благом.
  

Паскаль.

  

4

  
   Последнее прибежище негодяя -- патриотизм.
  

Джонсон.

  

5

  
   Патриотизм не добродетель: жертвовать своей жизнью ради отжившего суеверия государства не может быть нашей обязанностью.
  

Теодорус.

  

6

  
   Патриотизм в наше время выставляется поводом оправда­ния и всякого общественного зла, и личной подлости. Чело­веку внушают, чтобы он ради блага своей страны отказался от всего, что делает страну его достойной уважения: ради патри­отизма человек должен подчиниться всякому постыдному делу, которое, развращая честных людей, ведет к погибели весь народ.
  

Бичер.

  

7

  
   Много злого совершают люди ради себялюбия, еще боль­ше зла совершают они ради семьи; самые же ужасные злодея­ния -- шпионства, поборы с народа и ужасные смертоубийст­ва, войны -- совершаются людьми ради патриотизма, и со­вершающие их гордятся этими злодеяниями.
  

8

  
  
   Проповедывать в наше время всемирного общения наро­дов исключительную любовь к своему народу и всегдашнюю готовность к войне с другим народом -- все равно что пропо­ведовать в наше время среди мирных людей исключительную любовь к своей деревне и в каждой деревне собирать войска и строить крепости. Любовь к своему исключительному отечеству, которая прежде соединяла людей одной страны, в наше время, когда люди уже соединены путями сообщения, тор­говлей, промышленностью, наукой, искусством, а главное нравственным сознанием, уже не соединяет, а разъединяет людей.
  

9

  
   Любовь к своему отечеству, так же как и любовь к своей семье, есть естественное свойство, но так же, как и любовь к семье, никак не может быть добродетелью, но может быть по­роком, когда преступает те пределы, при которых нарушается любовь к ближнему.
  

------------

  
   Патриотизм до такой степени несвойственен людям на­шего времени, что он может быть возбуждаем только внуше­нием.
   Это самое и делают правительства и те, которым патрио­тизм выгоден: они внушают его тем, которые уже не испыты­вают его и которым он невыгоден. Надо быть настороже про­тив этого обмана.
  
  

10-е декабря

  
   Один из самых обычных и ведущих к самым большим бедствиям соблазнов есть соблазн, выражаемый словами: "все так".
  

1

  
   Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит. Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, не­жели с двумя руками и с двумя ногами быть ввержену в огонь вечный; и если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя быть ввержену в геенну огненную.
  

Мф. гл. 18, ст. 7--9.

  
  

2

  
   Главным препятствием во всяком предстоящем полезном деле служит всегда соображение о том, что "мы не можем от­казаться от нашего положения в свете".
   Для большинства людей, пользующихся этой отговоркой, сохранить то положение, в какое они поставлены жизнью или "Провидением", значит сохранить все свои экипажи, всех своих лакеев, все те обширные дома, которые они имеют воз­можность оплачивать. Я же думаю, что если Провидение по­ставило их в подобного рода положение, что довольно сомни­тельно, то оно же и требует от них, чтобы они оставили это положение.
   Положение Левия состояло в соборе податей; Петра -- быть рыбарем на Галилейском озере; Павла -- находиться в прихожей первосвященника. И все эти положения они оста­вили, потому что сочли это должным.
  

Джон Рёскин.

  

3

  
   Если не поранена рука человека, он может коснуться зме­иного яда, -- не опасен яд здоровой руке. Только для того безвредно зло, кто сам не творит злого.
  

Буддийская мудрость.

  

4

  
   И никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже.
   Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают; но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое.
  

Мф. гл. 9, ст. 16--17.

  

5

  
   Человек находится в большой опасности, когда он связал себя такими обязательствами с грехами, что освобождение от них мучительно. Сначала человеку стыдно сознаться в своем грехе, потом трудно развязаться с ним; потом делается то, что отказаться от грехов -- значит погубить себя в мнении света. Кто не остановится на первой ступени греха, дойдет до последней.
  

Бакстер.

  

6

  
   Там, где представляются веши достойными нашего особого уважения, надо оголить их, снять с них все те слова, ко­торыми их прославляют, потому что внешний блеск способен извращать разум. Потому что именно когда ты вполне уверен, что ты занят делами, заслуживающими твоего уважения, тогда-то ты и хуже всего обманут.
  

Марк Аврелий.

  
   7
  
   Было старцу искушение: мучился он мыслями о том, за­чем попускает бог зло в мире. И упрекал он за это бога.
   И увидел он сон: видит он, что спускается ангел божий с неба и держит в руке светлый венок и оглядывает и ищет того на кого бы возложить его. И возгорелось сердце старца. И говорит он ангелу божию: "Чем заслужить светлый венок? Все сделаю, чтобы получить эту награду".
   И говорит ангел: "Гляди сюда". И повернувшись, указал ангел перстом на северную сторону. И оглянулся старец и увидал великую черную тучу. Туча застилала половину неба и спустилась на землю. И вот раздвинулась туча, и стало видно великое полчище черных эфиопов, надвигавшихся на старца; позади же их всех стоял столь великий и страшный один эфиоп, что огромными ногами своими он стоял на земле, а косматой головой с страшными глазами и красными губами он упирался в небо.
   "Поборись с ними, победи их, и на тебя возложу венок".
   И ужаснулся старец и сказал: "Могу и буду бороться со всеми, но великий эфиоп, стоящий ногами на земле и упирающийся головой в небо, не по силам человеку. Не могу бороться с ним".
   "Безумный! -- сказал ангел божий. -- Все мелкие эфиопы, с которыми ты не хочешь бороться из-за страха перед ве­ликим эфиопом, все эти мелкие эфиопы -- это малые людские страсти, и побороть их можно. Великий же эфиоп это и этих же малых людских страстей возникшее зло мира, то самое, за которое ты упрекал бога, и бороться с ним нет надобности -- он весь пустой. Побори страсти, и зло само собой исчезнет из мира".
  

Легенда.

  

8

  
   Ложный стыд есть излюбленное орудие дьявола. Он больше достигает им, чем даже ложной гордостью. Ложной гордостью он только поощряет зло, а ложным стыдом останавливает добро.
  

Джон Рёскин.

  

------------

  
   Зла нет в мире. Все зло в нашей душе и может быть унич­тожено.
  
  

11-е декабря

  
   Из всех родов труда самый радостный -- это труд земле­дельческий.
  

1

  
   Все народы в конце концов признают истину, давно уже постигнутую теми людьми, которые были их умственными руководителями, а именно ту, что первая добродетель челове­чества состоит в признании своего несовершенства и в под­чинении законам высшего существа. "Прах ты и в прах воз­вратишься", есть первая истина, которую мы познаем относительно себя, а вторая заключается в том, чтобы возделывать землю, из которой мы взяты, что и составляет главную нашу обязанность. В этой работе и тех отношениях, которые она устанавливает между нами, животными и растениями, заклю­чаются основные условия развития наших высших способ­ностей и нашего величайшего благополучия. Без этой же работы немыслимы для человека ни мир, ни развитие его ума и духовных сил.
  

Джон Рёскин.

  

2

  
   Кто покупает хлеб на базаре, того можно уподобить осиротевшему грудному ребенку: многие кормилицы кормят его, но ребенок все-таки голодает; кто же потребляет собствен­ный хлеб, тот подобен ребенку, вскармливаемому грудью материнскою.
  

Талмуд.

  

3

  
   Все рабочие и мастеровые люди возвратятся впоследст­вии к земледелию, как говорит писание.
   "И сойдут с кораблей своих все владеющие веслом, все плавающие по морю... к земле пристанут" (Иезекииль 22, 27).
  

Талмуд.

  

4

  
   Воистину самая лучшая пища та, которую вы сами или ваши дети заработали.
  

Магомет.

  

5

  
   "В поте лица снеси хлеб твой". Это неизменный закон физический. Женщине дан закон родить, мужчине работать. Женщина не может освободиться от своего закона. Если она усыновит не ею рожденного ребенка, это будет все-таки чужой ребенок, и она лишится радости материнства. То же с трудами мужчин. Если мужчина ест хлеб, выработанный не им, он лишается всей радости труда.
  

Бондарев.

  

6

  
   Большего уважения заслуживает живущий от трудов рук своих, чем тот, кто кичится одною своею богобоязненностью.
   Стыдно человеку, когда ему советуют в трудолюбии подражать муравью; вдвойне стыдно, если он совету этому не следует.
  

Талмуд.

  

------------

  
   Земледелие не есть одно из занятий, свойственных лю­дям. Земледелие есть единственное занятие, свойственное всем людям и дающее наибольшую независимость и благо.
  
