Дымшиц-Толстая С. И.
Воспоминания об А. Н. Толстом

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ А. Н. Толстом

СБОРНИК

М., "Советский Писатель", 1973

   

С. И. ДЫМШИЦ-ТОЛСТАЯ

   Тридцать пять лет отделяют меня от времени, когда оборвались наши отношения с Алексеем Николаевичем Толстым, отношения дружбы и любви, которые длились около десяти лет. Годы нашей близости с А. Н. Толстым были для него как литератора временем исключительно важным. Это были годы его творческого формирования. В эти годы он вступил на литературный путь.
   Решившись по предложению биографов и исследователей творчества А. Н. Толстого взяться за написание этих воспоминаний, я испытываю чувства противоречивые: думается -- надо ли писать? Давно это было, многое позабыто, безвозвратно ушло из памяти; и все же какое-то чувство подсказывает -- надо написать, ведь об этом десятилетии в жизни А. Н. Толстого, о годах 1906--1915-м, могут рассказать лишь очень немногие, а это значит, что я почти обязана написать о том, что запомнилось.
   Мои воспоминания будут краткими. Это потому, что я расскажу в них только о том, что помню отчетливо, решительно избегая вымысла или домысла. Пусть некоторые эпизоды покажутся незначительными. Зато все рассказанное -- только правда.
   

I. ЗНАКОМСТВО

   Был 1905 год -- год великих революционных потрясений в России.
   Революционные события увлекли за собой прогрессивно настроенную молодежь, лучшую часть студенчества, юношей и девушек, воспитанных на произведениях Белинского и Некрасова, Чернышевского и Добролюбова, Писарева и Щедрина, на примерах их благородной и самоотверженной борьбы. Начались так называемые "студенческие беспорядки", с участниками которых начальство и полиция расправлялись решительными мерами. Исключение из высших учебных заведений, аресты, высылки -- таковы были эти меры. В 1906 году, когда революционные события пошли на спад, некоторые из исключенных студентов ушли в эмиграцию, продолжая учиться в зарубежных институтах и университетах и поддерживая между собой связи, сложившиеся в 1905 году.
   Мой брат Лев, исключенный "за участие в студенческих беспорядках" из Рижского политехнического института, после кратковременного ареста уехал в Германию, где поступил в Дрезденский технологический институт. Здесь он дружил со многими русскими студентами, среди которых особенно сблизился с А. Н. Толстым, поступившим в Дрезденский технологический институт после исключения из Петербургского технологического института.
   Я в это время жила и училась в Берне, где была студенткой университета. В этом же университете обучался и человек, считавшийся по документам моим мужем. Брак наш был странный, я сказала бы "придуманный". Человека этого я не любила и не сумела его полюбить. Вскоре я тайно, без всякого предупреждения, покинула его и поехала в Дрезден, к брату. Здесь я поселилась в пригородном районе под названием "Вайсер Хирш" ("Белый олень").
   Брат часто навещал меня, приезжая со своими товарищами, среди которых был и Алексей Николаевич Толстой.
   Алексея Николаевича его товарищи-студенты любили за веселый, открытый и прямой характер. Они посмеивались над его необыкновенным аппетитом, рассказывая о том, что в ресторане на вокзале (студенты обедали там потому, что это был самый дешевый ресторан в Дрездене) он беспощадно "терроризировал" официантов, приносивших ему к обеду большую корзинку с хлебом, лаконическим выкриком: "Вениг!" ("Мало!"). Не без гордости рассказывали они о том, что Алексея Николаевича -- обязательного участника всех студенческих общественных кружков -- дрезденская полиция таскала на допрос за хранение русской подпольной литературы в студенческой библиотеке и что Толстой основательно "дал сдачи" немецким полицейским. На этом допросе -- так рассказывали мне брат и его друзья -- Алексей Николаевич вел себя настолько вызывающе, что его хотели было выслать из Дрездена.
   Через некоторое время Алексей Николаевич поразил и взволновал моего брата совершенно неожиданным для него заявлением. "Знаешь, Леон,-- сказал он,-- если мне когда-нибудь придется жениться вторично, то моей женой будет твоя сестра". Брат забеспокоился. Он знал, что Алексей Николаевич женат и имеет ребенка, что покинутый мною муж из мести не даст мне развода. Поэтому, "во избежание греха", он потребовал, чтобы я уехала в Петербург, к родителям. Вскоре я так и поступила.
   

2. В ШКОЛЕ ЕГОРНОВА

   Вернувшись в Россию, я начала готовиться к поступлению в Академию художеств. С этой целью я поступила в школу художника С. С. Егорнова.
   Однажды, возвращаясь домой из этой школы, я на углу Невского и Пушкинской встретилась с Алексеем Николаевичем. Оказалось, что он покинул Дрезден и сумел восстановиться в Технологическом институте. Алексей Николаевич попросил разрешения посетить меня и мою семью. Вскоре он пришел к нам с женой, Юлией Васильевной Рожаыской. Так начались частые семейные встречи.
   Но затем Алексей Николаевич стал приходить ко мне один, без жены, что вызвало недовольство моих родителей. От меня потребовали, чтобы я перестала принимать Алексея Николаевича. И мне пришлось покориться.
   Когда Алексей Николаевич пришел ко мне с билетами, приглашая на маскарад в Мариинский театр, я отказалась, ссылаясь на мнимое нездоровье, и послала вместо себя младшую сестру. Та, вернувшись с маскарада, рассказывала, что Алексей Николаевич весь вечер говорил обо мне, о том, что я нашла свое счастье в искусстве и что он завидует мне, как человек, по ошибке прошедший мимо своего призвания. Оканчивая Технологический институт, он понял, что его влечет к себе не инженерство, а искусство.
   Однажды вечером, придя к нам и не будучи принят (ему сказали, что меня нет дома), Алексей Николаевич успел передать мне через сестру, что он поступил в школу Егорнова.
   И в самом деле, назавтра в школе я увидела Алексея Николаевича, который сидел очень серьезный, почти не поднимая головы от листа, и упорно и сосредоточенно рисовал с гипса голову Аполлона. В перерыве С. С. Егорнов познакомил нас, и мы очень спокойно разыграли при нем сцену "первого знакомства".
   Скоро, однако, милейшему Егорнову стало ясно, что встреча наша была не случайной, и он принялся покровительствовать нашей любви. Он начал писать мой портрет (очень удачная и реалистическая работа, которая ныне находится у моей дочери -- М. А. Толстой, в Москве), а Алексей Николаевич неизменно присутствовал при этом как ученик и "эксперт". Получалось так, что мы проводили вместе целые дни в школе Егорнова.
   Алексей Николаевич совершенно забросил свои занятия в Технологическом институте, куда он просто перестал ходить. Между тем для окончания института ему оставался только дипломный проект. Его товарищи-студенты целой делегацией явились к нему, пытаясь образумить "заблудшего". Но Алексей Николаевич твердо решил отдаться искусству и покинул Технологический институт как "окончивший без защиты диплома".
   Однажды весной 1907 года Алексей Николаевич явился в школу Егорнова, облаченный в сюртук, торжественный, застегнутый на все пуговицы. Оставшись со мной наедине, он сделал мне предложение стать его женой. В ответ я обрисовала ему всю нелепость нашего положения: я -- неразведенная жена, он -- неразведенный муж. Но Алексей Николаевич продолжал настаивать, заявил, что его решение куплено ценой глубоких переживаний, говорил, что его разрыв с семьей предрешен, и требовал моего ухода из семьи. Все же в этот раз мы ни до чего не договорились и в следующие дни еще неоднократно обсуждали наши радостные чувства и невеселые обстоятельства. Наконец, желая окончательно проверить чувства Алексея Николаевича к его семье и ко мне, я предложила, чтобы он с Юлией Васильевной совершил заграничную поездку.
   Алексей Николаевич согласился на мое предложение. Выполнить его было нетрудно. Сын его воспитывался у родителей жены, деньги на поездку имелись (Алексей Николаевич, материальные дела которого до того были не блестящими, как раз внезапно разбогател, получив тридцать тысяч рублей в наследство от отца -- графа Николая Александровича Толстого, самарского предводителя дворянства). Летом 1907 года Алексей Николаевич и Юлия Васильевна поехали в Италию, но ждать их возвращения пришлось недолго. Не прошло и месяца, как Алексей Николаевич вернулся в Петербург.
   Во время заграничной поездки стало ясно, что семейная жизнь Алексея Николаевича и Юлии Васильевны распалась окончательно. Юлия Васильевна вначале тяжело переживала разрыв. Несколько смягчавшим ее переживания обстоятельством был уход Толстого в искусство. Юлия Васильевна хотела видеть Алексея Николаевича инженером, к искусству она относилась равнодушно. Однажды она сказала Алексею Николаевичу: "Если ты окончательно решил отдаться искусству, то Софья Исааковна тебе больше подходит".
   В июле 1907 года началась наша с Алексеем Николаевичем совместная жизнь. Июль, август, сентябрь 1907 года мы провели на даче на Карельском перешейке, в местечке Келломяки. Жили мы в лесу, в маленьком одноэтажном домике.
   

3. "КОШКИН ДОМ"

   Так Алексей Николаевич прозвал нашу дачу в Келломяках.
   На домик был водружен плакат, рисованный Алексеем Николаевичем, с подписью: "Белый сытый кот гуляет по зеленому лугу".
   Жили мы тихо и уединенно. Из людей искусства встречали только Корнея Ивановича Чуковского, который проживал неподалеку от нас в местечке Куоккала.
   Жили, полные любви и надежд, много работали. Я занималась живописью. Алексей Николаевич на время отошел от изобразительного искусства и погрузился в литературную работу.
   Еще до этого, в начале 1907 года, вышел в свет первый сборник стихотворений Алексея Николаевича -- "Лирика". В выпуске этой книги Толстому помог его приятель, незначительный поэт Фандерфлит, который материально поддержал издание. Книжка была проникнута чувством молодой и глубокой влюбленности, но отмечена поэтической несамостоятельностью, очевидным влиянием символистов.
   Теперь Алексей Николаевич взялся за выработку своего литературного голоса. Работал он много и упорно, часами не выходил из комнаты. Сборники русской народной поэзии, собрания народных русских сказок изучались им основательно и любовно. Это была большая и интенсивная работа над языком, над формой народного стиха. Вместе с тем впервые Алексей Николаевич взялся за обработку своих детских и юношеских наблюдений над народной жизнью на Волге, где прошло его детство и отрочество, и на Урале, где он в 1905 году посетил прииски и видел жизнь и труд рабочих.
   Первыми печатными результатами этой работы, проделанной в Келломяках, было навеянное мотивами народного творчества стихотворение "Скоморохи", помещенное в ноябрьской книжке журнала "Образование" за 1907 год, и рассказ "Старая башня", вызванный уральскимй впечатлениями и воспоминаниями, который напечатала "Нива" в No 21 за 1908 год.
   Этим летом Алексей Николаевич сделал много литературных заготовок, использованных им впоследствии, сделал и ряд интересных пейзажных рисунков и этюдов. От живописи он тогда еще не хотел уходить, еще намеревался совмещать работу в литературе с профессией художника.
   Поздней осенью мы покинули "Кошкин дом" и вернулись в столицу. Сначала мы поселились в Петербурге на Пушкинской улице; сняли большую просторную комнату. Потом перебрались на Глазовскую улицу, в дом No 15, в деревянный особнячок, где заняли квартирку из трех небольших комнат. А затем очень скоро переехали на Таврическую улицу, где жили в доме No 25, в котором помещалась школа живописи художницы Е. П. Званцевой. У этой Званцевой, в ее квартире, мы и сняли комнату.
   

4. НАШИ ДЕБЮТЫ

   Учась у Егорнова, мы с Алексеем Николаевичем намеревались в дальнейшем поступать в Академию художеств. Летом 1907 года мы решительно передумали. Академия казалась нам слишком консервативной, нас привлекали работы художников группы "Мир искусства". Мы выбрали поэтому школу живописи на Таврической, 25, которую открыла Е. П. Званцева.
   Званцева была интересная художница. Ученица И. Е. Репина, она затем сблизилась с "мирискусниками". Она была незаурядным организатором: создала школу живописи в Москве, где преподавал Серов, потом с участием Бакста, Добужинского, Анисфельда, позднее -- Петрова-Водкина руководила подобного же рода школой в Петербурге. Не будучи постоянным преподавателем этой школы, в ней часто появлялся и работал с учениками Сомов.
   Придя в школу со своими этюдами и рисунками, мы попали к Баксту, который очень несправедливо отнесся к работам Алексея Николаевича, на мой взгляд талантливым и своеобразным. "Из вас,-- сказал Бакст Толстому,-- кроме ремесленника, ничего не получится. Художником вы не будете. Занимайтесь лучше литературой. А Софья Исааковна пусть учится живописи". Алексея Николаевича этот "приговор" несколько разочаровал, но он с ним почему-то сразу согласился. Думаю, что это не была капитуляция перед авторитетом Бакста, а скорее иное: решение целиком уйти в литературную работу. С этого времени началось у нас, так сказать, разделение труда. "Мирискусники" (Бакст, Сомов, Добужинский) одобряли мои первые работы. Алексей Николаевич обратил на себя своим крепнущим поэтическим талантом внимание литературных кругов.
   Завязались первые знакомства в среде людей искусства. Художники приходили к нам на Глазовскую, а потом на Таврическую. В ресторане "Вена" на Морской, куда любил выезжать Алексей Николаевич, мы встречались с писателями. Завсегдатаями этого ресторана были Куприн и Арцыбашев, окруженные литературной богемой. Появлялись там, не засиживаясь, В. В. Вересаев и Леонид Андреев. Мы познакомились с этими писателями. К Андрееву впоследствии однажды ездили на его дачу в Финляндию, подивились странной архитектуре этого здания, выстроенного в подражание норвежскому домику: черные стены, ярко-красная крыша, материал -- легкий, точно из картона. Однако ни с кем из писателей мы в ту зиму еще не сблизились; разве что с беллетристом Осипом Дымовым, с ним у нас сложились дружественные отношения.
   Алексей Николаевич продолжал серьезную работу над своими первыми произведениями, оттачивал форму своих стихотворений, искал и находил форму простую, реалистичную, многому учился у народной поэзии. Лирика его насыщалась описательными, повествовательными мотивами, чувство сочеталось в ней с картинами живой жизни. В стихах его появились образы, которые затем развернулись в образах его "Заволжья". В его "Скоморохах" уже можно обнаружить намеки на образ Оськи из "Архипа".
   Прямо из жизни, как жанровую картинку, выхватил Алексей Николаевич для стихотворения "За окнами тихо..." образ тетушки, его любимой "тети Маши", сестры его матери,-- Марии Леонтьевны Тургеневой, которую мы в конце 1907 года навестили в Москве, в одноэтажном деревянном домишке на Кудринской площади. В этом стихотворении, напечатанном в No 1 журнала "Образование" за 1908 год, для меня оживает в памяти и образ "тети Маши", и ее московская обстановка:
   
   За окнами тихо, мороз голубой,
   Улицы, тумбы, заборы.
   Тетушка вяжет петлю за петлей,
   Искрятся в стеклах узоры.
   Старая тетушка смотрит в очки,
   Поет самовар, зазывает сверчка
   Мебель из старой гостиной...
   "Хочешь чайку, еще жив самовар;
   Скушай варенья, мой милый".
   Ложкой по банке в буфете стучит
   Тетушка в шали пуховой,
   Пузан самовар все кипит да кипит.
   "Морозец сегодня здоровый!"
   
   В конце 1907 года мы надумали совершить заграничную поездку. Мои наставники в области живописи считали, что я должна посетить Париж, который слыл среди них "городом живописи и скульптуры", что я должна там многое посмотреть, а заодно и "себя показать", продемонстрировать свои работы тамошним "мэтрам". Мы же смотрели на эту поездку, прежде всего, как на своего рода свадебное путешествие. И вот в январе 1908 года мы выехали в Париж.
   

5. В ПАРИЖЕ

   Приехав в Париж, мы поселились в большом пансионе на рю Сен-Жак, 225. Пансион был населен людьми различнейших наций, вплоть до двух студентов-негров, плененных принцев, воспитывавшихся на средства французского правительства и обучавшихся медицине.
   В этом многонациональном пансионе Алексей Николаевич особенно охотно подчеркивал, что он из России, появлялся в шубе и меховой шапке, обедал плотно, как он говорил, "по-волжски".
   За обедом в пансионе блюда обносили по нескольку раз, делая это только ради проформы, так как пансионеры обычно брали по одному разу. Алексей Николаевич никогда не довольствовался одной порцией, аппетит у него был знатный. Невзирая на шутки окружающих, он повторял каждое блюдо. "Это по-русски",-- говорил он, заказывая вторую порцию. А когда я под влиянием косых взглядов и хихиканья окружающих попыталась удержать его от нового заказа, он, улыбаясь, подозвал официанта, взял третью порцию того же блюда, заметив: "А вот это по-волжски", и, посмеиваясь, сказал невозмутимому официанту: "Мерси".
   Однажды за завтраком вспыльчивая натура Алексея Николаевича чуть было не вызвала скандала. По соседству с нами в пансионе жил какой-то румынский аристократический шалопай, сын министра, "вечный" студент. По вечерам к нему собирались его приятели, которые своими криками и пением ужасно раздражали Алексея Николаевича, мешая ему работать. Однажды эти доблестные представители "золотой молодежи" до поздней ночи играли на шарманке, часто повторяя попурри из "Кармен". Толстой не мог ни работать, ни спать, несколько раз порывался пойти к соседу, "набить ему морду". Я с большим трудом удержала его в комнате.
   В другой раз за обедом Алексей Николаевич чуть было не ввязался в скандал, возмущенный расовым хамством четырех долговязых американок, прибывших в пансион и впервые явившихся к столу. Обнаружив в зале двух негров, эти "дамы" потребовали, чтобы чернокожие немедленно удалились. Смущенная хозяйка пансиона пыталась уговорить их сесть за стол, заявляя, что эти негры -- принцы крови. Но американки не сдавались. "Эти негры могут оставаться в пансионе, если будут чистить нашу обувь. Но сидеть с нами за столом они не будут",-- злобно выкрикнула одна из них. Алексей Николаевич рассвирепел и уже готов был отругать американок. Но тут хозяйка дома, памятуя, что негритянские принцы -- иждивенцы ее правительства, собралась с духом и отказала от дома американским туристкам. Провожая удаляющихся американок презрительным взглядом, Алексей Николаевич подошел к хозяйке, потряс ее руку и, смеясь, заметил, что расцеловал бы ее, если бы она не была столь молода и хороша собой.
   К весне Алексей Николаевич неожиданно преобразился: сбрил бороду и усы, прическу ершиком сменил на прическу с пробором, завел цилиндр и черный костюм из английского сукна, обшитый шелковой тесьмой. Но и в этой одежде не было ничего от "западной моды", все это было сделано по своему выбору, без оглядки на парижских модников.
   С французским языком у Алексея Николаевича в Париже были постоянные трудности. Он приехал во Францию со слабыми знаниями этого языка и обогатился здесь только словечками и выражениями парижского арго (жаргона) да еще различными французскими крепкими словесами. В этой области французской языковой "культуры", которая его весьма забавляла, он достиг такой полноты и виртуозности знаний, что вызывал изумление парижан. Однажды вечером мы нанесли визит нашему парижскому приятелю, русскому поэту и художнику Максимилиану Волошину. Явились мы поздно и без предупреждения, хозяева к нашему приходу не готовились, уже отужинали, и Алексей Николаевич вызвался пойти за вином и закусками в один из близлежащих магазинов. Пока он ходил, закрыли парадную, и консьержка отказалась впустить незнакомого ей визитера. Тогда Алексей Николаевич поговорил с ней на парижском арго, требуя, чтобы его пропустили к "месье Волошину". Консьержка, вне себя от ярости, прибежала к Волошину, заявив, что она не может поверить, что "нахальный субъект" у дверей в самом деле является его другом. Не менее удивлен был и Волошин. "Мой друг,-- сказал он,-- не говорит по-французски. Здесь какое-то недоразумение".-- "О нет!-- воскликнула консьержка.-- Он говорит. И при этом очень хорошо".
   Среда, в которой мы вращались в Париже, состояла из русских и французских художников и писателей. В эту среду ввела нас русская художница Елизавета Сергеевна Кругликова, которая годами жила в Париже, в районе Монмартра, на рю Буассонад. Елизавета Сергеевна познакомилась с моими работами и направила меня в школу Ла Палетт, где преподавали известные французские художники Бланш, Герен и Лафоконье. Из русских живописцев мы часто встречали К. С. Петрова-Водкина, тогда еще молодого художника, Тархова, погруженного в излюбленную им тему поэзии материнства, Широкова, писавшего свои работы лиссировкой, и Белкина, начинавшего тогда свой художественный путь. Кругликова познакомила нас и с уже упоминавшимся Максимилианом Александровичем Волошиным, с которым мы дружили многие годы и после отъезда из Парижа.
   Встречали мы в Париже и выходившего из моды символистского "мэтра" Константина Дмитриевича Бальмонта. Алексей Николаевич был с ним неизменно вежлив и корректен, присутствовал даже на комическом "суде" над Бальмонтом, но в новых его произведениях видел лишь признаки увядания таланта, а самая поэтическая природа Бальмонта -- порывистого, несколько неврастенического импровизатора -- была ему, неутомимому и целеустремленному работнику в литературе, абсолютно чужда. Он очень забавлялся смешным инцидентом, который привел Бальмонта на скамью подсудимых во французском суде. Дело было так. Однажды лунной ночью, после основательной выпивки, Бальмонт, возвращаясь домой, увидел впереди француженку, у которой был расстегнут ридикюль. Желая быть галантным, он принялся догонять незнакомку, крича ей по-русски: "Ваш ридикюль!.. Ваш ридикюль!" При этом Бальмонту не пришло в голову, что его восклицание в переводе на французский язык означало: "Смешная корова!" Возмущенная француженка обратилась за помощью к ажану (полицейскому), который остановил пьяного прохожего, производившего явно подозрительное впечатление: он ковылял (Бальмонт прихрамывал), сильно жестикулировал, ерошил и без того всклокоченную гриву рыжеватых волос и громко кричал: "Ваш!.. Ваш!.." Ажана эти выкрики привели в ярость, он принял их на свой счет, ибо на парижском арго ажанов звали "мор о ваш" ("смерть коровам"). Не вдаваясь в подробности, он арестовал Бальмонта за... приставание к женщине и оскорбление полицейского при исполнении им служебных обязанностей. Приятели Бальмонта нашли его на следующий день в тюрьме, облаченного в полосатый арестантский костюм, занятого выполнением арестантского "урока" -- он клеил спичечные коробки. Был суд, и этот суд оправдал Бальмонта. Толстой ходил послушать и посмотреть на эту судебную комедию, которая его очень веселила.
   В ресторанчике "Клозери де Лиля", охотно посещавшемся литераторами, мы встречались с Ильей Григорьевичем Эренбургом, тогда молодым поэтом. Прочитав в воспоминаниях Н. К. Крупской, что Владимир Ильич Ленин называл Эренбурга тех лет "Илья Лохматый", я подумала, что это определение было удивительно точным. Эренбург среди приглаженных и напомаженных французов-литераторов выделялся своей пышной шевелюрой. Мы однажды послали ему на адрес кафе открытку с надписью: "О месье маль куафэ" ("плохо причесанному господину") -- и эта открытка нашла Эренбурга.
   Алексей Николаевич много, часто и подолгу беседовал с Максом Волошиным, широкие литературные и исторические знания которого он очень ценил. Он любил этого плотного, крепко сложенного человека, с чуть близорукими и ясными глазами, говорившего тихим и нежным голосом. Ему импонировала его исключительная, почти энциклопедическая образованность; из Волошина всегда можно было "извлечь" что-нибудь новое. Но вместе с тем Толстой был очень далек от того культа всего французского, от того некритического, коленопреклоненного отношения к новейшей французской поэзии, которые проповедовал Волошин.
   Живя в Париже, вращаясь в среде Монмартра, среди французских эстетов, встречаясь с эстетствующими "русскими парижанами", ужиная чуть ли не ежевечерне в артистических кабачках, Алексей Николаевич оставался здесь гостем, любопытствующим наблюдателем -- и только. Сжиться с атмосферой западноевропейского декаданса этот настоящий русский человек и глубоко национальный писатель, разумеется, не мог.
   На творческую работу Алексея Николаевича ни парижские встречи, ни парижская атмосфера никак не влияли. Он шел своим, все более определявшимся для него путем. От работы над стихами он перешел к прозе, по-прежнему так же упорно занимаясь языком народного поэтического творчества. Мы приехали в Париж с чисто "творческим багажом": я -- со своими холстами, Алексей Николаевич -- с небольшой библиотекой, в которой его особенно интересовали собрания русских сказок, в частности любимое им афанасьевское собрание.
   Работал он изо дня в день по строго заведенному расписанию. Садился за стол рано утром, трудился до обеда, а затем, после перерыва,-- до вечера. Многое из написанного, если оно его не удовлетворяло, он безжалостно уничтожал. Помню, как однажды он бросил в огонь большую рукопись, повесть, которую он писал довольно долго, но так и не закончил. Мы сидели у камина, Толстой читал, а затем спросил о моем мнении. Я высказала ряд замечаний критического характера, которые, видимо, совпали с его авторскими ощущениями. Тогда Алексей Николаевич очень спокойно положил рукопись в пламя камина. Я схватила щипцы и принялась спасать повесть. Но пламя было жаркое, Алексей Николаевич мешал мне, и рукопись сгорела. "Так и надо,-- приговаривал Толстой, удерживая меня.-- Повесть-то плохая". Этот поступок был очень для него характерен. Он работал много и к работе своей относился без всякого снисхождения. Творчество было для него трудом, к которому он подходил строго и взыскательно.
   В течение почти целого года, который мы провели в Париже, только два события вывели Алексея Николаевича из заведенного им темпа работы. Это было известие, пришедшее от Юлии Васильевны, о смерти его трехлетнего сына, последовавшей от менингита. Алексей Николаевич очень тяжело переживал смерть ребенка. В другой раз это была кратковременная поездка в Петербург, которую он совершил без меня (я была связана посещениями художественной школы и не могла ему сопутствовать).
   Поздней осенью мы вернулись из нашей первой парижской поездки домой, в Петербург, на Таврическую улицу, 25.
   

6. РОДСТВЕННИКИ АЛЕКСЕЯ НИКОЛАЕВИЧА

   Вернувшись в Петербург, Толстой стал все больше сближаться с литературной средой. В нашем доме по вечерам все чаще появлялись писатели и художники, устраивались литературные чтения.
   Между тем, как потом выяснилось, полиция организовала слежку за нашей квартирой. Хозяин был в прошлом замешан в студенческих волнениях, в Германии, а затем и во Франции встречался с некоторыми эмигрантами из царской России, дом его -- гостеприимный, ходят к нему люди, известные не только литературной деятельностью, но и антиправительственными настроениями,-- словом, всего этого оказалось достаточно, чтобы учинить за ним полицейскую слежку. Однажды в доме нашем вместе с кем-то из писателей побывали некоторые лица, находившиеся на примете у полиции, и в следующую ночь Алексей Николаевич был арестован.
   Наутро я отправилась в жандармское управление, где какой-то полковник принял меня с нескрываемым любопытством. Оказалось, что он знал старших братьев Алексея Николаевича, видных чиновников, с которыми Толстой не встречался и не знался. Я просила принять для Алексея Николаевича бутылку чернил, бумагу и письменные принадлежности, чтобы он мог продолжать свою литературную работу. Но жандармский полковник не принял мою "посылку", а заявил, что ускорит "дознание" и постарается помочь скорому возвращению Толстого. Действительно, Алексей Николаевич вскоре приехал домой, ругая на чем свет стоит жандармов и "чертову кутузку".
   Зимой 1909 года Алексей Николаевич задумал свести меня с теми членами его семьи, с которыми он поддерживал родственные и дружественные отношения. Прежде всего мы отправились в Москву к уже знакомой мне Марии Леонтьевне Тургеневой, его "тете Маше", очень близкому ему человеку, заменявшему ему умершую мать. Тетя Маша отразилась во многих произведениях Толстого, в таких его ранних рассказах, как "Неделя в Туреневе", "Заволжье", "Неверный шаг"; Алексей Николаевич любил ее не только как родного человека, но и как женский тип, как образ чистой и талантливой женщины, своим личным благородством резко выделявшейся в окружавшей ее уродливой среде вымирающего дворянства. У тети Маши в молодости был прекрасный голос, она собиралась пойти в консерваторию, но осталась в семье, посвятив себя уходу за одиноким и больным отцом. И после смерти отца она всю жизнь отдавала себя заботам об окружающих, много любви и тепла посвятив, в частности, своему Алиханушке (так звала она Алексея Николаевича). Встретила она нас с радостью и волнением, и мы провели у нее чудесные дни.
   От Марии Леонтьевны мы поехали на Волгу, а по Волге от Нижнего в Самару, к отчиму Толстого -- Алексею Аполлоновичу Вострому. Поездка по Волге, его любимой реке, пробудила в Алексее Николаевиче множество поэтических воспоминаний. Для меня же она явилась огромным художественным переживанием -- ярким и незабываемым. Понять красоту Волги, почувствовать прелесть ее живописных берегов с их белыми березами, холмами и церквушками мне помог юный и жизнерадостный волжанин Алексей Николаевич, влюбле