Толстой Алексей Константинович
Семья вурдалака

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.06*123  Ваша оценка:

  
  
  
  
  

  
  ---------------------------------------------------------------
   Оригинал здесь: Библиотека OCR Альдебаран
  ---------------------------------------------------------------
  
   Неизданный отрывок из записок неизвестного
  
   Примечание: Оригинал написан по-немецки.
  
   В 1815 году в Вене собрался цвет европейской образованности,
  дипломатических дарований, всего того, что блистало в тогдашнем обществе.
  Но вот - Конгресс окончился.
   Роялисты-эмигранты намеревались уже окончательно водвориться в своих
  замках, русские воины - вернуться к покинутым очагам, а несколько
  недовольных поляков - искать приюта своей любви к свободе в Кракове под
  сомнительной тройственной эгидой независимости, уготованной для них князем
  Меттернихом, князем Гарденбергом и графом Нессельроде.
   Как это бывает к концу шумного бала, от общества, в свое время столь
  многолюдного, остался теперь небольшой кружок лиц, которые, все не утратив
  вкуса к развлечениям и очарованные прелестью австрийских дам, еще не
  торопились домой и откладывали свой отъезд.
   Это веселое общество, к которому принадлежал и я, собиралось два раза
  в неделю у вдовствующей княгини Шварценберг в нескольких милях от города за
  местечком Гитцинг. Истинная светскость хозяйки дома, еще более выигрывавшая
  от ее милой приветливости и тонкого остроумия, делала чрезвычайно приятным
  пребывание у нее в гостях.
   Утро у нас бывало занято прогулкой; обедали мы все вместе либо в
  замке, либо где-нибудь в окрестностях, а вечером, усевшись у пылающего
  камина, беседовали и рассказывали всякие истории. Говорить о политике было
  строго запрещено. Все от нее устали, и содержание наших рассказов мы
  черпали либо в преданиях родной старины, либо в собственных воспоминаниях.
   Однажды вечером, когда каждый из нас успел что-то рассказать и мы
  находились в том несколько возбужденном состоянии, которое обычно еще
  усиливают сумерки и тишина, маркиз д"Юрфе, старик эмигрант, пользовавшийся
  всеобщей любовью за свою чисто юношескую веселость и ту особую остроту,
  которую он придавал рассказам о былых своих любовных удачах, воспользовался
  минутой безмолвия и сказал:
   - Ваши истории, господа, конечно, весьма необыкновенны, но я думаю,
  что им недостает одной существенной черты, а именно - подлинности, ибо -
  насколько я уловил - никто из вас своими глазами не видел те удивительные
  вещи, о которых повествовал, и не может словом дворянина подтвердить их
  истинность.
   Нам пришлось с этим согласиться, и старик, поглаживая свое жабо,
  продолжал:
   - Что до меня, господа, то мне известно лишь одно подобное
  приключение, но оно так странно и в то же время так страшно и так
  достоверно, что одно могло бы повергнуть в ужас людей даже самого
  скептического склада ума. К моему несчастию, я был и свидетелем и
  участником этого события, и хотя вообще не люблю о нем вспоминать, но
  сегодня готов был бы рассказать о случившемся со мною - если только дамы
  ничего не будут иметь против.
   Слушать захотели все. Правда, несколько человек с робостью во взгляде
  посмотрели на светящиеся квадраты, которые луна уже чертила по паркету, но
  тут же кружок наш сомкнулся теснее и все приумолкли, готовясь слушать
  историю маркиза. Господин д"Юрфе взял щепотку табаку, медленно потянул ее и
  начал:
   - Прежде всего, милостивые государыни, попрошу у вас прощения, если в
  ходе моего рассказа мне придется говорить о моих сердечных увлечениях чаще,
  чем это подобает человеку в моих летах. Но ради полной ясности мне о них
  нельзя не упоминать. К тому же старости простительно забываться, и право
  же, это ваша, милостивые государыни, вина, если, глядя на таких красивых
  дам, я чуть ли сам уже не кажусь себе молодым человеком. Итак, начну прямо
  с того, что в тысяча семьсот пятьдесят девятом году я был без памяти
  влюблен в прекрасную герцогиню де Грамон. Эта страсть, представлявшаяся мне
  тогда и глубокой и долговечной, не давала мне покоя ни днем, ни ночью, а
  герцогиня, как это часто нравится хорошеньким женщинам, еще усиливала это
  терзание своим кокетством. И вот, в минуту крайнего отчаяния, я в конце
  концов решил просить о дипломатическом поручении к господарю молдавскому,
  ведшему тогда переговоры с версальским кабинетом о делах, излагать вам
  которые было бы столь же скучно, сколь и бесполезно, и назначение я
  получил. Накануне отъезда я явился к герцогине. Она отнеслась ко мне менее
  насмешливо, чем обычно, и в голосе ее чувствовалось некоторое волнение,
  когда она мне сказала:
   - Д"Юрфе, вы делаете очень неразумный шаг. Но я вас знаю, и мне
  известно, что от принятого решения вы не откажетесь. Поэтому прошу вас
  только об одном - возьмите вот этот крестик как залог моей дружбы и носите
  его, пока не вернетесь. Это семейная реликвия, которой мы очень дорожим.
   С учтивостью, неуместной, быть может, в подобную минуту, я поцеловал
  не реликвию, а ту очаровательную руку, которая мне ее протягивала, и надел
  на шею вот этот крестик, с которым с тех пор не расставался.
   Не стану утомлять вас, милостивые государыни, ни подробностями моего
  путешествия, ни моими впечатлениями от венгерцев и от сербов - этого
  бедного и непросвещенного, но мужественного и честного народа, который,
  даже и под турецким ярмом, не забыл ни о своем достоинстве, ни о былой
  независимости. Скажу вам только, что, научившись немного по-польски еще в
  те времена, когда я жил в Варшаве, я быстро начал понимать и по-сербски,
  ибо эти два наречия, равно как русское и чешское, являются - и это вам,
  наверно, известно не чем иным, как ветвями одного и того же языка,
  именуемого славянским.
   Итак, я уже знал достаточно для того, чтобы быть в состоянии
  объясниться, когда мне однажды случилось попасть проездом в некую деревню,
  название которой не представило бы для вас никакого интереса. Обитателей
  дома, в котором я остановился, я нашел в состоянии подавленности, удивившей
  меня тем более, что дело было в воскресенье, - день, когда сербы предаются
  обычно всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из пищали, борьбой
  и т. п. Расположение духа моих будущих хозяев я приписал какой-нибудь
  недавно случившейся беде и уже думал удалиться, но тут ко мне подошел и
  взял за руку мужчина лет тридцати, роста высокого и вида внушительного.
   - Входи, - сказал он, - входи, чужеземец, и пусть не пугает тебя наша
  печаль; ты ее поймешь, когда узнаешь ее причину.
   И он мне рассказал, что старик отец его, по имени Горча, человек нрава
  беспокойного и неуступчивого, поднялся однажды с постели, снял со стены
  длинную турецкую пищаль и обратился к двум своим сыновьям, одного из
  которых звали Георгием, а другого - Петром:
   - Дети, - молвил он им, - я иду в горы, хочу с другими смельчаками
  поохотиться на поганого пса Алибека (так звали разбойника-турка,
  разорявшего последнее время весь тот край). Ждите меня десять дней, а коли
  на десятый день не вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души -
  значит, убили меня. Но ежели, - прибавил тут старый Горча, приняв вид самый
  строгий, - ежели (да не попустит этого бог) я вернусь поздней, ради вашего
  спасения, не впускайте вы меня в дом. Ежели будет так, приказываю вам -
  забудьте, что я вам был отец, и вбейте мне осиновый кол в спину, что бы я
  ни говорил, что бы ни делал, - значит, я теперь проклятый вурдалак и пришел
  сосать вашу кровь.