  

12-е декабря

  
   Доброта побеждает все, а сама непобедима.
  

1

  
   Против всего можно устоять, но не против доброты.
  

Руссо.

  

2

  
   Не осуждение зла, а возвеличение добра устанавливает согласие и единение в личной и мировой жизни. Человек осуждает зло и творящего его, а это самое осуждение зла и тех, кто его делают, только содействует росту зла, тогда как пренебрежение к злу и забота только о благе уничтожают зло.
  

Люси Малори.

  

3

  
   Если доброе дело имеет побудительную причину, оно уже не добро; если оно имеет своим предвидимым последствием награду, оно тоже не добро. Добро вне цепи причин и следст­вий.
  

4

  
   Подобно тому как факелы и фейерверки бледнеют и дела­ются невидимыми при свете солнца, так и ум, даже гений, а равно и красота блекнут и затмеваются перед сердечной добротой.
  

Шопенгауэр.

  

5

  
   Беспредельная нежность есть величайший дар и достоя­ние всех истинно великих людей.
  

Джон Рёскин.

  

6

  
   Самые нежные растения прокладывают себе путь через самую жесткую землю, через трещины скал. Так и доброта. Какой клин, какой молот, какой таран может сравниться с силой доброго, искреннего человека? Ничто не может проти­востоять ему.
  

Торо.

  

7

  
   Где есть человек, там есть и случай сделать ему доброе.
  

Сенека.

  

8

  
   Нам кажется, что мы любим тех, кто нам нравится, кто нас хвалит, делает нам добро, но это не любовь, а или при­страстие, или обмен выгоды: он нас хвалит, и мы его хвалим, он нам делает добро, и мы ему платим тем же. В таком чувстве нет ничего дурного, но это не истинная любовь, не любовь божеская. Любовью божеской, истинной мы любим только тогда, когда любим человека не за то, что он приятен нам или сделал нам доброе, а потому, что в нем, как и в каждом чело­веке, видим дух божий.
   Только когда мы так любим людей, мы можем любить, как учил Христос, не одних любящих нас, а и дурных, вред­ных нам и всему миру людей, врагов наших. И такая любовь не только не уменьшается от того, что люди дурны и ненави­дят нас, а, напротив, становится сильнее и прочнее. Она ста­новится сильнее потому, что чем больше одержим человек злобою, тем нужнее ему любовь. Прочнее же такая любовь, чем любовь пристрастная и к любящим нас, потому, что ни­какие перемены в том, кого мы любим, не могут изменить ее.
  

------------

  
   Ответить добрым словом на злое, оказать услугу за обиду, подставить другую щеку, когда ударили по одной, есть верное и всегда для всех доступное средство укрощения злобы.
  
  

13-е декабря

  
   Вера только тогда вера, когда дела жизни согласны с нею и ни в каком случае не противоречат ей.
  
  

1

  
   Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его? Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-ни­будь из вас скажет им: идите с миром, грейтесь и питайтесь, но не даст им потребного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе. Но скажет кто-нибудь: ты имеешь веру, а я имею дела; покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих. Ибо как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва.
  

Посл. Иакова гл. 2, ст. 14 -- 18, 26.

  

2

  
   Кто любит христианство более, чем истину, очень скоро полюбит свою церковь или секту больше христианства и не­избежно кончит тем, что будет любить только себя более всего на свете.
  

Кольридж.

  

3

  
   В сущности, есть только одно средство почитания бога -- это исполнение своих обязанностей и поведение, сообразное с за­конами разума.
  

Лихтенберг.

  

4

  
   Религиозные упражнения для славы людской или для внешнего вида святости не имеют цены и происходят от низ­ших требований души. Покаяние и самоистязание или истязание других происходят из ложных учений. Покаяние для тела -- это целомудрие. Покаяние для речи -- это то, чтобы говорить всегда правду и с добротою. Покаяние для мысли -- это то, чтобы владеть собою, очищать душу и быть располо­женным к добру.
  

Магабарата.

  

5

  
   Поступай днем так, чтобы ночью твой сон был спокоен, а в молодости так, чтобы старость твоя была спокойна.
  

Индийская поговорка.

  

6

  
   Тот, чья вера слаба, не может и в других возбудить веры.
  

Лао-Тсе.

  

7

  
   У кого религия на втором месте, у того ее совсем нет. Бог совместим со многим в сердце человека, но несовместимо одно, чтобы он был в сердце на втором месте. Тот, кто отводит ему второстепенное место, -- не отводит никакого.
  

Джон Рёскин.

  

8

  
   Конечная цель жизни человека и всего мира не может быть понятна для него как для работника, доставляющего строительные материалы для постройки, не может быть понятна ни форма, ни назначение строящегося здания. Но человек может знать и знает, что то, в созидании чего он участвует, есть нечто разумное, прекрасное и нужное для него и для всего мира. В этом вера.
  

------------

  
   Не верьте словам ни своим, ни чужим, верьте только делам и своим и чужим.
  
  

14-е декабря

  
   Душа человеческая однородна с божеством.
  

1

  
   Человек приобщается богу настолько, насколько бог уже живет в нем, и, как говорит Ангелус, мистический поэт 17 века, тот глаз мой, которым я вижу бога, есть тот самый глаз, которым бог видит меня.
  

Амиель.

  

2

  
   Душа человека -- светильник бога.
  

Талмуд.

  
  

3

  
   Услышали раз рыбы в реке, что люди говорят, что рыбы могут жить только в воде. И, услыхав это, рыбы очень удиви­лись и стали спрашивать друг у друга, не знает ли кто, что такое вода. Тогда одна умная рыба сказала: "Говорят, в море живет старая мудрая и ученая рыба, она все знает, поплывем к ней и спросим у нее, что такое вода". И вот поплыли рыбы в море к тому месту, где жила мудрая рыба, и спросили ее, что такое вода и как узнать ее. И старая мудрая рыба сказала:
   "Вода -- это то, чем мы живем, в чем живем. Вы оттого и не знаете воды, что живете в ней и живете ею".
   Так и люди не знают бога, тогда как -- живут им и живут в нем.
  

Суфи.

  

4

  
   Для того, кто поднимается мыслью на небо, всегда будут ясные дни: над облаками всегда сияет солнце.
  

5

  
   Дух божий охватывает наши души, проникает в них. Мы не видим его, потому что он слишком близок нам. И он бли­зок нам не только для того, чтобы мы познавали его, но чтобы он действовал на нас, влиял на нас, сообщал нам свою божественность. В этом великий отеческий дар бога.
  

Чаннинг.

  

6

  
   Если ты чего-нибудь желаешь, чего-нибудь боишься, то это значит, что ты не веруешь в того бога любви, который есть в тебе. Если бы ты верил в него, то ничего не мог бы же­лать, потому что все желания того бога, который живет в тебе, всегда исполняются, а ничего не боялся бы потому, что для бога ничего не страшно.
  

7

  
   Природа души так глубока, что, как бы мы ни пытались узнать ее, мы никогда не будем в состоянии определить ее.
  

Гераклит.

  

8

  
   Если сравнивать наши силы с силами природы, мы -- ни­чтожные игрушки судьбы. Но если мы, вместо того чтобы сравнивать себя с вещественным творением, узнали в себе душу творца, мы сознаем себя несоизмеримыми со всем ве­щественным миром и единородными со всемирным духом.
  

По Эмерсону.

  

------------

  
   Что бы ни постигло тебя, ты не можешь быть несчастлив, сознавая свое единство с богом.
  
  

15-е декабря

  
   Правда сама по себе не есть добродетель, но она необхо­димое условие всего доброго.
  

1

  
   Есть ложь сознательная, когда человек знает, что он гово­рит неправду, но он говорит ее потому, что она ему выгодна, и есть ложь невольная, когда человек и желал бы, но не умеет сказать правду.
  

2

  
   Только заблуждение нуждается в искусственной поддерж­ке. Истина может стоять одна.
  

3

  
   Все блага -- ничто пред благом истины; все сладости -- ничто пред сладостью истины; блаженство истины безмерно превосходит все радости.
  

Буддийская мудрость.

  

4

  
   Человек не может быть вполне правдив, потому что в нем всегда борются, усиливаются и ослабевают самые различные и противоположные стремления, и точно выразить их чело­век бывает не в силах.
  
  

5

  
   Заблуждения держатся лишь некоторое время, истина же остается всегда тем, чем была, и после всех нападок, затемне­ний, уловок, софизмов, уверток и всякой лжи.
  

