Толстой Алексей Николаевич
Любовь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.61*13  Ваша оценка:


Алексей Толстой.
Любовь

   Егор Иванович, морщась от мурашек в затекших ногах, вылез из залепленной грязью плетушки, отпустил ямщика и, придерживая отдуваемые октябрьским ветром полы верблюжьего чапана, отворил калитку, -- между железными ее прутьями на ржавом завитке прилип красно-желтый мокрый кленовый лист. Эта калитка, и свистевшие непогодой и унынием голые сучья клена, и в особенности мертвый лист -- снова с пронзительной остротой напомнили Егору Ивановичу то, о чем он старался не думать и о чем думал всю дорогу, три дня тащась в плетушке по уезду.
   Подняв брови, Егор Иванович сказал: "Да, да", со вздохом, и пошел к дому, разъезжаясь ногами по глиняной дорожке. Сырой ветер мутил лужи и воду в человеческих следах, гнал косые холодные большие капли, рвал и мотал остатки листьев, свистел тоскливо вдоль мокрой деревянной стены дома, казавшегося пустынным. "Да, да", -- иным, злым голосом повторил Егор Иванович, всходя на три ступени деревянного крыльца, поскреб сапоги о железную скобу и сильно несколько раз дернул ручку звонка.
   Егор Иванович не испытывал никакого удовольствия -- усталым и прозябшим войти к себе в чистый, опрятный, хорошо пахнущий дом, -- вошел, заранее морщась. Сбросив чапан на руки востроносой, с необыкновенно тонкой талией горничной Соне -- ненавистнице рода человеческого и жениной наперснице, -- он спросил, дома ли жена, Анна Ильинишна. "Дома-с, у них гости", -- ответил враг рода человеческого. Егор Иванович, глядя на ее поджатый ротик, на острый, как косточка, веснушчатый носик, сказал: "Соня, от вас опять пахнет карболовым мылом", -- и пошел в умывальную, дотом к себе в кабинет. Здесь было светло от трех больших чистых окон, пылали дрова в обложенном дубом, резном камине. "Да, да", -- уже с некоторым примирением, с остатком вздоха, в третий раз сказал Егор Иванович, сел на кожаный диван и стал трогать влажную русую кудрявую бородку.
   Он видел -- на письменном столе, перед мраморной чернильницей, на которой, на медных крышечках, поблескивал отблеск камина, -- лежит пачка нераспечатанных писем, бумаг и газет. Егор Иванович усмехнулся и покачал головой. Эта пачка деловых бумаг -- так, нераспечатанная, -- лежит вот уже больше месяца, а бумаги, очевидно, есть срочные, -- страшно в них заглянуть. "Взять да и бросить всю пачку в огонь -- одним словом, моя личная жизнь поважнее вашей трухи бумажной, -- вот и все". Вдруг он приметил отдельно одно письмо, оно стояло ребром у самой чернильницы. Он соскочил с дивана, взял письмо, -- штемпель был из Петрограда, конверт написан незнакомым крупным почерком. Егор Иванович подошел к окну, на минуту закрыл глаза и разорвал конверт.
   "Егор, милый, мне немыслимо тебе писать, труднее, чем я думала... Я все время лгу... Господи, прости меня... Ты пойми, ненаглядный мой: я не чистая, вся душа моя не ясная. Глядеть в глаза мужу и думать о тебе! -- я больше не могу лгать. Пожалей меня, пойми, мне -- больно... Я пишу сейчас из парикмахерской, -- муж бреется, он ни на минуту не оставляет меня одну..." Письмо было подписано -- "Маша". Три раза перечел Егор Иванович нацарапанные карандашом, загибающиеся книзу строчки. Боль, жалость, ревность овладели им. Из-за строк он видел ее лицо, каким оно было за стеклом вагона в минуту расставания: прикрытое сеточкой вуали, нежное, грустное, с серыми взволнованными глазами. Она улыбалась растерянно... Когда окно двинулось -- она зажмурилась...

* * *

   Этим летом Егор Иванович встретил у своей приятельницы, Зинаиды Федоровны (дочери старшего врача земской больницы), девушки суровой, молчаливой и очень хорошенькой, ее замужнюю сестру, Марью Федоровну, Машу. Маша приехала к отцу и сестре из Петрограда -- отдохнуть, -- "пожить чистенько", как она говорила. От петроградской суеты, мужниных знакомых и их жен, банкетов, ресторанного времяпрепровождения и в особенности от мужа, Михаила Петровича, профессора международного права, -- у нее к весне начинались дурные настроения: точно душа, как стекло, разбивалась на кусочки; кровь -- мутная, сердце -- как высохший мандарин. Зато здесь, у отца, Маша вставала рано, шла гулять в городской сад, еще мокрый от росы, глядела на детей, на птиц, на облака и чувствовала себя маленькой, кроткой, грустной и счастливой. В дождливую погоду она накидывала пуховый платок, садилась на диван с книжкой, подбирала ноги под юбку и слушала, как сестра, Зюм, в круглых очках, стучит молотком по мраморной глыбе, -- Зюм была очень талантлива. Ложилась Маша после вечернего чая, глядела на лампадку, плакала часто перед тем, как заснуть, но не от горя, а так -- сама не знала от чего.
   В этот свой приезд она нашла у сестры нового знакомого, Егора Ивановича, губернского инженера. Он был большой, с близоруким, застенчивым лицом, удивительно весь уютный, косолапый и какой-то -- свой. Являлся он в разное время и ненадолго, потому что боялся жены. Маша выходила к нему, какая бывала -- в платке или в туфлях на босу ногу. Они садились в мастерской на диване и, чтобы не мешать Зюм, разговаривали вполголоса о всевозможных вещах, ни ему, ни ей не нужных. О себе же они не говорили, точно по уговору.
   Через несколько дней Маша заметила, что Егор Иванович при встрече с ней начинает моргать глазами и ни на что непохоже улыбаться. Она сразу догадалась, что это значит, и неожиданно обрадовалась; когда же поняла, что -- рада, то струсила. Но Егор Иванович был так простодушен и весь на ладошке, что она тут же решила -- бояться нечего.
   Однажды Егор Иванович пришел взъерошенный, с оторванной пуговицей на пиджаке, сел в угол дивана, на котором сидела Маша, и надулся как мышь на крупу, замолчал. Зюм ушла из комнаты. Маша положила ладонь Егору Ивановичу на руку и спросила тихо:
   -- Что случилось?
   -- Жена, -- ответил он с давнишней досадой.
   -- Поссорились?
   -- Конечно, поссорились, что же там может другое случиться. Господи, боже мой, как это все мерзко...
   Маша опустила глаза, -- что она могла ему ответить? Егор Иванович молча глядел на нее, и она чувствовала, что он глядит с отчаянием. Вдруг он повернулся, взял ее руки -- сжал. Маша не подняла глаз. Его руки ослабели, он поднялся с дивана и остановился у окна, спиной к Маше. Она поглядывала на него и думала: "Чужой человек, а до чего близкий. Поссорился с женой, оторвал на себе пуговицу, пришел жаловаться. Люблю, честное слово... Господи, как глупо".
   -- Не буду я приходить сюда больше, -- проговорил он, не двигаясь. (Маша, неожиданно для себя, широко улыбнулась.) Сам, никто другой -- сам во всем виноват: устроил себе омерзительную жизнь. Залез по шею, сижу, как в гуще, в этой грязи... Только одно -- благополучие. Будь оно проклято!
   Маша соскочила с дивана и подошла к Егору Ивановичу, он с крепко зажмуренными глазами замотал головой. Маша сказала кротко:
   -- Егор Иванович...
   -- Да, я слушаю...
   -- Так что же нам с вами делать? Ничего, видно, не поделаешь...
   Он стремительно обернулся к ней, -- серьезное, страшно важное лицо его начало бледнеть. Маша стояла перед ним, подняв голову, нежная, милая, простенько причесанная, светловолосая. Губы ее доверчиво, чуть-чуть грустно улыбались.
   -- Ходить-то все-таки будете ко мне, а? -- сказала она; подбородок ее дрогнул, в глазах появились искорки смеха.
   Так у них началось. Теперь они начали целыми часами говорить только о себе, о самом задушевном, горьком, затаенном. Маша изменилась за эти насколько дней -- осунулась и помолодела, серые глаза стали больше, наполнились светом, она особенно, как-то забавно, стала морщить носик. Ей было легко дышать и легко ходить, словно земля стала пухом.
   Однажды, поздно вечером, после долгого разговора в прихожей, Егор Иванович нагнулся к ней и нежно поцеловал в губы -- и ушел. Маша долго стояла у стены, закрыв глаза, ни о чем не думала, -- только горели щеки.
   Два раза в неделю Маша писала мужу в Петроград. Неожиданно в ответ должно быть, на одно из ее писем от него пришла телеграмма: "Безумно встревожен, схожу с ума, выезжай немедленно".
   С телеграммой в сумочке Маша побежала на другой конец города, к Егору Ивановичу. Еще издалека она увидела в угловом большом окне их дома, похожего на мокрый ящик, испуганную тень Егора. Затем он, в одном пиджаке, перебежал лужайку, отворил калитку:
   -- Что случилось?
   Она подала ему телеграмму. Он прочел, сейчас же сел на скамейку у калитки, сжал глаза рукой.
   -- Я, должно быть, что-то написала ему, -- сказала Маша, сняла с калитки прилипший к железу мокрый мертвый кленовый лист, прижала его к губам, потом все время держала в руке, -- кажется, написала, что здесь мне жить легко и счастливо... Да, так и написала... Зачем бы я стала лгать...
   -- Да, да, -- сказал Егор Иванович, -- да, да...
   -- Егор Иванович, я должна ехать...
   Маша глядела на дорогу. Милый рот ее был сжат серьезно. Глаза -- строгие и серые, как облака, несущиеся над уездным городом. Егор Иванович понял, что лгать Маша не захочет, как вот он вторую неделю лжет жене, и удерживать ее нельзя. Он спросил негромко:
   -- Маша, вы вернетесь?
   -- Не знаю, Егор... Как все это грустно...
   На следующий день она уехала. Егора Ивановича вытребовали в уезд. За три дня пути по уездным грязям и оврагам он так ничего не решил и ни в чем не разобрался. Сегодняшнее письмо потрясло его -- с такой угрожающей и беспощадной силой рвануло за сердце, что он заметался: нужно было решать. И он в первый раз строго и ясно спросил себя: "Люблю ее? Да, я люблю..."

* * *

   У Анны Ильинишны в очаровательном салончике сидели гости -- молодые люди Зенитов и Мухин -- и пили кофе с бенедиктином. Анна Ильинишна вернулась поздно утром из загородного ресторана, где слушали цыган. Бессонные ночи и цыганские песни Анны Ильинишна переживала стихийно. Она была одета в бархатное малахитовое платье, с кровавой розой в крепко завитых волосах цвета вороньего крыла. В ресторане в ее честь приезжий знаменитый танцор Родригос, с невероятными бедрами, проплясал сумасшедшую тарантеллу на столе, раздавил в пыль все рюмки и бокалы и выпил полный стакан какой-то адской смеси из тринадцати ликеров. Анна Ильинишна смеялась волнующим грудным смехом. У Родригоса глаза налились кровью. Ее поздравляли с успехом. И когда веселая ночь кончилась, было жутко и нестерпимо подумать, что завтра -- снова будни... Зенитов и Мухин провожали Анну Ильинишну на лихаче и остались пить "утреннее кофе", -- то есть понемногу и безболезненно сводили "на нет" цыганское настроение. Костлявый Зенитов, жуя сигару, рассматривал знаменитый "альбом Фрины" с фотографическими карточками Анны Ильинишны, где она была снята в смелых античных позах, обнаженная, -- альбом, о котором много говорили в городе. Показывался он, разумеется, только друзьям, вот в такие минуты. Маленький Мухин, с выкаченными склерозными глазами, во фраке, засыпанном пеплом, играл на пианино и, морща глаз от дыма папироски, напевал о забытых лобзаньях.
   Анна Ильинишна продолжала еще смеяться, но уже через силу. От табаку и бессонной ночи лицо ее поблекло, зубы пожелтели. Она лежала на кушетке, закинув голые локти, все в том же малахитовом платье, таком ярком сейчас, что хотелось его пожевать. На шелковую подушку облетела лепестки кровавой розы. Туфелька покачивалась на пальце ее ноги, туго обтянутой прозрачным чулком. Полузакрыв глаза, Анна Ильинишна думала о зверской физиономии Родригоса.
   -- Но, черт возьми вашего мужа! -- сказал Зенитов. Анна Ильинишна загадочно усмехнулась, потом сдвинула брови, лицо ее стало злым. В это время Соня доложила о приезде барина. Гости поднялись и прощались с преувеличенно смущенными лицами. Хозяйка их не удерживала.
   Оставшись одна, Анна Ильинишна подошла к высокому зеркалу в простенке, привела в порядок волосы и попудрилась. Глядя на свои руки, открытые до подмышек, она подумала, что совершенна физически, -- надменно усмехнулась и вышла в столовую.
   Егор Иванович сидел у самовара и задумчиво жевал хлеб. Глаза у него ввалились, лицо обветрело, похудело и казалось новым.
   -- По крайней мере нужно быть вежливым, Егор, -- сказала Анна Ильинишна. Он вскинул голову, быстро отряхнул крошки с бороды и щекой коснулся жениных поджатых губ:
   -- С добрым утром, Аня. Устал с дороги. Скверная дорога... Ну, а как ты?
   Она, не ответив, села к столу, положила на скатерть обнаженные руки и странным взглядом глядела на мужа. От нее пахло бифштексами, табаком и ликером. Покосившись на жену, Егор Иванович подумал: "Не лги ей, не лги... А вот попробуй -- скажи всю правду, начнет кричать, как торговка... Нет, не скажу".
   И он повторил с ожесточением:
   -- Ужасно устал с дороги, прямо всего изломало... Хочу пройтись немного, размять ноги...
   -- Ты мне лжешь, Егор, -- проговорила она низким голосом. Он мигнул, нахмурился, не сдался и продолжал ругать дорогу, распутицу и свою службу.
   -- Ты лжешь мне, Егор, -- повторила она и показала зубы до самых десен, -- ты даже не потрудился заметить, что я с утра в вечернем платье... Тебе неинтересно даже знать, где я провела ночь... Нет, подожди, мне теперь не нужно твоих озабоченных глаз... Отчета я тебе никакого не дам, голубчик... Мне вот хотелось бы знать -- куда ты сейчас собрался идти...
   -- Иду гулять, я сказал...
   -- Врешь!..
   -- Аня...
   -- Врешь, я говорю!.. Не успел приехать, поздороваться с женой и сейчас бежишь к этим...
   -- Я прошу тебя не говорить так о моих...
   -- Ах, я, оказывается, говорить уже о них не смею!.. Это новость... Ну, так я тебя должна огорчить: мне рассказали, что эта твоя любезная Марья Федоровна -- просто дрянь, просто...
   Но Егор Иванович уже поднялся, побагровел, прядь волос сама сползла на взмокший лоб, и вдруг, -- так самому показалось, -- лицо стало безумным, точно пробежал по нему огонь...
   -- Не тебе об ней судить! -- крикнул он и кулаком со всей силы ударил по столу. Анна Ильинишна с перекошенным лицом, злая, зеленая, вскочила, молчала... Он быстро вышел... Жена догнала его в прихожей, сорвала с вешалки бархатную шубку и, не попадая ногами в ботики, бормотала вполголоса:
   -- Ты еще со мной ни разу так не говорил... Прощай... Прощай, голубчик...
   Но Егор Иванович не спросил, куда она бежит. Анна Ильинишна обернулась в дверях и крикнула:
   -- Иду к одному... -- И хлопнула дверью.
   -- Очень рад, -- проворчал Егор Иванович, тоже с остервенением застегивая пальто, -- очень рад, пожалуйста, хоть -- к черту...

* * *

   Зюм, когда неожиданно явился к ней Егор Иванович, сидела перед круглым станком и напильниками и зубилами, похожими на зубоврачебные инструменты, скоблила и чистила кусок мрамора.
   Строгие глаза Зюм были прикрыты круглыми очками, волосы повязаны белой косыночкой, поверх платья надет грязный парусиновый халатик, -- в карманах его находились всевозможные необходимые веща.
   Зюм работала сосредоточенно, ее мохнатые от длинных ресниц глаза казались одичавшими. На Егора Ивановича она посмотрела внимательно и опустила долото.
   -- Вернулись? -- спросила она тихо. -- Давно? Егор Иванович пододвинул табуретку и некоторое время молчал. Так хорошо было здесь, точно на другом свете. Вот эта дверь ведет в Машину комнату, теперь пустую. Дверь и та комната, запах глины, Зюм и все вещи были из иной жизни. У него дрожали губы.
   -- Зюм, -- сказал он, -- я больше не могу... Глупо, никому не нужно, чтобы было так.
   Он показал Машино письмо. Зюм сняла очки и медленно прочла. Синие глаза ее наполнились слезами. Она покраснела и сказала:
   -- Маша очень скрытная. Если так написала, значит -- больше не под силу.
   -- Зачем она уехала?
   -- Я думала -- сказать вам или нет? Ах, Егор, -- Зюм засунула руки в карманы халатика, встала и опять села, -- мне кажется, вы хороший человек, но некоторых вещей не понимаете.
   Егор Иванович отвернулся, вынул платок и принялся вытирать лицо.
   -- Я люблю Машу, -- сказал он глухим голосом, -- милая, родная моя Зюм, как же я мог знать это раньше... Только сейчас -- приезжаю домой, прочел Машино письмо, и точно в меня вошел свет... Милая моя Зюм, я не знаю, что делать, но все это страшно важно... Я чувствую -- Маша взяла меня за руку, и я этой руки выпустить не могу...
   Зюм была строгая, но очень нежная девушка. Из туманных слов Егора Ивановича она поняла то, что считала единственно важным на свете. Она обхватила руками его голову, запачкала мраморной пылью и несколько раз поцеловала в волосы.
   -- Я вас всегда осуждала, Егор, вы меня простите... Но вы бегали к нам потихоньку, дома -- лгали, и разрывались между женой и Машей... И, бог знает, что вам больше было нужно... Было все наполовину, и Маша это чувствовала. Вы не знаете, как она плакала по ночам... Этого вам она никогда не скажет...
   Егор Иванович встал и ходил по комнате, набирая воздуху.
   -- Да, да, -- сказал он, -- что касается меня, я решил... Пока я шел к вам -- я решил... Тут и решения в сущности никакого не было, а просто -- ясно... С женой, с домом, со службой -- кончено... (Егор Иванович сказал не совсем точно, -- лишь в эту секунду, выговаривая эти страшные слова, он услышал их, понял и, с бьющимся от жуткой радости сердцем, решил -- так и будет: ни жены, ни дома, ни службы...)
   Зюм глядела на него страшными глазами, у нее так дрожали руки, что она вложила пальцы в пальцы и стиснула их. Егор Иванович сказал:
   -- Жизнь для меня -- это Маша. Вы понимаете, как это можно почувствовать в одну секунду... Сразу все, все бывшее со мной -- отхлынуло, все связи порвались, как паутина... Я ни о чем не жалею... Если Маша захочет жить со мной -- будет хорошо... если не захочет, я буду ждать, я буду терпеть... Буду поблизости, это важно... Зинаида Федоровна, ваши глаза -- мой судья, самый строгий, самый высший... Я завтра еду в Петроград... Можно?..
   Зюм взяла его ледяные руки, прижала к халатику, к груди и, все так же глядя в глаза, сказала:
   -- Простите, что я о вас думала хуже... Егор, возьмите меня с собой... Это нужно для Маши, для вас обоих... Можно?..
   Егор Иванович в волнении ничего не ответил. Зюм побежала к двери в столовую и крикнула:
   -- Отец, Федор Федорович, подойди сюда... Сегодня вечером мы с Егором Ивановичем едем в Петроград, к Маше... Ты слышишь?..
   В мастерской появился доктор, Федор Федорович. Он только что встал после обеденного сна и был в ночной рубашке, в накинутом на широкие плечи пиджаке, седые волосы его были нечесаны. Закуривая от окурка папиросу, он сел на подоконник, сладко зевнул и спросил у Егора Ивановича:
   -- Ну, как дела, ничего?
   -- Ты слышишь или нет? -- крикнула Зюм. -- Мы едем к Маше...
   -- Слышу, не кричи...-
   -- Ты, может быть, против этой поездки?
   -- Это дело не мое... В эти дела я не вмешиваюсь... Пойдемте пить чай... Ветрила-то сегодня какой, а?..
   -- Отец, мне нужны деньги... Раскрой рот и говори -- а-а-а...
   Доктор раскрыл рот и начал говорить "а-а-а"... Зюм засунула руку ему в карман, вытащила кошелек, взяла сорок рублей, прибавила еще мелочи и положила кошелек обратно.

* * *

   Подходя к дому, Егор Иванович замедлил шаги. На широкой улице, между палисадниками, у деревянных одноэтажных домов зажигались фонари. Фонарщик уже раз десять впереди Егора Ивановича перебежал улицу.
   В черных колеях и лужах плавал желтый свет. А в конце улицы, загроможденной тучами, тускло догорала мрачно-багровая полоса осеннего заката.
   "Приду и скажу: Аня, мы честные люди, мы друг друга уважаем, мы с тобой много пережили, было и хорошее и тяжелое... Расстанемся друзьями, уважая друг в друге человека". Так он думал, подходя к дому, и все-таки где-то у него дрожала жилка. В прихожей он медленно снимал калоши, пальто, разматывал шарф. Были уже сумерки.
   Затем решительно одернул пиджак, устроил улыбочку и вошел в столовую.
   Анна Ильинишна, закутанная в белую шелковую шаль, сидела у окна. Она повернула голову к вошедшему мужу и плотнее закуталась.
   Он спросил небрежно:
   -- Аня, отчего у нас так темно?
   Она не ответила. Он прошелся и взъерошил волосы:
   -- Ты что сидишь? Тебе скучно?
   -- Нет, не скучно.
   -- Сердишься? Ну, что же... Вообще, что за манера сердиться... Для этого не стоило жить вместе.
   "Скверно говорю. Гнусно. Трушу", -- подумал он.
   Анна Ильинишна спросила сквозь зубы:
   -- Гулял? -- Да.
   -- Заходил куда-нибудь?
   -- Заходил к Зинаиде Федоровне.
   Анна Ильинишна фыркнула. Он насторожился. И внезапно, только на секунду закрыв глаза, сказал небрежно, как можно небрежнее:
   -- Кстати, Аня... Нам необходимо расстаться... Я еду сегодня в Петроград... То есть я не по делу еду, ты сама можешь понять, к кому я еду... Навсегда...
   Анна Ильинишна повернулась, шаль соскользнула с голого ее плеча.
   -- Что? -- спросила она. Егор Иванович крепко сел на стул, захватил зубами бороду и ждал, как сейчас ему смертельно будет жалко жену. Она поднялась, уронив шаль на пол, быстро нагнулась к мужу. Он продолжал держать зубами бороду. В сумерках всматриваясь в его лицо, Анна Ильинишна проговорила хрипловато:
   -- Ах, так, -- выпрямилась, подняла руки к лицу. -- За что, за что, -- прошептала она хрипловато.
   Егор Иванович вытянул шею, -- жена казалась ему ненастоящей, неживой, будто сейчас он видит ее во сне... Теперь ему уже хотелось, чтобы было ее жаль.
   -- Какой мрак, -- еще сказала она, заламывая пальцы у подбородка. Тогда Егор Иванович мягким, тихим голосом стал говорить ей те слова, которые приготовил для этого разговора, подходя к дому... Но она даже не пыталась слушать...
   -- Я ему отдала всю жизнь, -- заговорила она, точно нашла тон, -- всю мою молодость, все женские силы... Я превратилась в нуль, стала никому не нужна... Берегла его честь... Я потеряла с тобой всю индивидуальность...
   Замотав головой, Егор Иванович перебил ее:
   -- Аня, ради бога, без иностранных слов...
   -- Ах, тебе не нравятся мои слова, -- крикнула она уже визгливо и зло, -- какие мне слова прикажешь говорить, русские, да?.. Дурак!.. Вот что я тебе скажу... Ты разиня и дурак!.. Я тебе изменила сегодня...
   -- Это твое частное дело, -- Егор Иванович отшвырнул стул и вышел из столовой. Он слышал, как жена крикнула за дверью:
   -- Боже, какой мрак!..

* * *

   Зюм и Егор Иванович ехали в переваливавшейся по грязным колеям пролетке. Ветер трепал на вязаной шапочке Зюм хохолок, как у курочки. Егор Иванович рассказывал о последнем объяснении с женой.
   -- Егор, -- перебила Зюм, -- не забудьте послать телеграмму Маше, как я придумала: "Видела ужасный сон, беспокоюсь, выезжаю. Зинаида". Иначе, что скажу ему, когда приеду? А сон я действительно видела.
   Зюм задумалась. За поворотом улицы показались высокие фонари вокзала. Мерно цокая копытами, поравнялся вороной рысак, храпя пролетел; в брызжущей грязью коляске сидела незнакомая дама в мехах, к ней наклонилось бритое, в бачках, костлявое лицо Родригоса...
   -- А не лучше ли телеграфировать просто, не выдумывая... Пусть его догадывается...
   -- Нет, -- ответила Зюм, -- если догадается, зачем мы едем, -- он на все решится... Страшный человек.
   Яркие фонари освещали вокзальную площадь. Пролетка задребезжала по булыжнику и остановилась. Носильщик взял чемодан. В спальном вагоне оставалось только два билета -- купе первого класса.
   Охраняя Зюм от лезущего в поезд народа, подсаживая ее, помогая снять пальто, устраивая поудобнее на бархатной койке, Егор Иванович только теперь понял, как она для него важна. Девочка в сером клетчатом платье, с сумочкой через плечо казалась необходимой и страшно важной, точно любовь его тоже была встревоженная и тоненькая, в клеточку, с сумочкой, такая же, как Зюм.
   В купе сохранился давнишний запах сигар, потрескивало отопление, с боков освещавшего шара покачивались две синих кисточки. Зюм сидела боком к окну, на столике. Егор Иванович рассказывал, обхватив колено:
   -- Мне тридцать семь лет. У меня два ордена и чин, собственный дом, жена и служба. Зюм, все полетело к черту! Странно? Когда я сейчас уходил из дома -- было легко и свободно: вот -- вторая жизнь, -- а та кончена. Кто такой я сейчас, не знаю! Меня все время холодок бьет, вот это верно.
   -- На этой станции мы не остановимся, -- отвечала Зюм, грызя шоколад.
   Мимо окна желтой лентой скользнули огни. Долго свистел паровоз, загибая на повороте. Прогрохотала стрелка, и снова за окном -- темнота.
   -- Вам неприятно, Зюм, что я все про себя говорю?
   -- Говорите, только короче.
   -- Зюм, вы поймите: взяли человека, вывели из затхлой комнаты и встряхнули: живи сызнова... Если Маша меня разлюбит, тогда смерть. Я суетился, работал, читал, жил с женой, враждовал с людьми, и все это делалось, конечно, для чего-то. И вдруг оказалось, что только и нужно мне на свете хоть еще раз увидеть Машу. -- Егор Иванович поднялся, толкнулся по купе и опять сел. -- Сколько лишнего и мерзкого я наделал! Все было лишним, вся жизнь! Если бы вы видели, как Маша заплакала тогда, в окне вагона.
   -- Нехорошо вы разговариваете, -- перебила Зюм, -- все равно как из книжки. Это все еще прежнее в вас топорщится. Разве можно знать наше назначение? Если жили так, что приходилось все время плохо поступать, значит -- плохо жили.
   После этого они долго молчали. Проводник постлал свежие постели. Егор Иванович курил в коридоре, за-тем осторожно зашел в купе, где была прикрыта половина фонаря и пахло одеколоном, и лег наверху, на спину.
   Зюм была права. Он слишком много разговаривает. Будь здесь Маша, она положила бы руки на его голову и взглянула в глаза серьезно и ласково, точно самое важное на земле -- взглянуть в глаза, вот так -- на веки вечные, при свете вагонного фонаря. И тогда узенькое купе, летящее по степи, показалось бы им родным домом.
   Егор Иванович вспомнил просторную и теплую столовую, чайный стол под керосиновой лампой, взъерошенного Федора Федоровича, пьющего восьмой стакан вперемежку с папиросами, и рядом с ним нежно улыбающуюся Машу. Из вазочки она накладывала вишневое варенье Егору. Положила столько, что оно потекло на скатерть, и все засмеялись.
   Егор Иванович завертелся на койке, и понемногу им овладело ужасное беспокойство. Он кашлянул негромко и позвал:
   -- Зюм!
   -- Да, Егор, я не сплю.
   -- О чем вы думаете?
   -- Думаю, что Маша может и не поехать с нами. Егор Иванович быстро перегнулся с койки и различил раскрытые глаза девушки.
   -- Подумайте, Егор, ведь вас не двое во всей этой истории, а четверо.
   Тогда Егор Иванович стал думать, и опять самым важным казалось ему вишневое варенье, пролитое с хрустального блюдечка на скатерть. Зюм тоже не спала. Он слышал, как девушка возилась, вздыхала и переворачивала подушку холодной стороной вверх. Когда она спросила, наконец, упавшим голосом, спит ли он, -- Егор Иванович сказал:
   -- Я стараюсь быть справедливым, но у меня ничего не выходит. Должно же быть что-то, что выше жалости, выше совести...
   -- Егор, я вас очень люблю, -- сказала Зюм.
   -- Я вас тоже, милочка.
   Зюм долго молчала. Потом Егор Иванович слышал, как она шарила под подушкой, -- должно быть, искала носовой платок, -- осторожно высморкалась, сдерживая глубокие вздохи... Поворочалась и затихла.

* * *

   Утром по вагону затопали мелкие шажки, зазвенели стаканы, и в двери запищали детские голоса:
   -- Кофе, чай! Кофе, чай! И чей-то голос прохрипел:
   -- Эй ты, некрещеный дьяволенок, кофе сюда. А другой, женский голос спросил испуганно:
   -- Скажите, это Любань?
   Егор Иванович раскрыл глаза, еще не понимая, почему он в Любани. Зюм, уже одетая, причесывалась, держа шпильки в зубах.
   Подняв к нему голову, она улыбнулась:
   -- Некрещеные дьяволята бегают, слышите?.. Петроград грязным облаком разостлался по земле, за путями, за тощими соснами, за кочковатыми лужами болот. Проступили фабричные трубы и очертания соборов. Начался мелкий неуставаемый дождь.
   Озабоченная и очень решительная Зюм завезла Егора Ивановича в гостиницу, что на Морской, приказала ждать терпеливо и на том же извозчике поехала на Каменноостровский.
   В чистом и знакомом подъезде, так же как и год назад, стояла детская колясочка. Тот же сердитый швейцар, глядя в сторону, пробурчал, что в двадцать шестом номере -- все дома. На третьем этаже на знакомой двери привернута тщательно вычищенная доска: "Михаил Петрович Стоянов". Зюм подышала на доску и позвонила.
   Послышались ровные шаги, и дверь открыл сам Михаил Петрович, высокий бледный человек с ровным глянцевитым шрамом через висок, с холодными выпуклыми глазами, -- словом, все такой же; он отступил на шаг и воскликнул:
   -- Зиночка! Какими судьбами?
   Затем взял холодными пальцами ее руку и усмехнулся. Блеснула золотая пломба, горбатый нос еще больше скрючился. "Сейчас клюнет", -- подумала Зюм; хохолок на ее шапочке вздрогнул.
   -- Я приехала за Машей, -- сказала она твердо.
   -- Ах, какие мы строптивые, милая моя фантазерка, -- он снял с нее шубу. -- Маша арестована надолго, и к вам я ее нескоро пущу, детка.
   "Посмотрим, детка", -- с яростью подумала Зюм, глядя в холодные его, выпуклые глаза. Они медленно мигнули, как у птицы. С приговорочками, с тоненькими улыбочками он проводил ее в столовую, где кипело кофе и на стуле висел Машин пуховый платок.
   "Одна я отсюда не уеду, пусть режут", -- подумала Зюм и, строптиво фыркнув, побежала в спальню.
   Маша лежала еще в постели. Из-под пышного желтого одеяла появились сначала ее поднятые брови и большие испуганные глаза.
   -- Зюм? -- проговорила она. -- Зюм! Ты?
   Зюм остановилась и ахнула: так изменилась Маша; прежде, бывало, просыпалась как вымытая росой, и глаза по утрам были ясными, верхняя маленькая губа вздрагивала -- вот-вот засмеется. Сейчас Маша лежала в постели похудевшая, строгая, увядшая...
   -- Комар, здравствуй же, -- прошептала Зюм, -- настоящий комар, ни кровиночки...
   Она сбросила сумочку, туфли, жакетку и, нырнув под одеяло, обхватила Машу, целуя в шею, в горло, за ушко.
   -- Зюм, радость моя, глупая, что это значит? -- спрашивала Маша, сама стараясь поцеловать. Зюм зашипела ей громким шепотом в самое ухо:
   -- Я тебе все должна рассказать. Он изумительный человек. Бросил все. И мы прискакали. Сегодня же едем с нами домой.
   -- Егор? Что ты говоришь? Он здесь? -- Маша быстро села на кровати, схватила за руку сестру, к щекам ее хлынула кровь. -- Зачем, зачем?
   -- Чего испугалась? Вообще почему ты такая странная, Маша? Ты не рада, что я приехала? Ты чего-то надумала... Он в гостинице. Но только он чудной какой-то сейчас. Любит, любит, Маша! А мне он -- как брат. Мы все будем счастливы! И доктор его любит. Ты знаешь -- Михаил едва не заклевал меня в прихожей. Вставай, едем в гостиницу сейчас же.
   Отодвинув сестру, Маша в ужасе глядела на нее. Но Зюм опять обхватила ее сильными руками и стала рассказывать все по порядку. Едва Маша раскрывала рот -- Зюм кричала на нее, -- приходилось молчать.
   Понемногу смягчились Машины одичавшие за это время глаза, и даже губа дрогнула один разок прежней улыбкой, и не так уж ей стало невероятно, что приехал Егор. Сестры решили сказать Михаилу, что после завтрака идут гулять одни, без него; затем взять извозчика и ехать в гостиницу, где ждет Егор, и там все выяснить.
   В это время Михаил Петрович несколько раз подходил к дверям спальни, но его гнали. Рассердясь, он объявил, что не может работать натощак, а завтра у него лекция.
   Сестры вышли в столовую. Михаил Петрович, удовлетворенный комфортом, развернул салфетку, положил с левой руки газету, с правой портсигар, разобрал ложечки и вилочки и холодными глазами уставился на сига по-польски.
   Маша сидела на хозяйском месте, подперев пальцем висок. На ней было черное глухое платье с полотняным воротничком, она казалась в нем девочкой, так похудела, и не смела взглянуть ни на мужа, ни на сестру, ожидая каждую минуту, что вот-вот швырнет Михаил салфетку и загремит на всю столовую: "Ты мне лжешь, лжешь, лжешь!"
   Зюм, не притрагиваясь к еде, в упор глядела точками зрачков на Михаила Петровича.
   -- На мне ничего не нарисовано, детка, ешь сига, -- сказал он, усмехнувшись и подняв брови, и вслух стал читать передовую статью: -- "Утверждают, что работа Государственной думы в предстоящую очередную сессию..."
   "Если и сейчас не догадываешься -- сам, сам виноват", -- подумала Маша. Михаил Петрович не спеша, обстоятельно прочел статью до конца и зло и умно комментировал ее. В черном галстуке его с красными крапинками блестела острая булавка.
   -- Ну-с, так как же, -- сказал он, отложив газету, -- а я бы на вашем месте не рискнул идти гулять -- погода прескверная. Посидели бы дома, девочки. -- И Михаил Петрович принялся за сладкое.
   -- Нет, мы пойдем гулять, -- ответила Зюм. У Маши больно забилось сердце, и кровь то приливала к щекам, то отливала. Склоняясь над тарелкой, Михаил Петрович сказал:
   -- Уж не собираетесь ли вы на свидание, чего поди? -- Золоченая ложечка с мирабелью остановилась, не донесенная им до рта.
   Маша подняла голову, румянец залил все лицо, глаза налились слезами, она быстро отвернулась и мизинцем коснулась уголка глаза. А Михаил Петрович вынул золотую зубочистку, почистил зубы, не спеша всунул салфетку в кольцо, поднялся, улыбкой поблагодарил дам за совместно проведенную трапезу и, закинув голову, прямой и высокий, в наглухо застегнутом сюртуке, торжественно вышел из столовой.
   Придя к себе в кабинет, Михаил Петрович взял со стола серебряный разрезной нож и, проведя по нему пальцами, задумался. Надменность и холодность понемногу сошли с его лица, глаза стали печальными.
   На синем сукне стола стояли бронзовые тяжелые вещи, вдоль стен -- запертые наглухо шкафы, повсюду -- кожа и темное сукно, и мутный свет дня, пробиваясь сквозь кружево и шторы, едва освещал весь этот чинный холод. Только перед диваном лежал смятый носовой платок, вчера забытый Машей. Михаил Петрович взял его, сжал в кулаке, затем, постояв так довольно долго, позвонил и вошедшей горничной приказал бросить платок в грязное...

* * *

   В маленькой комнате с потертой красной мебелью и пестрым ковром было жарко от пылающего камина. Егор Иванович отодвинул кресло к окну и глядел, как внизу на дворе дворники вытряхивали ковры, стреляя ими, точно из пушки, как приехавший с возом дров ломовик тяжело спрыгнул на грязный асфальт и бранился с кем-то.
   В камине потрескивали поленья. В коридоре слышались звонки и шаги. Егор Иванович подходил к камину, где тикали часы, равнодушные к жизни, к смерти и к любви, видел в каминном зеркале свое изменившееся, незнакомое лицо и вновь садился -- глядел на пляшущее пламя. Маша не шла и не звонила.
   За дверью, в коридоре, слышались голоса: "Коридорный, что ты мне за бурду принес?" -- "Кофе-с..." -- "Сударыня, извиняюсь, вы который нумер ищете?.." -- "А вам какое дело?.." -- "Там подождут, заходите ко мне, поболтаем..." -- "Оставьте..." -- "Коридорный, две бутылки содовой!" -- "Слушайте, не орите -- здесь семейные нумера..."
   Егор Иванович с тоской прислушивался. Сердце то колотилось, то словно скулило; был третий час, темнело, и комната, освещенная только огнем камина, будто раскалилась. Егор Иванович вышел, наконец, за дверь и повернул по низкому коридору, -- глянцевитые обои на стенах и потолке поблескивали от желтых лампочек. Коридор то поднимался, то заворачивал. Дойдя до вестибюля и узнав у размахивающего дверями швейцара, что никто не приходил и не звонил, Егор Иванович побрел обратно.
   "Или больна, или случилось ужасное, или, всего вернее, не хочет видеть", -- думал он, ступая на сиреневые розаны ковровой дорожки. Вот -- она кончилась у двери... Дорожка уткнулась в тупик. "Маша не любит, не придет, и -- конец. Не хочет меня, тогда черт со мной". Отчаяние, как облако, заволокло его сознание, не хотелось даже передвигать ногами.
   Он долго глядел на фарфоровую ручку двери. Невероятно, вся прожитая жизнь -- все, все сосредоточилось и уперлось в эту отбитую с одного краешка фарфоровую ручку... Егор Иванович потер морщины на лбу... "Вроде как душевное заболевание..." Нахмурился. Толкнул дверь, вошел и увидел на диване, рядышком, в сумерках, две фигуры. Поближе к камину сидел кто-то родной, нежный, изумительный, в шубке и шапочке, в вуали.
   -- Маша! -- проговорил Егор Иванович и, опустясь на колени на ковер, обхватил ее руками, спрятал лицо в ее коленях, в душистое платье. Зюм высморкалась, сказала что-то насчет Петербургской стороны и пяти часов и вышла.
   -- Егор, ты любишь меня? -- спросила Маша так, точно только за этим вопросом и приехала сюда.
   Он стал смотреть ей в измученное, прекрасное лицо. Вокруг глаз лежала синева. Она казалась девочкой, сидела смирно, с грустной и нежной улыбкой, повторяя иногда:
   -- Егор, милый...
   -- Маша, на всю жизнь, -- сказал он и вглядывался в ее большие глаза с дышащими темными зрачками. Приподнятая вуалька лежала на лбу, -- и вуаль, шапочка на пепельных волосах, и глаза, и нежный овал лица, и улыбка -- все это с каждым мгновением значило не" измеримо больше, чем просто человеческое лицо.
   Мерцая, потрескивали угольки в камине, тикали часы, -- и это, казалось, было уже когда-то или точно с этой минуты, как во сне, началась и потекла в обратном порядке вся жизнь и вновь возвратилась к истоку. Прошлое было не позади, а словно разостлалось вокруг этой горячей комнатки, где остановилось время. Мысли и чувства медленно погрузились в самих себя.
   Первая Маша оторвала глаза, вздохнула, повернулась к огню. Лицо ее залилось красноватым светом. Не отрываясь, Егор Иванович глядел на ее рот, она сказала негромко, точно с усилием:
   -- Что же будет с нами, Егор?
   Тогда он присел на диванчик и принялся целовать ей глаза, щеки и нежные, припухшие еще от давешних слез губы.
   -- С нами ничего не случится дурного. Чего боишься? О чем думаешь?
   -- Голубчик ты мой, родной, -- воскликнула она жалобно и, поспешно погладив его лицо и руки, поцеловала их, -- мне радостно, мне грустно ужасно. Расскажи мне все по порядку, как ты надумал приехать? Неужели все, все оставил из-за меня?
   Тогда Егор Иванович стал рассказывать о всех чудесах, которые произошли с ним, когда он получил ее письмо...
   -- Ты понимаешь, -- сказал он, -- оно было -- как пламя... Вся моя прежняя жизнь была сном... И вот с этой минуты...
   Она перебила:
   -- Подожди, я ужасно хочу пить.
   Стакана не оказалось, она зачерпнула из умывального кувшина воды горстью, выпила.
   -- Дай твой платок. Послушай, Егор, мы все-таки начинаем с того, что губим твою жену и Михаила. Я все время думаю, думаю об этом. Неужели иначе нельзя? Или мы должны мучить?
   Голос ее дрожал, Дна вытирала руки и губы платком.
   -- Як тому говорю, Егор, нужно все это сейчас выяснить. Подумай -- сколько не виделись, как я тосковала по тебе, а сейчас чувствую -- не могу еще любить во всю силу, как бы хотела. Помнишь, как было хорошо у папы? Тогда было легко... А сейчас -- здесь тяжесть (указала на сердце)... Прости меня, Егор, милый, не огорчайся, что я такая дурная с тобой. Я все думаю -- если мы их погубим... что же будет с нами?.. (Глаза ее расширились страхом, -- будто она и Егор замышляли убийство.) Неужели нельзя никак, чтобы нам было легко?..
   Она опять села к нему на диван, взяла его руку и тихонько гладила.
   -- Как же теперь быть? -- сказал он медленно. -- Ты хочешь, чтобы все кончилось и я уехал... -- Клубок смертельной горечи подкатился ему к горлу. -- Ты можешь меня оставить, Маша? -- Он встал, взял кочергу и засунул ее в угли. -- А я думал так -- ты и я... Ты и я. -- Он с яростью ковырял угли. -- Я никак не могу этих других почувствовать... Ну и пусть их страдают, гибнут... Ты и я, больше ничего нет...
   Он обернулся. Маша сидела зажмурясь. С влажных ресниц ее лились слезы по щеке. Тогда стало ясно, что весь их этот разговор только оттого, что они не могут разлучиться никогда. Он обхватил ее за плечи, прижал. Она громко плакала, и вдруг слезы высохли, строгие, потемневшие глаза словно погрузились в глаза Егора Ивановича. Рухнувшее полено рассыпалось искрами, озарило комнату. Настало то, для чего не нужно ни воспоминаний, ни слов.
   Не осталось ни горечи, ни сомнений. Маше трудно было различить -- ее это рука или его лежит на потертом плюше. Егор Иванович повторял:
   -- Родная моя, дитя мое...
   Иным он не мог выразить волнения и радости от того, что Маша с ним и чувствуют и дышат они согласно, как один человек. И все, что живет, и чувствует, и дышит, -- способно на такую радость и полноту.

* * *

   Михаил Петрович строго взглядывал на часы, как будто они были виноваты в том, что Маша опоздала к обеду почти на час.
   Вообще он много подозревал, еще больше не понимал, но сдерживался, полагая, что если у Маши и было какое-нибудь увлечение, то чувство нравственного долга во всяком случае перевесит у нее преступные и легкомысленные настроения.
   За шестилетнюю жизнь он не раз замечал у Маши перемены в характере, но считал это законным, потому что выше всего ставил духовную свободу и нравственную эволюцию человека.
   Все же, когда в прихожей затрещал звонок, Михаил Петрович сильно вздрогнул, поднялся со стула и, трогая бритый подбородок, без прежней уверенности зашагал по ковру. Он слышал, как Маша сказала сестре: -- Нет, я прошу тебя, сядь и жди -- вот книга.
   Затем она появилась в дверях, привычным движением поправляя высокие волосы. Взглянув в ее лицо, Михаил Петрович внезапно проговорил не то, что хотел:
   -- Я слушаю, Маша.
   Она села на кожаный диван, сложила руки, вздохнула, собирая все мысли:
   -- Я люблю другого человека, Михаил. Ты меня прости. Главное за то, что не сразу сказала. (Она задохнулась немного.) Я сегодня уезжаю от тебя, навсегда, Михаил....
   Он стоял, расставив ноги, держась за дрожащий подбородок.
   -- Вот как, не ожидал от тебя такого, -- проговорил он глухо, -- кто же это твой... -- И когда она раскрыла рот, он крикнул: -- Адюльтер! Вот это что! Мерзость! -- На желтом лице его изобразилось глубочайшее отвращение. -- Пошла вон, -- сказал он. Вернулся к столу и низко нагнулся над рукописью. И сейчас же, едва Маша подошла к дверям, вскочил, сжал ей пальцы и крикнул, уже не сдерживаясь: -- Куда! (Маша только ахнула) Куда ты идешь? Не отпущу. Я тебя запру. Я тебя убью... Тварь!
   -- Теперь я действительно уйду, -- сказала Маша, -- пусти мою руку!
   Она вырвала ее и повернулась, но он вдруг, как слепой, стал ловить ее платье и заговорил поспешно:
   -- Маша, этого не может быть. Ты меня обижаешь, подумай! Ты ведь не сошла с ума. Ты не можешь меня оставить. Я хочу быть с тобой. У тебя увлечение, я понимаю. Но сделай над собой усилие. Ты обо мне сейчас подумай! Мне, мне, мне больно.
   -- Михаил, я его люблю; ты понимаешь: я люблю, -- серьезно и раздельно проговорила она. Он закрутил головой. Волосы его были редкие, на висках седые. "От меня поседел, -- подумала она, и опять, как игла, вошла в нее жалость. -- Нельзя, нельзя, нужно сдержаться", -- и она сказала: -- Он -- мне муж, а не ты. О нем я должна сейчас думать.
   Тогда Михаил Петрович поднялся и, с отвиснувшей губой, не то хрипя, не то стоная, вращая глазами, принялся выкрикивать совсем уже лишние слова.
   И Маше сразу все стало безразличным и ненужным. Она быстро повернулась и выбежала. В столовой, схватив Зюм за руку, сказала:
   -- Господи, да скоро ли поезд?
   -- Иди и укладывайся; и не смей больше с ним говорить, -- ответила Зюм, -- у меня уши болят от вашего крика.

* * *

   Но крику не убавилось. Михаил Петрович выходил несколько раз из кабинета и, стуча в дверь спальной, требовал объяснений или хотя бы только обеда, -- "элементарного, чего я требую от вас". Убегая к себе, он принимался хлопать ящиками стола. Затем разбил какое-то стекло, пробежал через столовую и крикнул: "Прощай, ухожу, не вернусь". И действительно, ушел, но вскоре вернулся и спросил через дверь, чужим, каким-то измененным голосом, навсегда ли уходит Маша, или еще думает вернуться.
   -- Навсегда, навсегда, -- крикнула ему в ответ Зюм.
   Она и сестра сидели в ванне головами в разные стороны; так с детства любили они залезать вместе в горячую воду, и самые задушевные их беседы велись именно так.
   Маша лежала с полузакрытыми глазами, отдыхая, набираясь сил; до поезда оставалось часа полтора; при взрыве мужниных криков она только покачивала головой. Над водой были высунуты кончики ее колен, они озябли и порозовели. Маша казалась маленькой и совсем хрупкой под водой. Зюм глядела на ее знакомые коричневые родинки -- одна выше локтя, другая на том месте, где сердце, третья на боку; ей нестерпимо жалко было сестру, совсем не похожую на грешницу. Маша подняла мокрую руку и убрала прядь волос, упавшую на глаза, -- на руке были синие жилки. Тогда Зюм прильнула к озябшим ее коленям и заплакала.

* * *

   На вокзал Егор Иванович приехал спозаранку. Купил билеты и стоял в вестибюле, куда вваливалось и снова уходило на дождь множество народу. От касс тянулись хвосты. Здесь через несколько минут должно оборваться все старое, -- отсюда Маша и он тронутся в долгую дорогу. До отхода поезда осталось десять минут. Страшная тревога овладела им... В толпе он заметил котиковую шубу, кинулся было, но это оказалась незнакомая девушка с заплаканными глазами, с коробкой конфет и сосновой веточкой в руке. Тогда он подумал, что Маша, наверное, тоже очень любит конфеты, а он никогда не позаботился, даже не спросил, чего ей хочется. Он побежал в буфет и купил апельсинов, хотел еще взять конфет, но испугался, что пропустит Машу, и вновь стал у выхода. От апельсинов и еще от чего-то совсем неясного ему было тревожно и печально и смертно жаль Машу, точно она была беззащитна, покорна всему, чего не избежать. "Не отойду всю жизнь ни на шаг от нее. Все, все -- для нее. Чего бы только она ни захотела! Пусть будет ей хорошо на этом свете", -- думал он, соображая, что конфеты успеет купить, пока носильщик возится с багажом.
   Наконец появился седой носильщик с чемоданами, за ним шли Зюм и Маша. В первую секунду он не узнал ее, хотя понял, что это она, и сжался от испуга, но это прошло. Сестры издали кивали и улыбались. Маша без слов поцеловала Егора Ивановича и взяла под руку. Сразу отлегла тяжесть, и он подумал, что все теперь -- хорошо.
   У вагона Егор Иванович сказал:
   -- Я ужасно беспокоился. Как вы там устроились?
   -- Уехали и все, -- ответила Маша, -- было очень тяжело. -- Она глядела на него, подняв голову, и ее глаза от счастья немножко косили; завитки волос на шее были еще мокрые. Она сказала, что после ванны холодно и нужно было бы пойти в вагон. Зюм тоже торопила садиться.
   Заложив руки в карманы, она стояла под окном, иногда внимательно всматриваясь в толпу. Но на площадке вагона вместе с чемоданом и брюхом своим застрял толстяк в бобровой шапке и бабьим голосом ругался с кондуктором. Егор Иванович крепко держал Машу под руку. "Ты так крепко держишь, точно я убегу", -- прошептала она улыбаясь. Толстяк загораживал вход. Стрелка на освещенном циферблате часов подпрыгивала, -- оставалось три минуты. Егор Иванович наклонился к Маше, коснулся ее щеки и, волнуясь, проговорил:
   -- Маша, ты никогда не оставишь меня?
   -- Нет, не оставлю... А что? -- ответила она, побледнев.
   В это время Зюм, поспешно подойдя, прошептала: -- Он ищет нас. Идите скорей в вагон. И сейчас же они увидели Михаила Петровича. Он шел в расстегнутой шубе, в цилиндре, надвинутом на глаза. Обе руки засунуты в карманы. Глаза как стеклянные и неподвижны, точно он видел летящий призрак перед собой. Прошел он близко и не обернулся, только шея напряглась, но глаза не увидали. Через несколько шагов он круто свернул и прошел опять. На желтом лице его выдавилась усмешка. Маша, Зюм и Егор не могли двинуться. Ударил второй звонок. Толпа на минуту заслонила Михаила Петровича, затем он очутился совсем рядом. Правая рука его копошилась в кармане. Егор стал заслонять Машу, и обоим невыносимо было тошно глядеть, как он копошится, выкатив плоские побелевшие глаза. Зюм вскрикнула. Михаил Петрович вытащил руку из кармана -- оттуда повалились перчатки, спички, газета -- и выстрелил. Маша схватилась за то место, где были мокрые завитки. Егор Иванович раскрыл рот, рванулся, но крик его заглушили пять подряд резких выстрелов. Не разнимая рук, Егор и Маша опустились на асфальт. У ног их рассыпались апельсины из коричневого мешка. Раздались свистки, толпа окружила Михаила Петровича. Цилиндр слетел с его головы.

* * *

   Зюм уехала на следующий день. Отцу она послала телеграмму: "Маша и Егор убиты, на похороны не осталась, выезжаю". Зюм сидела одна на плоской койке в купе. На ней был тот же клетчатый костюм и желтый ремешок сумочки через плечо. Зюм глядела напротив, на пустую койку, где должны были сидеть Маша и Егор... Их больше -- нет... Зюм глядела на хрустальный полушар, где горел газ, -- сбоку его покачивались синие кисточки. Они точно так же покачивались, когда Егор говорил о любви.
   Держась за ремень кожаной сумочки, Зюм глядела в окно. Она не плакала. Там, в темноте, хлестал дождь и красные искры летели мимо.
   То сыплясь густо, то обрываясь, длинными огненными нитями они летели теперь в глазах, в мозгу Зюм. Они рождались живые и легкие в мокрой темноте, прорезывали окно и гасли. Зюм подумала, что так же Маша и Егор вылетели из огня, пронеслись на мгновение и погасли...
   И ей стало казаться, что это -- не конец; они блеснули и погасли только в ее глазах. Она разминовалась с ними, только... И в каких-то пространствах они снова встретятся, примут и ее, Зюм, в свой неугасаемый костер.
   Зюм развернула плед, накинула его на плечи, села на столик и, прижавшись лицом к окну, глядела на эти легкие, живые молнии. Они двоились и троились, и, чтобы лучше видеть, она платочком вытирала стекло, потом глаза, потом опять стекло...

Комментарии

   Впервые под названием "Искры" напечатан в книге 6-й литературно-художественного сборника "Слово", "Книгоиздательство писателей в Москве", вышедшем двумя изданиями -- в 1916 и 1917 годах.
   Рассказ многократно переиздавался, подвергаясь серьезной правке. Включая его в XI том Сочинений "Книгоиздательства писателей в Москве", 1916, автор произвел большие изменения в стиле.
   Со значительной правкой текста, под заглавием "Любовь", рассказ вошел в сборник А. Н. Толстого "Китайские тени", изд-во "Огоньки", Берлин, 1922. Помимо мелких исправлений, несколько первых страниц и целые абзацы были написаны почти заново, хотя ни фабула, ни характеристика персонажей не меняются. При этой редактуре автор провел значительное сокращение текста, преследующее цель более динамического развития сюжета. Изменено несколько имен действующих лиц. Так, например, жена Егора Ивановича вначале носила имя Любовь Никитичны. В данном случае, очевидно, писатель не хотел, чтобы новое заглавие произведения ассоциировалось с именем этого персонажа.
   Последующие стилистические исправления и сокращения текста писатель проводил, включая рассказ в сборник "Рассказы", изд-во "Огонек", М. 1926, и затем в I том Собрания сочинений ГИЗ, М -- Л. 1929.
   Печатается по тексту II тома Собрания сочинений Гос. изд-ва."Художественная литература", Л. 1935, отличающемуся от редакции 1929 года небольшими стилистическими изменениями.
   
   
   
   

Оценка: 5.61*13  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru