Тимковский Николай Иванович
Приват-доцент

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ПРИВАТЪ-ДОЦЕНТЪ.

(очеркъ).

I.

   Самоваръ весело бурлилъ на столѣ. Утреннее солнце освѣщало половину подоконника и уголъ комнаты, заваленный грудою лекцій, тетрадей и разныхъ брошюръ. За столомъ сидѣлъ хозяинъ квартиры, приватъ-доцентъ Корнеліевъ, человѣкъ лѣтъ тридцати съ небольшимъ, худощавый, съ рѣдкими, зачесанными кверху, волосами и лысиной, идущей это лба; маленькіе свѣтло-голубые глаза его щурились съ тѣмъ особеннымъ выраженіемъ, какое бываетъ у людей, рѣдко снимающихъ очки; длинная шея вытягивалась надъ узкими плечами съ такимъ видомъ, какъ будто Корнеліевъ все старался заглянуть черезъ какую-то перегородку съ наивнымъ любопытствомъ ребенка.
   Передъ нимъ стоялъ куличъ, украшенный сахарнымъ барашкомъ и окруженный красными яйцами, и миніатюрная пасха, которую онъ разсѣянно ковырялъ ложечкой. Съ улицы доносился безпрерывный пасхальный звонъ; большіе колокола торжественно гудѣли, а маленькіе точно приплясывали подъ свой собственный аккомпаниментъ. Только что прекратится звонъ на ближайшей колокольнѣ и еще гудитъ въ ушахъ гулъ отъ послѣдняго удара въ большой колоколъ, какъ уже маленькіе колокола начинаютъ чуть слышно тренькать; треньканье усиливается, къ нему присоединяется задорный звонъ колоколовъ средняго калибра, потомъ какъ-то побѣдоносно бухнетъ большой колоколъ, и tutti оглушительно гремятъ... а Корнеліевъ ёрзаетъ на стулѣ и вздыхаетъ отъ безпокойнаго чувства, которое тѣснитъ ему грудь. Онъ пробуетъ затыкать уши, но волны металлическихъ звуковъ врываются сквозь ладони въ уши, окружаютъ его, наполняютъ собой всю комнату и даже, какъ ему чудится, гудятъ внутри него. Тогда онъ вскакиваетъ со стула и начинаетъ ходить изъ угла въ уголъ, потирая руками свою впалую грудь; потомъ беретъ съ полки брошюру, трактующую о гвоздеобразныхъ письменахъ, открываетъ ее на томъ мѣстѣ, гдѣ лежитъ закладка, долго смотритъ въ нее -- и съ досадой бросаетъ на столъ. Солнечный свѣтъ все больше и больше заливаетъ комнату и, вмѣстѣ съ неугомоннымъ праздничнымъ звономъ, вноситъ въ душу Корнеліева рой неясныхъ ощущеній, не имѣющихъ ничего общаго съ вопросомъ о гвоздеобразныхъ. Корнеліевъ, жмурясь, подходитъ къ окну и начинаетъ смотрѣть на улицу, гдѣ мерещится ему ликующая жизнь, полная яркихъ красокъ и движенія...
   -- Онуфрій Иванычъ!
   Корнеліевъ вздрогнулъ и обернулся. Передъ нимъ стоялъ Артемій, мужчина среднихъ лѣтъ, угреватый, нечистоплотный, въ своемъ неизмѣнномъ затасканномъ сюртукѣ, съ прорѣхами на локтяхъ и подъ мышками.
   -- Пустите меня нынче разгуляться,-- сказалъ Артемій обычнымъ тономъ невыспавшагося человѣка.
   -- Какъ разгуляться?-- машинально спросилъ Корнеліевъ.
   -- Извѣстное дѣло, праздникъ,-- отвѣтилъ Артемій съ такимъ выраженіемъ, какъ будто ему предстояло отбыть какую-то непріятную повинность.
   -- Хорошо, хорошо,-- заторопился Корнеліевъ.-- Разгуляться необходимо... да, да... Это живая потребность каждаго человѣка... А что вы, собственно, намѣреваетесь дѣлать, Артемій?
   -- Пойду къ женѣ... мальчишку своего повидаю... А тамъ къ брату... А тамъ что Богъ дастъ.
   -- Къ женѣ?... Да, да... это хорошо. Это такъ и слѣдуетъ... Только вы, Артемій, пожалуйста... ужъ я прошу васъ -- не возвращайтесь въ нетрезвомъ состояніи.
   -- Я, Онуфрій Иванычъ, самъ этого отнюдь не одобряю,-- замѣтилъ строго Артемій, какъ будто дѣлая барину выговоръ:-- пьянство, дебошъ, злоупотребленіе -- все это, по-моему, одни человѣческія безумія. Богъ каждому далъ основаніе,-- стало быть, надо жить основательно; далъ мнѣ ноги,-- а онѣ понесутъ меня въ кабакъ? далъ языкъ, а я теперича буду имъ сквернословить?...Трезвому человѣку я бы жалованья тридцать рублей положилъ, а пьяницу я бы и даромъ держать не сталъ.
   Сказавъ это, онъ вышелъ, видимо довольный собой; а Корнеліевъ молча обвелъ взглядомъ свою комнату, такую пыльную, запущенную, неуютную. Сотни книгъ, разставленныхъ на полкахъ въ строгомъ ранжирѣ, перенумерованныхъ и украшенныхъ бѣлыми ярлыками съ заглавіями, сурово смотрѣли на Корнеліева, напоминая ему о длинномъ рядѣ однообразныхъ рабочихъ дней, похожихъ другъ на друга, какъ темно-коричневые переплеты всѣхъ этихъ книгъ. Особенно траурный видъ имѣла полка, уставленная старинными фоліантами: Корнеліеву казалось, что они повернулись спиной къ солнечному свѣту и замкнулись въ неумолимомъ, холодномъ величіи.
   Онъ перевелъ свой взглядъ на освѣщенный солнцемъ уголъ, посмотрѣлъ на безпорядочную кучу печатной и писанной бумаги и почувствовалъ отвращеніе ко всѣмъ этимъ лекціямъ, конспектамъ, тетрадямъ съ безчисленными выписками изъ безчисленныхъ книгъ, ко всей этой бумажной грудѣ, свидѣтельствующей о многолѣтней кропотливой работѣ.
   -- Артемій!-- нетерпѣливо крикнулъ онъ.
   Тотъ вошелъ, оглушительно скрипя новыми сапогами, которые онъ долго и ожесточенно чистилъ.
   -- Артемій, уберите это!-- произнесъ съ волненіемъ Корнеліевъ, указывая на бумажную груду съ такимъ видомъ, словно тамъ находился человѣкъ, котораго онъ осуждалъ на смертную казнь.
   Артемій, всегда старательно обходившій половою щеткой завѣтный уголъ, съ недоумѣніемъ взглянулъ на барина.
   -- Такая пропасть бумагъ развелась,-- говорилъ Корнеліевъ, какъ бы убѣждая самого себя:-- надо хоть немного очистить для праздника. Все это придаетъ комнатѣ чрезвычайно безпорядочный видъ.
   Но когда Артемій сгребъ въ охапку кучу бумаги и изъ нея посыпались порыжѣлые листки съ какими-то таблицами, Корнеліевъ испугался.
   -- Впрочемъ, нѣтъ... постойте, Артемій,-- сказалъ онъ виноватымъ голосомъ.-- Я предварительно пересмотрю: можетъ быть, тутъ есть нужныя вещи.
   Артемій молча сложилъ кучу на прежнее мѣсто и такъ же молча вышелъ. Корнеліевъ постоялъ надъ грудой бумаги, потомъ машинально подошелъ къ зеркалу и принялся разсматривать себя. Его глазамъ представилась длинная, сутуловатая фигура, съ замѣтнымъ искривленіемъ позвоночника; подъ теплою фуфайкой рѣзко обозначались ребра; руки, лишенныя мускуловъ, висѣли, какъ плети; лысина дѣлала замѣтныя завоеванія на головѣ, а подъ глазами появились мелкія морщины, придававшія его лицу грустный и усталый видъ. Къ довершенію всего, языкъ, подвергнутый осмотру, оказался не то желтымъ, не то коричневымъ -- вообще, дряннымъ. Корнеліевъ вздохнулъ и покачалъ головой.
   -- Такъ я, Онуфрій Иванычъ, ухожу,-- сказалъ Артемій, появляясь во всемъ своемъ праздничномъ великолѣпіи.
   На немъ была новая пиджачная пара, туго накрахмаленная манишка, воротъ которой стягивался свѣтлымъ галстукомъ съ розовыми крапинками, и часовая цѣпочка съ брелоками, живописно расположенными на полосатой жилеткѣ. Волосы его были напомажены, усы нафабрены, а изъ бокового кармана торчалъ нарочно выставленный кончикъ чистаго носового платка. При взглядѣ на Артемія, который какъ будто помолодѣлъ на десять лѣтъ, невольно приходило въ голову, что онъ, вмѣстѣ съ новымъ пиджакомъ, досталъ изъ своего сундука и новое лицо, надѣтое имъ по случаю праздника.
   -- Да и вамъ бы гульнуть, Онуфрій Иванычъ... право!-- замѣтилъ Артемій.-- Что такъ-то сидѣть... безо всякаго вниманія.
   -- Да, да... и я тоже... Надо, надо,-- пробормоталъ Корнеліевъ, смотря съ завистью на громадныя, сильныя руки Артемія, которыя въ манжетахъ казались еще массивнѣе.
   Артемій ушелъ и заперъ за собой кухню. Когда Корнеліевъ услыхалъ щелканье замка, его вдругъ охватило щемящее чувство одиночества. Съ улицы по-прежнему доносился веселый звонъ и рѣзкій стукъ колесъ; солнечный свѣтъ все больше завладѣвалъ комнатой и подобрался уже къ самовару, который ослѣпительно сверкалъ на столѣ.
   -- Хоть бы Иванушка пришелъ поскорѣе!-- подумалъ съ тоской Корнеліевъ.
   Какъ бы въ отвѣтъ на это, въ передней раздался звонокъ. Обрадованный Корнеліевъ торопливо отперъ дверь.
   -- Съ праздникомъ, баринъ!-- рявкнули два басистыхъ голоса.
   -- Но кто вы такіе? Я васъ совсѣмъ не знаю.
   -- Христосъ воскресе!... Мы -- печники.
   Потомъ приходили почтальонъ, дворникъ, трубочистъ, еще дворникъ съ краснымъ яйцомъ на тарелкѣ, съ которымъ онъ успѣлъ обойти весь домъ. Потомъ явился визитеръ, нѣкто Пискуновъ, человѣкъ среднихъ лѣтъ и неопредѣленныхъ занятій, почти не знакомый Корнеліеву, но аккуратно являвшійся къ нему съ визитомъ въ Новый годъ и въ первый день Пасхи. Пискуновъ блисталъ тою своеобразною торжественностью, которую въ наиболѣе чистомъ видѣ можно наблюдать у шаферовъ, стоящихъ на высотѣ своего призванія. Онъ торжественно похристосовался съ Корнеліевымъ, троекратно приложивъ свои душистыя бакенбарды къ его щекамъ, спросилъ у него, гдѣ онъ былъ у заутрени и почемъ покупалъ ветчину, затѣмъ произнесъ:
   -- А со мной вотъ какой случай былъ...-- и разсказалъ о томъ, какъ онъ ѣхалъ на извозчикѣ, везя на колѣняхъ пасху, какъ споткнулась лошадь и онъ попалъ "рождествомъ прямо въ пасху". Это разсказывалось имъ ежегодно въ первый день Пасхи, и всѣ его многочисленные знакомые, въ томъ числѣ и Корнеліевъ, знали этотъ разсказъ наизусть. Тѣмъ не менѣе Онуфрій Ивановичъ смѣялся, довольный выпавшимъ на его долю развлеченіемъ. Ему пріятно было видѣть передъ собой человѣка, безконечно далекаго отъ науки, отъ книгъ и отъ всякихъ мудреныхъ вопросовъ; поэтому, когда Пискуновъ сталъ прощаться, ссылаясь на то, что ему предстоитъ сдѣлать еще пятнадцать визитовъ, Корнеліевъ искренно огорчился; а проводивъ его, подумалъ съ завистью: "Вотъ и Пискуновъ доволенъ! Ему пріятно, что на немъ фракъ и бѣлый галстукъ и что ему предстоитъ пятнадцать визитовъ и что онъ вездѣ можетъ разсказывать про свое "рождество и пасху". Счастливцы эти непосредственные люди!"...
   Новый звонокъ и новый визитеръ. Пришелъ приватъ-доцентъ Грохольскій, высокій, благообразный блондинъ, въ золотыхъ очкахъ, съ глубокомысленнымъ, хотя и нѣсколько туповатымъ взглядомъ. Онъ тотчасъ заговорилъ объ университетскихъ дрязгахъ и сплетняхъ, о послѣднемъ засѣданіи одного ученаго общества, на которомъ "почтенный оппонентъ своею блестящею аргументаціей разбилъ въ пухъ и прахъ необоснованные тезисы референта и доказалъ всю шаткость архитектуры доклада". Затѣмъ Грохольскій разобралъ по косточкамъ всѣхъ своихъ коллегъ и наполнилъ комнату звуками ученыхъ терминовъ, которыхъ Корнеліевъ сталъ бояться въ послѣднее время, какъ щекотки. Раздавшійся въ передней звонокъ прервалъ словоизверженіе Грохольскаго.
   

II.

   -- Фу!-- вздохнулъ съ облегченіемъ Корнеліевъ, запирая не безъ удовольствія за Грохольскимъ дверь и привѣтствуя "Иванушку".-- Я чрезвычайно радъ, что ты пришелъ: Грохольскій привелъ меня въ самое тоскливое состояніе. Это -- въ высокой степени ординарный человѣкъ, который будетъ современемъ ординарнымъ профессоромъ. Раздѣвайся, Иванушка, давай чай пить.
   Иванъ Петровичъ Кукинъ, невысокій, полный, или, вѣрнѣе, пухлый человѣкъ, лобастый и глазастый, съ громадною вѣерообразною бородищей, съ добродушною широкою улыбкой, которая то и дѣло появлялась на его устахъ, былъ владѣльцемъ крошечной книжной лавки, страстно любилъ книги, благоговѣлъ передъ наукой, хотя самъ получилъ крайне скудное образованіе,-- и обожалъ Корнеліева, котораго зналъ съ дѣтства. Жилъ онъ чрезвычайно бѣдно, но по-своему былъ счастливъ: каждая новая книга, прочитанная имъ, волновала его, каждый мало-мальски серьезный разговоръ надолго задавалъ его уму работу. Рѣшительно все интересовало Кукина, и онъ жилъ, если можно такъ выразиться, съ широко вытаращенными глазами, жадно впитывая въ себя всѣ впечатлѣнія жизни, какъ губка впитываетъ влагу.
   Кукинъ снялъ съ себя широчайшую поношенную размахайку и оказался въ не совсѣмъ еще старомъ сюртукѣ, который сидѣлъ на немъ на-кривъ-бокъ. Затѣмъ онъ истово похристосовался съ другомъ и вручилъ ему красное яйцо. Покончивъ съ этимъ, онъ тотчасъ же, по своей всегдашней привычкѣ, подошелъ къ полкѣ и началъ жадно разсматривать книги. Огромные старые фоліанты возбуждали въ немъ благоговѣйное чувство, а Корнеліевъ, который можетъ читать и понимать эти фоліанты, представлялся ему существомъ почти сверхъестественнымъ.
   -- "Да, надо имѣть голову!" -- думалъ онъ, разсматривая непонятные для него гіероглифы.-- Онуфрій Ивановичъ, что это за штука "гвоздеобразныя?"
   -- Оставь ихъ въ покоѣ, Иванушка! Съѣшь лучше пасхи.
   -- Можно и пасхи,-- сказалъ Кукинъ, засучивая рукава сюртюка съ видомъ человѣка, приступающаго къ операціи.
   -- Ахъ, этотъ звонъ!-- говорилъ Корнеліевъ, хлопоча около самовара.-- Онъ положительно приводитъ меня въ ненормальное состояніе, Иванушка. Не могу спокойно сидѣть на мѣстѣ -- да и только! Мнѣ все кажется, что меня кто-то зоветъ, что я долженъ куда-то идти, спѣшить, искать чего-то... Можетъ быть, съ этимъ звономъ у меня ассоціируются воспоминанія дѣтства? Не знаю... Только никогда я не испытываю такой тревоги, такого интенсивнаго желанія новой жизни, какъ въ первый день Пасхи... Переживаешь какой-то удивительный аггрегатъ ощущеній, не поддающихся анализу... Фу, я совсѣмъ разучился говорить по-просту!...Но ты понимаешь меня, Иванушка?
   -- Н-не совсѣмъ,-- промычалъ Кукинъ, у котораго ротъ былъ набитъ пасхой.
   -- Ну, такъ я скажу тебѣ яснѣе: у меня бываютъ минуты, вотъ какь теперь, напримѣръ, когда мнѣ вся моя жизнь представляется одною сплошною ошибкой.
   Уукинъ испуганно взглянулъ на пріятеля.
   -- Моя дѣятельность не удовлетворяетъ меня,-- продолжалъ Корнеліевъ.-- Я ужъ давно чувствую, что стою на распутьи... Пусто какъ-то внутри, Иванушка!
   -- Помилуй, Онуфрій Ивановичъ!-- заволновался Кукинъ.-- Ты, можно сказать, проглотилъ науку -- и вдругъ...
   -- Скажи лучше: "Наука проглотила меня",-- возразилъ съ грустною усмѣшкой Корнеліевъ.-- Мнѣ все болѣе и болѣе становится очевиднымъ, что я сдѣлался ученымъ... по недоразумѣнію.
   Кукинъ даже раскрылъ ротъ;-- такъ поразили его слова друга.
