# Воспоминания об А. Н. Толстом

Лидия Варковицкая

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ А. Н. Толстом


СБОРНИК


М., "Советский Писатель", 1973


## ЛИДИЯ ВАРКОВИЦКАЯ


В ту пору, в конце двадцатых годов, город Пушкин назывался Детским Селом.

Детское Село, расположенное на высоком, сухом месте неподалеку от Ленинграда, окруженное тремя великолепными парками, казалось, самой природой было предназначено стать детской здравницей.

На одной из широких тенистых улиц там помещался санаторий-школа для туберкулезных детей.

Я часто приезжала туда навещать свою дочку. Иногда, бывая в Детском, я заходила и к Алексею Николаевичу Толстому. У меня, как редактора литературно-художественного отдела Государственного издательства, всегда было какое-нибудь к нему спешное дело.

Впервые в ГИЗе издавалось собрание его сочинений, и очень опасно было на лишние сутки оставлять корректуру в руках такого безудержного "правщика".

Иногда, уже отослав гранки или листы в редакцию, Толстой внезапно появлялся в Ленинграде, запыхавшись (лифт частенько не работал), подымался на шестой этаж и начинал уговаривать меня или Илью Александровича Груздева выбросить на какой-нибудь седьмой странице все от первой до шестнадцатой строки, а вместо этого вставить вот это -- и Алексей Николаевич подавал бумажку, где его крупным, красивым, удивительно четким почерком было написано несколько строчек, которые по техническим причинам ни в коем случае нельзя было уже вставить. Все же иногда удавалось невозможное. Ловили на полдороге курьерш, мчались в типографию, уламывали техредакторов.

...И вот как-то раз, беседуя в саншколе с ребятами, я, на свою беду, сказала, что хорошо было бы пригласить в гости Алексея Николаевича Толстого -- он ведь так замечательно читает свои рассказы.

Эти слова были как искра, упавшая на сухой хворост. Меня стали усиленно уговаривать "закинуть удочку", то есть узнать у Толстого, примет ли он ребят, если они придут его приглашать.

Зная, как много работает Алексей Николаевич, как много у него всевозможных дел, я с опаской приступила к этому поручению. Но, к моей великой радости, Толстой, ни минуты не раздумывая, сказал:

-- Пусть приглашают. Я еще попробую Вячеслава Яковлевича с собой привести.

Вскоре к Толстому направилась депутация из трех семиклассниц. Но, увы, они пришли не вовремя. Алексей Николаевич принимал ванну, а ждать девочки не могли, они торопились к обеду -- дисциплина в саншколе была строгая. Конечно, Толстой мог бы через кого-нибудь из домашних передать, что он принимает приглашение, но Алексей Николаевич отлично понимал детскую психологию. Он знал, что ребятам необходимо услышать ответ от него лично, иначе они будут глубоко разочарованы, и он нашел быстрый и простой выход. Делегацию попросили в коридорчик, к дверям ванной, и между писателем и детьми произошел через дверь вполне официальный и деловой разговор. В следующую пятницу, к семи часам тридцати минутам Толстой обещал быть в саншколе.

-- Возможно,-- сказал он,-- что со мной придет и Вячеслав Яковлевич Шишков. Только пусть кто-нибудь за нами зайдет.

Меня просили зайти за писателем. Я согласилась.

...Погода в тот день была отвратительная. С утра валил густой мокрый снег. А пока я ехала до Детского Села и добиралась до саншколы, разыгралась настоящая метель.

В саншколе меня ожидала ужасная новость. Надо же было так случиться, что в этот самый день, на этот самый час, совершенно внезапно, в райздрав, на какой-то весьма важный, внеочередной доклад был вызван не только медицинский, но и весь воспитательский персонал школы. Кроме детей в санатории оставались только две нянечки.

Педагоги были вынуждены объявить ребятам, что вечер состояться не может. Надо просить Толстого, чтобы он пришел когда-нибудь в другой раз. Но тут поднялся такой вопль, такие жалобные стоны и негодующие возгласы, что взрослые капитулировали. Хорошо, пусть вечер состоится, только старшие школьники должны обещать образцово вести себя и следить за малышами.

И вот, наконец, все взрослые, к великому удовольствию ребят, удалились.

Пора было и мне идти за Толстым. Едва я вышла на улицу, как ветер чуть не свалил меня с ног. Снег слепил глаза. На тротуарах было так скользко, что пришлось идти по мостовой. Переходя бульвар недалеко от саншколы, я едва не попала под лошадь.

...В доме у Толстых не светилось ни одного окошка. На звонок никто не открывал. Я решила, что Алексей Николаевич у Шишковых, которые жили почти рядом, но и там мне сказали, что Толстой не заходил, а Вячеслава Яковлевича давно нет дома.

Я медленно возвращалась в саншколу, оттягивая минуту встречи с детьми. Я ясно представляла себе, с каким нетерпением они ждут писателей, как прихорашиваются девочки, как поминутно кто-нибудь подбегает к дверям: не идут ли гости... А мне предстояло вернуться и сказать: "Ничего не будет, вечер не состоится". Это было ужасно!

Оба здания саншколы были погружены во мрак. Светились только окна клуба, бывшей домовой церкви. Должно быть, все ребята были уже там. В длинном коридоре, ведущем в клуб, было абсолютно темно и необыкновенно тихо. И чем дальше я продвигалась, тем более странной казалась мне эта тишина.

И вдруг я замерла. Ко мне ясно донесся знакомый, сочный, невозмутимо спокойный голос Алексея Николаевича.

Часто бывает так: где-то включено радио, слов не разобрать, но каждому на слух понятно, что идет передача для взрослых. Но вот голос диктора делается слащаво-приторным, неестественно проникновенным,-- значит, началась детская передача. Как же читал Толстой? Прежде всего, не делая никакой разницы между детской и взрослой аудиторией.

Мне посчастливилось слышать, как он читал еще в рукописи свой "Золотой ключик". Чтение происходило на квартире художника Б. Малаховского, который иллюстрировал первое издание этой книги.

Алексей Николаевич сидел за большим обеденным столом, рядом с художником, который пробовал делать наброски будущих рисунков, но ему это плохо удавалось, потому что и он сам и все присутствующие безудержно хохотали. Не было никакой возможности не смеяться. Не смеялся один только автор. Выражение его лица было благожелательным и безмятежным. Он откладывал в сторону лист за листом, выпивал глоток-другой вина и продолжал ровным, спокойным голосом повествовать о необыкновенных приключениях остроносого Буратино, прекрасной Мальвины, пуделя Артемона, лисы Алисы и кота Базилио.

Часы отзванивали час за часом, уже наступил рассвет, а мы, взрослые люди, сидели как очарованные и слушали детскую сказку.

Толстой, читая, не очень побышал голос, не понижал его до шепота, не декламировал, не старался разжалобить или рассмешить. Он внятно, просто, очень тонко акцентируя, доносил свой великолепный текст до слушателя. И текст именно оттого, что Толстой ничего в нем не выпячивал, не подчеркивал, а подавал его просто, без нажимов, был понятней и доходчивей. У Алексея Николаевича как чтеца было еще одно великое достоинство -- удивительно приятный бархатный тембр голоса. Голос этот всегда звучал красиво, свободно, непринужденно.

Таким он мне и послышался в темном коридоре саншколы. Стараясь идти как можно тише, я добралась до неплотно закрытых дверей клуба и заглянула в щелку.

На возвышении, где раньше был алтарь, за столом сидели Толстой и Шишков. Вячеслав Яковлевич, как я потом узнала, свою программу уже отчитал и теперь, как все остальные слушатели, был полон внимания и радости.

Старшие дети сидели на скамейках в зале, а малыши тут же возле стола на полу. И надо было видеть их лица. Они ясно выражали любовь к храброму Мите Стрельникову и глубокую ненависть к хулигану Васе Табуреткину.

"Тогда Митя вспомнил,-- читал Толстой,-- находчивость капитана Гаттераса, вспомнил, что ему, как председателю санитарной комиссии, члену учкома и секретарю стенгазеты, пятиться нельзя. Он схватил Хама за шиворот, не обращая внимания на вой и на острые когти, оттащил Снежка и швырнул его в окно на Ваську".

Тут слушатели, не сдержав восторга, захлопали. Ура! Ура!

"Обезумевший от злости кот,-- читал Толстой,-- вцепился Ваське в голову, и оба они покатились в глубину комнаты. Васька старался отодрать кота. Но не тут-то было. Хам царапался и кусался, плевал в лицо, рвал на Ваське рубашку".

Теперь все слушатели заливались злорадным смехом. Вместе с ребятами смеялся и радовался Шишков.

"И тогда весь двор с удивлением узнал,-- ровным бесстрастным голосом сообщал Толстой,-- что непобедимый хулиган Табуреткин просто жалкий трус. Он метался и катался вместе с котом по комнате и орал громче всех.

-- Ой!.. Спаси-иите! Бешшшеный кот!"

Я открыла дверь и шагнула в зал. Никто, кроме Толстого, этого не заметил, так громко все хохотали и хлопали в ладоши.

Алексей Николаевич прочел еще два отрывка из "Детства Никиты" и под веселый гром аплодисментов встал, дождался тишины и сказал:

-- Мы с Вячеславом Яковлевичем благодарим вас за прием. Теперь вам пора спать, а нам -- домой.

На улицу мы вышли вместе, и тут я узнала, что в экипаже с поднятым верхом, под который я чуть не угодила, переходя бульвар, сидели Толстой и Шишков. Они были уверены, что в такую погоду я за ними не зайду,-- тогда они послали за извозчиком и велели везти себя в саншколу.

1958