6

  
   Надо постоянно учиться делать, говорить и думать прав­ду. Только тот, кто начнет учиться этому, поймет, как мы да­леки от правды.
  

7

  
  
   Вредна ложь во всех житейских делах: продать старое за свежее, порченое за целое, обещать отдать долг и знать, что не отдашь, и т. п., но всякая такая ложь -- ничто перед ложью в делах духовных: выдавать за бога то, что не есть бог, уверять в спасительности для души того, что не дает блага душе, вы­давать за грех и худое то, что праведно и добро и т. п. В таких делах -- главное зло неправды.
  

------------

  
   Нет человека безгрешного и нет человека вполне правди­вого. Разница между людьми не в том, что один вполне без­грешен и правдив, а другой -- весь грешен и лжив, а в том, что один стремится к наибольшей безгрешности и правди­вости, а другой не стремится к этому.
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ГАРРИСОН И ЕГО "ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ"

  
   Гаррисон как человек просвещенный светом христианст­ва, начав с практической цели -- борьбы с рабством, -- очень скоро понял, что причина рабства не случайное, временное завладение южанами несколькими миллионами негров, но давнишнее и всеобщее, противное христианскому учению признание права насилия одних людей над другими. Поводом к признанию этого права всегда было то зло, которое люди считали возможным искоренить или уменьшить грубой силой, т. е. злом же. И, поняв это, Гаррисон выставил против рабства не страдания рабов, не жестокости владельцев, не гражданскую равноправность людей, а вечный христианский закон непротивления злу насилием, non resistance. Гаррисон понимал то, чего не понимали самые передовые борцы про­тив рабства: что единственным неопровержимым доводом против рабства было отрицание права одного человека на свободу другого при каких бы то ни было условиях. Аболюционисты старались доказать, что рабство незаконно, невыгод­но, жестоко, развращает людей и т. п., но сторонники рабства столь же основательно доказывали несвоевременность, опас­ность и вредные последствия, могущие произойти от осво­бождения. И ни те, ни другие не могли убедить друг друга. Гаррисон же, понимая, что рабство негров было только част­ным случаем всеобщего насилия, выставил общий принцип, с которым нельзя было не согласиться, -- тот, что ни один че­ловек ни под каким предлогом не имеет права властвовать, т. е. употреблять насилие над себе подобными. Гаррисон не столько настаивал на праве рабов быть свободными, сколько отрицал право какого бы то ни было человека или собрания людей принуждать к чему-нибудь силою другого человека. Для борьбы с рабством он выставил принцип борьбы со всем злом мира.
   Выставленный Гаррисоном принцип этот был неопровер­жим, но он затрагивал, разрушал все основы установившего­ся порядка, и потому люди, дорожащие своим положением при существующем порядке, испугались провозглашения и тем более приложения к жизни этого принципа, старались за­молчать, обойти его, надеялись достигнуть своей цели без провозглашения и приложения к жизни принципа непротив­ления насилию, разрушающего, как им казалось, всякое бла­гоустройство человеческой жизни. И последствием этого ук­лонения от признания незаконности насилия была та братоубийственная война, которая, решив вопрос внешним обра­зом, внесла новое, едва ли не большее зло развращением, со­путствующим всякой войне, в жизнь американского народа. Сущность же вопроса осталась неразрешенной, и тот же во­прос, только в новой форме, стоит теперь перед народом Со­единенных Штатов. Тогда вопрос был в том, как освободить негров от насилия рабовладельцев; теперь вопрос в том, как освободить негров от насилия всех белых и белых от насилия черных.
   И разрешение этого вопроса в новой форме совершится, конечно, не линчеванием негров и не какими-либо искусны­ми и либеральными мерами американских политиков, а только приложением к жизни того же принципа, который полве­ка тому назад был провозглашен Гаррисоном.
   Хотят или не хотят этого люди, только во имя этого прин­ципа могут освободиться люди от порабощения и угнетения друг друга. Хотят или не хотят этого люди, принцип этот лежит в основе всех совершившихся и имеющих совершиться истинных усовершенствований в жизни людей. Людям ка­жется, что приложение принципа непротивления к жизни во всей его полноте сразу уничтожает все столь дорого стоившее или с таким трудом установленное устройство этой жизни; но люди забывают, что принцип непротивления не есть прин­цип насилия, а -- согласия и любви, и потому не может быть сделан обязательным для людей. Принцип этот может только быть свободно принят. И в той мере, в которой он свободно принимается людьми и прилагается к жизни, только в той мере и совершается истинный прогресс в жизни людей.
   Гаррисон первый провозгласил этот принцип, как прави­ло для устройства жизни людей, и в этом его великая заслуга.
   Если он тогда и не достиг мирного освобождения рабов в Америке, он указал на путь освобождения всех людей вообще от власти грубой силы.
  

Л. Н. Толстой.

  
  

ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ОСНОВ, ПРИНЯТЫХ

ЧЛЕНАМИ ОБЩЕСТВА, ОСНОВАННОГО ДЛЯ

УСТАНОВЛЕНИЯ МЕЖДУ ЛЮДЬМИ

ВСЕОБЩЕГО МИРА

  

Бостон 1838 г.

  
   Мы не признаем никакого человеческого правительства. Мы признаем только одного Царя и Законодателя, только одного Судью и Правителя над человечеством. Отечеством нашим признаем весь мир, соотечественниками своими при­знаем все человечество. Мы любим свою родину столько же, сколько мы любим и другие страны. Интересы, права наших сограждан нам не дороже интересов и прав всего человечест­ва. Поэтому мы не допускаем того, чтобы чувство патриотиз­ма могло оправдывать мщение за обиду или за вред, нанесен­ный нашему народу.
   Проповедуемое церквами положение о том, что все госу­дарства на земле установлены и одобряемы богом и что все власти, существующие в Соединенных Штатах, в России, в Турции, соответствуют воле бога, столь же нелепо, как и ко­щунственно. Это положение представляет творца нашего су­ществом пристрастным и устанавливающим и поощряющим зло. Никто не решится утверждать того, чтобы власти, суще­ствующие в какой бы то ни было стране, действовали по от­ношению к своим врагам в духе учения и по примеру Христа. И потому деятельность этих властей не может быть приятна богу, и потому и власти эти не могли быть установлены богом и должны быть низвергнуты -- не силою, но духовным возрождением людей.
   Мы признаем нехристианскими и незаконными не толь­ко самые войны -- как наступательные, так и оборонитель­ные, -- но и все приготовления к войнам: устройство всяких арсеналов, укреплений, военных кораблей; признаем нехрис­тианским незаконным существование всяких постоянных армий, всякого военного начальства, всяких памятников, воздвигнутых в честь побед или павших врагов, всяких трофе­ев, добытых на поле сражения, всяких празднований военных подвигов, всяких присвоении, совершенных военной силой; признаем нехристианским и незаконным всякое правитель­ственное постановление, требующее военной службы от своих подданных.
   Вследствие всего этого мы считаем для себя невозмож­ным не только службу в войсках, но и занимание должностей, обязующих нас принуждать людей поступать хорошо под страхом тюрьмы или смертной казни. Мы поэтому добро­вольно исключаем себя из всех правительственных учрежде­ний и отказываемся от всякой политики, от всяких земных почестей и должностей.
   Не считая себя вправе занимать места в правительствен­ных учреждениях, мы точно так же не считаем себя вправе и избирать на эти места других лиц. Мы также считаем себя не; вправе судиться с людьми, чтобы заставить их возвратить взятое у нас. Мы считаем, что мы обязаны отдать и кафтан тому, кто взял нашу рубашку, но никак не подвергать его насилию (Мф. 5, 40).
   Мы верим в то, что уголовный закон Ветхого Завета: око за око, зуб за зуб, отменен Иисусом Христом и что по Новому Завету всем его последователям проповедуется прощение врагам вместо мщения, во всех случаях без исключения. Вы­могать же насилием деньги, запирать в тюрьму, ссылать или казнить, очевидно, не есть прощение обид, а мщение.
   История человечества наполнена доказательствами того, что физическое насилие не содействует нравственному воз­рождению и что греховные наклонности человека могут быть подавлены лишь любовью, что зло может быть уничтожено только добром, что не должно надеяться на силу руки, чтобы защищать себя от зла, что настоящая безопасность для людей находится в доброте, долготерпении и милосердии, что лишь кроткие наследуют землю, а поднявшие меч от меча погиб­нут.
   И поэтому, как для того, чтобы вернее обеспечить жизнь, собственность, свободу, общественное спокойствие и част­ное благо людей, так для того, чтобы исполнить волю того, кто есть царь царствующих и господь господствующих, мы от всей души принимаем основное учение непротивления злу злом, твердо веруя, что это учение, отвечая всем возможным случайностям и выражая волю бога, в конце концов должно восторжествовать над всеми злыми силами.
   Мы не проповедуем революционного учения. Дух рево­люционного учения есть дух мести, насилия и убийства. Он не боится бога и не уважает личности человека. Мы же жела­ем быть преисполнены духа Христова. Следуя основному на­шему правилу непротивления злу злом, мы не можем произ­водить заговоров, смут и насилий. Мы подчиняемся всем узаконениям и всем требованиям правительства, кроме тех, которые противны требованиям Евангелия. Сопротивление наше ограничивается покорным подчинением наказаниям, имеющим быть наложенными на нас за неповиновение. Намереваясь без сопротивления переносить все направленные на нас нападения, мы между тем, с своей стороны, намерены, не переставая, нападать на зло мира, где бы оно ни было, вверху или внизу, в области политической, административ­ной или религиозной, стремясь всеми возможными для нас средствами к осуществлению того, чтобы царства земные слились в одно царство Господа нашего Иисуса Христа. Мы считаем несомненной истиной то, что все то, что противно Евангелию и духу его и потому подлежит уничтожению, должно быть сейчас же уничтожаемо. И потому, если мы верим пред­сказанию о том, что наступит время, когда мечи перекуются на орала и копья на серпы, мы сейчас же, не откладывая этого на будущее время, должны делать это по мере сил наших.
   Наша задача может навлечь на нас оскорбления, обиды, страдания и даже смерть. Нас ожидает непонимание, ложное толкование и клевета. Против нас должна подняться буря. Гордость и фарисейство, честолюбие и жестокость, правите­ли и власти -- все это может соединиться, чтобы уничтожить нас. Таким образом поступали с мессией, которому мы стремимся подражать по мере сил своих. Но нас не пугают эти ужасы. Мы надеемся не на людей, а на всемогущего господа. Если мы отказались от человеческого заступничества, что же может поддержать нас, как не одна вера, побеждающая мир? Мы не будем удивляться тем испытаниям, которым мы под­вергаемся, а будем радоваться тому, что удостоимся разделить страдания Христа.
   Вследствие всего этого мы предаем души свои богу, веруя тому, что сказано, что тот, кто оставит дома и братьев, и сес­тер, или отца, или мать, или жену, или детей, или поля ради Христа, получит во сто раз больше и наследует жизнь вечную.
   Итак, твердо веруя, несмотря на все, что может воору­житься против нас, в несомненное торжество во всем мире основ, выраженных в этом "Провозглашении", мы прилагаем здесь свои подписи, надеясь на разум и совесть человечества, более же всего на силу Божью, которой и вручаем себя.
  
  

16-е декабря

  
   Только увеличение любви между людьми может изменить существующее общественное устройство.
  

1

  
   Существа уничтожают друг друга, но в то же время существа любят и помогают друг другу. Жизнь поддерживается не страстью разрушения, а чувством взаимности, которое на языке нашего сердца называется любовью. Насколько я могу видеть развитие жизни мира, я вижу в нем проявление только этого закона взаимной помощи. Вся история есть не что иное, как все более и более ясное обнару­жение этого единственного закона взаимного согласия всех существ.
  

2

  
   Любовь опасное слово. Во имя любви к семье совершаются злые поступки, во имя любви к отечеству еще худшие, а во имя любви к человечеству самые страшные ужасы. Что любовь дает смысл жизни человеческой -- давно известно, но в чем любовь? Этот вопрос, не переставая, решается мудростью человечества и решается всегда отрицательным путем: показывается, что то, что неправильно называлось и проходило под фирмой любви, не есть любовь.
  

3

  
   Любовь даст новый вид этому усталому, старому миру, в котором мы живем, как язычники и враги друг друга; она со­греет сердце так, что люди скоро увидят, как легко исчезнут и тщетная дипломатия государственных людей, и огромные армии, и флоты, и линии крепостей, и люди только будут удивляться, зачем так долго предки их трудились над этими ни на что не нужными, дурными делами.
  

Эмерсон.

  

4

  
   Сила любви в приложении к великим интересам человеческих обществ стала устаревшей и забытой. Раз или два в истории она прилагалась и всегда с великим успехом. Но придет время и любовь станет общим законом жизни людей, и исчез­нут все те бедствия, от которых теперь страдают люди, раста­ют во всеобщем свете солнца.
  

Эмерсон.

  

5

  
   Если можно внушать и внушается уважение к воображае­мым святыням: причастиям, мощам, книгам, то во сколько раз нужнее внушать детям и малодумающим людям уважение не к чему-либо воображаемому, но к самому действительно­му, и всем понятному, и радостному чувству любви людей к людям.
   И придет время, то самое время, про которое говорил Христос, что он томится в ожидании его, -- придет время, когда люди будут гордиться не тем, что они завладели силой людьми и их трудами, и радоваться не тому, что они внушают страх и зависть людям, а гордиться тем, что они любят всех, и радоваться тому, что, несмотря на все огорчения, причиняе­мые им людьми, они испытывают это чувство, освобождаю­щее их от всего дурного.
  

6

  
   Среди китайских мудрецов был один, Ми-ти, который предлагал правителям внушать людям не уважение к силе, к богатству, власти, храбрости, а к любви. Он говорил: "Воспи­тывают людей так, чтобы они ценили богатство, славу -- и они ценят их. Воспитывайте их так, чтобы они любили лю­бовь -- и они будут любить любовь". Мен-дзе, ученик Конфу­ция, не соглашался с ним и опровергал его, и учение Ми-ти не восторжествовало. Но прошло 2000 лет, и это учение долж­но осуществиться у нас в христианском мире после того, как будет откинуто все то, что заслоняло от людей лучи света ис­тинного христианства, проповедующего это самое.
  

7

  
   Есть один несомненный признак, разделяющий поступки людей на добрые и злые: увеличивает поступок любовь и едине­ние людей -- он хороший; производит он вражду и разъедине­ние -- он дурной.
  

------------

  
   Время согласия, прощения и любви, которое должно за­менить время раздора, войн, казней и ненависти, не может не наступить, потому что люди знают уже, и несомненно знают, что ненависть губительна как для души, так и для тела, как для личности, так и для общества, а что любовь дает и внут­реннее и внешнее благо и каждому человеку, и всем людям.
   Время это приближается. От нас зависит делать все то, что приблизит его, и удерживаться от того, что отдаляет его.
  
  

17-е декабря

  
   То, что мы сознаем себя существами, отделенными от других, и другие существа отделенными от себя и друг от друга, есть представление, вытекающее из условий жизни во времени и пространстве. Чем более уничтожается эта отделенность, тем более мы признаем свое единство со всеми жи­выми существами и тем легче и радостнее становится наша жизнь.
  

1

  
   Тело же не из одного члена, но из многих. Если нога ска­жет: я не принадлежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу?
   И если ухо скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не глаз, то неужели оно потому не принадлежит к телу?
   Если все тело глаз, то где слух? Если все слух, то где обо­няние?
   Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны.
   Напротив, члены тела, которые кажутся слабейшими, го­раздо нужнее.
   Посему страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены.
  

1 Коринф, гл. 12, ст. 14-17, 21, 22, 26.

  

2

  
   Ветвь, отрезанная от своего сука, тем самым отделилась и от целого дерева. Человек при раздоре с другим человеком от­рывается от всего человечества. Но ветвь отсекается посто­ронней рукой, человек же сам отчуждает себя от ближнего своего ненавистью и злобой, не ведая, правда, что он тем самым отрывает себя от всего человечества. Но божество, призвавшее людей, как братьев, к жизни общей, одарило их свободой после раздора снова примириться между собою.
  

Марк Аврелий.

  

3

  
   Бог, сотворивши небо и землю, которые не чувствуют счастья своего существования, захотел сотворить существа, которые сознавали бы это счастье и составляли бы тело из мыслящих членов. Все люди -- члены этого тела; для того чтобы быть счастливыми, они должны сообразовать свою волю со всеобщею волею, управляющей всем телом. А между тем человек часто думает, что он -- все; не видя тела, от кото­рого он зависит, думает, что он зависит только от самого себя, и хочет самого себя сделать центром и телом. Но в этом положении человек подобен члену, отделенному от своего тела, который, не имея в себе начала жизни, только блуждает и удивляется непонятности своего существа. Когда же нако­нец человек доходит до понимания своего назначения, он как бы возвращается к себе, сознает, что он не все тело, а только член всеобщего тела, что быть членом значит иметь жизнь только через жизнь и для жизни всего тела, что член, отделен­ный от своего тела, имеет только умирающую и гибнущую жизнь, и что любить себя надо только для этого тела или, вер­нее сказать, что надо любить только это всеобщее тело, пото­му что, любя его, любишь себя, так как жизнь только в нем и через него.
   Чтобы определить ту любовь, какую надо иметь к себе, надо представить себе тело, составленное из мыслящих чле­нов, потому что мы члены всего, и решить, как должен лю­бить себя каждый отдельный член.
   Тело любит руку, и рука, если бы имела волю, должна бы любить себя, как ее любит тело. Всякая любовь больше этой незаконна. Если бы руки и ноги имели свою особенную волю, они были бы в порядке, только если бы подчинялись телу; вне этого они в беспорядке и бедствии, желая же блага телу, они достигают своего блага.
   Члены нашего тела не чувствуют счастья своего соедине­ния, своего удивительного согласия, не чувствуют того, как заботилась природа, внушив им дух согласия, заставить их расти и существовать. Если же бы они, получивши разуме­ние, воспользовались им для того, чтобы удерживать в себе получаемую пищу, не передавая ее другим членам, они были бы не только несправедливы, но и несчастны, не любили бы друг друга, а, скорее, ненавидели бы: так как их блаженство, так же как и обязанность, -- в согласии с деятельностью общей души, к которой они принадлежат и которая любит их больше, чем они сами себя.
  

Паскаль.

  

------------

  
   Сознание единства нашего существа со всеми другими проявляется в нас любовью. Любовь есть расширение своей жизни. Чем больше мы любим, тем обширнее, полнее и радостнее становится наша жизнь.
  
  

18-е декабря

  
   Человечество не переставая совершенствуется, и совер­шенствуется не само собой, а теми усилиями, которые делают люди для своего личного совершенствования. Царство божие устанавливается усилиями.
  

1

  
   Ирод -- это человек власти, самоуправства, человек осо­бой природы, который другим не обязан ничем, но которому все обязаны, царь прошлого, которого свергнет с престола царь будущего. Уже в первом известии о рождении этого царя будущего он слышит угрозу. Что же он делает? Сперва он хит­рит и притворяется. За ложью следует убийство. Он без раз­бора совершает множество убийств, он убивает детей, еще со­сущих материнское молоко, ибо он страшится ребенка, неиз­вестного ребенка. Для того чтобы его уничтожить наверное, у него нет иного средства. Поэтому пусть все умирают, лишь бы он погиб. Однако он не погибает. Царь грядущего будет жить для того, чтобы бороться с царем прошлого. Это будет долгая борьба, она будет продолжаться из века в век, от Ирода к Ироду, среди страданий, плача и крови, среди крови детей и отцов, среди плача матерей и страданий всех. Но эти бедствия да не смущают вас; не падайте духом, мужайтесь, боритесь постоянно, неослабно, без страха и без сомнения, ибо царь грядущего восторжествует.
  

Ламенэ.

  

2

  
   Часто слышишь рассуждения о том, что все усилия для изменения жизни, искоренения зла и установления справедливой жизни -- бесполезны, все это сделается само собой, прогресс сделает все. Люди плыли на веслах, но гребцы до­ехали и вышли на берег, оставшиеся же в лодке путешествен­ники не берутся за весла, предполагая, что, как прежде двига­лась лодка, она будет двигаться и теперь.
  

3

  
   Здесь, на земле, нет и не должно быть покоя. Жизнь -- это стремление к цели, к которой можно приблизиться, но кото­рой немыслимо достигнуть, поэтому здесь и нет покоя. Покой безнравственен. Я не решаюсь указать, в чем заключа­ется эта цель; но какова бы она ни была, она есть или должна быть. Без нее жизнь бессмыслица; допустить это -- значит от­рицать бога; мало того, это значило бы признать жизнь злой и глупой шуткой.
  

Иосиф Мадзини.

  

4

  
  
   Вся история подтверждает ту неоспоримую истину, что бога можно постичь не рассуждениями, а повиновением, что присутствие вечного порядка в мире становится очевидно лишь при подчинении этому порядку и что только этим путем мы можем на земле познать его волю.
  

Джон Рёскин.

  

5

  
   Только мы одни можем внести справедливость в жизнь мира. Природные силы без нас ничего не могут сделать. Если человечество, как совокупность сознательных существ, не сделает этого, никто не сделает.
  

Гижицкий.

  

6

  
   Если мы будем признавать то, что вещи не могут быть иными, чем они есть, мы делаемся участниками той силы, которая удерживает мир в его прежнем состоянии.
   Если же мы не покоряемся, мы становимся частью тех сил, которые изменяют вещи.
  

Сольтер.

  

7

  
   Большинство людей живет не думая; большинство людей так расточает свои силы в борьбе за существование, что у них не остается времени, чтобы подумать, они просто принимают то, что есть, за то, что должно быть. Вот почему бывает так трудна задача общественного реформатора и так тяжел его путь. Вот почему на людей, впервые поднимающих свой го­лос на защиту какой-либо великой истины, обрушиваются насмешки высших классов и проклятия черни, почему их гонят и мучают, одевают во власяницы и украшают терновы­ми венцами.
  

Генри Джордж.

  

------------

  
   Как ни незаметно и ничтожно твое участие в общем изме­нении к лучшему жизни мира, оно необходимо, потому что из таких ничтожных, незаметных усилий множества слагает­ся все то движение к благу, которым ты пользуешься. И пото­му не фальшивь, а натягивай постромки, хотя никто и не видит и не погоняет.
  
  

19-е декабря

  
   Истинное благо всегда в наших руках. Оно, как тень за предметом, следует за доброй жизнью.
  

1

  
  
   Все, что может нас сделать лучше и счастливее. Бог поста­вил прямо перед нами или близко от нас.
  

Сенека.

  

2

  
   Нет такого крепкого и здорового тела, которое никогда не болело бы; нет таких богатств, которые не пропадали бы; нет такой высокой власти, под которую не подкапывались бы. Все это тленно и скоропреходяще, и человек, положивший жизнь свою во всем этом, всегда будет беспокоиться, бояться, огорчаться и страдать. Он никогда не достигнет того, чего же­лает, а впадет в то самое, чего хочет избегнуть.
   Одна только душа человеческая безопаснее всякой не­приступной крепости. Почему же мы всячески стараемся ос­лабить эту нашу единственную твердыню? Почему занимаем­ся такими вещами, которые не могут доставить нам душевной радости, а не заботимся о том, что одно только и может дать покой нашей душе?
   Мы все забываем, что если совесть наша чиста, то никто не может нам повредить, и что только от нашего неразумия и желания обладать внешними пустяками происходят всякие ссоры и вражды.
  

Эпиктет.

  

3

  
   Тот, кто положил жизнь свою в духовном совершенство­вании, не может быть недоволен, потому что то, чего он жела­ет, всегда в его власти.
  

Паскаль.

  

4

  
   Счастье, истинное счастье есть сама добродетель.
  

Спиноза.

  

5

  
   Деятельность людей, не понимающих истинной жизни, всегда направлена на приобретение наслаждений, на избав­ление себя от страданий и на удаление от себя неизбежной смерти.
   Но желание наслаждений усиливает напряженность борь­бы, усиливает чувствительность к страданиям и приближает смерть. С целью скрыть от себя приближение смерти такие люди знают только одно средство: все больше увеличивать наслаждения. Но наслаждениям есть граница, дальше кото­рой они переходят в страдания и страх все более и более при­ближающейся смерти.
   Для людей, не понимающих жизни, главная причина этих страданий кроется в том, что они считают наслаждением то, что не может быть равномерно распределено между всеми людьми и должно быть отнимаемо у других силой. Отнимание же у других силою того, что им нужно, уничтожает воз­можность того благоволения ко всем, того состояния любви, которое одно дает истинно благо людям.
   И потому чем напряженнее деятельность, направленная на достижение таких наслаждений, тем невозможнее стано­вится единственное благо, доступное человеку, -- любовь.
  

6

   Есть два рода счастливого душевного состояния: 1) спо­койствие духа (чистая совесть); 2) всегда веселое сердце. Пер­вое создается под условием, что человек не сознает за собою никакой вины, ясным представлением ничтожества земных благ, второе -- дар природы.
  

Кант.

  

7

  
   Сделать возможно лучшим каждое мгновение жизни, из какой бы руки судьбы, благоприятной или неблагоприятной, оно нам ни выпадало на долю, это и есть искусство жизни и истинное преимущество разумного существа.
  