   -- Что ты говоришь! Да развѣ можно стать ученымъ по недоразумѣнію?-- воскликнулъ онъ.
   -- И очень можно. Есть профессора, которые рождены быть чиновниками, актерами, музыкантами; есть ученые, мыслительный аппаратъ которыхъ болѣе приспособленъ къ другимъ сферамъ, наприм., къ дипломатіи или къ какой-нибудь практической дѣятельности, а они попадаютъ на каѳедру по какому-то удивительному недоразумѣнію. Вотъ хоть бы Грохольскій: ему, собственно, прямое дѣло быть, наприм., ну... корреспондентомъ, что ли... или секретаремъ гдѣ-нибудь, а онъ попалъ въ ученые. Такъ и я...Моя жизнь сформировалась совсѣмъ не по законамъ моей натуры. Я сдѣлался кабинетнымъ ученымъ только потому, что у меня отецъ былъ такимъ ученымъ и оставилъ мнѣ прекрасную библіотеку по лингвистикѣ. Онъ рано внушилъ мнѣ слѣпое благоговѣніе передъ наукой вообще и передъ лингвистикой въ частности. Благодаря отцу я, volens-nolens, зналъ по лингвистикѣ больше другихъ студентовъ, вслѣдствіе чего былъ оставленъ при университетѣ; а оставшись, долженъ былъ сдать магистерскій экзаменъ, потомъ сдѣлаться приватъ-доцентомъ, читать лекціи, писать диссертацію. Вотъ тебѣ, Иванушка, мой curriculum. Какъ видишь, все дѣлалось и продолжаетъ дѣлаться по инерціи. Лингвистика слишкомъ рано опредѣлила и даже регламентировала все мое существованіе: среду, гдѣ я вращаюсь, мой образъ жизни, всю мою психику... даже, можетъ быть, мою наружность. Я, незамѣтно для себя, сдѣлался кастовымъ человѣкомъ, отбился отъ непосредственной жизни и присталъ къ людямъ науки, отъ которыхъ на меня вѣетъ холодомъ. Не по мнѣ эта "гвоздеобразная" жизнь, Иванушка! Для нея надо имѣть совершенно особую конституцію и складъ души... Я только теперь понялъ, какъ безбожно я ломалъ себя въ теченіе всей своей жизни... Ну, посмотрите на мою комнату: говоритъ ли она о чемъ-нибудь живомъ,-- о радости, о весельѣ?... Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! Вѣдь, это -- склепъ, Иванушка, склепъ!
   Кукинъ съ изумленіемъ смотрѣлъ на своего разволновавшагося друга и испуганно моргалъ.
   -- Когда я задумываюсь о своемъ дальнѣйшемъ существованіи,-- продолжалъ Корнеліевъ,-- оно представляется мнѣ въ видѣ безконечныхъ полокъ съ книгами... вотъ въ такихъ темныхъ переплетахъ,-- и мнѣ начинаетъ казаться, что каждая изъ этихъ книгъ будетъ, какъ паукъ, высасывать изъ меня, капля по каплѣ, все живое, пока я самъ не превращусь въ ходячій фоліантъ.
   -- Онуфрій Ивановичъ!-- воскликнулъ торжественнымъ тономъ Кукинъ.-- Я понялъ тебя: ты... ты просто-напросто возвысился надъ наукой!...
   Корнеліевъ махнулъ рукой, а Кукинъ продолжалъ съ сіяющими глазами:
   -- Да, такъ можетъ говорить только тотъ, кто залетѣлъ слишкомъ высоко: онъ имѣетъ на это полное право! А я... какъ бы я былъ счастливъ, если бы зналъ хоть капельку изъ того, что ты знаешь! Если бы я былъ ученымъ -- хоть бы даже по недоразумѣнію... я сидѣлъ бы съ утра до вечера среди книгъ и все читалъ бы, изучалъ бы... и никуда бы не пошелъ изъ дому... Ахъ, Онуфрій Ивановичъ, какъ я завидую тебѣ!
   -- А я,-- сказалъ Корнеліевъ, вставая и въ возбужденіи шагая по комнатѣ,-- я завидую каждому извозчику, каждому мастеровому, завидую нашимъ "дѣдамъ и отцамъ, жившимъ при Аскольдѣ", и вообще тѣмъ первобытнымъ людямъ, которые не имѣли ни малѣйшаго представленія о лингвистикѣ. Эхъ, Иванушка, лучше глупо жить, чѣмъ умно разсуждать о жизни!
   -- Знаешь что, Онуфрій Ивановичъ? Женился бы ужъ ты, коли на то пошло!-- выпалилъ Кукинъ.
   -- Ну, вотъ, какъ ты странно...-- забормоталъ въ смущеніи Корнеліевъ.-- Предлагаешь сразу такія радикальныя мѣры...
   Онъ какъ-то смѣшно засуетился, дѣлая зигзаги по комнатѣ и стараясь подъ смѣхомъ скрыть свое смущеніе. Слова Кукина задѣли его за живое. Мысль о подругѣ жизни бродила за послѣднее время все чаще и чаще въ его головѣ. Онъ мысленно ставилъ рядомъ съ собой стройную фигуру знакомой ему дѣвушки, но каждый разъ его пугалъ черезчуръ рѣзкій контрастъ, наводившій его на самыя неутѣшительныя мысли.
   -- Нѣтъ, я вотъ что хотѣлъ предложить тебѣ, Иванушка,-- сказалъ Корнеліевъ, вдругъ какъ-то неестественно оживляясь и нервно потирая руки,-- пойдемъ мы съ тобой "разгуляемся", какъ выразился мой Артемій! Окунемся въ жизнь, Иванушка! Сольемся съ толпой!
   -- Геніальная мысль!-- воскликнулъ Кукинъ, тоже потирая отъ удовольствія руки.
   -- Пойдемъ дѣлать визиты,-- говорилъ Корнеліевъ, одѣваясь за перегородкой,-- мнѣ хочется провѣрить, совсѣмъ ли я отвыкъ отъ жизни, или могу еще какъ-нибудь реагировать на нее? Цѣлая пропасть отдѣляетъ меня отъ жизни,-- попробую, не удастся ли мнѣ перекинуть черезъ нее мостъ?
   "Перекинуть мостъ",-- повторилъ Кукинъ, смакуя эти слова.-- Прелесть, какъ сказано!"
   -- Къ коллегамъ своимъ я не пойду,-- продолжалъ Корнеліевъ, выходя изъ-за перегородки и завязывая передъ зеркаломъ галстукъ.-- Навѣстимъ-ка мы съ тобой лучше старыхъ знакомыхъ, посмотримъ, какъ живутъ немудрящіе люди, узнаемъ, какова у нихъ концепція жизни. Можно зайти къ Каринскому: онъ давно зоветъ насъ; потомъ -- къ Косолапкину, къ Суходаеву... еще куда? Ну, да тамъ увидимъ.
   Въ передней, раздался оглушительный звонокъ, заставившій Корнеліева вздрогнуть.
   -- Ахъ, это, должно быть, Петерсонъ,-- сказалъ онъ, морщась,-- онъ всегда такъ бѣшено звонитъ.
   

III.

   Дѣйствительно, это былъ Петерсонъ, молодой человѣкъ еврейской наружности, въ нѣсколько утрированномъ модномъ костюмѣ, съ красивыми черными глазами и вытянутыми въ струнку усиками, съ густою шапкой кудрявыхъ черныхъ волосъ на головѣ и развязными до нахальства манерами.
   -- Здравствуйте, юсъ большой и юсъ малый!-- привѣтствовалъ онъ Корнеліева и Кукина, небрежно пожимая имъ руки.-- Цѣловаться съ вами я не буду: во-первыхъ, потому, что вы не барышни, а во-вторыхъ, потому, что я сильно сомнѣваюсь въ чистотѣ вашихъ носовъ.
   Петерсонъ не былъ близкимъ знакомымъ нашихъ друзей, но обращался съ ними безцеремонно, такъ какъ зналъ ихъ за самыхъ безобидныхъ людей въ мірѣ.
   -- Знаете, что? У васъ въ комнатѣ пахнетъ чѣмъ-то дохлымъ... или прокислымъ, что ли?-- произнесъ Петерсонъ, потягивая носомъ и брезгливо оттопыривая нижнюю губу.-- Давайте-ка, я у васъ окно выставлю.
   Онъ подошелъ къ окну и началъ рвать раму.
   -- Нѣтъ, ужъ вы, пожалуйста, Исай Яковлевичъ, не дѣлайте этого,-- воспротивился Корнеліевъ,-- погода еще не установилась, а я подверженъ флюсамъ.
   -- Фу, чортъ! Да вы скоро покроетесь плѣсенью, и на вашей ученой головѣ вырастутъ поганки.
   Корнеліевъ насупился, а Петерсонъ, оставивъ раму, бросился въ кресло, задралъ высоко ногу на ногу, закурилъ папиросу и началъ смотрѣть на хозяина своими красивыми наглыми глазами, причемъ нарочно пускалъ ему въ носъ клубы дыма, котораго не терпѣлъ Корнеліевъ. Онъ былъ на этотъ разъ какъ-то особенно нелѣпо возбужденъ, и Корнеліевъ недоумѣвалъ, чѣмъ объяснить его ражъ.
   -- Я знаю, что вы злитесь,-- говорилъ Петерсонъ съ усмѣшкой,-- Я и пришелъ нарочно для того, чтобы побѣсить васъ. Вы рады были бы утопить меня въ ложкѣ воды, да у васъ духу не хватаетъ, потому что вы -- юсъ.
   Корнеліевъ молча хмурился, а Кукинъ старался улыбкой смягчить грубость гостя. Онъ былъ обиженъ за своего ученаго друга, но въ то же время не могъ отдѣлаться отъ преклоненія передъ Петерсономъ, который такъ поражалъ его своей игрой на роялѣ. Петерсонъ кончилъ консерваторію съ медалью и пользовался среди знакомыхъ репутаціей "второго Рубинштейна". Кукинъ искренно считалъ его за генія и смотрѣлъ на его большія бѣлыя руки, какъ на что то чудесное. "Капризны всѣ эти необыкновенные люди, отмѣченные печатью",-- думалъ онъ, прощая Петерсону всѣ его дерзости и насмѣшки.
   Насладившись въ достаточной мѣрѣ безсильной досадой хозяина, Петерсонъ швырнулъ папиросу на полъ, положилъ въ ротъ кусочекъ пасхи и спросилъ:
   -- Вы чѣмъ же теперь занимаетесь? Все диссертацію кропаете?
   -- Да, диссертацію,-- нехотя отвѣтилъ Корнеліевъ.
   -- Ну, и что же... громоздкая она у васъ будетъ, а? Какой, примѣрно, толщины? Если не толще автора, то это еще не страшно.
   И онъ захохоталъ, обнаруживъ при этомъ необыкновенно бѣлые зубы.
   -- Охота вамъ сочинять! Вы бы поискали какую-нибудь старенькую у букинистовъ, подправили бы да и пустили за новую... ха, ха!... Однако, синьоръ, у васъ здоровая плѣшь образуется... Поздравляю!
   "Однако, вы -- порядочный нахалъ",-- хотѣлъ сказать Корнеліевъ, но вмѣсто этого спросилъ:
   -- Не хотите ли чаю?
   -- Нѣтъ, слуга покорный! Вездѣ пристаютъ съ этимъ дурацкимъ напиткомъ.
   Онъ потянулся, всталъ и началъ расхаживать по комнатѣ, дѣлая ручную гимнастику; потомъ остановился противъ Корнеліева и, зѣвая, сказалъ:
   -- Послушайте, юсъ большой, какого чорта вы до сихъ поръ не женитесь? Хотите, посватаю кого-нибудь изъ своихъ ученицъ, а? Тысченокъ двадцать можете зацѣпить.
   -- Ну, ужъ это я вамъ предоставляю,-- возразилъ Корнеліевъ, котораго такіе разговоры всегда приводили въ немалое смущеніе.
   -- И на мою долю хватитъ... Вѣдь, знаю, что вамъ жениться страсть хочется, да духу не хватаетъ, опять-таки потому, что вы -- юсъ. Хотите, я вамъ Лидочку Сабинину посватаю, а?
   На щекахъ Корнеліева выступили красныя пятна; онъ безпокойно завертѣлся на стулѣ, боясь взглянуть на Петерсона.
   -- Право, посватаю. Вѣдь, влюблены, господинъ приватъ,-- вонъ вы точно на вертелѣ завертѣлись!... Положимъ, это идетъ къ вамъ, какъ зубной порошокъ къ лихорадкѣ,-- но ужъ, такъ и быть, я вамъ посодѣйствую: артисты всѣ великодушны. Такъ сватать, что ли? Вѣдь, Лидочка, право, къ вамъ неравнодушна.
   -- Я васъ попрошу избрать какую-нибудь другую тему для вашихъ шутокъ,-- разсердился Корнеліевъ, вставая, весь красный, со стула.
   -- Хо, хо! Дѣло-то, я вижу, далеко зашло!-- воскликнулъ неумолимый Петерсонъ, наблюдая съ злорадствомъ смущеніе хозяина.-- "Мнѣ жаль тебя",-- запѣлъ онъ, становясь въ позу.-- Нѣтъ, вамъ непремѣнно надо жениться на Лидочкѣ -- ужъ по одному тому, что Лидочка васъ бить не будетъ, а другая всякая будетъ... Ну, прощайте, юсы! Придете нынче къ Сабининымъ?
   -- Не знаю,-- сухо отвѣтилъ Корнеліевъ.
   -- А я знаю, что придете.
   -- Почему вы такъ увѣрены въ этомъ?
   -- А вотъ почему...
   И Петерсонъ подалъ Корнеліеву записку. Она была отъ Лиды Сабининой: "Приходите непремѣнно къ намъ сегодня вечеромъ, мнѣ нужно поговорить съ вами. Л. С."
   -- Навѣрно, любовная бельеда,-- говорилъ Петерсонъ, насмѣшливо смотря на растерявшагося Корнеліева.-- Ай, да ученый мужъ! Говорилъ я вамъ, что придете... А вы, Санчо-Пансо, тоже удостоите?
   -- А какъ насчетъ музыки?-- спросилъ не безъ робости Кукинъ.-- Поиграете у Сабининыхъ?
   -- Въ преферансъ? Очень можетъ быть.
   -- Нѣтъ, на роялѣ.
   -- О, боги!-- воскликнулъ патетически Петерсонъ.-- Вездѣ просятъ, вездѣ пристаютъ... "Мучителей толпа!" Послушайте, юсъ малый, вѣдь, сапожнику позволительно хоть въ праздникъ не шитъ сапоговъ? Такъ и мнѣ дозвольте хоть ради праздника не барабанить... Впрочемъ, можетъ, стихъ найдетъ такой... дурацкій... Вы, господа, не злитесь на меня, потому что я, вѣдь, обоихъ васъ очень люблю и непремѣнно облобызнулъ бы каждаго изъ васъ, если бы былъ увѣренъ въ томъ, что вы умывались сегодня... Addio!...
   

IV.

   Друзья наши шли, не спѣша, по солнечной сторонѣ улицы и любовались картиной праздничнаго оживленія, которая на фонѣ прекраснаго весенняго дня весело блестѣла всевозможными красками. Повсюду, куда ни взглянешь, шелъ и ѣхалъ нарядный людъ, торопясь куда-то съ такимъ видомъ, точно вотъ-вотъ сейчасъ откроется передъ нимъ обѣтованная земля. Поминутно мелькали щегольскія пальто, сшитыя къ празднику, парадныя треуголки, подъ которыми виднѣлись тщательно выбритыя лица, бѣлые галстуки визитеровъ, свѣжія шляпки на дамскихъ головахъ и новенькіе зонтики; пестрѣли во множествѣ щеголи въ малиновыхъ рубашкахъ и плисовыхъ жилетахъ, выставленныхъ на-показъ, и щеголихи въ яркихъ платкахъ, невольно останавливающихъ на себѣ взгляды встрѣчныхъ. Даже лошади конки украсились розовыми лентами, вплетенными въ хвосты и гривы; даже городовой, стоящій на перекресткѣ, благодушествовалъ, блестя новенькимъ мундиромъ и свѣжими перчатками.
   Корнеліевъ шелъ своей вихлявой походкой и усиленно жмурился, вглядываясь изъ-подъ очковъ во все окружающее своими подслѣповатыми глазами, испорченными при помощи нѣмецкихъ комментаторовъ. Досада, которую возбудилъ въ немъ Петерсонъ, давно исчезла изъ мягкаго сердца приватъ-доцента, а записка, которую онъ, какъ ему казалось, ощущалъ въ боковомъ карманѣ своего сюртука, радостно волновала его, хотя онъ самъ не могъ опредѣлить, что его такъ обрадовало. Съ Лидой Сабининой онъ былъ давно знакомъ, но близки между собой они никогда не были. Говорили больше о серьезныхъ вопросахъ, а въ интимности никогда не пускались. Это даже тяготило по временамъ Корнеліева, которому очень хотѣлось поговорить съ Лидой о чувствахъ,-- не то, чтобы о своихъ собственныхъ, а такъ... вообще; но это ему никогда не удавалось: вознамѣрится завести рѣчь о чувствахъ, а вмѣсто этого заговоритъ объ упавшемъ съ неба аэролитѣ или объ экспедиціи къ сѣверному полюсу. И вдругъ теперь записка отъ Лиды! Корнеліеву казалось, что эта записка какъ-то сближаетъ ихъ и что ихъ отношенія "должны съ этого момента вступить въ новый фазисъ"... Слова Петерсона: "Вѣдь, Лидочка, право, къ вамъ не равнодушна",-- хотя и дышали насмѣшкой, тѣмъ не менѣе сильно взволновали Корнеліева и звучали до сихъ поръ въ его ушахъ