# Воспоминания об А. Н. Толстом

Лев Никулин

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ А. Н. Толстом


СБОРНИК


М., "Советский Писатель", 1973


## ЛЕВ НИКУЛИН


В 1910 году в Севастополе, в редакции либеральной газеты "Крымский вестник", редактор показал мне только что вышедший номер журнала и с удивлением сказал:

-- Еще один Толстой. К тому же Алексей... и, кажется, талантливый.

Он показал мне журнал под названием "Аполлон" и прочитал вслух:

-- "Граф А. Н. Толстой. Неделя в Турепете".

В том же году, в Севастополе, афиша кинотеатра "Ренессанс" известила о литературном вечере. Участвовали в этом вечере поэт-символист Максимилиан Волошин и А. Н. Толстой.

После Волошина на сцену вышел розовый, уже несколько полнеющий молодой человек, остриженный по-русски в скобку. Он читал рассказ о заволжских помещиках, об их диком, густом зверином быте.

От этих трагикомических рассказов веяло жизнерадостностью, убеждением, что мрачные картины бытия в глухомани уйдут в прошлое и омерзительному быту не устоять против новой, рвущейся к свету жизни.

В зале было немного публики, по большей части случайной и недоумевающей. Алексей Николаевич впоследствии >с прелестным юмором описывал этот вечер, описывал с точностью в подробностях.

Читал он не очень внятно, как бы для себя, а не для слушателей, однако именно он, Алексей Николаевич Толстой, был единственным радующим явлением вечера, притом явлением литературным в полном смысле слова, своеобразным и смелым, нарушающим литературную моду тех лет.

Кажется, ничего нового нельзя было рассказать об уходящем усадебном быте, к тому же этот быт был бессовестно идеализирован в стихах эстетствующих поэтов, был идеализирован и художниками, рисовавшими аллеи усадебных парков, залы и гостиные помещичьих домов, барышень в кринолинах у пруда.

И вдруг звероподобное уездное дворянство со всем его безобразием, пьянством! Как это было далеко от слащавых пейзажей того времени и елейных стихов!

В дореволюционной Москве в кругу молодых литераторов Алексея Николаевича любили за то, что, несмотря на титул, он был удивительно прост в обращении, благожелателен, добродушен. Демократизм, непринужденность Алексея Николаевича, его простота в обращении многих несколько удивляли, потому что в начале своей литературной деятельности писатель был близок к эстетскому кружку журнала "Аполлон", там группировались светские литераторы, ратовавшие за "искусство для искусства".

В его голосе, в манере разговора, в раскатистом смехе угадывалась талантливая, широкая натура хорошего русского человека. Его признали даже в солидном "профессорском" органе, "Русских ведомостях",-- впрочем, это нисколько ему не льстило. Алексея Николаевича с нетерпением ждали в литературных кружках, или, как их тогда называли, литературных салонах. Там можно было видеть современников Алексея Николаевича, это были И. Г. Эренбург, Владимир Лидии, В. М. Инбер, а в годы первой мировой войны писатель Андрей Соболь, бежавший из Сибири политический каторжанин.

Часто думаешь, как мог Алексей Николаевич, воспитанный в среде, далеко стоявшей от народа, так глубокой верно знать народ, чувствовать его чаянья, его нужды, любить его всем сердцем, быть -с ним всеми помыслами.

На этот вопрос отвечает нам все его творчество, произведения, написанные человеком благородной искренности, правды и блестящего таланта, и, разумеется, он, написавший "Детство Никиты", "Хождение по мукам" и поразительного "Петра", не <мог жить нигде, кроме России, вдали от родины, от народа, который был ему близок, несмотря на графский титул, воспитание и молодые годы, прожитые среди далеких от народа людей.

Язык произведений Толстого -- это язык народа, чистый, красочный, полнокровный. Его живую речь можно было слушать часами, то неудержимо смеясь, то вдумываясь в иную как бы случайно уроненную глубокую по мысли фразу. А между тем Алексей Николаевич говорил, как бы не думая, слова ложились прелестной вязью; о чем бы он ни рассказывал, каждая деталь вставала перед вами рельефно, зримо, и всегда это было что-то своеобразное, забавное, взятое откуда-то из давно забытого прошлого, из того, что он увидел мимоходом и только он мог подметить зорким глазом писателя и запомнить.

Бывать у Алексея Николаевича было наслаждением. Он любил огорошить гостя неожиданной мистификацией, забавно придуманной шуткой, рассказом о невероятном происшествии, тут же выдуманном им. Он страстно любил жизнь, был на редкость гостеприимен, общителен, жизнерадостен и весел даже на пороге старости.

С первого взгляда не верилось, что это один из самых плодовитых и работоспособных тружеников-писателей. Я видел его за машинкой, вокруг лежали открытые книги, заметки на листках. Он выстукивал слово за словом, иногда улыбнувшись тому, что пришло ему только что в голову, и так рождались искрящиеся юмором диалоги, так рождался музыкальный повествовательный ритм романа "Петр Первый", часто и легко меняющийся, полный живости, блеска и юмора. Так рождалось правдивое и твердое искусство, которое увидел в "Петре Первом" Ромен Роллан.

Алексей Николаевич сам указал источник этого искусства, когда говорил, что стать историческим писателем ему помогло учение Маркса и Энгельса, что оно было для него ключом к правдивому воссозданию сложнейших исторических образов. И это была чистая правда. Достаточно сравнить страницы превосходного романа о Петре с первыми опытами исторического романа, которые опубликовал Алексей Николаевич до революции, хотя бы с рассказом "День Петра". В первых опытах не было основы, не было идейного стержня, были несколько зыбкие, импрессионистские домыслы на тему о петровском времени, хотя и радующие блестками таланта.

В 1933 году автор этих строк получил письмо от А. М. Горького. В этом письме, касающемся моего приезда в Сорренто в Италию, где тогда в зимние месяцы жил Алексей Максимович, была такая приписка:

"Смерть Лефорта" читал в "Огоньке", отлично сделано. Он, Алеша, талантливейшая человечина, что уж и говорить? Ему бы надобно постареть немножко для более спокойной и серьезной работы. Много он может сделать".

В то время роман Толстого еще не был опубликован полностью, и отрывок из "Петра Первого" -- "Смерть Лефорта" -- появился в печати впервые. Трогательно было отеческое внимание Горького к Алексею Николаевичу именно в те времена, когда критика часто и незаслуженно клевала Алексея Николаевича. А вообще критика даже не заметила отрывка из "Петра".

Горький же приметил его сразу и радовался тому, что в советской литературе рождается подлинный, высокохудожественный исторический роман. Впоследствии он написал об этом тотчас после опубликования "Петра Первого".

Те, кому доводилось встречать Алексея Николаевича у Горького, разумеется, видели, с каким вниманием, теплотой, симпатией относился Алексей Максимович к Толстому. Горький ценил соль его устных рассказов, любил его жизнерадостный юмор, отражение редкого писательского дарования, оно, Можно сказать, выплескивалось, переливалось через край и пленяло окружающих.

Был у Алексея Николаевича и особый артистический талант. Покойный знаменитый артист Художественного театра Иван Михайлович Москвин и Алексей Николаевич однажды изображали сценку-импровизацию -- разговор обжоры купца с поваром. Купца изображал Алексей Николаевич, повара -- Москвин. Этот остроумный вариант рассказа Чехова "Сирена" кончался тем, что купец, которому доктор прописал диету, заказывал "самую легкую пищу" -- ботвинью, бараний бок с кашей и гуся с яблоками.

Сколько было и этой тотчас забытой Алексеем Николаевичем импровизации зорко подмеченных черточек старого быта!

В 1935 году, возвращаясь из Франции в Москву, я остановился в Варшаве, задержался на день, чтобы встретиться с группой наших писателей, едущих в Париж. На вокзале я встретил товарищей и с большим удовольствием разглядел в окне вагона внушительную фигуру Алексея Николаевича. Он остановился на одну ночь в той же гостинице, где я жил, на Иерусалимских аллеях. Мы провели вечер и ночь в Варшаве, это было время "санации", владычества группы "полковников", бывших сподвижников Пилсудского. Мы бродили по оживленной Маршалковской, Краковскому предместью, потом вернулись на Иерусалимские аллеи и вышли к Висле. Долго стояли на мосту и смотрели на город в огнях. Это была Варшава, которой уже нет, на ее развалинах теперь вырос новый город, кипит новая, вольная жизнь.

Алексей Николаевич размышлял вслух о событиях, началась война в Абиссинии, и Толстой с презрением говорил о головорезах Муссолини, сжигающих ипритовыми бомбами абиссинские хижины, убивающих женщин, детей, стариков.

В Париж Алексей Николаевич ехал через Австрию и Швейцарию, чтобы миновать гитлеровскую "третью империю". Когда он говорил о фашизме, на его добродушном лице выступа та гримаса отвращения и в голосе появлялись непривычные для него суровые ноты. Это был Толстой -- мужественный патриот, проникнутый ненавистью к захватчикам, к убийцам беззащитных людей.

Толстой, который позднее, в годы суровых военных испытаний, писал страстные, гневные статьи, призывающие народ к подвигам во имя защиты Родины и свободы.

Помню, как любовно, с какой теплотой обратились в его сторону все взоры в зале заседаний Большого Кремлевского дворца, когда с трибуны съезда Советов были произнесены слова о бывшем графе Алексее Николаевиче Толстом, заслужившем любовь и признание народа.

С каким достоинством Алексей Николаевич носил на груди знак депутата Верховного Совета СССР, с какой охотой и сознанием долга он исполнял обязанности депутата.

В дни войны я видел Алексея Николаевича не раз после того, как он возвращался из освобожденных городов и областей. Он ездил туда как член Комиссии по расследованию фашистских зверств.

Это был для него долг, особенно трудный для человека большого сердца, широкой русской доброты, но так было нужно, этого требовало общественное мнение мира, и мы не слышали от него жалоб на тяжесть и непривычность такого рода поручений.

Он был верный сын своей Родины, один из лучших писателей Советской страны, любимец миллионов читателей.

Его любили потому, что он переносил своих читателей в созданный им сложный духовный мир своих героев, тонко и нежно рисовал образы прекрасных женщин и храбрых и скромных людей нашего времени. Однако он умел безжалостно осмеять, изобличить мелкую душонку обывателя, мещанина, в немногих словах очаровывал нас картинами русской природы. После, казалось, неповторимого "Детства" Льва Толстого он написал "Детство Никиты" -- трогательное, полное света и радости своеобразное произведение.

"Много он может сделать",-- сказал об Алексее Николаевиче Толстом Горький. И он много сделал для нашей литературы, сделал бы еще больше, если бы смерть не оборвала эту творческую кипучую жизнь. Талант его все расцветал, все крепнул, это можно видеть по последним главам, увы, незавершенного "Петра Первого".

"-- Не будет тебе чести от меня,-- негромко проговорил Петр.-- Глупец! Старый волк! Упрямец, хищник...-- и метнул взгляд на полковника Рена.-- Отведи его в тюрьму, пешим через весь город, дабы увидел печальное дело рук своих..."

На этом остановилось золотое перо Алексея Николаевича. Эти последние написанные его рукой строки обращены к жестокому шведскому военачальнику Горну, вызвавшему бессмысленное кровопролитие в Нарве, вместе с тем они обращены "о всем бесчеловечным, тупым кровопийцам, к поджигателям войны, которых ненавидел, презирал замечательный русский писатель Алексей Николаевич Толстой.

Это был человек волшебного полета мысли, его мысль уносила нас то в петровскую Русь, то в заволжскую усадьбу, то в фантастический мир Аэлиты, то в сказочный мир деревянного человечка Буратино, то в донскую станицу, где в огне и крови рождалась новая, социалистическая Россия.

Это был писатель, как говорилось когда-то, милостью божьей, истинный художник слова нашей советской литературы, незабвенный и любимый.

Люди нашего поколения, те, кто имел радость знать Алексея Николаевича, могут считать себя не обойденными-- он весь был веселье, молодость, энергия, жизнь, и притом какой это был горячий, чудесный и светлый талант!

1956