Лихтенберг.

  

8

  
   Самые надежные и чистые радости человеческой жизни достигаются без душевных треволнений и вспоминаются без угрызений совести
  

Джон Рёскин.

  

------------

  
   Тот, кто говорит, что, делая добро, он чувствует себя не­счастным, тот или не верит в бога, или то, что он делает и считает добром, не есть добро.
  
  

20-е декабря

  
   Церковное извращение христианства отдалило от нас осуществление царства божия, но истина христианства -- как огонь в костре, заглушенный на время наваленным сырым хворостом, который уже высушил сырые прутья, начи­нает охватывать их и выбиваться наружу. Истинное значение христианства теперь уже видно всем, и влияние его уже силь­нее того обмана, который скрывает его.
  

1

  
   Нужно высвободить ту религию, которую исповедывал Иисус, от той религии, предмет которой есть Иисус. И когда мы узнаем состояние сознания, составляющего основную ячейку и начала вечного Евангелия, надо будет держаться его.
   Как жалкие плошки деревенской иллюминации или ма­ленькие свечи процессий потухают перед великим чудом света солнца, так же потухнут ничтожные, местные, случайные и со­мнительные чудеса перед законом жизни духа, перед великим зрелищем человеческой истории, руководимой богом.
  

Амиель.

  

2

  
   Я вижу новую религию, основанную на доверии к челове­ку; призывающую к тем нетронутым глубинам, которые жи­вут в нас: проповедующую то, что человек может любить доб­ро без мысли о награде, то, что божественное начало живет в человеке.
  

Сольтер.

  

3

  
   То, что нам нужно, что нужно народу, то, чего требует наш век, для того чтобы найти выход из той грязи эгоизма, сомнения и отрицания, в которые он погружен, -- это вера, в которой наши души могли бы перестать блуждать в отыскива­нии личных целей, могли бы все идти вместе, признавая одно происхождение, один закон, одну цель. Всякая сильная вера, которая возникает на развалинах старых изжитых верований, изменяет существующий общественный порядок, так как каждая сильная вера неизбежно прилагается ко всякой отрас­ли человеческой деятельности.
   Человечество повторяет в разных выражениях и различ­ных степенях слова молитвы господней: "да приидет царст­вие твое на земле, как и на небе".
  

Мадзини.

  

4

  
   Есть люди, которые любят только себя, это люди нена­висти, потому что любить только себя значит ненавидеть дру­гих.
   Есть люди гордости, которые не могут переносить себе равных и всегда хотят повелевать и властвовать.
   Есть люди корысти, которые требуют золота, почестей, наслаждений и никогда не бывают насыщены.
   Есть люди грабители, которые высматривают слабого, чтобы силою или хитростью обобрать его, и рыскают около дома вдовы и сироты.
   Есть люди убийства, которые полны мыслями насилия. Они говорят: вы наши братья и убивают тех, которых называ­ют своими братьями, как только подозревают их в противо­действии их замыслам, и их кровью пишут свои законы.
   Есть люди страха, которые трепещут перед злым и целуют его руку, надеясь этим избегнуть его угнетения.
   Все эти люди разрушают мир, безопасность и свободу на земле.
   Но что бы могли сделать эти угнетатели народов, если бы они были предоставлены самим себе без поддержки народа?
   Если бы для того, чтобы держать народ в рабстве, они поль­зовались только помощью тех, которым выгодно рабство, что бы значило это малое число против целых народов?
   Премудрость божия так устроила мир, чтобы люди всегда могли противодействовать деспотизму, и деспотизм был бы невозможен, если бы люди понимали премудрость божию.
   Но владыки мира противопоставили премудрости божией премудрость князя мира сего -- дьявола, и дьявол, царь уг­нетателей народов, научил их адской хитрости, для того чтобы утвердить их деспотизм.
   Он сказал им: "Вот что надо делать. Возьмите в каждой семье молодых людей самых сильных, дайте им оружие и на­учите их действовать им, и они будут сражаться против своих отцов и братьев, потому что я внушу им, что в этом их слава. Я сделаю им двух идолов, которые назовутся честью и вер­ностью и закон которых будет называться беспрекословным послушанием. И они будут обожать этих идолов и слепо под­чиняться этому закону, потому что я извращу их ум, и вам не­чего будет бояться".
   И угнетатели народов сделали то, что им сказал дьявол, и дьявол сделал то, что обещал угнетателям народов.
   И вот люди из народа подняли руку против своих, чтобы избивать своих братьев и заточать своих отцов и даже забы­вать про тех, которые носили их под сердцем. И когда им говорили: "Во имя всего святого, подумайте о несправедливос­ти и жестокости того, что вам приказывают", они отвечали: "Мы не думаем, мы повинуемся".
   И когда им говорили: "Разве у вас нет любви к вашим отцам, матерям, братьям?", они отвечали: "Мы не любим, мы повинуемся".
   И когда им говорили про бога и Христа, они говорили: "Наши боги -- это верность и честь".
   Истинно говорю вам: не было соблазна, более ужасного этого.
   Но соблазн этот приходит к концу.
   Еще немного, и дьявол исчезнет вместе с угнетателями на­родов.
  

Ламенэ.

  

5

  
   Нельзя надеяться увидать пришествие царства божия, но не надо сомневаться в том, что оно придет. Оно не переставая придвигается.
  

------------

  
   Не думай, чтобы церковное христианство было непол­ным, односторонним, формальным христианством, но все-таки христианством. Не думай так: церковное христианство не только не христианство, но самый злой враг истинного христианства. Это церковное христианство стоит теперь по отношению к истинному христианству, как преступник, пой­манный на месте преступления. Ему только два выхода: или уничтожить само себя, или совершать все новые и новые пре­ступления. И как ни безнадежно его положение, оно все еще продолжает свою ужасную, преступную деятельность.
  
  

21-е декабря

  
   На высшей точке своего сознания человек одинок. Оди­ночество это бывает странно, непривычно и кажется тяжело. Неразумные люди спасаются от тяжести сознания этого оди­ночества рассеяниями и тотчас же спускаются с этой высшей точки на низшую; разумные люди удерживают себя на этой высоте молитвою.
  

1

  
   Отношение к богу, то, которого он хочет от нас, это по­стоянное исполнение в жизни его воли. Но интересы жизни, наши страсти постоянно, всякую минуту отвлекают нас от этого. И вот, сознав это, мы прибегаем к внешнему, словес­ному выражению своего отношения к богу, к молитве, стара­ясь вызвать в себе живое сознание своей зависимости от бога. Такая молитва напоминает нам наши грехи, наши обязаннос­ти и спасает от соблазнов, если мы в минуты соблазнов успе­ваем вызвать в себе молитвенное настроение.
  

2

  
   Личность есть ограничение, и потому бог, как бы его ни понимали, не есть личность. Молитва же есть обращение к богу.
   Как же обращаться к безличному?
   Астрономы знают, что движутся в их поле зрения не звез­ды небесного свода, но земля, на которой они стоят с своей обсерваторией и трубой, а между тем записывают не движе­ние земли, а движение звезд. Нельзя иначе. Точно то же и в молитве. Бог не личность. Но я личность, и потому я иначе не могу выразить свое отношение к богу, как к богу личному, хотя и знаю, что он не может быть личностью.
  

3

  
   Человек, безнадежно заваленный в шахте, замерзающий во льдах, с голоду умирающий в море или в одиночном за­ключении или просто умирающий, оглохший и ослепший, чем стал бы жить остаток своей жизни такой человек, если бы не было молитвы?
  

4

  
   Как хорошо бывает человеку, когда он истомится в напрасных поисках за благом в мирской жизни и протянет, усталый, свои руки к богу.
  

Паскаль.

  

------------

  
   Можно жить без молитвы только тогда, когда или страсти вполне завладеют человеком, или когда вся жизнь его есть служение богу. Но для человека, борющегося со страстями и еще далекого от исполнения того, что он считает своим долгом, молитва есть необходимое условие жизни.
  
  

22-е декабря

  
   Ничто не препятствует столько улучшению общественно­го устройства, как предположение о том, что такое улучшение может быть достигнуто изменением внешних форм. Ложное предположение это направляет деятельность людей на то, что не может содействовать и отвлекает от того, что может содей­ствовать улучшению жизни людей.
  

1

  
   Общественная жизнь опирается на сознание, а не на нау­ку. Цивилизация -- прежде всего дело нравственное. Если нет честности, нет уважения к праву, нет уважения к обязанностям, нет любви к ближнему -- словом, если нет доброде­тели, все находится в опасности, все рушится: и ни науки, ни искусства, ни роскошь, ни промышленность, ни риторика, ни полиция, ни таможня не в состоянии задержать висящее на воздухе здание, не имеющее основания. Государство, ос­нованное только на расчете и скрепленное страхом, представ­ляет сооружение и гадкое и непрочное. Только нравствен­ность масс есть прочный фундамент всякой цивилизации; краеугольным камнем его служит долг. Те, которые в тиши исполняют его, подавая этим добрый пример, являются таким образом спасением и поддержкой того блестящего света, ко­торый и не знает о них. Девять праведников могли спасти Содом, но нужны тысячи и тысячи добрых людей, чтобы спасти народ от развращения и погибели.
  

Амиель.

  
  

2

  
   Истинное направление мысли состоит не в том, чтобы ус­тановить новые законы для светской или духовной власти, а в том, чтобы признать нравственное достоинство каждого че­ловека. Такое направление мысли будет содействовать про­грессу человечества несравненно более, чем все несчастные попытки слепых предводительствовать слепыми, при кото­рых все они падают в яму догматов и авторитетов.
  

Иатс.

  

3

  
   Вопрос состоит совсем не в том, что из двух выбирать: христианство или социализм?
   Нельзя даже и сравнивать эти два учения между собою, -- настолько они различны по существу.
   Христианство учит о вечном смысле всего мироздания, о божественности и потому о неуничтожаемости нашей духов­ной сущности, о назначении человека и, между прочим, о вытекающем отсюда правильном способе удовлетворения мате­риальных нужд его.
   Социализм же есть сравнительно с христианством не­большой второстепенный вопрос о материальных нуждах ра­бочего класса, стоящий вне связи с главным вопросом о смысле человеческой жизни.
   Можно задаваться вопросами о совместимости христиан­ства с социализмом, но нельзя задаваться вопросом о том, что из двух выбирать: христианство или социализм?
  

Феодор Страхов.

  

4

  
   Анархисты правы во всем: и в отрицании существующего, и в утверждении того, что при существующих нравах ничего не может быть хуже насилия власти; но они грубо ошибают­ся, думая, что анархию можно установить революцией. Анар­хия установится, но установится только тем, что все больше и больше будет людей, которым будет не нужна защита прави­тельственной власти, и все больше и больше людей, которые будут стыдиться прилагать эту власть или принимать в ней участие.
  

5

  
   Я думаю, что мы прежде всего должны быть людьми, а уже потом подданными. Нежелательно воспитывать в себе уважение к закону такое же, как к добру. Закон никогда не делал людей более справедливыми, а, напротив, вследствие уважения к закону хорошие люди делаются исполнителями несправедливости.
  

Торо.

  

6

  
  
   Мы, люди, должны понимать, что все мы -- дети одного отца, призванные выполнять здесь, на земле, один общий закон; что каждый из нас должен жить не для себя, а для дру­гих; что цель жизни не в том, чтобы быть более или менее счастливым, а чтобы самому становиться и другим помогать быть более добродетельными; что бороться против неспра­ведливости и заблуждения всюду, где бы мы их ни встречали, есть не только наше право, но и наша обязанность, -- обязан­ность всей нашей жизни, пренебрегать или нарушать кото­рую мы не можем, не впадая в тяжелый грех.
  

Иосиф Мадзини.

  

7

  
   Анархия не значит отсутствие учреждений, а только от­сутствие таких учреждений, которым заставляют людей под­чиняться насильно. Казалось бы, что иначе как без насилия и не могло и не должно бы быть устроено общество существ, одаренных разумом.
  

8

  
   Социальная задача не знает границ.
  

Виктор Гюго.

  

------------

  
   Признавая ложные и насильнические законы и подчиняясь им, нельзя не только установить правду, но и уменьшить не­правду.
  
  

НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

ПОВРЕЖДЕННЫЙ

  
   Когда я пришел в гостиницу, на дворе уже было очень жарко, я сел на балконе. Перед глазами тянулась длинной ниткой обожженная солнцем дорога; она шла у самого моря, по узенькой нарезке, огибавшей гору. Мулы, звоня бубенчи­ками и украшенные красными кисточками, везли бочонки вина, осторожно переступая с ноги на ногу; медленное шест­вие их нарушилось дорожной каретой, почтальон хлопал би­чом и кричал, мулы жались к скалистой стене, возчики бра­нились, карета, покрытая густыми слоями пыли, приближа­лась больше и больше и остановилась под балконом, на котором я сидел. Почтальон соскочил с лошади и стал откла­дывать; толстый трактирщик в фуражке национальной гвар­дии отворил дверцы и два раза приветствовал княжеским ти­тулом сидевших в карете, прежде нежели слуга, спавший на козлах, пришел в себя и, потягиваясь, сошел на землю.
   "Так спят на козлах и так аппетитно тянутся только рус­ские слуги", подумал я и пристально посмотрел на его лицо, русые усы, сделавшиеся светло-бурыми от пыли, широкий нос, бакенбарды, пущенные прямо в усы на половине лица, и особый национальный характер всех его приемов убедили меня окончательно, что почтенный незнакомец был родом из какой-нибудь тамбовской, пензенской или симбирской пе­редней. Как ни философствуй и ни клевещи на себя, но есть что-то шевелящееся в сердце, когда вдруг неожиданно встре­чаешь в дальней дали своих соотечественников. Между тем из кареты выскочил человек лет тридцати с сытым, здоровым и веселым видом, который дает беззаботность, славное пище­варение и не излишне развитые нервы. Он посадил на нос верховые очки, висевшие на шнурке, посмотрел направо, по­смотрел налево и с детским простодушием закричал спутнику в карете:
   -- Чудо какое место, ей-богу, прелесть! Вот Италия, так Италия, небо-то, небо синее, яхонт! Отсюда начинается Ита­лия!
   -- Вы это шестой раз говорите с Авиньона, -- заметил его товарищ усталым и нервным голосом, медленно выходя из кареты.
   Это был худощавый, высокий человек, гораздо постарше первого, он почти весь был одного цвета, на нем было светло-зеленое пальто, фуражка из небеленого батиста, под цвет бе­локурым волосам, покрытым пылью, слабые глаза его оттеня­лись светлыми ресницами, и наконец, лицо завялое и болез­ненное было больше изжелта-зеленоватое, нежели бледное.
   Печальная фигура посмотрела молча в ту сторону, в кото­рую показывал его товарищ, не выражая ни удивления, ни удовольствия.
   -- Ведь это все оливы, все оливы! -- продолжал молодой человек.
   -- Оливковая зелень прескучная и преоднообразная, -- возразил светло-зеленый товарищ, -- наши березовые рощи красивее. Молодой человек покачал головой, как будто хотел сказать: неисправим, хоть брось! и взглянул наверх. Лицо его по­казалось мне знакомо, но сколько я ни старался, я не мог припомнить, где я его видел. Русских вообще трудно узнавать в чужих краях, они в России ходят по-немецки без бороды, а в Европе по-русски -- отращивая с невероятной скоростью бороду.
   Мне не пришлось долго ломать головы. Молодой чело­век, с тем добродушием и с той беззаботной сытостью в выражении, с которыми радовался оливам, бежал ко мне и кричал по-русски.
   -- Вот не думал, не гадал, истинно говорят: гора с горой не сходится. Да вы меня, кажется, не узнаете? Старых знакомых забывать стали?
   -- Теперь-то очень узнаю, вы ужасно переменились, и борода, и растолстели, и похорошели, такие стали кровь с моло­ком.
   -- In corpore sano mens sana (1), -- отвечал он, от души сме­ясь и показывая ряд зубов, которым бы позавидовал волк. -- И вы переменились, постарели -- а что? жизнь-то кладет свои нарезки? Впрочем, мы четыре года не видались, много воды утекло с тех пор.
   -- Немало. Как вы сюда попали?
   -- Еду с больным.
   Это был лекарь Московского университета, исправляв­ший некогда должность прозектора, лет пять перед тем я за­нимался анатомией и тогда познакомился с ним. Он был доб­рый, услужливый малый, необыкновенно прилежный, усерд­но занимавшийся наукою а livre ouvert, т. е. никогда не ломая себе головы ни над одним вопросом, который не был разре­шен другими, но отлично знавший все разрешенные вопро­сы.
  
   (1) [В здоровом теле здоровый дух]
  
   -- А! так этот зеленый товарищ ваш больной. Куда же вы его дели?
   -- Это такой экземпляр, что и в Италии у вас не скоро сы­щешь. Вот чудак-то! Машина была хороша, да немного по­вредилась (при этом он пальцем показал на лоб), я и чиню ее теперь. Он шел сюда, да черт меня дернул сказать, что я вас знаю, он перепугался, -- ипохондрия, доходящая до мании. Иногда он целые дни молчит, а иногда говорит, говорит такие вещи -- ну просто волос дыбом становится: все отвергает, все; оно уж этак через край, я сам, знаете, не очень бабьим сказкам верю, однако все же есть что-то. Впрочем, он претихий и предобрый. Ему ехать за границу вовсе не хотелось. Родные уговорили, знаете, с рук долой, ну да и языка-то его побаивались -- лакеи, дворники -- все на откупу у поли­ции, -- поди там оправдывайся. Ему хотелось в деревню, а именье у него с сестрой неделеное, та и перепугалась, -- ком­мунизм будет мужикам проповедывать, тут и собирай недо­имку. Наконец он согласился ехать, только непременно в южную Италию, -- Magna Graecia! Отправляется в Калабрию и ваш покорный слуга с ним в качестве лейб-медика. Поми­луйте, что за место, там кроме бандитов да попов человека не найдешь. Я вот проездом в Марсели купил себе пистолет-ре­вольвер, -- знаете, четыре ствола так повертываются?
   -- Знаю. Однако же должность ваша не из самых весе­лых -- быть беспрестанно с сумасшедшим.
   -- Ведь он не в самом деле на стену лезет или кусается. Он меня даже любит по-своему, хотя и не дает слова сказать, чтобы не возразить. Я, впрочем, совершенно доволен, полу­чаю тысячу серебром в год на всем готовом, даже сигарок не покупаю. Он очень деликатен, что до этого касается. Чего-нибудь стоит и то, что на свет посмотришь. Да, послушайте, надобно вам показать моего чудака, я притащу моего пациен­та, ну, что вам в самом деле, через час разъедетесь, он предобрейший человек и был бы преумный.
   -- Если бы не сошел с ума.
   -- Это несчастье вам, ей-богу, все равно, а ему рассеяние и нужно и полезно.
   -- Вы уже меня начинаете употреблять с фармацевтичес­кими целями, -- заметил я, но лекарь уже летел по коридору.
   Я не подчинился бы его желанию и его русской распоря­дительности чужой волей, но меня интересовал светло-зеле­ный коммунист-помещик, и я остался его ждать. Он взошел робко и застенчиво, кланялся мне как-то больше, нежели нужно, и нервно улыбался. Чрезвычайно подвижные муску­лы лица придавали странное и неуловимое колебание его чертам, которые беспрерывно менялись и переходили из грустно-печального в насмешливое, а иногда даже в просто­ватое выражение. В его глазах, по большей части никуда не смотревших, была заметна привычка сосредоточенности и большая внутренняя работа, подтверждавшаяся морщинами на лбу, которые все были сдвинуты над бровями. Недаром и не в один год мозг выдавил через костяную оболочку свою такой лоб и с такими морщинами, недаром и мускулы лица сделались такими подвижными.
   -- Евгений Николаевич, -- говорил ему лекарь, -- по­звольте вас познакомить, -- представьте, какой странный случай, вот где встретился -- старый приятель, с которым вместе кошек и собак резали.
   Евгений Николаевич улыбался и бормотал:
   -- Очень рад -- случай... так неожиданно... вы извините.
   -- А помните, -- продолжал лекарь, -- как мы собачонке сторожа Сычева перерезали пневмогастрический нерв, -- за­кашляла голубушка.
   Евгений Николаевич сделал гримасу, посмотрел в окно и, откашлянув раза два, спросил меня:
   -- Вы давно изволили оставить Россию?
   -- Пятый год.
   -- И ничего, привыкаете к здешней жизни? -- спросил Евгений Николаевич и покраснел.
   -- Ничего.
   -- Да-с, но очень неприятная, скучная жизнь за границей.
   -- И в границах, -- прибавил развязный лекарь.
   Вдруг, чего я никак не ожидал, мой Евгений Николаевич покатился со смеху и наконец после долгих усилий успел на­столько успокоиться, чтобы сказать прерывающимся голо­сом:
   -- Вот Филипп Данилович все со мной спорит. Ха-ха-ха! Я говорю, что земной шар или неудавшаяся планета, или больная, а он говорит, что это пустяки. Как же после этого объяснить, что за границей и дома жить скучно, противно? -- И он опять расхохотался до того, что жилы на лбу налились кровью.
   Лекарь лукаво подмигнул мне с таким видом превосход­ства, что мне стало его ужасно жаль.
   -- Отчего же не быть больным планетам, -- спросил пресерьезно Евгений Николаевич, -- если есть больные люди?
   -- Оттого, -- отвечал лекарь за меня, -- что планета не чувствует, где нет нервов, там нет и боли.
   -- А мы с вами что? Да для болезни нервов и не нужно, -- бывает же виноград болен и картофель? Я того и смотрю, что земной шар или лопнет, или сорвется с орбиты, полетит. Как это будет странно -- и Калабрия, и Николай Павлович с зим­ним дворцом, и мы с вами, Филипп Данилович, все полетит, и вашего пистолета не нужно будет.
   Он снова расхохотался и в ту же минуту продолжал со страстной настойчивостью, обращаясь ко мне:
   -- Так жить нельзя. Ведь это, очевидно, надобно, чтобы что-нибудь да сделалось, лучше планете сызнова начать; на­стоящее развитие очень неудачно, есть какой-то фаут. При составе, что ли, или когда месяц отделялся, что-то не слади­лось, все идет с тех пор не так, как следует. Сначала болезни были острые, каков был жар внутренний во время геологи­ческих переворотов! Жизнь взяла верх, но болезнь оставила следы. Равновесие потеряно, планета мечется из стороны в сторону. Сначала ударилась в количественную нелепость: ну, пошли ящерицы с дом величины, папоротники такие, что одним листом экзерциргаус покрыть можно, -- ну, разумеет­ся, все это перемерло. Как же таким нелепостям жить? Те­перь в качественную сторону пошло -- еще хуже -- мозг, мозг, нервы развивались, развивались до того, что ум за разум зашел. История сгубит человека, вы что хотите говорите, а увидите -- сгубит!
   После этой выходки Евгений Николаевич замолчал. Подали завтрак, он очень мало ел, очень мало пил и во все время ничего не говорил, кроме "да" и "нет". Перед кон­цом завтрака он спросил бордо, налил рюмку, отведал и по­ставил ее с отвращением.
   -- Что, -- спросил лекарь, -- видно, скверное?
   -- Скверное, -- отвечал пациент, и лекарь принялся сты­дить трактирщика, бранить слугу, удивляться корыстолюбию людей, их эгоизму, упрекал в том, что трактирщики берут 35 процентов и все-таки обманывают.
   Евгений Николаевич равнодушно заметил, что он не по­нимает, за что сердится лекарь, что он с своей стороны не видит, отчего трактирщику не брать 65 процентов, если он может, и что он очень умно делает, продавая скверное вино, пока его покупают. Этим нравственным замечанием кончил­ся наш завтрак.
  

______________

  
   Поврежденный с самого первого разговора удивил меня независимою отвагой своего больного ума. Он был явным образом "надломлен", и, хотя лекарь уверял меня, что он во всю жизнь не имел ни большого несчастья, ни больших потрясений, я плохо верил в психологию моего доброго прозектора.
   Мы поехали вместе в Геную и остановились в одном из дворцов, разжалованном в наш мещанский век в отель. Евгений Николаевич не показывал ни особенного интереса к моим беседам, ни особенного отвращения от них. С доктором он беспрестанно спорил.
   Когда темные минуты ипохондрии подавляли его, он уда­лялся, запирался в комнате, редко выходил, был желто-бле­ден, дрожал, как в ознобе, а иногда, казалось, глаза его были заплаканы. Лекарь побаивался за его жизнь, брал глупые предосторожности, удалял бритвы и пистолеты, мучил боль­ного разводящими и ослабляющими нервы лекарствами, сажал его в теплую ванну с ароматической травой. Тот слу­шался с желчной и озлобленной страдательностью, возражая на все и все исполняя, как избалованное дитя.
   В светлые минуты он был тих, мало говорил, но вдруг речь его неслась как из прорвавшейся плотины, прерываемая спазматическим смехом и нервным сжатием горла, и потом, скошенная середь дороги, она останавливалась, оставляя слу­шавшего в тоскливом раздумье. Его странные парадоксаль­ные выходки казались ему легкими, как таблица умножения. Взгляд его действительно был верен и последователен тем произвольным началам, которые он брал за основу.