   Здесь надо будет вам сказать, милостивые государыни, что вурдалаки,
  как называются у славянских народов вампиры, не что иное в представлении
  местных жителей, как мертвецы, вышедшие из могил, чтобы сосать кровь живых
  людей. У них вообще те же повадки, что у всех прочих вампиров, но есть и
  особенность, делающая их еще более опасными. Вурдалаки, милостивые
  государыни, сосут предпочтительно кровь у самых близких своих родственников
  и лучших своих друзей, а те, когда умрут, тоже становятся вампирами, так
  что со слов очевидцев даже говорят, будто в Боснии и Герцеговине население
  целых деревень превращалось в вурдалаков. В любопытном труде о привидениях
  аббат Огюстен Кальме приводит тому ужасающие примеры. Императоры германские
  не раз назначали комиссии для расследования случаев вампиризма.
  Производились допросы, извлекались из могил трупы, налитые кровью, и их
  сжигали на площадях, но сперва пронзали им сердце. Судебные чиновники,
  присутствовавшие при этих казнях, уверяют, что сами слышали, как выли трупы
  в тот миг, когда палач вбивал им в грудь осиновый кол. Они дали об этом
  показания по всей форме и скрепили их присягой и подписью.
   После всего этого вам легко будет вообразить себе, какое действие
  слова старого Горчи произвели на его сыновей. Оба они упали к его ногам и
  умоляли, чтобы он позволил им отправиться вместо него, но тот, ничего не
  ответив, только повернулся к ним спиной и пошел прочь, повторяя припев
  старинной песни. День, в который я приехал сюда, был тот самый, когда
  кончался срок, назначенный Горчей, и мне было нетрудно понять волнение его
  детей.
   То была дружная и хорошая семья. Георгии, старший сын, с чертами лица
  мужественными и резкими, был, по-видимому, человек строгий и решительный.
  Был он женат и имел двух детей. У брата его Петра, красивого
  восемнадцатилетнего юноши, лицо носило выражение скорее мягкости, чем
  отваги, и его, судя по всему, особенно любила младшая сестра, Зденка, в
  которой можно было признать тип славянской красоты. В ней, кроме этой
  красоты, во всех отношениях бесспорной, меня прежде всего поразило
  отдаленное сходство с герцогиней де Грамон. Главное - была у нее та
  особенная складочка над глазами, которую за всю мою жизнь я не встречал ни
  у кого, кроме как у этих двух женщин. Эта черточка могла и не понравиться с
  первого взгляда, но стоило увидеть ее несколько раз, как она с неодолимой
  силой привлекала вас к себе.
   То ли потому, что был я тогда очень молод, то ли в самом деле
  неотразимое действие производило это сходство в сочетании с каким-то
  своеобразным и наивным складом ума Зденки, но стоило мне две минуты
  поговорить с нею - и я уже испытывал к ней симпатию настолько живую, что
  она неминуемо превратилась бы в чувство еще более нежное, если бы мне
  подольше пришлось остаться в той деревне.
   Мы все сидели во дворе за столом, на котором для нас были поставлены
  творог и молоко в кринках. Зденка пряла; ее невестка готовила ужин для
  детей, игравших тут же в песке; Петр с наигранной беззаботностью что-то
  насвистывал, занятый чисткой ятагана - длинного турецкого ножа; Георгий,
  облокотившись на стол, сжимал голову ладонями, был озабочен, глаз не сводил
  с дороги и все время молчал.
   Я же, как и все остальные, поддавшись тоскливому настроению,
  меланхолично глядел на вечерние облака, обрамлявшие золотую полосу неба, и
  на очертания монастыря, поднимавшегося над сосновым лесом.
   Этот монастырь, как я узнал позднее, славился некогда чудотворной
  иконой богоматери, которую, по преданию, принесли ангелы и оставили ее на
  ветвях дуба. Но в начале минувшего века в те края вторглись турки, они
  перерезали монахов и разорили монастырь. Оставались только стены и часовня,
  где службу совершал некий отшельник. Он водил посетителей по развалинам и
  давал приют богомольцам, которые по пути от одной святыни к другой охотно
  останавливались в монастыре "божьей матери дубравной". Все это, как я уже
  упомянул, мне стало известно лишь впоследствии, а в тот вечер занимала меня
  уж никак не археология Сербии. Как это нередко бывает, если только дашь
  волю своему воображению, я стал вспоминать прошлое, светлые дни детства,
  мою прекрасную Францию, которую я покинул ради далекой и дикой страны. Я
  думал о герцогине де Грамон и - не буду этого скрывать - думал также о
  некоторых современницах ваших бабушек, чьи образы невольно проскользнули в
  мое сердце вслед за образом прелестной герцогини.
   Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их тревоги.
   Георгий вдруг нарушил молчание:
   - Скажи-ка, жена, в котором часу ушел старик?
   - В восемь часов, - ответила жена, - я слышала, как в монастыре
  ударили в колокол.
   - Хорошо, - проговорил Георгий, - сейчас половина восьмого, не
  позднее.
   И он замолчал, опять устремив глаза на большую дорогу, которая
  исчезала в лесу.
   Я забыл вам сказать, милостивые государыни, что когда сербы
  подозревают в ком-нибудь вампира, то избегают называть его по имени или
  упоминать о нем прямо, ибо думают, что так его можно вызвать из могилы. Вот
  почему . Георгий, когда говорил об отце, уже некоторое время называл его не
  иначе, как "старик".
   Молчание продолжалось еще несколько минут. Вдруг один из мальчиков,
  дернув Зденку за передник, спросил:
   - Тетя, а когда дедушка придет домой?
   В ответ на столь неуместный вопрос Георгий дал ребенку пощечину.
   Мальчик заплакал, а его младший брат, и удивленный и испуганный,
  спросил:
   - А почему нам нельзя говорить о дедушке? Новая пощечина - и он тоже
  примолк. Оба мальчика заревели, а взрослые перекрестились.
   Но вот часы в монастыре медленно пробили восемь. Едва отзвучал первый
  удар, как мы увидели человеческую фигуру, появившуюся из лесу и
  направившуюся в нашу сторону.
   - Он! - воскликнули в один голос Зденка, Петр и их невестка. - Слава
  тебе, господи!
   - Господи, сохрани и помилуй нас! - торжественно проговорил Георгий. -
  Как знать, прошло ли уже или не прошло десять дней?
   Все в ужасе посмотрели на него. Человек между тем все приближался к
  нам. Это был высокий старик с белыми усами, с лицом бледным и строгим;
  двигался он с трудом, опираясь на палку. По мере того как он приближался,
  Георгий становился все мрачней. Подойдя к нам, старик остановился и обвел
  свою семью взглядом как будто не видящих глаз - до того они были у него
  тусклые и впалые.
   - Что ж это, - сказал он, - никто не встает, никто не встречает меня?
  Что вы все молчите? Иль не видите, что я ранен?
   Тут я заметил, что у старика левый бок весь в крови.
   - Да поддержи отца, - сказал я Георгию, - а ты, Зденка, напоила бы его
  чем-нибудь, ведь он, того гляди, упадет.
   - Отец, - промолвил Георгий, подойдя к Горче, - покажи свою рану, я в
  этом знаю толк, перевяжу тебя...
   Он только взялся за его одежду, но старик грубо оттолкнул его и обеими
  руками схватился за бок:
   - Оставь, коли не умеешь, больно мне!
   - Так ты в сердце ранен! - вскричал Георгий и весь побледнел. -
  Скорей, скорей раздевайся, так надо - слышишь!
   Старик вдруг выпрямился во весь рост.
   - Берегись, - сказал он глухо, - дотронешься до меня - прокляну! -
  Петр встал между отцом и Георгием.
   - Оставь его, - сказал он, - ты же видишь, больно ему.
   - Не перечь, - проговорила жена, - знаешь ведь, он этого никогда не
  терпел.
   В эту минуту мы увидели стадо, возвращающееся с пастбища в облаке
  пыли. То ли пес, сопровождавший стадо, не узнал старика хозяина, то ли
  другая была причина, но едва только он завидел Горчу, как остановился,
  ощетинился и начал выть, словно бы ему что-то показалось.
   - Что с этим псом? - спросил старик, серчая все более. - Что все это
  значит? За десять дней, что меня не было, неужто я так переменился, что и
  собственный пес меня не узнал?
   - Слышишь? - сказал своей жене Георгий.
   - А что?
   - Сам говорит, что десять дней прошло!
   - Да нет же, ведь он в срок воротился!
   - Ладно, ладно, я уж знаю, что делать. Пес не переставая выл.
   - Застрелить его! - крикнул Горча. - Это я приказываю - слышите!
   Георгий не пошевелился, а Петр со слезами на глазах встал, взял
  отцовскую пищаль и выстрелил в пса - тот покатился в пыли.
   - А был он мой любимец, - проговорил он совсем тихо. - С чего это отец
  велел его застрелить?
   - Он того заслужил, - ответил Горча. - Ну, стало свежо, в дом пора!
   Тем временем Зденка приготовила питье для старика, вскипятив водку с
  грушами, с медом и с изюмом, но он с отвращением его оттолкнул. Точно так
  же он отверг и блюдо с пловом, которое ему подал Георгий, и уселся около
  очага, бормоча сквозь зубы что-то невнятное.
   Потрескивали сосновые дрова, и дрожащие отблески огня падали на его
  лицо, такое бледное, такое изможденное, что, если бы не это освещение, его
  вполне можно было принять за лицо покойника. Зденка к нему подсела и
  сказала:
   - Ты, отец, ни есть не хочешь, ни спать не ложишься. Может,
  расскажешь, как ты охотился в горах.
   Девушка знала, что эти слова затронут у старика самую чувствительную
  струну, так как он любил поговорить о боях и сражениях. И в самом деле, на
  его бескровных губах появилось что-то вроде улыбки, хотя глаза смотрели
  безучастно, и он ответил, гладя ее по чудесным белокурым волосам:
   - Ладно, дочка, ладно, Зденка, я тебе расскажу, что со мной было в
  горах, только уж как-нибудь в другой раз, а то сегодня я устал. Одно скажу
  - нет в живых Али-бека, и убил его я. А ежели кто сомневается, - прибавил
  старик, окидывая взглядом свою семью, - есть чем доказать!
   И он развязал мешок, висевший у него за спиной, и вытащил
  окровавленную голову, с которой, впрочем, его собственное лицо могло
  поспорить мертвенно-бледным цветом кожи! Мы с ужасом отвернулись, а Горча
  отдал ее Петру и сказал:
   - На, прицепи над нашей дверью - пусть знает всякий, кто пройдет мимо
  дома, что Алибек убит и никто больше не разбойничает на дороге, кроме разве
  султанских янычар!
   Петр, подавляя отвращение, исполнил, что было приказано.
   - Теперь понимаю, - сказал он, - бедный пес выл от того, что почуял
  мертвечину!
   - Да, почуял мертвечину, - мрачно повторил Георгий, который незадолго
  перед тем незаметно вышел, а теперь вернулся: в руке он держал какой-то
  предмет, который тут же поставил в угол - как мне показалось, это был кол.
   - Георгий, - вполголоса сказала ему жена, - да неужто ты...
   - Брат, что ты затеял? - заговорила и сестра. - Да нет, нет, ты этого
  не сделаешь, верно?
   - Не мешайте, - ответил Георгий, - я знаю, что мне делать, и что надо
  - то сделаю.
   Тем временем настала ночь, и семья ушла спать в ту часть дома, которую
  от моей комнаты отделяла лишь тонкая стенка. Признаюсь, что все, чему я
  вечером был свидетель, сильно на меня подействовало. Свеча уже не горела, а
  в маленькое низенькое окошко возле самой моей постели вовсю светила луна,
  так что на пол и на стены ложились белые пятна вроде тех, что падают сейчас
  здесь, в гостиной, где мы с вами сидим, милостивые государыни. Я хотел
  заснуть, но не мог. Свою бессонницу я приписал влиянию лунного света и стал
  искать, чем бы завесить окно, но ничего не нашел. Тут за перегородкой глухо
  послышались голоса, и я прислушался.
   - Ложись, жена, - сказал Георгий, - и ты, Петр, ложись, и ты, Зденка.
  Ни о чем не беспокойтесь, я посижу за вас.
   - Да нет, Георгий, - отвечала жена, - уж скорее мне сидеть, ты прошлую
  ночь работал, - наверно, устал. Да и так мне надо приглядеть за старшим
  мальчиком, - ты же знаешь, ему со вчерашнего нездоровится!
   - Будь спокойна и ложись, - говорил Георгий, - я посижу и за тебя!
   - Да послушай, брат, - промолвила теперь нежным, тихим голосом Зденка,
  - по мне, так нечего и сидеть. Отец уже уснул, и смотри, как мирно и
  спокойно он спит.
   - Ничего-то вы обе не понимаете, - возразил Георгий тоном, не
  допускающим противоречия. - Говорю вам - ложитесь, а я спать не буду.
   Тут воцарилась полная тишина. Вскоре же я почувствовал, как отяжелели
  мои веки, и сон меня одолел.
   Но вдруг дверь в комнату как будто медленно отворилась, и на пороге
  встал Горча. Я, впрочем, скорее догадывался об этом, чем видел его, потому
  что там, откуда он вышел, было совершенно темно. Его погасшие глаза, - так
  мне чудилось, - старались проникнуть в мои мысли и следили за тем, как
  подымается и опускается моя грудь. Потом он сделал шаг, еще-другой, затем,
  с чрезвычайной осторожностью, неслышно ступая, стал подходить ко мне. Вот
  одним прыжком он очутился у моей кровати. Я испытывал невыразимое чувство
  гнета, но неодолимая сила сковывала меня. Старик приблизил ко мне свое
  мертвенно-бледное лицо и так низко наклонился надо мною, что я словно
  ощущал его трупное дыхание. Тогда я сделал сверхъестественное усилие и
  проснулся весь в поту. В комнате не было никого, но, бросив взгляд на окно,
  я ясно увидел старика Горчу, который снаружи прильнул лицом к стеклу и не
  сводил с меня своих страшных глаз. У меня хватило силы, чтобы не закричать,
  и самообладания, чтобы не подняться с постели, как если бы я ничего и не
  видел. Старик, однако, приходил, по-видимому, лишь удостовериться, что я
  сплю, по крайней мере, он и не пытался войти ко мне и, внимательно на меня
  поглядев, отошел от окна, но я услышал, как он ходит в соседней комнате.
  Георгий заснул и храпел так, что стены чуть не сотрясались. В эту минуту
  кашлянул ребенок, и я различил голос Горчи, он спрашивал:
   - Ты, малый, не спишь?
   - Нет, дедушка, - отвечал мальчик, - мне бы с тобой поговорить.
   - А, поговорить со мной? А о чем поговорить?
   - Ты бы мне рассказал, как ты воевал с турками - я бы тоже пошел
  воевать с турками!
   - Я, милый, так и думал и принес тебе маленький ятаган - завтра дам.
   - Ты, дедушка, лучше дай сейчас - ведь ты не спишь.
   - А почему ты, малый, раньше не говорил, пока светло было?
   - Отец не позволил.
   - Бережет тебя отец. А тебе, значит, скорее хочется ятаганчик?
   - Хочется, да только не здесь, а то вдруг отец проснется!
   - Так где же?
   - А давай выйдем, я буду умный, шуметь не стану. Мне словно послышался
  отрывистый глухой смех старика, а ребенок начал, кажется, вставать. В
  вампиров я не верил, но после кошмара, только что посетившего меня, нервы у
  меня были напряжены, и я, чтобы ни в чем не упрекать себя позднее, поднялся
  и ударил кулаком в стену. Этим ударом можно было бы, кажется, разбудить
  всех семерых спящих, но хозяева, очевидно, и не услыхали моего стука. С
  твердой решимостью спасти ребенка я бросился к двери, но она оказалась
  запертой снаружи, и замки не поддавались моим усилиям. Пока я еще пытался
  высадить дверь, я увидел в окно старика, проходившего с ребенком на руках.
   - Вставайте, вставайте! - кричал я что было мочи и бил кулаком в
  перегородку. Тут только проснулся Георгий.
   - Где старик? - спросил он.
   - Скорей беги, - крикнул я ему, - он унес мальчика!
   Георгий ударом ноги выломал дверь, которая, так же как моя, была
  заперта снаружи, и побежал к лесу. Мне наконец удалось разбудить Петра,
  невестку его и Зденку. Мы все вышли из дому и немного погодя увидели
  Георгия, который возвращался уже с сыном на руках. Он нашел его в обмороке
  на большой дороге, но ребенок скоро пришел в себя, и хуже ему как будто не
  стало. На расспросы он отвечал, что дед ничего ему не сделал, что они вышли
  просто поговорить, но на воздухе у него закружилась голова, а как это было
  - он не помнит. Старик же исчез.
   Остаток ночи, как нетрудно себе представить, мы провели уже без сна.
   Утром мне сообщили, что по Дунаю, пересекавшему дорогу в четверти мили
  от деревни, начал идти лед, как это всегда бывает здесь в исходе осени и
  ранней весной. Переправа на несколько дней была закрыта, и мне было нечего
  думать об отъезде. Впрочем, если бы я и мог ехать, меня удержало бы
  любопытство, к которому присоединялось и более могущественное чувство. Чем
  больше я видел Зденку, тем сильнее меня к ней влекло. Я, милостивые
  государыни, не из числа тех, кто верит в страсть внезапную и непобедимую,
  примеры которой нам рисуют романы, но я полагаю, что есть случаи, когда
  любовь развивается быстрее, чем обычно. Своеобразная прелесть Зденки, это
  странное сходство с герцогиней де Грамон, от которой я бежал из Парижа и
  которую вновь встретил здесь в таком живописном наряде, говорящую на чуждом
  и гармоничном наречии, эта удивительная складочка на лбу, ради которой я во
  Франции тридцать раз готов был поставить жизнь на карту, все это, вместе с
  необычностью моего положения и таинственностью всего, что происходило
  вокруг, повлияло, должно быть, на зреющее в моей душе чувство, которое при
  других обстоятельствах проявилось бы, может быть, лишь смутно и мимолетно.
   Днем я услышал, как Зденка разговаривала со своим младшим братом:
   - Что же ты обо всем этом думаешь, - спрашивала она, - неужто и ты
  подозреваешь отца?
   - Подозревать не решусь, - отвечал ей Петр, - да к тому же и мальчик
  говорит, что он ему плохого не сделал. А что нет его - так ты ведь знаешь,
  он всегда так уходил и отчета не давал.
   - Да, знаю, - сказала Зденка, - а коли так, надо его спасти: ведь ты
  знаешь Георгия...
   - Да, да, верно. Говорить с ним нечего, но мы спрячем кол, а другого
  он не найдет: в горах с нашей стороны ни одной осины нет!
   - Ну да, спрячем кол, только детям об этом - ни слова, а то они еще
  начнут болтать при Георгии.
   - Нет, ни слова им, - сказал Петр, и они расстались. Пришла ночь, а о
  старике Горче ничего не было слышно. Я, как и накануне, лежал на кровати, а
  луна вовсю освещала мою комнату. Уже когда сон начал туманить мне голову, я
  вдруг словно каким-то чутьем уловил, что старик приближается. Я открыл
  глаза и увидел его мертвенное лицо, прижавшееся к окну.
   Теперь я хотел подняться, но это оказалось невозможным. Все мое тело
  было словно парализовано. Пристально огля-дев меня, старик удалился, и я
  слышал, как он обходил дом и тихо постучал в окно той комнаты, где спали
  Георгий и его жена. Ребенок в постели заворочался и застонал во сне.
  Несколько минут стояла тишина, потом я снова услышал стук в окно. Ребенок
  опять застонал и проснулся.
   - Это ты, дедушка? - спросил он.
   - Я, - ответил глухой голос, - принес тебе ятаганчик.
   - Только мне уйти нельзя, отец запретил!
   - Тебе и не надо уходить, открой окошко да поцелуй меня!
   Ребенок встал, и было слышно, как открывается окно. Тогда, призвав на
  помощь все мои силы, я вскочил с постели и начал стучать в стену. Мгновенье
  спустя Георгий уже был на ногах. Он выругался, жена его громко вскрикнула,
  и вот уже вся семья собралась вокруг ребенка, лежавшего без сознания. Горча
  исчез, как и накануне. Мы общими стараниями привели мальчика в чувство, но
  он очень был слаб и дышал с трудом. Он, бедный, не знал, как случился ним
  обморок. Мать его и Зденка объясняли это тем, что ребенок испугался, когда
  его застали вместе с дедом. Я молчал. Но мальчик успокоился, и все, кроме
  Георгия, опять улеглись.
   Незадолго до рассвета я услыхал, как Георгии будит жену; и они
  заговорили шепотом. К ним пришла и Зденка, и я услышал, как она и ее
  невестка плачут.
   Ребенок лежал мертвый.
   Не стану распространяться о горе семьи. Никто, однако, не обвинял в
  случившемся старика Горчу. По крайней мере, открыто об этом не говорили.
   Георгий молчал, но в выражении его лица, всегда несколько мрачном,
  теперь было и что-то страшное. В течение двух дней старик не появлялся. В
  ночь на третьи сутки (после похорон ребенка) мне послышались шаги вокруг
  дома и старческий голос, который звал меньшого мальчика. Мне также
  показалось на мгновение, что старик Горча прижался лицом к окну, но я не
  смог решить, было ли это в действительности или то была игра воображения,
  потому что в ту ночь луна скрывалась за облаками. Все же я счел своим
  долгом сказать об этом Георгию. Он расспросил мальчика, и тот ответил, что
  и вправду слышал, как его звал дед, и видел, как он глядел в окошко.
  Георгий строго приказал сыну разбудить его, если старик покажется еще.
   Все эти обстоятельства не мешали мне чувствовать к Зденке нежность,
  которая все больше усиливалась.
   Днем мне не привелось говорить с нею наедине. Когда же настала ночь, у
  меня при мысли о скором отъезде сжалось сердце. Комната Зденки была
  отделена от моей сенями, которые с одной стороны выходили на улицу, с
  другой - во двор.
   Мои хозяева уже легли спать, когда мне пришло в голову - пойти
  побродить вокруг, чтобы немного рассеяться. Выйдя в сени, я заметил, что
  дверь в комнату Зденки приотворена.
   Невольно я остановился. Шорох платья, такой знакомый, заставил биться
  мое сердце. Потом до меня донеслись слова песни, напеваемой вполголоса. То
  было прощание сербского короля со своей милой, от которой он уходил на
  войну:
   "Молодой ты мой тополь, - говорил старый король, - я на войну ухожу, а
  ты забудешь меня.
   Стройны и гибки деревья, что растут у подножья горы, но стройнее и
  гибче юный твой стан!
   Красны ягоды рябины, что раскачивает ветер, но ягод рябины краснее
  губы твои!
   А я-то - что старый дуб без листьев, и пены Дуная моя борода белей!
   И ты, сердце мое, меня забудешь, и умру я с тоски, потому что враг не
  посмеет убить старого короля!"
   И промолвила ему красавица: "Клянусь - не забуду тебя и останусь верна
  тебе. А коли клятву нарушу, приди ко мне из могилы и высоси кровь моего
  сердца".
   И сказал старый король: "Пусть будет так!" И ушел на войну. И скоро
  красавица его забыла!.."
   Тут Зденка остановилась, словно ей было боязно кончать песню. Я не в
  силах был сдержаться. Этот голос, такой нежный, такой задушевный, был голос
  самой герцогини де Грамон... Я, не раздумывая, толкнул дверь и вошел.
  Зденка только что сняла с себя нечто вроде казакина, какой в тех местах
  носят женщины. На ней оставалась теперь шитая золотом и красным шелком
  сорочка и стянутая у талии простая клетчатая юбка. Ее чудесные белокурые
  косы были расплетены, и вот так, полуодетая, она была еще краше, чем
  обычно. Не рассердившись на мое внезапное появление, она все же, казалось,
  была смущена и слегка покраснела.
   - Ах, - сказала она мне, - зачем ты пришел, - ведь коли нас увидят -
  что обо мне подумают?
   - Зденка, сердце мое, - отвечал я ей, - не бойся: лишь кузнечик в
  траве да жук на лету могут услышать, что я скажу тебе.
   - Нет, милый, иди скорей, иди! Застанет нас мой брат - я тогда
  погибла.
   - Нет, Зденка, я уйду только тогда, когда ты мне пообещаешь, что
  будешь меня любить всегда, как красавица обещала королю в той песне. Я
  скоро уеду, Зденка, и как знать, когда мы опять увидимся? Зденка, ты дороже
  мне моей души, моего спасения... И жизнь моя и кровь - твои. Неужели ты за
  это не подаришь мне один час?
   - Всякое может случиться за один час, - задумчиво ответила Зденка, но
  не отняла у меня своей руки. - Не знаешь ты моего брата, - прибавила она и
  вздрогнула, - уж я чувствую - придет он.
   - Успокойся, моя Зденка, - сказал я в ответ, - брат твой устал от
  бессонных ночей, его убаюкал ветер, что играет листвой. Сон его глубок,
  ночь длинна, и я прошу тебя - побудь со мной час! А потом - прости... может
  быть, навсегда!
   - Нет, нет, только не навсегда! - с жаром сказала Зденка и тут же
  отпрянула от меня, словно испугавшись своего же голоса.
   - Ах, Зденка, - воскликнул я, - я вижу одну тебя, слышу одну тебя, я
  уже себе не господин, а покорен какой-то высшей силе - прости мне, Зденка!
   И я, как безумный, прижал ее к сердцу.
   - Ах нет, ты мне не друг, - проговорила она, вырвавшись из моих
  объятий, и забилась в дальний угол. Не знаю, что я ей ответил, так как. и
  сам испугался своей смелости - не потому, чтобы иногда в подобных
  обстоятельствах она не приносила мне удачи, а потому, что мне даже и в пылу
  страсти чистота Зденки продолжала внушать глубокое уважение.
   Вначале я, правда, вставил было несколько галантных фраз из числа тех,
  которые встречали невраждебный прием у красавиц минувшего времени, но,
  устыдившись тут же, отказался от них, видя, что девушка в простоте своей не
  может понять тот смысл, который вы, милостивые государыни, судя по вашим
  улыбкам, угадали с полуслова.
   Так я и стоял перед ней и не знал, что сказать, как вдруг заметил, что
  она вздрогнула и в ужасе глядит на окно. Я посмотрел в ту же сторону и ясно
  различил лицо Горчи, который, не двигаясь, следил за нами.
   В тот же миг я почувствовал, как чья-то тяжелая рука опускается мне на
  плечо. Я обернулся. Это был Георгий.
   - Ты что тут делаешь? - спросил он меня. Озадаченный этим резким
  вопросом, я только показал рукой на его отца, который смотрел на нас в окно
  и скрылся, как только Георгий его увидал.
   - Я услышал шаги старика, - сказал я, - и пошел предупредить твою
  сестру.
   Георгий посмотрел на меня так, словно хотел прочитать мои
  сокровеннейшие мысли. Потом взял меня за руку, привел в мою комнату и, ни
  слова не сказав, ушел.
   На следующий день семья сидела у дверей дома за столом, уставленным
  всякой молочной снедью.
   - Где мальчик? - спросил Георгий.
   - На дворе, - ответила мать, - играет себе один в свою любимую игру,
  будто воюет с турками.
   Не успела она проговорить эти слова, как перед нами, к нашему
  величайшему удивлению, появилась высокая фигура Горчи; он, выйдя из лесу,
  медленно подошел к нам и сел к столу, как это уже было в день моего
  приезда.
   - Добро пожаловать, батюшка, - еле слышно пролепетала невестка.
   - Добро пожаловать, - тихо повторили Зденка и Петр.
   - Отец, - голосом твердым, но меняясь в лице, произнес Георгий, - мы
  тебя ждем, чтоб ты прочел молитву! Старик, нахмурив брови, отвернулся.
   - Молитву, и тотчас же! - повторил Георгий. - Перекрестись - не то,
  клянусь святым Георгием...
   Зденка и невестка склонились к старику, умоляя прочитать молитву.
   - Нет, нет, нет, - сказал старик, - не властен он мне приказывать, а
  коли потребует еще раз, прокляну!
   Георгий вскочил и побежал в дом. Он сразу же и вернулся - взгляд его
  сверкал бешенством.
   - Где кол? - крикнул он. - Где вы спрятали кол? Зденка и Петр
  переглянулись.
   - Мертвец! - обратился тогда Георгий к старику. - Что ты сделал с моим
  старшим? Отдай мне сына, мертвец!
   И он, пока говорил, все более и более бледнел, а глаза его разгорались
  все ярче.
   Старик смотрел на него злым взглядом и не двигался.
   - Кол! Где кол? - крикнул Георгий. - Кто его спрятал, тот и в ответе
  за все горе, что нас ждет!
   В тот же миг мы услышали веселый звонкий смех меньшого мальчика, и он
  тут же появился верхом на огромном колу, который волочил за собой,
  слабеньким детским голоском испуская тот воинственный клич, с каким сербы
  бросаются на неприятеля.
   Глаза у Георгия так и вспыхнули. Он вырвал у мальчика кол и ринулся на
  отца. Тот дико завыл и побежал в сторону леса с такой быстротой, которая
  для его возраста казалась сверхъестественной.
   Георгий гнался за ним по полю, и мы скоро потеряли их из виду.
   Уже зашло солнце, когда Георгий возвратился домой, бледный как смерть
  и с взъерошенными волосами. Он сел у очага, и зубы у него, кажется,
  стучали. Никто не решался расспросить его. Но вот настал час, когда семья
  обыкновенно расходилась; он теперь, по-видимому, вполне овладел собою и,
  отведя меня в сторону, сказал как ни в чем не бывало:
   - Дорогой гость, был я на реке. Лед прошел, помехи в дороге нет,
  теперь ты можешь ехать. Прощаться с нашими нечего, - прибавил он, бросив
  взгляд на Зденку. - Дай тебе бог всякого счастия (так они велели тебе
  сказать), да и ты, даст бог, не помянешь нас лихом. Завтра чуть свет уж
  лошадь твоя будет стоять оседланная и проводник тебя будет ждать. Прощай,
  может, вспомнишь когда своих хозяев, и уж не сердись, коли жилось тут не
  так покойно, как бы надо было.
   Жесткие черты лица Георгия в ту минуту выражали почти что дружелюбие.
  Он проводил меня в комнату и в последний раз пожал мне руку. Потом он снова
  вздрогнул, и зубы у него застучали, словно бы от холода.
   Оставшись один, я, как вы легко можете себе представить, и не подумал
  ложиться спать. Меня одолевали мысли. В жизни я любил уже не раз. Знал я и
  порывы нежности, приступы досады и ревности, но никогда еще, даже
  расставаясь с герцогиней де Грамон, я не испытывал такой скорби, какая
  сейчас терзала мне сердце. Не взошло и солнце, а я уже оделся по-дорожному
  и хотел было попытаться в последний раз увидеть Зденку. Но Георгий ждал
  меня в сенях. Исчезла всякая возможность даже взглянуть на нее.
   Я вскочил на лошадь и пустил ее во весь опор. Я давал себе обещание на
  обратном пути из Ясс заехать в эту деревню, и такая надежда, пусть самая
  отдаленная, мало-помалу рассеяла мои заботы. Я уже с удовольствием думал о
  том, как вернусь, и воображение рисовало мне всякие подробности, но вдруг
  резким движением лошадь чуть не выбила меня из седла. Тут она стала как
  вкопанная, вытянула передние ноги и тревожно фыркнула, как бы давая знать о
  близкой опасности. Я внимательно осмотрелся кругом и в сотне шагов увидел
  волка, который рылся в земле. Так как я его вспугнул, он побежал, а я
  вонзил шпоры в бока лошади и заставил ее тронуться с места. А там, где
  стоял волк, я теперь увидел свежевырытую могилу. Мне также показалось, что
  из земли, разрытой волком, на несколько вершков выступал кол. Этого,
  однако, я не утверждаю с уверенностью, так как быстро проскакал мимо того
  места.
   Маркиз замолк и взял щепотку табаку.
   - И это все? - спросили дамы.
   - Увы, нет! - ответил г-н д"Юрфе. - То, что осталось досказать вам, -
  мое мучительнейшее воспоминание, и я дорого бы дал, чтобы расстаться с ним.
   Дела, по которым я приехал в Яссы, задержали меня там дольше, чем я
  предполагал. Я завершил их лишь через полгода. И что же? Печально
  сознавать, и все же нельзя не признать ту истину, что нет на свете
  долговечных чувств. Успех моих переговоров, одобрения, которые я получал от
  версального кабинета, словом, политика, та противная политика, что так
  надоела нам за последнее время, в конце концов приглушила для меня
  воспоминание о Зденке. К тому же и супруга молдавского господаря, женщина
  очень красивая и в совершенстве владевшая нашим языком, с первых же дней
  моего приезда удостоила меня чести, оказывая мне особое предпочтение перед
  другими молодыми иностранцами, находившимися тогда в Яссах. Меня,
  воспитанного в правилах французской галантности, с галльской кровью в
  жилах, просто возмутила бы самая мысль о том, чтобы ответить
  неблагодарностью на выражаемую мне благосклонность. И я со всей учтивостью
  принимал знаки внимания, проявляемого ко мне, а чтобы получить возможность
  лучше защищать права и интересы Франции, я и на все права, и на все
  интересы господаря начал смотреть как на свои собственные.
   Когда меня отозвали в Париж, я избрал ту же дорогу, какой и прибыл в
  Яссы.
   Я не думал уже ни о Зденке, ни о ее семье, как вдруг однажды вечером,
  проезжая полями, услыхал звук колокола, ударившего восемь раз. Этот звон
  мне был как будто знаком, и проводник сообщил мне, что звонили неподалеку в
  монастыре. Я спросил, как он называется, и узнал, что это - монастырь
  "божьей матери дубравной". Я пришпорил коня, и немного спустя мы уже
  стучали в монастырские ворота. Монах впустил нас и повел в помещение,
  отведенное для путешественников. В нем оказалось столько паломников, что у
  меня пропала всякая охота ночевать здесь, и я спросил, удастся ль мне найти
  пристанище в деревне.
   - Пристанище-то найдется, - ответил с глубоким вздохом отшельник, -
  пустых домов там вдоволь - а все проклятый Горча!
   - Как это понимать? - спросил я. - Старик Горча все еще жив?
   - Да нет, он-то похоронен взаправду, и в сердце - кол! Но он у
  Георгиева сына высосал кровь. Мальчик и вернулся ночью, плакал под дверью,
  ему, мол, холодно и домой хочется. У дуры-матери, хоть она сама его и
  хоронила, не хватило духа прогнать мальчика на кладбище, - она и впустила
  его. Тут он набросился на нее и высосал у нее всю кровь. Когда ее тоже
  похоронили, она вернулась и высосала кровь у меньшого мальчика, потом - у
  мужа, а потом у деверя. Всем - один конец.
   - А Зденка? - спросил я.
   - Ах, она от горя с ума сошла, бедняжка, - уж лучше и не говорить!
   В этом ответе была какая-то неопределенность, но переспросить я не
  решился.
   - Вурдалаки - это как зараза, - продолжал отшельник и перекрестился, -
  сколько уж семей в деревне пострадало, сколько их вымерло до последнего
  человека, и вы меня послушайтесь и переночуйте в монастыре, а не то, даже
  коли вас в деревне не съедят вурдалаки, вы от них вес равно такого страху
  натерпитесь, что поседеете прежде, чем я прозвоню к заутрене. Я, -
  продолжал он, - всего лишь бедный монах, но путешественники сами от щедрот
  своих дают столько, что и я могу позаботиться о них. Есть у меня отменный
  сыр, изюм такой, что посмотреть на него - слюнки потекут, да несколько
  бутылок токайского - не хуже того, что изволит пить сам святейший патриарх
   В эту минуту на моих глазах отшельник словно превращался в
  трактирщика. Он, как мне подумалось, нарочно порассказал мне небылиц, чтобы
  дать мне случай сделать нечто угодное небесам и уподобиться щедротами тем
  путешественникам, которые святому мужу столько дают, что и он может
  позаботиться о них.
   Да и самое слово "страх" производило на меня то же действие, что звуки
  трубы на боевого коня. Мне себя было бы стыдно, если бы я не отправился
  немедленно Проводник мой, весь дрожа, просил позволения остаться здесь -
  это я охотно разрешил.
   Мне потребовалось с полчаса, чтобы доехать до деревни Она, как
  выяснилось, была безлюдна. Ни в одном окошке не блестел огонь, нигде не
  слышалась песня. В тишине проехал я мимо всех этих домов, по большей части
  знакомых мне и остановился перед домом Георгия. То ли поддавшись
  чувствительным воспоминаниям, то ли движимый своей молодой смелостью, но я
  решил переночевать тут.
   Я соскочил с лошади и постучал в ворота. Никто не отзывался. Я толкнул
  ворота, они под визг петель открылись, и я вошел во двор.
   Не расседлывая лошадь, я привязал ее под навесом, где оказался
  достаточный для ночи запас овса, и направился прямо в дом.
   Ни одна дверь не была затворена, а между тем все комнаты казались
  нежилыми. Только комната Зденки имела такой вид, как будто ушли из нее лишь
  вчера. На постели были брошены платья. На столе в лунном свете блестело
  несколько драгоценных вещиц, подаренных мною, и среди них я заметил
  эмалевый крестик, который я купил в Пеште. Сердце у меня невольно сжалось,
  хотя любовь уже и прошла. Как бы то ни было, я закутался в плащ и улегся на
  постель. Скоро меня одолел сон. Того, что мне снилось, я не помню в
  подробностях, но знаю, что видел Зденку, прелестную, простодушную, любящую,
  как прежде. Глядя на нее, я упрекал себя в черствости и в непостоянстве.
  Как я мог, спрашивал я себя, как я мог бросить это милое дитя, которое меня
  любило, как мог я ее забыть? Вскоре мысль о ней слилась с мыслью о
  герцогине де Грамон, и в этих двух образах мне уже представлялась одна и та
  же женщина. Я пал к ногам Зденки и молил ее о прощении. Все мое существо,
  всю мою душу охватило невыразимое чувство грусти и любви.
   Вот это мне и снилось, как вдруг меня наполовину пробудил некий
  гармоничный звук, подобный шелесту нивы, по которой пробегает ветерок. Мне
  будто слышался мелодичный звон колеблемых колосьев, и пение птиц сливалось
  с рокотом водопада и с шепотом листвы. Потом все эти неясные звуки мне
  представились не чем иным, как шорохом женского платья, и на этой догадке я
  остановился. Открыв глаза, я увидел Зденку около своего ложа. Луна сверкала
  так ярко, что теперь я до мельчайших подробностей мог во всей их прелести
  различить дорогие мне когда-то черты, а что они значили для меня - это
  впервые мне дал почувствовать мой сон. Зденка, оказывается, и похорошела и
  развилась. Она точно так же была полуодета, как и в прошлый раз, когда я
  видел ее одну, - в простой сорочке, вышитой золотом и шелком, и в юбке,
  туго стянутой у талии.
   - Зденка! - сказал я, подымаясь с постели. - Зденка, ты ли это?
   - Да, это я, - отвечала она голосом тихим и печальным, - это я, твоя
  Зденка, которую ты забыл. Ах, зачем ты не вернулся раньше? Теперь всему
  конец, тебе надо скорее уезжать; еще минута и ты пропал! Прощай, милый,
  прощай навсегда!
   - Зденка, - сказал я, - у тебя, мне говорили, много было горя. Иди ко
  мне, побеседуем - так тебе станет легче!
   - Ах, милый, - промолвила она, - не всему надо верить, что про нас
  говорят, но только поезжай, поезжай скорей, а коли останешься - гибели не
  миновать.
   - Да что это за беда мне угрожает, Зденка? И неужели нельзя мне
  пробыть и часа, одного только часа, чтобы поговорить с тобой?
   Зденка вздрогнула, и какая-то странная перемена совершилась в ней.
   - Да, - произнесла она, - час, один только час - верно ведь? - как в
  тот раз, когда я пела песню про старого короля, а ты пришел вот в эту
  комнату? Ты про то говоришь? Хорошо же, пускай, пробудь со мной час! Нет,
  нет, - опомнилась она вдруг, - уходи, уходи! Уходи скорей, слышишь, беги!..
  Да беги же, пока не поздно!
   Черты ее одушевляла какая-то дикая энергия.
   Я не мог объяснить себе причину, которая заставляла ее так говорить,
  но Зденка была так хороша, что я решил, не слушаясь ее, остаться. Она же,
  уступив наконец моим просьбам, уселась рядом со мной, заговорила о прошлом
  и, краснея, призналась, что полюбила меня сразу, как увидела. Мне между тем
  становилась постепенно заметной огромная перемена, которая с ней произошла.
  Ее былая сдержанность сменилась какой-то странной вольностью в обращении.
  Во взгляде ее, когда-то таком застенчивом, появилось что-то дерзкое. И по
  тому, как она держалась со мной, я с изумлением понял, что в ней мало
  осталось от той скромности, которая отличала ее некогда.
   "Неужели же, - думал я, - Зденка не была той чистой и невинной
  девушкой, какой она казалась два года тому назад? Неужели она только
  притворялась из страха перед братом? Неужели я так грубо был обманут
  добродетельной внешностью? Но тогда почему же она уговаривала меня уехать?
  Или это, чего доброго, какое-то утонченное кокетство? А я еще думал, что
  знаю ее! Но все равно! Если Зденка и не Диана, какою я воображал ее себе,
  то я могу сравнить ее с другой богиней, не менее очаровательной и, ей-богу
  же, роль Адониса я предпочту роли Актеона!"
   Если эта классическая фраза, с которой я обратился к самому себе,
  покажется вам старомодной, милостивые государыни, то примите в соображение,
  что я рассказываю вам о делах, случившихся в лето господне тысяча семьсот
  пятьдесят девятое. Мифология занимала тогда все умы, а я не имел притязаний
  на то, чтобы опередить свой век. Все с тех пор изменилось, а в не столь
  давние времена революция, упразднив воспоминания язычества, равно как и
  христианскую веру, поставила на их место богиню Разума. Богиня эта,
  милостивые государыни, никогда не покровительствовала мне, если я находился
  в обществе, подобном вашему, а в то время, о котором я повествую, я был
  менее чем когда-либо склонен приносить ей жертвы. Я всецело отдался
  чувству, которое влекло меня к Зденке, а она заигрывала со мной, и я весело
  отвечал ей в том же духе. Прошло уже некоторое время, как мы находились в
  такой упоительной близости друг к другу, но вот, примерив Зденке забавы
  ради все ее драгоценности, я собрался надеть ей на шею эмалевый крестик,
  который нашел на столе. Зденка вздрогнула и отшатнулась.
   - Милый, довольно ребячиться, - сказала она, - оставь эти побрякушки,
  поговорим лучше о тебе, о твоих делах!
   Ее замешательство навело меня на всякие мысли. Внимательней
  приглядываясь к ней, я заметил, что на шее у нее не было, как раньше, всех
  тех образков, ладанок, которые сербы в великом множестве носят с детства до
  самой смерти.
   - Зденка, - спросил я, - где образки, что ты носила на шее?
   - Потеряла, - с раздражением в голосе ответила она и тотчас заговорила
  о другом.
   Во мне заговорило какое-то темное предчувствие, я не сразу его и
  осознал. Я уже собрался уходить, но Зденка удерживала меня.
   - Как же это, - сказала она, - ты просил меня побыть с тобой час, а уж
  хочешь ехать!
   - Ты права была, Зденка, что уговаривала меня ехать, я как будто слышу
  шум, боюсь, как бы нас не застали!
   - Не бойся, милый, все кругом спит, лишь кузнечик в траве да жук на
  лету могут услышать, что я скажу тебе!
   - Нет, Зденка, нет, надо мне ехать!
   - Погоди, погоди, -сказала Зденка, -ты дороже мне души моей, спасения
  моего, а ты говорил мне, что жизнь твоя и кровь - мои!..
   - Но брат твой, Зденка, брат - чувствую я, что он придет.
   - Успокойся, сердце мое, брат мой спит, его убаюкал ветер, что играет
  листвой. Сон его глубок, ночь длинна, а я тебя прошу - побудь со мной
  час!..
   Зденка, когда говорила эти слова, была так хороша, что безотчетный
  ужас, томивший меня, уже уступил желанью остаться с ней. Все мое существо
  наполнило чувство, которое невозможно изобразить, - какая-то смесь боязни и
  вожделения. По мере того как моя воля ослабевала, Зденка становилась все
  нежнее, и я наконец решился уступить, вместе с тем давая себе слово быть
  настороже. Однако же я, как говорил вам только что, бывал всегда
  благоразумен лишь наполовину, и когда Зденка, заметив мою сдержанность,
  предложила прогнать ночной холод несколькими стаканами благородного вина,
  которое, по ее словам, достала у доброго отшельника, я согласился с такой
  готовностью, что она даже улыбнулась. Вино произвело свое действие.
  Неприятное впечатление, вызванное пропажей образков и ее нежеланием надеть
  крестик, совершенно рассеялось уже на втором стакане. Зденка в своем
  небрежном наряде, с чудесными полураспущенными волосами, с драгоценностями,
  блестевшими при лунном свете, показалась мне неотразимой. Я уже не
  сдерживал себя и крепко ее обнял.
   Тут, милостивые государыни, мне было одно из тех таинственных
  откровений, объяснить которое я не сумею, но в которые я поневоле уверовал
  - в силу жизненного опыта, хотя раньше я и не склонен был признавать их.
   Зденку я обвил руками с такой силой, что от этого движения крестик,
  который я вам показывал и который перед моим отъездом мне дала герцогиня де
  Грамон, острием вонзился мне в грудь. Острая боль, которую я ощутил в этот
  миг, явилась для меня как бы лучом света, пронизавшего все вокруг. Я
  посмотрел на Зденку, и мне стало ясно, что черты ее, все еще, правда,
  прекрасные, искажены смертной мукой, что глаза ее не видят и что ее улыбка
  - лишь судорога агонии на лице трупа. В тот же миг я почувствовал в комнате
  тлетворный запах - как из непритворенного склепа. Страшная истина предстала
  мне теперь во всем своем безобразии, и я, хоть и слишком поздно, вспомнил о
  предостережениях монаха. Я понял всю опас-ность своего положения и осознал,
  что все будет зависеть от моей отваги и самообладания. Я отвернулся от
  Зденки, чтобы не дать ей заметить ужас, написанный, должно быть, на моем
  лице. Тут взгляд мой упал на окно, и я увидел страшного Горчу, который
  опирался на окровавленный кол и, не отрываясь, смотрел на меня глазами
  гиены. За другим окном вырисовывалось бескровное лицо Георгия, который в
  эту минуту до ужаса похож был на отца. Оба они, казалось, следили за каждым
  моим движением, и я не сомневался, что при первой же моей попытке бежать
  они набросятся на меня. Поэтому я не показал вида, что их заметил, и
  огромным усилием воли заставил себя, милостивые государыни, да, заставил
  себя расточать Зденке такие же ласки, как и до этого страшного открытия. В
  то же время я с тоской и тревогой думал о том, как вырваться отсюда. Я
  заметил, что Горча и Георгий переглядываются со Зденкой и что им уже
  надоедает ждать. За стеной мне послышался также и голос женщины и крик
  детей, но такой ужасный, что его скорее можно было принять за вой диких
  кошек.
   "Пора убираться, - подумал я, - и чем быстрей, тем лучше".
   Обратившись к Зденке, я сказал погромче, - так, чтобы меня услышала ее
  страшная родня:
   - Я, дитя мое, очень устал, хочется лечь и поспать несколько часов, но
  сперва надо мне сходить посмотреть, не съел ли мой конь свой овес. Ты,
  пожалуйста, не уходи и дождись меня.
   Я коснулся губами ее холодных, безжизненных губ. Лошадь моя, вся в
  пене, так и рвалась со своей привязи. Она и не дотронулась до овса, а от
  ржания, которым она меня встретила, я весь похолодел: я боялся, как бы оно
  не выдало мои намерения. Однако вампиры, слышавшие, наверно, мой разговор
  со Зденкой, еще не встревожились. Я посмотрел, открыты ли ворота, вскочил в
  седло и дал коню шпоры.
   Выезжая из ворот, я успел заметить, что сборище вокруг дома было
  весьма многочисленно и что большинство пришельцев прижималось глазами к
  стеклам окон. Кажется, мое внезапное бегство озадачило их сперва, так как
  некоторое время я не различал в ночном безмолвии иных звуков, кроме мерного
  топота моего коня. Я уже почти поздравлял себя с удачей, к которой привела
  моя хитрость, как вдруг услышал позади некий шум - точно рев урагана,
  разбушевавшегося в горах. Кричали, выли и как будто спорили друг с другом
  тысячи голосов. Потом все они, точно по уговору, умолкли, и слышен стал
  только быстрый топот ног, как если бы отряд пехотинцев приближался беглым
  шагом.
   Я погонял своего коня, немилосердно вонзая ему в бока шпоры. В крови
  моей разливался лихорадочный огонь, я напрягся, делал над собой неимоверные
  усилия, чтобы сохранить присутствие духа, и вдруг услышал позади себя
  голос:
   - Погоди, погоди, милый! Ты дороже мне души моей, спасения моего!
  Погоди, погоди! Твоя кровь - моя!
   И меня сразу же коснулось холодное дыхание, и Зденка сзади меня
  прыгнула на лошадь.
   - Сердце мое, милый мой! - говорила она. - Вижу од-ного тебя, одного
  тебя хочу, я уже себе не госпожа, надо мной - высшая сила, - прости мне,
  милый, прости!
   И, обвивая руками, она пыталась опрокинуть меня назад и укусить за
  горло. Между нами завязалась страшная и долгая борьба. Защищался я с
  трудом, но в конце концов мне удалось схватить Зденку одной рукой за пояс,
  другою - за косы, и, приподнявшись на стременах, я бросил ее на землю.
   Тут силы оставили меня, и начался бред. Тысячи безумных и ужасных
  образов, кривляющихся личин преследовали меня. Сперва Георгий и брат его
  Петр неслись по краям дороги и пытались перерезать мне путь. Это им не
  удавалось, и я уже готов был возрадоваться, как вдруг, обернувшись, увидел
  старика Горчу, который, опираясь на свой кол, делал прыжки, подобно
  тирольцам, что у себя в горах таким путем переносятся через пропасти. Горча
  тоже остался позади. Тогда его невестка, тащившая за собой своих детей,
  швырнула ему одного из мальчиков, а он поймал его на острие кола. Действуя
  колом, как пращой, он изо всех сил кинул ребенка мне вслед. Я уклонился от
  удара, но гаденыш вцепился - не хуже настоящего бульдога - в шею моего
  коня, и я с трудом оторвал его. Другого ребенка мне таким же образом кинули
  вслед, но он упал прямо под копыта лошади и был раздавлен. Не помню, что
  произошло еще, но когда я пришел в себя, было уже вполне светло, я лежал на
  дороге, а рядом издыхал мой конь.
   Так кончилось, милостивые государыни, любовное увлечение, которое
  должно было бы навсегда отбить у меня охоту продолжать в том же духе. А
  стал ли я впоследствии более благоразумным - об этом вам могли бы
  рассказать некоторые из ровесниц ваших бабушек.
   Как бы то ни было, я и сейчас содрогаюсь при мысли, что если бы враги
  одолели меня, то и я тоже сделался бы вампиром, но небо того не допустило,
  и вот, милостивые государыни, я не только ничуть не жажду вашей крови, но и
  сам, хоть старик, всегда буду счастлив пролить свою кровь за вас!
  
  
  

Оценка: 8.06*123  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru