# Воспоминания об А. Н. Толстом

Ираклий Андроников

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ А. Н. Толстом


СБОРНИК


М., "Советский Писатель", 1973


## ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ


1


В мае 1939 года Алексей Николаевич Толстой собрался на один день в Ярославль: в Театре имени Волкова впервые шел его "Петр Первый". Толстой пригласил меня поехать с ним.

-- В машине есть одно место,-- сказал он мне по телефону,-- едем мы с Людмилой, Тихонов Александр Николаевич и режиссер Лещенко. Застегнись и выходи к воротам. Мы заезжаем за тобой...

За все двадцать лет, что я знал Алексея Николаевича, никогда еще характер его не раскрывался для меня с такой полнотой, как тогда, в этой поездке.

...Он сидел рядом с шофером, в очках, с трубкой, сосредоточенный, серьезный, пожалуй даже чуть-чуть суровый: на вопросы отвечал коротко, на разговоры и смех не обращал никакого внимания.

С утра он часто бывал в таком состоянии, потому что привык в эти часы работать. А работал он ежедневно. Каждый раз писал не менее двух страниц на машинке и даже в том случае, если вынужден был утром куда-то ехать, старался написать хотя бы несколько фраз, чтобы не терять ритма работы. И теперь, в машине, он что-то обдумывал молча. А дома, бывало, из кабинета его доносятся фразы -- Толстой произносит их на разные лады. Он потом объяснял:

-- Это большая наука -- завывать, гримасничать, разговаривать с призраками и бегать по кабинету. Очень важно проверять написанное на слух... Стыдного тут ничего нет -- домашние скоро привыкают...

Когда он творил, его трудно было отвлечь. То, что в данную минуту рождалось, было для него самым важным. Он говорил, что когда садится писать -- чувствует: от этого зависит жизнь или смерть. И объяснял, что без такого чувства нельзя быть художником.

Но вот мы проехали Загорск, пошли места новые, незнакомые,-- и Толстой словно преобразился. Поминутно выходил из машины и с огромной любознательностью, с каким-то детским удивлением, с мудрым вниманием, мигая, неторопливо и сосредоточенно рассматривал (именно рассматривал!) расстилавшуюся по обе стороны дороги переяславскую землю -- каждую избу с коньком, колхозный клуб, новое здание почты, старую колокольню, кривую березу на обочине, сверкающие после дождя лужи и безбрежную даль озера... То восхищенно хохотнет, то замечтается или пожмет в удивлении плечами. Он впитывал в себя явления сквозь глаза, уши, сквозь кожу вливалась в него эта окружавшая жизнь, этот светло-зеленый мир.

-- Перестаньте трещать,-- говорил он, сердито оборачиваясь к нам.-- Поглядите, какая красота удивительная... Непонятно, почему мы сюда не ездим никогда? И живем под Москвой, когда жить нужно только здесь. Я лично переезжаю сюда, покупаю два сруба простых, и можете ездить ко мне в гости...

-- Ты на спектакль опоздаешь.

-- Я лично не опоздаю, потому что не собираюсь отсюда уезжать.

Тем не менее через минуту мы едем.

-- Стой! Секунду!-- Алексей Николаевич распахивает дверцу машины и распрямляется, большой, крупный, дородный.-- Красивее этого места я в жизни ничего не видел. Можете ехать без меня...

Вы знаете -- он говорил это в шутку, а чувствовал всерьез. С каждым поворотом дороги места казались ему все лучше и краше. Он жалел, что не жил здесь никогда. А через два года, в июне 1941-го, прочел я в "Правде" статью Толстого "Что мы защищаем" и вспомнил нашу поездку и эти частые остановки на ярославской дороге.

"Это -- моя родина, моя родная земля, мое отечество -- ив жизни нет горячее, глубже и священнее чувства, чем любовь к тебе..."

Озеро Неро на ярославской дороге. Подымающиеся из-за него строения и колокольни Ростова Великого напоминают Толстому очертания "острова Буяна в царстве славного Салтана", и он с увлечением говорит о пушкинских сказках, о Пушкине, о стихии русской народной речи. Проезжаем древний русский город Ростов -- он рассказывает о Петре, издавшем указ перелить на пушки колокола. И колокола гудят и поют в рассказе его, и кажется -- слышишь запах селитры и видишь пороховой дым, поднимающийся клубами, как на старинных картинках.

Изобразительная сила Толстого огромна. Он заставляет вас физически видеть читаемое: толщу древней кремлевской башни, рыжебородого солдата в серой папахе, сдирающего кожицу с куска колбасы, несущиеся в бой эскадроны -- гривы, согнутые спины, сверкающие клинки; вы слышите в его описаниях шелковый плеск волны, рассеченной носом моторной лодки, чуете вкус ледяной воды в ковшике, запах ночного костра, зябко ежитесь, окутанные молочным туманом. И все это дано у него в развитии, в движении.

Он считал, что предмет, о котором пишешь, нужно непременно видеть в движении, придавал большое значение жесту, говорил:

-- Пока не вижу жеста -- не слышу слова.

Способность видеть воображаемое он развил в себе до такой яркости, что иногда путал бывшее и выдуманное. Он даже писал об этом.

Записными книжками он почти никогда не пользовался.

-- Лучше,-- считал он,-- участвовать в жизни, чем записывать ее в книжку.

Он воплощался в своих героев, умел страдать и расти вместе с ними. Театральные режиссеры говорят, что роли в пьесах Толстого написаны так, словно он прежде сам сыграл каждую, провериз ее сценические свойства. Делился мыслями о работе над историческими романами,-- говорил об огромном количестве материала, который нужно охватить, систематизировать, выжать из него все ценное и главное, а потом "отвлечься от него, превратить его в память".


2


Гоголь в статье о Пушкине пишет, что в нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, с какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла. Если это определение можно относить к другим художникам слова, я отнесу его к Алексею Толстому. От Ивана Грозного и царя Петра до майора Дремова в рассказе "Русский характер"... Целую галерею русских характеров создал Толстой. Он отразил самые возвышенные свойства русского ума и души. А русский язык!.. Он любил его вдохновенно и знал, как может знать только народ и только народный писатель. Казалось, ему ведомы все оттенки всех ста тысяч слов, из которых состоит русский язык. Потому-то он мог взяться за редактирование записей русских народных сказок. Он отцеживал случайное, сводил в один текст лучшее, что было у разных сказителей, собирал народную мудрость в один вариант. А потом поступал с текстами сказок, как композиторы русские с народными песнями: пошлифует поверхность волшебного стекла, и оно становится только прозрачнее.

Языком чистым, сильным, простым, образным, гибким говорил и писал Толстой о языке русском. Как часто обращается он в статьях к языку советской литературы, к истории народа, воплощенной :в истории языка. Вспоминаю одно место из его доклада на Первом съезде писателей: "Грохот пушек и скорострельных митральез Пугачева, отлитых уральскими рабочими, слышен по всей Европе. Немного позже им отвечают пушки Конвента и удары гильотины... Грозы резолюции перекатываются в XIX век. Больше немыслимо жить, мечтая об аркадских пастушках и золотом веке. Молодой Пушкин черпает золотым ковшом народную речь, еще не остывшую от пугачевского пожара".

Как хорошо! В этой поэтической фразе какие масштабы у Пушкина богатырские! Как в сказке, черпает он золотым ковшом, и речь народная тоже отливает золотом, как раскаленные угли. Каждое слово здесь вызывает зрительные представления, усиливающие и поддерживающие свойства предыдущего слова. И пламя есть в этой фразе -- пламя революции, и жар творчества, и молодость Пушкина, и чистота пушкинской речи, и золотой ковш этот, как образ пушкинской поэзии, как синоним ее народности, емкости, великого совершенства ее формы.

Толстой поддерживал Горького в его борьбе за чистоту языка советской литературы, выступал с жаркими полемическими статьями. Олицетворением совершенства русской речи был для Толстого Пушкин. Да в нем самом есть многое идущее от пушкинской традиции, от классической русской литературы.


3


У него был большой масштаб, и ощущение общего дела литературы, и стремление поработать во всех жанрах. И при этом он был необычайно профессиональным писателем. Он сочинял романы, повести, рассказы, сказки, драмы, комедии, киносценарии, оперные либретто, писал статьи о литературе, театре, кино, об архитектуре и музыке, публицистические памфлеты, замечательные патриотические статьи, редактировал сочинения других. А в молодости писал стихи, выступал с вечерами художественного чтения, исполнял роли в собственных пьесах.

Им созданы замечательный исторический роман и драматические произведения об Иване Грозном и о Петре, он изобразил уходящее российское дворянство, воспел Великую Октябрьскую революцию, создал удивительную эпопею гражданской войны "Хождение по мукам", рассказы о героях Великой Отечественной войны. Стремясь заглянуть в будущее, он сочинил фантастический роман "Гиперболоид инженера Гарина", который, как показало время, не такой уж и фантастический. Он описывал жизнь советских людей и капиталистический Запад, его творческое воображение, словно ему тесно показалось на земном шаре, унесло в романе "Аэлита" межпланетный корабль инженера Лося на Марс... Прошлое. Настоящее. Будущее. Россия. Европа. Космическое пространство... Казалось, нет больших тем, неинтересных для этого большого писателя. И во всех произведениях он остается оптимистом: такая у него была любовь к жизни, к людям, к бытию.

Как подлинный художник, он обладал способностью видеть то, чего никто до него не замечал, слышать то, чего никто не услышал. Он умел видеть борьбу нового с отживающим, косным и с особенной силой показал это в произведениях, где обращался к материалу русской истории. Он сумел запечатлеть русское общество не в моментальных изображениях, а показать жизнь во времени, в движении, в развитии.

Алексей Толстой принадлежал к старшему поколению советских писателей. Он вступил в литературу в то время, когда реакционеры и ренегаты всех мастей, напуганные революцией 1905 года, выступали против русского освободительного движения, когда в литературных салонах проповедовались эстетские теории, звучала заумная речь.

Чутье большого художника-реалиста уберегло Толстого от влияния буржуазного декаданса. Он остался верен традициям классической русской литературы. Круг его чтения в детстве и юности -- Пушкин, Гоголь, Лев Толстой, Достоевский, Некрасов, Тургенев, Щедрин, Чехов. Шестнадцати лет Алексей Толстой прочел Горького и навсегда запомнил первое впечатление -- "поэзию простора, свободы, силы и радости жизни", почувствовал, что горьковские босяки были "передовыми зачинщиками нового века".


4


Первую известность Толстому принесла в 1910 году книга "Заволжье" -- сатира на вырождающееся дворянство, книга презрительная, полная тонкого и веселого юмора. Дворяне уже сошли с исторической арены. Толстой дописывает последнюю страницу их родословной. Вспомним картину предреволюционного Петрограда в романе "Сестры", начатом в 1919 году. Сразу, с первых страниц понятно, сколь чужды были Толстому российская буржуазия, эстетские салоны, модернисты, религиозно-метафизические споры... Повесть "Ибикус" -- замечательная сатира на белогвардейщину, памфлет на мещанство, олицетворенное в образе Семена Невзорова, он же Семилапид Навзораки, он же граф Симон де Незор. Этот трактирный завсегдатай, мещанин-пигмей, уголовник возмечтал о мировом господстве, о славе Наполеона. Ему, ночующему на грязных тротуарах Константинополя, мерещится, что он открывает богатый ресторан с отдельными кабинетами, женится на миллионерше. Он -- рычаг европейской политики, уже чудится ему, что он выгоняет из Европы всех русских, искореняет революционеров, "напускает террор на низшие классы", вешает за одно слово "революция", объявляет себя императором... И что же?-- мечты его начинают сбываться...

"Честность, стоящая за моим писательским креслом,-- заканчивает свою повесть Толстой,-- останавливает разбежавшуюся руку: "Товарищ, здесь ты начинаешь врать, остановись, поживем -- увидим..."

Писатель поставил точку.

Это было в 1924 году, за девять лет до того, как запылал подожженный германский рейхстаг и Адольф Гитлер, он же Адольф Шикльгрубер, собрался осуществить бредовую мечту, родившуюся в пивной, и завопил о завоевании мирового господства. Надо отдать справедливость Алексею Толстому: ненависть к мещанству натолкнула его на широкое обобщение.

Старый мир органически был чужд Алексею Толстому. Тем не менее путь его в советскую литературу был не простым.

"... На "Петра Первого",-- писал он в 1933 году,-- я нацеливался давно, еще с начала февральской революции. Я видел все пятна на его камзоле, по Петр все же торчал загадкой в историческом тумане... Работа над Петром, прежде всего,-- вхождение в историю через современность, воспринимаемую марксистски...

Октябрьская революция как художнику дала мне все".

Это был размышляющий, умный художник, понимавший высокие цели советской литературы. Прочтите статьи, составляющие 13-й и 14-й тома Полного собрания его сочинений. Еще в 1920-х годах он ратует за литературу "монументального реализма", за "героический роман", за объединение литературных сил для осознания общих задач. В своих статьях того времени он требует от писателей знания жизни. "С чужих слов новую жизнь писать нельзя,-- утверждает он.-- Путь художника -- быть соучастником новой жизни".

1930-е годы. Он утверждает, что художник должен стать теперь историком и мыслителем, и если прежде художник говорил: "Я мыслю -- значит я отрицаю", то ныне он говорит: "Я мыслю -- значит я строю жизнь".

Толстой боролся за высокий художественный критерий в литературе. Произведения, написанные наскоро, кое-как, ради быстрого отклика на важные темы, приводили его в негодование. "Художник,-- говорил он,-- должен понимать современность, находя художественные образы". "Выдавать неискусство за искусство -- все равно, что преподносить вместо живой розы цветок из крашеных стружек".

Он уважал читателя. Читатель для него был составной частью искусства, зритель, воспринимающий спектакль,-- таким же творцом его, как автор и как актер. Пять минут скуки на сцене или пятьдесят страниц вязкой скуки в романе Толстой считал преступлением почти уголовным. Он призывал к простоте и величию искусства, писал, что русское искусство должно быть ясно и прозрачно, как стих Пушкина.


5


Дорога Москва -- Ярославль оказалась неважной -- колдобины на каждом шагу. Стало ясно, что к началу спектакля мы уже опоздали. Ну, не такая беда. Будем смотреть со второго акта. Но вот уже скоро должен начаться третий, а до Ярославля еще больше часа. Очевидно, Толстому придется выйти на сцену и самому объяснить публике причину задержки. И вдруг крики:

-- Стой, стой! Вы Толстого не обогнали дорогой? Алексей Николаевич даже опешил:

-- Какого Толстого? Это я Толстой! Кто вы такие?

-- Алексей Николаевич, милый, скорее, ура! Заждались! Спектакль не начинаем, ждем вас...

Цветы, поцелуи, объятия.

-- Какое событие для Ярославля -- спектакль и ваш приезд1 Публика в театре с восьми. Мы предупредили, что начнем с опозданием...

Машины понеслись, и вот уже въезжаем на площадь. Театр. Густая толпа. Толстой распахивает дверцу -- аплодисменты, рукопожатия, фотографы. "Добро пожаловать, Алексей Николаевич!"; "Город ждет с нетерпением"; "Мы поместили заметку в газете... интерес к спектаклю огромный"; "Алексей Николаевич, может быть, на минуту в гостиницу?"

-- Никаких гостиниц,-- заявляет Толстой.-- Я взволнован приемом, очарован замечательным городом. Мы на родине русского театра. С нетерпением ожидаю спектакля, который будут оценивать земляки великого Волкова.

Он прошел через вестибюль и партер, поднялся на авансцену, произнес несколько приветственных слов. Шумные аплодисменты. Толстой сел в партер, пошел занавес. Спектакль начался в половине одиннадцатого.

После каждого действия вызывают, в антрактах Толстой, окруженный актерами, хвалит, делает отдельные указания, разъясняет, собирается вносить в текст пьесы какие-то изменения. А это, заметьте, четвертый сценический вариант "Петра Первого".

Потом ночь на берегу Волги, за городом, рассвет, пароходы, плоты на реке, радушный прием -- тут партийные работники, журналисты, актеры. Толстой рассказывает о переяславском флоте Петра, о колхозных постройках, о том, что увидел, покуда ехал сюда. Слушаю я и дивлюсь: да почему же из нас-то никто не увидел всего этого с такою предельною точностью, не может рассказать так сочно и кратко?

То ом шутит,-- заставляет помирать со смеху, то снова говорит о серьезном, выспрашивает о старинных документах, о состоянии районных библиотек, о литературных кружках, о плане областного издательства, о породах скота.

-- Александр Николаевич Тихонов-Серебров -- вон он сидит и видит меня во сне -- мог бы заняться ярославскими литературными кружками. От вас вышли высокоодаренные люди. Я уж не говорю о Некрасове. Но абсолютно талантливый человек -- Трефолев. У вас безусловно есть замечательные старинные документы. "Слово о полку Игореве" было обнаружено Мусиным-Пушкиным у вас. Надо организовать поиски древних списков! Надо ехать сюда -- я должен сказать, что редко видел места более красивые, чем дорога на Ростов и Ярославль. Иностранцам не снилось такое! Вы -- счастливые люди!.. Ваше здоровье!..

Потом вдруг начал замышлять колхозную симфонию, которую напишут Прокофьев и Шостакович "для самодеятельных объединенных оркестров Ярославской области". Исполнить ее надо будет на берегу озера Неро, ударив в финале в колокола, "которые у вас, товарищи ярославцы, болтаются зря! Между тем звон этих колоколов описан в литературе. Он потрясал всех, кто только слышал это гениальное звучание!"

И вот уже утро.

-- Вам отдохнуть надо, Алексей Николаевич!

-- Это я сделаю позже. На девять часов я назначил в театре беседу о вчерашнем спектакле.

И через двадцать минут, выбритый, свежий, садится в машину. Поехал делиться с актерами литературным и театральным опытом, мыслями о государственной деятельности Петра, о его характере, о эпохе...


6


Рассказ "День Петра" написан в 1916 году. Над романом "Петр Первый" Толстой трудился до последнего вздоха. Без малого тридцать лет разделяют начало работы над темой и, может быть, самые совершенные главы романа.

Не многим известно, что все свои дореволюционные повести и рассказы Толстой переписал заново в 1920-х годах. "Хромого барина", "Чудаков" переписывал три раза.

-- Брошу переделывать, тогда дело пойдет под гору, но покуда вижу ошибки, значит, еще расту,-- говорил он.-- Когда я не нахожу в своей старой книге, что бы можно было почиркать, мне кажется, что я остановился в развитии.

Он всегда находился в творческом состоянии, в горении,-- если не писал, то рассказывал; не рассказывал,-- слушал, поглощенный интересом к собеседнику и к рассказу его. И всегда должен был видеть то, о чем ему говорят: увидев мысленным взором, радовался -- лицо освещалось нетерпеливым любопытством и наивной улыбкой в ожидании дальнейшего.

Если рассказчик излагает свои мысли туманно, неточно, Толстой выспрашивает, уточняет, покуда не представит себе все в деталях. Бывало, с помощью наводящих вопросов восстановит весь эпизод и тут же, при всех, за столом, перескажет его в лицах, да еще с комментариями. И все поражаются. И рассказчик сияет:

-- Точно, Алексей Николаевич. Именно так все и было.

Рассказы, которые у Толстого рождались в беседе, иной раз не уступали написанным. Он излагал их неторопливо, обдумывая фразы, но зато это было рассказано "начисто" -- слова лишнего нет. Другого такого рассказчика я только один раз еще слышал -- Алексея Максимовича Горького.

А как он слушал Толстого! Зорко, внимательно, с удовольствием, поведет головой, улыбнется в усы:

-- Удивительно интересно рассказывает.


7


Итак, мы еще в Ярославле, а вечером этого дня премьера другой пьесы Толстого -- "Путь к победе" -- в Вахтанговском театре в Москве. Чтобы попасть на спектакль, надо ехать сейчас же.

-- Уехать, не осмотрев Ярославля? -- Толстой слышать не хочет об этом.-- Где тут собор знаменитый? -- спрашивает он.

Нас везут в церковь Ильи-Пророка. Рассматриваем старинные фрески. Алексей Николаевич делает тонкие замечания, восторгается шумно. Потом просит показать ему музей краеведения.

Идем через площадь в музей. За Толстым густая толпа. Выходя из музея, он минут десять вписывает свои впечатления в книгу пожеланий и отзывов.

Это еще не все: ему бы хотелось повидать племянниц поэта Н. А. Некрасова. Едем в Карабиху -- восемь километров от города. И когда Толстой говорит о Некрасове, думаешь: откуда он все это знает?

Наконец мы снова в пути. Мысль успеть на спектакль в Москву Толстой предлагает оставить. Вместо этого собирается осмотреть хорошенько Ростов, подняться на колокольню, попробовать, как звучит самый большой колокол под названием "Баран", весом "в 400 пуд": для нового издания "Петра" нужен точный эпитет.

Выходим из машины -- толпа: "Когда выйдет последняя часть "Хождения по мукам"?"; "Приезжайте к нам выступать"; "Петра" еще не закончили?" Целая конференция.

-- Замечательно смеются эти ребята и эти девчонки белоголовые,-- говорит с удовольствием Толстой, когда мы покидаем Ростов.-- Зубы крепкие, из глаз так и прыщет веселье... Понимают все с полуслова. Они еще покажут себя!..

Ночь. У машины летит задний мост. Нас заводят в военный городок, обещают к утру починить. Мы сидим зеваем, боремся с тяжелой дремотой, а Толстой беседует с летчиками, расспрашивает, как происходит воздушный бой, повторяет движения рук подполковника, "отдает от себя ручку".

-- А если я сделаю так?

-- Спикируете, Алексей Николаевич.

-- А как сделать, чтобы выровнять у земли?

-- Разрешите набросать схему...

-- Послушайте, у вас нет машины? -- спрашивает вдруг Толстой.-- Отсюда до Переяславского озера несколько километров. Я бы хотел посмотреть бот Петра.

-- Там света нет, не увидите.

-- Руками пощупаю. Кто едет со мной?

Еще совершенно темно, но озеро поблескивает, как ртуть, вбирает свет чуть побелевшего неба. "Эмка" остановилась. Толстой открывает ворота сарая, где стоит бот, и оттуда доносится голос его:

-- Ни черта не видать! Жуткая темнота... но бот здоровенный... Это мореный дуб. Зажгите-ка фары... Замечательная посудина!

Рассвело. Заливаются соловьи. Алексей Николаевич называет колена соловьиного свиста: "Бульканье... клы-канье... дробь... раскат... вот юлиная стукотня! А это называется лешева дудка!.." Свежий, бодрый, хотя спал в последний раз двое суток назад.

...Когда мы уезжали из лагеря, высыпали гурьбой солдаты, окружили Толстого. Так он мне и вспоминается всегда на людях, перед лицом читателей его книг, замечательных книг, достойных стоять в ряду лучших творений русской литературы.

1955