Толстой Алексей Константинович
Детские и юношеские стихотворения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.12*13  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    а также: Стихотворные записки. Экспромты. Надписи. Буриме.
    Незаконченное. Наброски. Отрывки.



     ---------------------------------------------------------------------
     ПРИМЕЧАНИЯ OCR Zmiy:
     Текст данного сборника сформирован по следующим источникам:
     1) Сайт:
        http://www.friends-partners.org/friends/literature/19century.html
     2) Книга: OCR & SpellCheck Zmiy (zmiy@inbox.ru)
        Толстой А.К. Сочинения. В 2-х т. Т. 1. Стихотворения
        М.: Худож. лит., 1981
     Содержание отмеченное [*], взято из (1). Остальное - (2).
     Текст, отмеченный в содержании [**] взят из (2). Остальное - (1).
     Анонс и примечания взяты из (2).

     Все претензии предъявлять сюда: zmiy@inbox.ru.

     Оформление: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 28 февраля 2003 года
     ---------------------------------------------------------------------



  *                  ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

  *  Сказка про короля и про монаха
  *  Вихорь-конь
  *  Телескоп (баллада)
  *  Прости
  *  Молитва стрелков
  *  Я верю в чистую любовь...

  *           СТИХОТВОРНЫЕ ЗАПИСКИ. ЭКСПРОМТЫ. НАДПИСИ. БУРИМЕ

  *  [Б.М.Маркевичу]
  *  [М.Н.Лонгинову]
  *  Аминь, глаголю вам,- в восторге рек Маркeвич...
  *  Под шум балтийских волн...
  *  Элегия
  *  [М.М.Стасюлевичу]
  *  [В.А.Арцимовичу]
  *  [А.М. и Н.М.Жемчужниковым]
  *  Неожиданное наказание
  *  [Н.М.Жемчужникову] (Горька нам, Николай...)
  *  Прогулка под качелями
  *  Переход через Балканские горы
  *  Об этом я терзаюся и плачу...
  *  Басня про Ромула и Рема
  *  Прогулка с подругой жизни
  *  Молчите! - Мне не нужен розмарин!..
  *  Не приставай ко мне, Борис Перовский...
  *  Бегство Наполеона из России
  *  Почему Александр 1 отказался от названия великого
  *  Часто от паштета корка...
  *  Баллада
  *  Аскольд, зовет тебя Мальвина...
  *  [А.П.Бобринскому]

  *                   НЕЗАКОНЧЕННОЕ. НАБРОСКИ. ОТРЫВКИ

  *  Бегут разорванные тучи...
  *  Как часто ночью в тишине глубокой...
  *  Слова для мазурки
  *  Ты меня поняла не вполне...
  *  Что за время, что за нравы!..
  *  Как вчера хорош у моря...
  *  О, не страшись несбыточной измены...
  *  Закревский так сказал пожарным...
  *  Причину моего смятенья и испуга...
  *  И на крыльце по вечерам...
  *  Друзья, вы совершенно правы...
  *  Святой отец, постой...
  *  В дни златые вашего царенья...
  *  Желтобрюхого Гаврила...
  *  О, будь же мене голосист...
  *  Ища в мужчине идеала...
  *  То древний лес. Дуб мощный своенравно...
  *  Теперь в глуши полей, поклонник мирных граций...
  *  Честь вашего я круга...
  *  Но были для девы другие отрады...
  *  Улыбка кроткая, в движенье каждом тихость...

  
  






     Жил-был однажды король, и с ним жила королева,
     Оба любили друг друга, и всякий любил их обоих.
     Правда, и было за что их любить; бывало, как выйдет
     В поле король погулять, набьет он карман пирогами,
     Бедного встретит - пирог! "На, брат,- говорит,- на
                                                здоровье!"
     Бедный поклонится в пояс, а тот пойдет себе дальше.
     Часто король возвращался с пустым совершенно
                                              карманом.
     Также случалось порой, что странник пройдет через
                                                  город,
     Тотчас за странником шлет королева своих скороходов.
     "Гей,- говорит,- скороход! Скорей вы его воротите!"
     Тот воротится в страхе, прижмется в угол прихожей,
     Думает, что-то с ним будет, уж не казнить привели ли?
     АН совсем не казнить! Ведут его к королеве.
     "Здравствуйте, братец,- ему говорит королева,-
                                              присядьте.
     Чем бы попотчевать вас? Повара, готовьте закуску!"
     Вот повара, поварихи и дети их, поваренки,
     Скачут, хлопочут, шумят, и варят, и жарят закуску.
     Стол приносят два гайдука с богатым прибором.
     Гостя сажают за стол, а сами становятся сзади.
     Странник садится, жует да, глотая, вином запивает,
     А королева меж тем бранит и порочит закуску:
     "Вы,- говорит,- на нас не сердитесь, мы люди простые.
     Муж ушел со двора, так повара оплошали!"
     Гость же себе на уме: "Добро, королева, спасибо!
     Пусть бы везде на дороге так плохо меня угощали!"

     Вот как жили король с королевой, и нечего молвить,
     Были они добряки, прямые, без всяких претензий...
     Кажется, как бы, имея такой счастливый характер,
     Им счастливым не быть на земле? Ан вышло иначе!

     Помнится, я говорил, что жители все королевства
     Страх короля как любили. Все! Одного исключая!
     Этот один был монах, не такой, как бывают монахи,
     Смирные, скромные, так что и громкого слова не молвят.
     Нет, куда! Он первый был в королевстве гуляка!
     Тьфу ты! Ужас берет, как подумаешь, что за буян был!
     А меж тем такой уж пролаз, такая лисица,
     Что, пожалуй, святым прикинется, если захочет.
     Дьяком он был при дворе; то есть если какие бумаги
     Надобно было писать, то ему их всегда поручали.
     Так как король был добряк, то и всех он считал
                                             добряками,
     Дьяк же то знал, и ему короля удалося уверить,
     Что святее его на свете нет человека.
     Добрый король с ним всегда и гулял, и спал, и обедал,
     "Вот,- говаривал он, на плечо опираясь монаха,-
     Вот мой лучший друг, вот мой вернейший товарищ".
     Да, хорош был товарищ! Послушайте, что он за друг
                                                     был!
     Раз король на охоте, наскучив быстрою скачкой,
     Слез, запыхавшись, с коня и сел отдохнуть под дубочки.
     Гаркая, гукая, мимо его пронеслась охота,
     Стихли мало-помалу и топот, и лай, и взыванья.
     Стал он думать о разных делах в своем королевстве:
     Как бы счастливее сделать народ, доходы умножить,
     Податей лишних не брать, а требовать то лишь, что
                                                 можно.
     Вдруг шорохнулись кусты, король оглянулся и видит,
     С видом смиренным монах стоит, за поясом четки,
     "Ваше величество,- он говорит,- давно мне хотелось
     Тайно о важном деле с тобою молвить словечко!
     Ты мой отец, ты меня и кормишь, и поишь, и кров мне
     От непогоды даешь, так как тебя не любить мне!"
     В ноги упал лицемер и стал обнимать их, рыдая.
     Бедный король прослезился: "Вставай,- говорит он,-
                                           вставай, брат!
     Все, чего хочешь, проси! Коль только можно, исполню!"
     - "Нет, не просить я пришел, уж ты и так мне
                                              кормилец!
     Хочется чем-нибудь доказать мне свою благодарность.
     Слушай, какую тебе я открою дивную тайну!
     Если в то самое время, как кто-нибудь умирает,
     Сильно ты пожелаешь, душа твоя в труп угнездится,
     Тело ж на землю падет и будет лежать без дыханья.
     Так ты в теле чужом хозяином сделаться можешь!"
     В эту минуту олень, пронзенный пернатой стрелою,
     Прямо на них налетел и грянулся мертвый об землю.
     "Ну,- воскликнул монах,- теперь смотри в оба глаза".
     Стал пред убитым оленем и молча вперил в него очи.
     Мало-помалу начал бледнеть, потом зашатался
     И без дыхания вдруг как сноп повалился на землю.
     В то же мгновенье олень вскочил и проворно запрыгал,
     Вкруг короля облетел, подбежал, полизал ему руку,
     Стал пред монаховым телом и грянулся б землю
                                                мертвый.
     Тотчас на ноги вспрянул монах как ни в чем не бывало -
     Ахнул добрый король, и вправду дивная тайна!
     Он в удивленье вскричал: "Как, братец, это ты сделал?"
     - "Ваше величество,- тот отвечал, лишь стоит
                                                серьезно
     Вам захотеть, так и вы то же самое можете сделать!
     Вот, например, посмотри: сквозь лес пробирается серна,
     В серну стрелой я пущу, а ты, не теряя минуты,
     В тело ее перейди, и будешь на время ты серной".
     Тут монах схватил самострел, стрела полетела,
     Серна прыгнула вверх и пала без жизни на землю.
     Вскоре потом упал и король, а серна вскочила.
     То лишь увидел монах, тотчас в королевское тело
     Он перешел и рожок поднял с земли королевский.
     Начал охоту сзывать, и вмиг прискакала охота.
     "Гей, вы, псари!- он вскричал.- Собак спустите со
                                                 своров,
     Серну я подстрелил, спешите, трубите, скачите!"
     Прыгнул мнимый король на коня, залаяла стая,
     Серна пустилась бежать, и вслед поскакала охота.
     Долго несчастный король сквозь чащу легкою серной
     Быстро бежал, наконец он видит в сторонке пещеру,
     Мигом в нее он влетел, и след его псы потеряли.

     Гордо на статном коне в ворота въехал изменник,
     Слез на средине двора и прямо идет к королеве.
     "Милая ты королева моя,- изменник вещает,-
     Солнце ты красное, свет ты очей моих, месяц мой ясный,
     Был я сейчас на охоте, невесело что-то мне стало;
     Скучно, вишь, без тебя, скорей я домой воротился,
     Ах ты, мой перл дорогой, ах ты, мой яхонт бесценный!"
     Слышит его королева, и странно ей показалось:
     Видит, пред нею король, но что-то другие приемы,
     Тот, бывало, придет да скажет: "Здравствуй, хозяйка!",
     Этот же сладкий такой, ну что за сахар медович!
     Дня не прошло, в короле заметили все перемену.
     Прежде, бывало, придут к нему министры с докладами,
     Он переслушает всех, обо всем потолкует, посудит,
     Дело, подумав, решит и скажет: "Прощайте, министры!"
     Ныне ж, лишь только прийдут, ото всех отберет он
                                                 бумаги,
     Бросит под стол и велит принесть побольше наливки.
     Пьет неумеренно сам да министрам своим подливает.
     Те из учтивости пьют, а он подливает все больше.
     Вот у них зашумит в голове, начнут они спорить,
     Он их давай поджигать, от спора дойдет и до драки,
     Кто кого за хохол, кто за уши схватит, кто за нос,
     Шум подымут, что все прибегут царедворцы,
     Видят, что в тронной министры катаются все на паркете,
     Сам же на троне король, схватившись за боки, хохочет.
     Вот крикунов разоймут, с трудом подымут с паркета,
     И на другой день король их улицы мыть отсылает:
     "Вы-де пьяницы, я-де вас научу напиваться,
     Это-де значит разврат, а я не терплю-де разврата!"

     Если ж в другой раз придет к нему с вопросом
                                             кухмейстер:
     "Сколько прикажешь испечь пирогов сегодня для
                                                бедных?"
     - "Я тебе дам пирогов,- закричит король в
                                           исступленье,-
     Я и сам небогат, а то еще бедных кормить мне!
     В кухню скорей убирайся, не то тебе розги, разбойник!"
     Если же странник пройдет и его позовет королева,
     Только о том лишь узнает король, наделает шуму.
     "Вон его,- закричит,- в позатыльцы его, в позатыльцы!
     Много бродяг есть на свете, еще того и смотри, что
     Ложку иль вилку он стянет, а у меня их немного!"
     Вот каков был мнимый король, монах-душегубец.
     А настоящий король меж тем одинокою серной
     Грустно средь леса бродил и лил горячие слезы.
     "Что-то,- он думал,- теперь происходит с моей
                                              королевой!
     Что, удалось ли ее обмануть лицемеру монаху?
     Уж не о собственном плачу я горе, уж пусть бы один я
     В деле сем пострадал, да жаль мне подданных бедных!"
     Так сам с собой рассуждая, скитался в лесу он дремучем,
     Серны другие к нему подбегали, но только лишь взглянут
     В очи ему, как назад бежать они пустятся в страхе.
     Странное дело, что он, когда был еще человеком,
     В шорохе листьев, иль в пении птиц, иль в ветре сердитом
     Смысла совсем не видал, а слышал простые лишь звуки,
     Ныне ж, как сделался серной, то все ему стало понятно:
     "Бедный ты, бедный король,- ему говорили деревья,-
     Спрячься под ветви ты наши, так дождь тебя не
                                               замочит!"
     "Бедный ты, бедный король,- говорил ручеек
                                          торопливый,-
     Выпей струи ты мои, так жажда тебя не измучит!"
     "Бедный ты, бедный король,- кричал ему ветер
                                             сердитый,-
     Ты не бойся дождя, я тучи умчу дождевые!"
     Птички порхали вокруг короля и весело пели.
     "Бедный король,- они говорили,- мы будем стараться
     Песней тебя забавлять, мы рады служить, как умеем!"

     Шел однажды король через гущу и видит, на травке
     Чижик лежит, умирая, и тяжко, с трудом уже дышит.
     Чижик другой для него натаскал зеленого моху,
     Стал над головкой его, и начали оба прощаться.
     "Ты прощай, мой дружок,- чирикал чижик здоровый,-
     Грустно будет мне жить одному, ты сам не поверишь!"
     - "Ты прощай, мой дружок,- шептал умирающий
                                             чижик,-
     Только не плачь обо мне, ведь этим ты мне не поможешь,
     Много чижиков есть здесь в лесу, ты к ним приютися!"
     - "Полно,- тот отвечал,- за кого ты меня
                                           принимаешь!
     Может ли чижик чужой родного тебя заменить мне?"
     Он еще говорил, а тот уж не мог его слышать!
     Тут внезапно счастливая мысль короля поразила.
     Стал перед птичкою он, на землю упал и из серны
     Сделался чижиком вдруг, вспорхнул, захлопал крылами,
     Весело вверх поднялся и прямо из темного леса
     В свой дворец полетел.
                         Сидела одна королева;
     В пяльцах она вышивала, и капали слезы на пяльцы.
     Чижик в окошко впорхнул и сел на плечо к королеве,
     Носиком начал ее целовать и песню запел ей.
     Слушая песню, вовсе она позабыла работу.
     Голос его как будто бы ей показался знакомым,
     Будто она когда-то уже чижика этого знала,
     Только припомнить никак не могла, когда это было.
     Слушала долго она, и так ее тронула песня,
     Что и вдвое сильней потекли из очей ее слезы.
     Птичку она приласкала, тихонько прикрыла рукою
     И, прижав ко груди, сказала: "Ты будешь моею!"
     С этой поры куда ни пойдет королева, а чижик
     Так за ней и летит и к ней садится на плечи.
     Видя это, король, иль правильней молвить, изменник,
     Тотчас смекнул, в чем дело, и говорит королеве:
     "Что это, душенька, возле тебя вертится все чижик?
     Я их терпеть не могу, они пищат, как котенки,
     Сделай ты одолженье, вели его выгнать в окошко!"
     - "Нет,- говорит королева,- я с ним ни за что не
     - "Ну, так, по крайней мере, вели его ты изжарить.
     Пусть мне завтра пораньше его подадут на закуску!"
     Страшно сделалось тут королеве, она еще больше
     Стала за птичкой смотреть, а тот еще больше сердитый.
     Вот пришлось, что соседи войну королю объявили.
     Грянули в трубы, забили в щиты, загремели в литавры,
     С грозным оружьем к стенам городским подступил
                                             неприятель,
     Город стал осаждать и стены ломать рычагами.
     Вскоре он сделал пролом, и все его воины с криком
     Хлынули в город и прямо к дворцу короля побежали.
     Входят толпы во дворец, все падают ниц царедворцы.
     Просят пощады, кричат, но на них никто и не смотрит,
     Ищут все короля и нигде его не находят.
     Вот за печку один заглянул, ан глядь!- там,
                                             прикрывшись,
     Бледный, как тряпка, король сидит и дрожит как осина.
     Тотчас схватили его за хохол, тащить его стали,
     Но внезапно на них с ужасным визгом и лаем
     Бросился старый Полкан, любимый пес королевский.
     Смирно лежал он в углу и на все смотрел равнодушно.
     Старость давно отняла у Полкана прежнюю ревность,
     Но, увидя теперь, что тащат его господина,
     Кровь в нем взыграла, он встал, глаза его засверкали,
     Хвост закрутился, и он полетел господину на помощь...
     Бедный Полкан! Зачем на свою он надеялся силу!
     Сильный удар он в грудь получил и мертвый на землю
     Грянулся,- тотчас в него перешел трусишка изменник,
     Хвост поджал и пустился бежать, бежать без оглядки.
     Чижик меж тем сидел на плече у милой хозяйки.
     Видя, что мнимый король обратился со страху в
                                               Полкана,
     В прежнее тело свое он скорей перешел и из птички
     Сделался вновь королем. Он первый попавшийся в руки
     Меч схватил и громко вскричал: "За мною, ребята!"
     Грозно напал на врагов, и враги от него побежали.
     Тут, обратившись к народу: "Послушайте, дети,- он
                                                 молвил,-
     Долго монах вас морочил, теперь он достиг наказанья,
     Сделался старым он псом, а я королем вашим прежним!"
     - "Батюшка!- крикнул народ,- и впрямь ты король
                                            наш родимый!"
     Все закричали "ура!" и начали гнать супостата.
     Вскоре очистился город, король с королевою в церковь
     Оба пошли и набожно там помолилися богу.
     После ж обедни король богатый дал праздник народу.
     Три дни народ веселился. Достаточно ели и пили,
     Всяк короля прославлял и желал ему многие лета.







     В диком месте в лесу...
     Из соломы был низкий построен шалаш.
     Частым хворостом вход осторожно покрыт,
     Мертвый конь на траве перед входом лежит.
     И чтоб гладных волков конь из лесу привлек,
     Притаясь в шалаше, ожидает стрелок.

     Вот уж месяц с небес на чернеющий лес
     Смотрит, длинные тени рисуя древес,
     И туман над землей тихо всходит седой,
     Под воздушной скрывает он лес пеленой.
     Ни куста, ни листа не шатнет ветерок,
     В шалаше притаясь, молча смотрит стрелок,
     Терпеливо он ждет, месяц тихо плывет,
     И как будто бы времени слышен полет.

     Чу! Не шорох ли вдруг по кустам пробежал?
     Отчего близ коня старый пень задрожал?
     Что-то там забелело, туман не туман,
     В чаще что-то шумит, будто дальний буран,
     И внезапно стрелка странный холод потряс,
     В шуме листьев сухих дивный слышит он глас:
     "Вихорь-конь мой, вставай, я уж боле не пень,
     Вихорь-конь, торопися, Иванов уж день!"
     И как озера плеск и как полымя треск,
     Между пний и кустов словно угольев блеск,
     Что-то ближе спешит, и хрустит, и трещит,
     И от тысячи ног вся земля дребезжит.
     "Встань, мой конь, я не пень, брось, мой конь, свою лень!
     Конь, проворней, проворней, в лесу дребедень!"
     Страшен чудный был голос, конь мертвый вскочил,
     Кто-то прыг на него, конь копытом забил,
     Поднялся на дыбы, задрожал, захрапел
     И как вихорь сквозь бор с седоком полетел,
     И за ним между пнев, и кустов, и бугров
     Полетела, шумя, стая гладных волков.

     Долго видел стрелок, как чудесным огнем
     Их мелькали глаза в буераке лесном
     И как далей и далей в чернеющий лес
     Их неистовый бег, углубляясь, исчез.
     И опять воцарилась кругом тишина,
     Мирно сумрачный лес освещает луна,
     Расстилаясь туман над сырою землей,
     Под таинственной чащу сокрыл пеленой.
     И, о виденном диве мечтая, стрелок
     До зари в шалаше просидел, одинок.
     И едва на востоке заря занялась,
     Слышен топот в лесу, и внимает он глас:
     "Конь, недолго уж нам по кустам и буграм
     Остается бежать, не догнать нас волкам!"
     И как озера плеск и как полымя треск,
     Между пнев и кустов, словно угольев блеск,
     И шумит, и спешит, и хрустит, и трещит,
     И от тысячи ног вся земля дребезжит.
     "Конь, не долго бежать, нас волкам не догнать.
     Сладко будешь, мой конь, на траве отдыхать!"
     И, весь пеной покрыт, конь летит и пыхтит,
     И за ним по пятам волчья стая бежит.
     Вот на хуторе дальнем петух прокричал,
     Вихорь-конь добежал, без дыханья упал,
     Седока не видать, унялась дребедень,
     И в тумане по-прежнему виден лишь пень.
     У стрелка ж голова закружилась, и он
     Пал на землю, и слуха и зренья лишен.
     И тогда он очнулся, как полдень уж был,
     И чернеющий лес он покинуть спешил.







               Баллада

     Умен и учен монах Артамон,
     И оптик, и физик, и врач он,
     Но вот уж три года бежит его сон,
     Три года покой им утрачен.
     Глаза его впалы, ужасен их вид,
     И как-то он странно на братий глядит.

     Вот братья по кельям пошли толковать:
     "С ума, знать, сошел наш ученый!
     Не может он есть, не может он спать,
     Всю ночь он стоит пред иконой.
     Ужели (господь, отпусти ему грех!)
     Он сделаться хочет святее нас всех?"

     И вот до игумена толки дошли,
     Игумен был строгого нрава:
     Отца Гавриила моли не моли,-
     Ты грешен, с тобой и расправа!
     "Монах,- говорит он,- сейчас мне открой,
     Что твой отравляет так долго покой?"

     И инок в ответ: "Отец Гавриил,
     Твоей покоряюсь я воле.
     Три года я страшную тайну хранил,
     Нет силы хранить ее доле!
     Хоть тяжко мне будет, но так уж и быть,
     Я стану открыто при всех говорить.

     Я чаю, то знаете все вы, друзья,
     Что, сидя один в своей келье,
     Давно занимался механикой я
     И разные варивал зелья,
     Что силою дивных стекол и зеркал
     В сосуды я солнца лучи собирал.

     К несчастью, я раз, недостойный холоп,
     В угодность познаний кумиру,
     Затеял составить большой телескоп,
     Всему в удивление миру.
     Двух братьев себе попросил я помочь,
     И стали работать мы целую ночь.

     И множество так мы ночей провели,
     Вперед подвигалося дело,
     Я лил, и точил, и железо пилил,
     Работа не шла, а кипела.
     Так, махина наша, честнейший отец,
     Поспела, но, ах, не на добрый конец.

     Чтоб видеть, как силен мой дивный снаряд,
     Трубу я направил на гору,
     Где башни и стены, белеясь, стоят,
     Простому чуть зримые взору.
     Обитель святой Анастасии там.
     И что же моим показалось очам?

     С трудом по утесам крутым на коне
     Взбирается витязь усталом,
     Он в тяжких доспехах, в железной броне,
     Шелом с опущенным забралом,
     И, стоя с поникшей главой у ворот,
     Отшельница юная витязя ждет.

     И зрел я (хоть слышать речей их не мог),
     Как обнял свою он подругу,
     И ясно мне было, что шепчет упрек
     Она запоздалому другу.
     Но вместо ответа железным перстом
     На наш указал он отшельнице дом.

     И кудри вилися его по плечам,
     Он поднял забрало стальное,
     И ясно узрел я на лбу его шрам,
     Добытый средь грозного боя.
     Взирая ж на грешницу, думал я, ах,
     Зачем я не витязь, а только монах!

     В ту пору дни на три с мощами к больным
     Ты, честный отец, отлучился,
     Отсутствием я ободренный твоим
     Во храме три дня не молился,
     Но до ночи самой на гору смотрел,
     Где с юной отшельницей витязь сидел.

     Помощников двух я своих подозвал,
     Мы сменивать стали друг друга.
     Такого, каким я в то время сгорал,
     Не знал никогда я недуга.
     Когда ж возвратился ты в наш монастырь,
     По-прежнему начал читать я псалтырь.

     Но все мне отшельницы чудился лик,
     Я чувствовал сердца терзанье,
     Товарищей двух ты тогда же расстриг
     За малое к службе вниманье,
     И я себе той же судьбы ожидал,
     Но, знать, я смущенье удачней скрывал.

     И вот уж три года, лишь только взойдет
     На небо дневное светило,
     Из церкви меня к телескопу влечет
     Какая-то страшная сила.
     Увы, уж ничто не поможет мне ныне,
     Одно лишь осталось: спасаться в пустыне".

     Так рек Артамон, и торжественно ждет
     В молчанье глубоком собранье,
     Какому игумен его обречет
     В пример для других наказанью.
     Но, брови нахмурив, игумен молчит,
     Он то на монаха, то в землю глядит.

     Вдруг снял он клобук, и рассеченный лоб
     Собранью всему показался.
     "Хорош твой, монах,- он сказал,- телескоп,
     Я в вражии сети попался!
     Отныне игуменом будет другой,
     Я ж должен в пустыне спасаться с тобой".







     Ты помнишь ли вечер, когда мы с тобой
     Шли молча чрез лес одинокой тропой,
     И солнышко нам, готовясь уйти,
     Сквозь ветви шептало: "Прости, прости!"

     Нам весело было, не слышали мы,
     Как ветер шумел, предвестник зимы,
     Как листья хрустели на нашем пути
     И лето шептало: "Прости, прости!"

     Зима пролетела, в весенних цветах
     Природа, красуясь, пестреет, но, ах,
     Далеко, далеко я должен идти,
     Подруга, надолго прости, прости!

     Ты плачешь? Утешься! Мы встретимся там,
     Где радость и счастье готовятся нам,
     Судьба нам позволит друг друга найти,
     Тогда, когда жизни мы скажем "прости!"







     Великий Губертус, могучий стрелок,
     К тебе мы прибегнуть дерзнули!
     К тебе мы взываем, чтоб нам ты помог
     И к цели направил бы пули!
     Тебя и отцы призывали и деды,
     Губертус, Губертус, податель победы!

     Пусть дерзкий безбожник волшебный свинец
     В дремучем лесу растопляет,
     Ужасен безбожнику будет конец,
     Нас счастье его не прельщает:
     Он в трепете вечном и в страхе живет,
     Покуда час смерти его не пробьет.

     Пусть Гакельберг ночью шумит и трубит
     И грозно над бором несется,
     Охотника доброго он не страшит,
     Виновный пред ним лишь трясется,
     И слышит, чуть жив, над главою своей
     Лай псов, и взыванья, и ржанье коней.

     Пусть яростный вепрь иль сердитый медведь
     Лихого стрелка одолеет,
     Уж если ему суждено умереть,
     Он с верой погибнуть умеет.
     Чья верой душа в провиденье полна,
     Тому не бывает погибель страшна.

     Великий Губертус, могучий стрелок,
     К тебе мы прибегнуть дерзнули!
     К тебе мы взываем, чтоб нам ты помог
     И к цели направил бы пули!
     Тебя кто забудет на помощь призвать,
     Какого успеха тому ожидать!






     Я верю в чистую любовь
     И в душ соединенье;
     И мысли все, и жизнь, и кровь,
     И каждой жилки бьенье
     Отдам я с радостию той,
     Которой образ милый
     Меня любовию святой
     Исполнит до могилы.







       
       [Б. М. МАРКЕВИЧУ]

     Где нет толку никакого,
     Где сумбур и дребедень -
     Плюнь, Маркевич, на Буткова
     И явись как ясный день!

     24 февраля 1859


         [М. Н. ЛОНГИНОВУ]

     Очень, Лонгинов, мне жаль,
     Что нельзя с тобой обедать -
     Какова моя печаль,
     То тебе нетрудно ведать.

      1864




     "Аминь, глаголю вам,- в восторге рек  Маркeвич,
     Когда к Москве-реке, задумчив, шел    Катков,-
     Се агнца божья зрим!" Но злобный      Стасюлевич
     Возненавидел вес классических         оков
     И фарисейски плел, с враждою вечно    новой,
     Прилегши за кустом, ему венец         терновый.

     28 декабря 1869




     Под шум балтийских волн Самарина    фон Бок
     Разит без умолку. Их битву петь     возьмусь ли?
     Ко матушке Москве решпект во мне    глубок,
     Но "Lieber Augustin"(*) мои играют  гусли,
     И, как ни повернусь, везде найду    изъян:
     Самарин - Муромец, фон Бок же -     грубиян.
     __________
     (*) "Милый Августин" (нем.).- Ред.

     28 декабря 1869




     Где Майков, Мей, и Мин, и Марков, и Миняев,
     И Фет, что девам люб?
     Полонский сладостный, невидящий Ширяев
     И грешный Соллогуб?
     Передо мной стоят лишь голые березы
     И пожелтевший дуб,
     Но нет с кем разделить в бору холодном слезы
     И насморк дать кому б!

     11 января 1870


      [М. М. СТАСЮЛЕВИЧУ]

     Скорее на небе луну
     Заменит круг презренной....,
     Чем я хоть мысленно дерзну
     Обидеть "Вестника Европы!"

     18 ноября 1873


        [В. А. АРЦИМОВИЧУ]

     Ты властитель всех сердец,
     Нам же дядя и отец!

     3 апреля 1875


      [А. М. и Н. М. ЖЕМЧУЖНИКОВЫМ]

     Милые дети, вас просят обедать.
     Дайте посланцу ответ;
     Нужен ответ, чтобы повару ведать,
     Сколько состряпать котлет.





     Толстый юнкер Арапетов
     В этот новый год,
     Взявши дюжину браслетов,
     К дядюшке несет.
     Он к Арапову приходит:
     "Дяденька,- браслет!"
     Видя бронзу, тот находит,
     Что родства-де нет.
     Оробел наш Арапетов,
     Услыхав ответ:
     "Мой племянник лишь Бекетов".
     - "Ну так я ваш внук?"
     И вся дюжина браслетов
     Выпала из рук...
     "Внук ты мой? Так как же, сиречь -
     Значит, я ваш дед?
     Ну так я вас должен высечь
     И принять браслет..."




      [Н. М. ЖЕМЧУЖНИКОВУ]

     Горька нам, Николай,
     Была б твоя утрата,
     К обеду приезжай
     И привези нам брата.
     Отсутствием твоим
     Отчасти поражен,
     Вчера я был один
     Урусовой пленен.
     Сам храбрый Бирюлев
     И звонкий Опочинин
     Явились без штанов,
     И вечер был бесчинен...





     Вон тянется вдали колясок           полоса,
     И из одной из них, свой выставив    чубук,
     Лакей какой-то .... Все мокро, как  роса,
     И древо мостовой сияет, будто       бук.
     Люблю я праздников невинное         смятенье,
     Вид пьяных мужиков мне просто       утешенье!
     Мне нравился всегда народных игр    состав,
     Поеду в балаган, поеду -            решено!
     Гостиных модных мне наскучил уж     устав,
     Дни юности я в них рассыпал, как    пшено!





     Вершины закутала туч                полоса.
     Денщик, дай кисет и                 чубук!
     Меня до костей промочила            роса,
     Здесь сыро - все ольха да           бук!
     Вот выстрел!- Чу, что там вдали за  смятенье?
     Врагов ли господь нам послал в      утешенье?
     Цыганской ли шайки презренный       состав
     Нам встретить в горах               решено?
     Что б ни было, вспомним воинский    устав,
     Рассыпем врагов, как                пшено!







     Об этом я терзаюся и          плачу
     Зимой, весною, осенью и       летом,
     Печаль моя и жалобна и        громка,
     И скоро я красу свою          утрачу,
     Глядя порой, как с маленьким  лафетом
     Невинный твой в траве играет  Фомка.







     Реин батюшка   проспал,
     Он прямая      ижица!
     Не видал, как  генерал1
     С его дочкой   лижется,2
     Как берет      оделаванд
     После с        перекладины,
     Которую        Монферранд
     Сделал среди   впадины.


     __________
     1  Марс.
     2  От сего произошли Ромул и Рем.




     Покройся, юная            девица,
     С тебя покров стыдливый   пал,
     Закройся, юная            девица,
     Кратка дней красных       вереница,
     И ты состаришься,         девица,
     И твой прийдет девятый    вал,
     Закройся ж, юная          девица,
     С тебя покров стыдливый   пал.







     Молчите!- Мне не нужен            розмарин!
     Я знаю вас, крамольная            палата!
     Теперь не вы, а я здесь           властелин,
     И русских грудь крепчайшие мне    латы!
     Я презираю вас и ваше             злато,
     Мне вас милей лабазник            бородатый,
     Ступайте ж лучше вы в отель       "Берлин",
     Да осенит теперь орел             крылатый
     Гнездо измены, подлости и         вин,
     Я постелю матрасы, вам без        ваты!


     И впредь, друзья, коль дорог вам  живот -
     Вы не забудьте, я какой           детина!
     Я вами поверну, как мышью         кот,
     Вам не поможет польская вся       тина,
     Я посажу к вам Федорова           cына,(*)
     Вы будете как в хрене             осетрина,
     В костелах будет греческий        кивот,
     Вблизи Варшавы желтая есть        глина,
     Паскевич вам замажет ею           рот,
     И верьте мне, что это не          малина.


     И на домах я не оставлю           кровли,
     Скорей с моих вы убирайтесь       глаз,
     He разобьет молочник медный       таз,
     Не перегнет соломинка             оглобли.


     _________
     (*) Иван Федоров сын Паскевич.




     Не приставай ко мне, Борис  Перовский,
     Ужасны мне любви твоей      желанья,
     К тебе любовию горит        Маланья,
     Зачем же к ней, Борис, ты   не таковский?
     Но ты, как древле старый    Березовский,
     Одной музыки созидаешь      зданья,
     Мила тебе котлета лишь      баранья,
     И лишь калач пленил тебя    московский.





     Готова ль мне, готова ли        карета?
     Пешком бежать во Францию        боюсь!
     Я побежден, но да поглотит      Лета
     Меня, коль я от робости         у. . . .
     Хрупка Фортуны ломкая           пружина,
     Но мне верна французская        дружина!
     Со мной языков было двадцать    восемь,
     Морозы их с пожарами            сразили,
     И так, как сено мы на нивах     косим,
     Нас косит смерть. Я возвращуся  или. . .
     Но нет, давайте мне скорее      бриться,
     Когда ж обреюсь, буду я         молиться!





           ОТКАЗАЛСЯ ОТ НАЗВАНИЯ ВЕЛИКОГО

     Сенат! Почто меня трактуешь как     янтарь?
     Как редкое и вкусное                варенье?
     Сенат! Я не Зевес, я просто бедный  царь,
     Не я, а Саваоф унял крамол          смятенье.
     За пользу общую я рад пролить свой  сок,
     Но мир вам даровал не Александр, а  рок.
     Хоть долго я, друзья, не скидывал   рейтузы,
     Хотя среди тревог не спал недели    три,
     Учтивости своей, друзья, заприте    шлюзы
     И верьте, что мы все ерши - не      осетры!






     Часто от паштета               корка
     Наш ломает крепкий             зуб,
     Часто на прохожих              зорко
     Смотрит старый                 Соллогуб,
     Смотрит зорко он,              ей-ей,
     Соловей, соловей, быстроногий  соловей!






     Аскольд плывет, свой сняв     шелом,
     Кругом ладьи разбитой         доски -
     Уносит ветр его               паром,
     Луна зашла - брега не         плоски!
     И видит в тумане, как в рясе  чернец,
     На брег его молотом манит     купец,
     А берега скаты не             плоски!






     Аскольд, зовет тебя Мальв   ина,
     Забудь, что ты природный р  ос,
     Твой щит давно взяла пуч    ина,
     Твой замок тернием пор      ос.
     Не обращай напрасно вз      ора
     Туда, где юность провод     ил,
     Мальвины ты страшись ук     ора,
     Страшися ночи мрачных с     ил!





                  Коллективное

            [А. П. БОБРИНСКОМУ]

     Когда ж окончишь ты нелепый свой устав
     По всем его частям, отделам, параграфам?
     Два графа здесь сошлись, ты тоже родом граф,
     Теперь уж час ночной, и к чаю пора графам.
     Когда, скажи ты мне, та выйдет колея,
     Где встретятся с тобой забытые друзья,
     Когда ж ты явишься к охрипшему соседу
     И снова поведешь с ним длинную беседу?
     Здесь ждут тебя давно, словам моим поверь,
     Для дружбы и стихов приют у нас келейный,
     А утомительный твой люд узкоколейный
     Без всякой жалости толкай скорее в дверь!

     Начало 1870-х


        





     Бегут разорванные тучи,
     Луна задумчиво плывет,
     От моря брызжет дождь летучий,
     Шумя несется пароход.

     [А там дворец с широкой крышей,
     Там истуканов виден ряд,
     Стоят, один другого выше,
     Вослед печально мне глядят.

     Простите вы, картины юга,
     Прости, гитар веселый звон,
     И песней пламенная вьюга,
     И соблазнительный балкон!]

     Увижу ль я страны другие,
     Простор испаханных степей,
     Страны, где волны золотые
     Колышет ветер средь полей,

     Где ночи зимние так долги
     И где весна так молода,
     И вниз по матушке по Волге
     Идут тяжелые суда?

     Увижу ль тройку удалую
     Среди степей на всем бегу,
     Гремушки, кованую сбрую
     И золоченую дугу?

     Бегите ж ... тучи,
     Луна, плыви над бездной вод,
     От моря брызжи, дождь летучий,
     Лети на север, пароход!

     1840-е годы




     Как часто ночью в тишине глубокой
     Меня тревожит тот же дивный сон:
     В туманной мгле стоит дворец высокий
     И длинный ряд дорических колонн;
     Средь диких гор от них ложатся тени,
     К реке ведут широкие ступени.

     И солнце там приветливо не блещет,
     Порой сквозь тучи выглянет луна,
     О влажный брег порой лениво плещет,
     Катяся мимо, сонная волна,
     И истуканов рой на плоской крыше
     Стоит во тьме, один другого выше.

     Туда, туда неведомая сила
     Вдоль по реке влечет мою ладью,
     К высоким окнам взор мой пригвоздила,
     Желаньем грудь наполнила мою.
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

     Я жду тебя. Я жду, чтоб ты склонила
     На темный дол свой животворный взгляд,
     Тогда взойдет огнистое светило,
     В алмазных искрах струи заблестят,
     Проснется замок, позлатятся горы
     И загремят невидимые хоры.

     Я жду, но тщетно грудь моя трепещет,
     Лишь сквозь туман виднеется луна,
     О влажный берег лишь лениво плещет,
     Катяся мимо, сонная волна,
     И истуканов рой на плоской крыше
     Стоит во тьме, один другого выше.

     1840-е годы




     Вон на кладбище белеют кресты.
     Месяц взирает на них с высоты.

     Там дремлют кости вельможного рода,
     Рядом с гетманом лежит воевода.

     "Скучно, панове, все спать на погосте,
     Седлаем коней, едемте в гости!

     Вишь, серебром как дорога устлана.
     Едем на свадьбу до пана гетмана!"

     [Вот пошатнулись кресты и упали,
     По полю мертвые вдаль поскакали.]

     Там, над Двиною, напротив парома
     Светятся окна вельможного дома.

     Слышны в нем скрыпки, цимбалы да флейты,
     "Ну же, маршалок, докладывал, гей ты!"

     В страхе маршалок из рук бросил блюдо:
     "Пане вельможный, случилося чудо!

     От, далибуг же! До панскои мости
     Прямо с кладбища приехали гости!"

     "Брешешь ты, бестья, зараз изувечу!"
     Встал и, ругаясь, идет к ним навстречу.

     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

                             ... похоронный.
     Так был наказан гетман коронный.

     1840-е годы




     Ты меня поняла не вполне,
     И хоть сердце открылось.
     .  .  .  .  .  .  .  .
     О, как хочется мне передать
     .  .  .  .  .  .  .  .
     О, узнай же, как горестен я
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Мы друг друга никак не поймем
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Никогда мы себя не поймем?
     .  .  .  .  .  .  .  .
     И души увядающий май
     Ты пойми иль душой отгадай
     .  .  .  .  .  .  .  .
     О, узнай мое горе, узнай!
     И душою меня отгадай.

     Лето 1856




     Что за время, что за нравы!
     Где вы, Генуи сыны!
     По руинам Балаклавы
     Ходят красные штаны!

     Лето 1856




     Как вчера хорош у моря
     Был наш русский самовар,
     Шли мы долго вместе, споря,
     Между саклями татар.

     Лето 1856




     О, не страшись несбыточной измены
     И не кляни грядущего, мой друг,
     Любовь души не знает перемены,
     Моя душа любить не будет двух...
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     И если я .  .  .  .  . отчизной
     .  .  .  .  . отдам остаток сил,
     Не говори про друга с укоризной:
     "Он для другой обетам изменил".
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     Быть может, грусть, страдания и годы
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . вид.
     Быть может, вихрь житейской непогоды
     Меня с тобой надолго разлучит.
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     .  .  .  .  .  .  .  .  . не прокляну.
     Я сквозь земной увижу оболочки
     Твоей души бессмертную весну.

     Осень 1856




     Закревский так сказал пожарным:
     "Пойдем, ребята, напролом!
     На крыше, в свете лучезарном,
     Я вижу Беринга, сидящего орлом!"

     Осень 1856




     Причину моего смятенья и испуга
     Узнать желаешь ты, невинная подруга
     Моих девичьих игр; послушай.  .  .  .
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     Ложились на спину участники их игр,
     Ласкаясь, пестрый барс и полосатый тигр
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     .  .  .  .  .  .  .  . с румяными устами.
     Лев морщится.  .  .  .  .  .  .
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . душистый
     Из фиговых ветвей венок широколистый
     Мне жрица подала, и [пьяная] тогда,
     Волненье подавив последнего стыда
     И взор отворотив  .  .  .  .  .  .  .
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     И трепетной рукой касаясь пьедестала,
     Могучую красу я бога увенчала.

     Осень 1856




     И на крыльце по вечерам,
     Внимая тихим разговорам,
     Лягушек слушать дружный гам,
     Вдали звенящий слитым хором.

     1857 (?)




     Друзья, вы совершенно правы,
     Сойтися трудно вам со мной,
     Я чту отеческие нравы,
     Я патриот, друзья, квасной!

     На Русь взирая русским оком,
     А не насквозь ей чуждых приcм,
     Храню в сознании глубоком
     Я свой квасной патриотисм.

     Вы высшим преданы заботам,
     Меня, который не за вас,
     Квасным зовете патриотом,
     Пусть будет так и в добрый час!

     Хоть вам со мной стезя иная,
     Но лишь одно замечу я:
     Меня отсталым называя,
     Вы ошибаетесь, друзья!

     Нет, я не враг всего, что ново,
     Я также с веком шел вперед.
     Блюсти законов Годунова
     Квасной не хочет патриот.

     Конца семейного разрыва,
     Слиянья всех в один народ,
     Всего, что в жизни русской живо,
     Квасной хотел бы патриот.
             ________

     Уж так и быть, признаюсь в этом,
     Я патриот, друзья, квасной:
     Моя душа летит приветом
     Навстречу вьюге снеговой.

     Люблю я тройку удалую
     И свист саней на всем бегу,
     Гремушки, кованую сбрую
     И золоченую дугу.

     Люблю тот край, где зимы долги,
     Но где весна так молода,
     Где вниз по матушке по Волге
     Идут бурлацкие суда.

     Люблю пустынные дубравы,
     Колоколов призывный гул
     И нашей песни величавой
     Тоску, свободу и разгул.

     Она, как Волга, отражает
     Родные степи и леса,
     Стесненья мелкого не знает,
     Длинна, как девичья коса.

     Как синий вал, звучит глубоко,
     Как белый лебедь, хороша,
     И с ней уносится далеко
     Моя славянская душа.

     Люблю Москву, наш гор[од] ц[арский],
     Люблю наш Киев, столь[ный] гр[ад],
     Кафта[н] .  .  .  .  .  . боярский
     .  .  .  .  .  .  .  .  .

     Я, признаюсь, беды не вижу
     Ни от усов, ни от бород.
     Одно лишь зло я ненавижу,-
     Квасной, квасной я патриот!

     Идя вперед родной дорогой,
     Вперед идти жел[аю] всем,
     Служу цар[ю].  .  .  .  .
     .  .  .  .  .  .  .  .  .

     Иным вы преданы заботам.
     Того, кто к родине влеком,
     Квасным зовете патриотом,
     Движенья всякого врагом.

     Нет, он не враг всего, что ново,
     Он вместе с веком шел вперед,
     Блюсти законов Годунова
     Квасной не хочет патриот.

     Нет, он успеха не поносит
     И, честью русской дорожа,
     O возвращении не просит
     Ни языков, ни правежа.

     Исполнен к подлости враждою,
     Не хочет царск[их] он шутов,
     Ни, нам завещанных ордою,
     Застенков, пыток и кнутов.

     В заблудш[ем] видя человека,
     Не хочет он теперь опять
     Казнить тюрьмой Максима Грека,
     Костры скуфьями раздувать.

     Но к братьям он горит любовью,
     Он полн к насилию вражды,
     Грустит о том, что русской кровью
     Жиреют немцы и жиды.

     Да, он грустит во дни невзгоды,
     Родному голосу внемля,
     Что на два разные народа
     Распалась русская земля.

     Конца семейного разрыва,
     Слиянья всех в один народ,
     Всего, что в жизни русской живо,
     Квасной хотел бы патриот.

     1857-1858 (?)




                 Б а р о н
     Святой отец, постой: тебе утру я нос,
     Хотя б меня за то сослали и в Милоc.

                 П а п а
     Не хочешь ли, барон, ты выпрыгнуть в оконце?
     Пожалуй, подостлать велю тебе суконце!

                 Б а р о н
     Не прыгну ни за что! Не прыгну за мильон!

                 П а п а
               (в сторону)
     Мне кажется, меня в досаду вводит он!

                 Б а р о н
               (в сторону)
     Придет пора - и он, не знающий, что брак,
     Румянцем от стыда покроется, как рак!

                (Уходит.)






     В дни златые вашего царенья,
     В дни, когда любящею рукой
     Вы вели младые поколенья,
     О созданья юности мирской,
     Как иначе все тогда являлось.
     .  .  .  .  .  .  .  .  .
     И твои цветами, о Киприда,
     Украшались алтари.
     .  .  .  .  .  .  .  .  .
     Гелиос в величии спокойном
     Колесницей правил золотой.
     .  .  .  .  .  .  .  .  .
     Благородил вымыслом природу,
     Прижимал к груди ее поэт,
     И во всем.  .  .  .  . народу
     Божества являлся след!

     Октябрь 1867




     Желтобрюхого Гаврила
     Обливали молоком,
     А Маланья говорила:
     "Он мне вовсе незнаком!"

     9 декабря 1868




     О, будь же мене голосист,
     Но боле сам с собой согласен...
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     Стяжал себе двойной венец:
     Литературный и цензурный.

     Декабрь 1868




     Ища в мужчине идеала,
     Но стыд храня,
     Пиявка доктору сказала:
         "Люби меня!.."

     1868 (?)




     То древний лес. Дуб мощный своенравно
     Над суком сук кривит в кудрях ветвей;
     Клен, сока полн, восходит к небу плавно
     И, чист, играет ношею своей.

     15 декабря 1869




     Теперь в глуши полей, поклонник мирных граций,
     В деревне дедовской под тению акаций,
     От шума удален, он любит в летний зной
     Вкушать наедине прохладу и покой,
     Степенных классиков все боле любит чтенье
     И дружеских бесед умеренные пренья,
     Прогулки к мельнице иль к полному гумну,
     Блеяние стадов, лесную тишину,
     Сокровища своей картинной галереи
     И мудрой роскоши полезные затеи,
     И .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     И .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     [А осенью глухой, усевшись у камина,
     Велит себе принесть он дедовские вина,
     И старый эскулап, друг дома и знаток,
     Бутылки пыльной с ним оценивает ток.]
     [Блажен .  .  .  .  .  .  .  .  .
     Кто, просвещением себя не охладив,
     Умел остепенить страстей своих порыв
     И кто от оргии неистовой и шумной
     Мог впору отойти, достойный и разумный.
     Кто, верен и душе, и светлому уму,
     Идет, не торопясь, к закату своему.]
     Блажен, кто с оргии, неистовой и шумной,
     Уходит впору прочь, достойный и разумный,
     Кто, мужеством врагов упорных победив,
     Умеет торжества удерживать порыв.
     Блажен, кто каждый час готов к судьбы ударам,
     Кто в суете пустой не тратит силы даром,
     Кто, верный до конца спокойному уму,
     Идет, не торопясь, к закату своему.
     .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
     Так в цирке правящий квадригою возница,
     Соперников в пыли оставя за собой,
     Умеривает бег звенящей колесницы
     И вожжи коротит искусною рукой.
     И кони мощные, прощаяся с ареной,
     Обходят вкруг нее, слегка покрыты пеной.

     Конец 1860-х годов




     Честь вашего я круга,
     Друзья, высоко чту,
     Но надо знать друг друга,
     Игра начистоту!

     Пора нам объясниться -
     Вам пригожусь ли я?
     Не будем же чиниться,
     Вот исповедь моя!
     .  .  .  .  .  .  .  .
     И всякого, кто плачет,
     Утешить я бы рад -
     Но это ведь не значит,
     Чтоб был я демократ!
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Во всем же прочем, братцы,
     На четверть иль на треть,
     Быть может, мы сойдемся,
     Лишь надо посмотреть!
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Чтобы в суде был прав
     Лишь тот, чьи руки черны,
     Чьи ж белы - виноват,
     Нет, нет, слуга покорный!
     Нет, я не демократ!
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Чтоб вместо твердых правил
     В суде на мненья шло?
     Чтобы землею правил
     Не разум, а число?
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Чтоб каждой пьяной роже
     Я стал считаться брат?
     Нет, нет, избави боже!
     Нет, я не демократ!
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Барон остзейский ближе,
     Чем  русский казнокрад.
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Vox populi - vox Dei!(*)
     Зипун - гражданства знак.
     Да сгинут все злодеи,
     Что носят черный фрак!
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Не филантроп я тоже
     .  .  .  .  .  .  .  .
     И каждый гражданин
     Имел чтоб позволенье
     Быть на руку нечист?
     Нет, нет, мое почтенье!
     Нет, я не коммунист!
     .  .  .  .  .  .  .  .
     Чтоб всем в свои карманы
     Дал руки запускать?

     _________
     (*) Глас народа - глас божий! (лат.).- Ред.

     Сентябрь 1870




     Но были для девы другие отрады,
     Шептали о боге ей ночь и луна,
     Лавровые рощи цветущей Эллады,
     Залива изгибы и звезд мириады;
     И в юном восторге познала она,
     Молитвой паря в необъятном просторе,
     Бездонной любови безбрежное море.






     Улыбка кроткая, в движенье каждом тихость,
     Застенчивость в делах, а в помышленьях лихость,
     Стремленье тайное к заоблачной отчизне,
     Грусть безотчетная по неземной отчизне,
     Меж тем уступчивость вседневной грубой жизни,
     И мягкая коса, и стан изящно-гибкий,
        грусть
     И  ______, застенчиво прикрытая улыбкой,
        смерть
            восторженный
     Порой  _____________, порой убитый взор,
            встревоженный
     И в сердце над собой всегдашний приговор.






Оценка: 8.12*13  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Все детские площадки помимо своей богатой функциональности - тематические.
Рейтинг@Mail.ru