Теляковский Владимир Аркадьевич
Переписка с А. И. Южиным

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. [Вып. 3] / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2004. 639 с.

Переписка В. А. Теляковского и А. И. Южина
1917 ;-- 1924
Публикация и вступительный текст М. Г. Светаевой,
примечания М. Г. Светаевой и Н. Э. Звенигородской

   
   
   1. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1917. 14 июля
   2. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1918. 5 июля
   3. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1918. 14/27 июля
   4. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1919. 4 января
   5. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1919. 2/15 января
   6. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1919. 16 апреля
   7. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1919. 14 мая
   8. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1919. 20 июля
   9. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1919. 31 июля
   10. Из письма А. И. Южина -- В. А. Теляковскому. 1919. 31 декабря
   11. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1920. 10 января
   12. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1920. 17 июня
   13. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1920. 26 июля
   14. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1920. 9 июля
   15. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1920. 16 июля
   16. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1920. 25 июля
   17. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1920. 16 сентября
   18. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1920. 5 октября
   19. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1920. 21 декабря
   20. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1921. 5 января
   21. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1921. 15 января
   22. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1921. 20 января
   23. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1921. 30 января
   24. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1921. 5 мая
   25. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1921. 11/24 июля
   26. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1921. 16/29 июля
   27. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1922. 21 января
   28. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1922. 9 апреля
   29. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1922. 4 сентября
   30. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1922. 18 сентября
   31. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1923. 18 марта
   32. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1923. 15 апреля
   33. Из письма В. А. Теляковского -- А. И. Южину. 1923. 8 мая
   34. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1923. 5 июня
   35. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1923. 7 июня
   36. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1923. 20 июля
   37. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1923. 29 августа
   38. Из письма А. И. Южина -- В. А. Теляковскому. 1923. 2 сентября
   39. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1923. 18 сентября
   40. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1923. 29 сентября
   41. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1923. 7 октября
   42. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1923. 9 ноября
   43. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1923. 25 декабря
   44. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1924. 15 января
   45. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1924. 20 марта
   46. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1924. 22 марта
   47. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1924. 2 марта
   48. Из письма А. И. Южина -- В. А. Теляковскому. 1924. 21 апреля
   49. Из письма В. А. Теляковского -- А. И. Южину. 1924. 23 апреля
   50. А. И. Южин -- В. А. Теляковскому. 1924. 18 июля
   51. В. А. Теляковский -- А. И. Южину. 1924. 26 июля
   
   Публикуемые письма В. А. Теляковского (1860 -- 1924) и А. И. Южина (1857 -- 1927) составляют часть их почти двадцатипятилетней переписки, которая началась в 1901 г. и на протяжении шестнадцати лет оставалась по преимуществу деловой перепиской начальника и подчиненного.
   Они встретились в 1898 г., когда Теляковский стал управляющим Московской конторой Императорских театров. Пытаясь реформировать московскую драматическую сцену, он сделал ставку на корифеев труппы, но после первого же совещания с ведущими артистами заметил: "Дельнее всех говорил самый младший -- А. И. Южин"[liii]. В дальнейшем во всех своих начинаниях по переустройству работы Малого театра Теляковский опирался на Южина, ценя его энергию, обстоятельность, преданность театру и видя в нем несомненного лидера труппы[liv]. В 1909 г. по инициативе Теляковского Южин занял пост управляющего труппой, фактически возглавив театр.
   Их отношения не были простыми -- Южин нередко сетовал на "непонимание" Теляковского[lv]; Теляковский считал Южина излишне консервативным, подозревал его в "грузинской хитрости"[lvi]. Но судьбу Малого театра они решали вместе.
   С весны 1917 г. их отношения лишились прежнего служебного содержания, но переписка не прекратилась, наполнившись новым смыслом. Время и события изменили жизнь каждого из них -- одного больше, другого меньше. Южин остался во главе Малого театра, самоотверженно приняв на себя тяжкое бремя его сохранения в сложнейший послереволюционный период. Теляковский оказался не у дел.
   1 марта 1917 г. он вместе с сыном Всеволодом[lvii] был арестован и препровожден в канцелярию Государственной думы. Однако там арест назвали "недоразумением" и отпустили домой, велев продолжать работу[lviii]. Теляковский не терпел хаоса. Через два дня он записал в дневнике: "Так дальше дело идти не может. Наше Министерство [Министерство двора и уделов, в ведении которого находились Императорские театры. -- М. С.] совсем растерялось <...> но у меня 2000 человек, которые на меня смотрят и ко мне обращаются как к начальнику -- а касса Министерства, говорят, запечатана"[lix]. По его просьбе в дирекцию театров был назначен комиссаром член Думы Н. Н. Львов, который уполномочил директора временно оставаться на своем посту. Теляковский остался, но объявил всем петербургским труппам о скором уходе.
   Занимаясь на протяжении двух месяцев текущими делами театров, которые открылись 12 марта (в основном, добыванием денег для выплаты жалованья служащим), он отказывался официально участвовать в многочисленных совещаниях о будущем устройстве государственных театров, однако пребывал в курсе всего происходящего и прежде всего поисков их нового руководителя, то есть его, Теляковского, преемника. Лишь в конце апреля, после категорического отказа Вл. И. Немировича-Данченко и князя С. М. Волконского, на должность главного уполномоченного Временного правительства по петроградским государственным театрам был назначен Ф. Д. Батюшков[lx].
   По новому положению, театральная дирекция и обе конторы, петербургская и московская, упразднялись. Хотя Теляковский и подчеркивал, что не намерен оставаться на службе, но не преминул заметить: "... пока из дирекции вышибаются он и я [речь идет о заведующем репертуаром Александринского театра Н. А. Котляревском. -- М. С.]. При новых порядках всем найдутся места, но мы не укладываемся ни в один из новых футляров"[lxi].
   28 апреля 1917 г. Теляковский подписал прошение об отставке. В дневнике отметил: "Ухожу с ясным представлением, что потрудился много для театра, и если что не выходило, то не из-за недостатка желания, а вследствие особенно трудных условий работы, находясь между Двором, печатью и публикой, с одной стороны -- чиновниками и артистами, с другой. Дальнейшее течение театральной жизни укажет, в чем я ошибался и что нужно для успеха дела театров"[lxii]. А через несколько дней продолжил свои, не лишенные горечи рассуждения: "<...> теперь всякий, который похвалит мою деятельность в театрах, будет считаться ретроградом и мне только окажет медвежью услугу, такое уж теперь свободное время. Надо переждать и иметь терпение. Будущее театров покажет, насколько был прав я и насколько правы хулители. Дело театральное может идти лишь, когда будут исключительно заниматься искусством, а не раболепствовать перед кем бы то ни было. Безразлично, будет это толпа, народ, царедворцы, пролетариат, иностранцы, печать. Все это губительно одинаково, и об этом не может быть двух мнений"[lxiii].
   Для бывшего директора, привыкшего, как он любил повторять, целый день "кипеть в котле", настала новая жизнь: "В сентябре переехал на новую квартиру, распродав все лишнее, и теперь живу, мало кого видя, тихо и мирно. Теперь надо заботиться лишь о том, чтобы достать еду, поддержать организм. Много терпения, поменьше опрометчивых суждений и заключений, ибо совершается великая трагедия". Г. Н. Федотова[lxiv], к которой обращены данные строки, и А. И. Южин становятся главными адресатами и корреспондентами Теляковского.
   Вниманию читателей представляется этот новый этап переписки Теляковского и Южина, на страницах которой возникает их жизнь и их заботы -- у каждого свои.
   У Южина -- это прежде всего сохранение Малого театра: с одной стороны, обеспечение минимально достойных материальных условий существования труппы и служащих, с другой -- отчаянная борьба за независимость театра до последней возможности в условиях ужесточающейся централизации и нарастающего государственного подчинения. Все это на фоне ухудшающегося здоровья и необходимости содержать большую семью.
   У Теляковского свои заботы и трудности, по большей части бытовые, в разрешении которых он вынужден порой прибегать к помощи Южина. Все они так или иначе связаны с новыми обстоятельствами жизни: это судьба его конфискованных дневников, хлопоты о пенсии.
   А еще -- литературная деятельность, начавшаяся исподволь, незаметно, но получившая стремительное развитие. В писательском труде Теляковский обрел для себя новый смысл в полностью, казалось бы, рухнувшей жизни.
   Красной нитью через все письма проходит то, что объединяет их столь разные теперь жизни, что вызывает самые сокровенные мысли, выливающиеся на страницы. Это -- театр. Не только Малый театр, связывающий их общими воспоминаниями, постоянно всплывающими в памяти, но судьба русского театра вообще, его прошлое, настоящее, будущее, о котором они размышляют с все нарастающей горечью.
   Особый интерес переписки -- в движении времени, в тех изменениях, что оно несет с собой. Это явственно ощутимо во всем: и в приметах быта, уклада жизни, и в отчетливо проступающей смене общего настроения -- от полного надежд бодрого тона 1917 года к разочарованным, безнадежно-пессимистическим интонациям последних писем года 1924-го.
   Письма открывают в обоих корреспондентах новые качества их личностей -- мужественно-мудрое, философское отношение к жизни у Теляковского; благородство преданного, неотступного служения делу у Южина.
    
   Все письма печатаются впервые, по автографам. Письма Теляковского находятся в РГАЛИ (Ф. 878. Оп. 1. Ед. хр. 1983), письма Южина -- в ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (Ф. 280, No 886 -- 888, 890 -- 892, 894, 896, 898 -- 903, 908 -- 911, 1138), кроме писем No 15, 18, 20, 22 и 41, хранящихся в СПб ГМТиМИ (гик 12672/4 -- 8, ору 12305 -- 12309).
   При публикации сохраняется авторская орфография, в некоторых случаях проставляются недостающие знаки препинания -- в большей степени это касается писем Теляковского. Даты приводятся в авторском написании. Письма печатаются с некоторыми купюрами в местах либо незначительных для обсуждаемой корреспондентами темы, либо содержащих повторения уже сказанного.
   

1

14 июля 1917 г.
Петроград

Многоуважаемый Князь Александр Иванович,

   Вы правы были, что не рассчитывали на быстроту почты. Только сегодня получил Ваше письмо от 4 июля. Сердечно благодарю за память и поздравление[lxv]. В день, когда Вы писали, здесь черт знает что творилось[lxvi]. Я ездил на несколько дней в Ярославль по делам завода и там узнал о том, как здесь пользуются свободой. Пришлось спешно выехать обратно. Теперь довольно спокойно, но неустойчиво.
   Недавно купил себе квартиру на Каменноостровском проспекте, д. No 73 и около середины августа думаю наконец переезжать. Дом окружен зеленью и очень удобный. Так отвергаю всякие предложения службы. Хочу год отдохнуть -- после 40 лет непрерывной службы[lxvii]. Часть обстановки продал, ибо в новую квартиру из 9 комнат[lxviii] все не войдет.
   Еще раз искренне благодарю за поздравление и прошу принять искренний привет от моей жены. Всего хорошего.
   С совершенным уважением и преданностью.

В. Теляковский

2

5 июля 1918 г.
Москва

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Позвольте мне от всей души пожелать Вам возможного в наши дни счастья и спокойствия, здоровья и бодрых сил, в которых мы теперь нуждаемся больше, чем когда-нибудь. Не поднимается перо принести Вам теперь поздравления с днем Вашего Ангела, но хочется, как прежде, выразить Вам к этому дню всю мою горячую и неизменную преданность, все мое высокое уважение.
   Малый театр провел тяжелый год и по всяким внешним, да и по внутренним, волнениям[lxix], и по нелепому характеру ведения художественной стороны О. А. Правдиным[lxx], восстановившим против себя всю труппу настолько, что он не прошел в Управляющие на будущий сезон. В течение этого года выработано и принято властью, в лице Комиссаров Просвещения и Имуществ Республики, новое "Временное Положение"[lxxi], по которому Малый театр всецело управляется выборным органом (Советом и выделяемым из его состава Правлением -- из трех членов -- по хозяйственной, по административно-финансовой и по художественной части, -- которое является исполнительною властью). Все вопросы бюджета, организации труппы, приглашения и увольнения, репертуара -- словом, все управление делом принадлежит Совету "безо всякого вмешательства каких бы то ни было посторонних органов". По статье 3 Временного Положения Малый театр объявлен вполне свободным от каких бы то ни было "политических или партийных течений".
   Я не считаю возможным для успеха дела такое многочисленное управление им и наотрез отказался от какой-либо должности в Правлении, приняв только временно должность Председателя Совета. От нее я не мог отказаться по двум причинам: во 1-х, я единственный был избран в Совет единогласно, а во 2-х -- этой весною решался вопрос службы для многих лиц труппы и бывшей Конторы, и оставлять их на произвол судьбы я не мог. Теперь, насколько возможно, это дело кончено, хотя и не вполне благополучно (не удалось отстоять Жихареву[lxxii], которой Правдин не дал сыграть ни одной новой роли, сняв все старые, и еще кое-кого из труппы), но оставлен весь состав Канцелярии Уполномоченного по Малому театру <...> По условию с властью прежний порядок по Малому театру сохраняется до августа. С того же времени упраздняется введением нового Временного Положения и моя должность Уполномоченного, вместе с которою я, вероятно, сложу и должность Председателя Совета <...>
   Ужасно хотелось бы Вас видеть, высокоуважаемый Владимир Аркадьевич. С нашей последней встречи в сентябре, на Вашей лестнице, я в Петрограде не был. Посылаю это письмо заблаговременно и прошу Вас принять еще раз мою безграничную, глубокую преданность и высокое уважение.

А. Южин-Сумбатов

3[lxxiii]

14/27 июля 1918 г.

Многоуважаемый Александр Иванович,

   Сердечное Вам спасибо за память и поздравление. Не знаю, верно ли, что пишу Вам по московскому адресу. Очень благодарен за сведения, которые Вы мне сообщили, я кое-что слышал. Относительно О. А. Правдина оправдались мои предположения[lxxiv]. Получил вчера письмо от Гликерии Николаевны[lxxv]. Надеюсь Вас увидеть, когда будете в Петрограде. Я никуда не выезжаю, да и теперь это довольно сложно. Думаю, немало у Вас было дел и забот.
   Искренне уважающий и преданный

В. Теляковский

4[lxxvi]

4 января 1919 г.

Многоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Примите мои горячие, сердечные пожелания всего лучшего, а главное -- бодрости, сил и здоровья. Не откажите передать мой душевный привет Гурли Логиновне вместе с искренним поздравлением с наступающим Праздником.
   Малый театр, автономный по своему Временному Положению, работает хорошо <...> Поставили пока в этом сезоне "Посадника" графа А. К. Толстого, мольеровский спектакль "Скупой" и "Проделки Скапена" и "Старик" Горького[lxxvii]. Из 110 бывших спектаклей эти три новые постановки заняли около 30, а 80 -- сплошь старые постановки последних лет Дирекции, за которые меня так все ругали. А. В. Луначарский[lxxviii] вынес от представления "Посадника" очень сильное впечатление. Он мне показался человеком в области театра чутким и не узким. Нас мало трогают, мы отвечаем строгою отчетностью в денежных делах и полною художественной аполитичностью, но широко идем и нашими силами и репертуаром навстречу районным спектаклям[lxxix]. Малиновская[lxxx], здешняя заведующая Государственными театрами, ведает всецело Большой театр и ни разу не посетила Совета Малого, но много помогает артистам в их делах по уплотнению, воинской повинности, вообще -- человек отзывчивый. Особенною ее симпатией пользуются Немирович и Станиславский. Меня, как автора "автономии", лично она не выносит.
   Еще раз, высокоуважаемый Владимир Аркадьевич, примите мое сердечное уважение и неизменную преданность.

А. Южин-Сумбатов

5

2/15 января 1919 г.

Многоуважаемый Александр Иванович,

   Сегодня получил Ваше любезное письмо и прошу принять мое и жены моей поздравление и благодарность за память и внимание.
   Очень рад был узнать, что дело у Вас идет удовлетворительно и что Вы смогли уберечь состав администрации на прежней их службе. Данные, которые Вы сообщаете о Театре, очень меня интересуют, так как о них я ни из газет, ни из расспросов не мог себе составить ясной картины.
   Только что кончил писать Гликерии Николаевне, от которой вчера получил письмо[lxxxi]. Жалуется на голод и холод. Давно не имел новостей о С. Т. Обухове[lxxxii], жду от него письмо. Он, кажется, прошел через много затруднений и неприятностей.
   У нас по-прежнему и голодно и холодно. У меня в квартире около 8о, а ночью бывает и 5о. Цены на продукты, о которых Вы пишете, похожи на наши, но в прибавлении к ним 10 -- 20 %.
   Вообще зима тяжелая. И если так будет продолжаться, болезни возрастут в сильной степени. Особенно много народа страдает опухолью ног -- это и у меня появилось, несмотря на крепкий организм. Все это последствия жидкой непитательной и водянистой пищи.
   Из артистического мира я довольно часто видаю Шаляпина, который принимает большое участие в деле оперы Мариинского театра. Кое-какие сведения имею от сына Всеволода, который работает в декоративной мастерской.
   Пожелав Вам всего хорошего, еще раз благодарю за письмо и надеюсь, что Вы не будете меня забывать.
   Искренне преданный и уважающий Вас

В. Теляковский

6[lxxxiii]

[16 апреля 1919 г.]

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Христос Воскресе! -- Когда-то я в "Измене"[lxxxiv] кончил 1-й акт словами -- "двадцатая Пасха такая" и ответом на них -- "последняя Пасха такая". Дай Господь, чтобы этот ответ оправдался, хотя эта Пасха и не 20-я, а 3-я, посланная России за грехи наши и в испытание за них. Всею душою желаю Вам и Вашей семье светлой радости, которая заставила бы забыть всю тяжесть пережитого. Все мы, и правые, и средние, и левые, и просвещенные, и не просвещенные, и богатые (некогда), и бедные -- все равно виноваты в ужасе и разгроме нашей матери-России, и все тяжко платимся за это. Верится, что Бог простит и сжалится.
   Малый театр переживает опять новую реорганизацию. Вы, конечно, знаете о новом декрете для всех Государственных, бывших Императорских, театров[lxxxv], учреждающем Директории для их управления, причем для драматических театров 3 Директора назначаются, 2 избираются, для оперно-балетных -- 3 избираются и 5 назначаются. Итого для Большого и Малого, Мариинского и Александринского выходит 26 Директоров!! Малому театру удалось добиться, благодаря Луначарскому, подтверждения своей автономии, аполитичности и самоуправления и -- на этом основании -- избрания всех 5-ти Директоров. В этом смысле утверждено "Основное Положение" уже бессрочно. Председателем Дирекции (так для Малого театра названа по моему настоянию резолюцией Луначарского Директория) избран я, остальными Директорами -- Садовский[lxxxvi] (по режиссерской части), Головин[lxxxvii] (по постановочной), Платон[lxxxviii] (по административно-финансовой) и Остужев[lxxxix] (по хозяйственной). Председатель избирается основным составом театра, то есть труппою, и всем вспомогательным, от Канцелярии до дворников. Три первых Директора -- труппою, последний -- вспомогательным составом. Мне волей-неволей и из последних сил пришлось согласиться взять председательство, ответственное за все дело, так как я обоими составами был избран 185 голосами из 187 голосующих. Но цифры сметы -- астрономические числа. И я прямо с ужасом гляжу на бюджет, но изменить его -- нет возможности. Наши артистические оклады расположены по 7 группам: 3000, 3600, 4200, 4800, 5400, 5700 и 6000 в месяц!!! Но менее невозможно, так как рабочие получают при карточках 1-й категории до 2-х и 3-х тысяч в месяц. Все, что можно было сделать, это установить соответствие окладов последнего к наивысшему как 1 : 2. Поэтому Ермолова[xc] получает 6 тысяч, а Алексеева[xci] -- 3 тысячи. Правда, Малый театр дает сплошные аншлаги, без перерыва <...>
   Работать приходится день и ночь. А тут еще сплошное заболевание тифом. Последние случаи -- Яковлев[xcii] (поправляется), заболела Е. К. Лешковская[xciii] очень опасно, как и Лёвшина[xciv]...
   Примите мои горячие пожелания и сердечный привет, высокоуважаемый Владимир Аркадьевич, и не откажите передать мое глубочайшее уважение Гурли Логиновне.
   Неизменно и глубоко Вам преданный

А. Южин

7

14 мая 1919 г.
Каменноостровский проспект д. 73/75 кв. 34

Многоуважаемый Александр Иванович,

   На днях получил наконец Ваше любезное письмо, которому было суждено долго странствовать[xcv] <...> Все, что вы мне о театре пишете, меня очень интересует. Опять новая реорганизация. Их еще, вероятно, много будет, и эти перемены, конечно, столь же интересны, как всякое брожение, но существенно остается ведь все одно -- хорошее исполнение хороших пьес, то есть вкусные и содержательные блюда. Организация же кухни -- учет посуды, помещение и т. п. -- все равно, как делается, лишь бы не мешало главному.
   Очень рад, что коренником Вы правите. Пристяжки за оглобли не везут и потому мало изменяют направление, а это для будущего очень важно, чтобы не начинать опять все налаживать вновь.
   Получил на праздниках очень милое письмо от Гликерии Николаевны. Письмо, которым могу гордиться, такую высокую и незаслуженную оценку она делает моим письмам[xcvi]. Но всякий человек охотно верит, когда его хвалят, и я в этом грешен. Как-никак, а приятно, особенно когда это делает такая выдающаяся и умная артистка, как Гликерия Николаевна.
   Прошу меня не забывать. Всегда рад получить от Вас весточку.
   Искренне преданный

В. Теляковский

8

Москва, Б. Палашовский, 5
20 июля 1919 г.

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   С самым искренним и глубоким чувством, крепнущим с течением времени все сильнее и сильнее, прошу Вас принять мои горячие поздравления и пожелания всякого возможного счастья, силы, бодрости и веры в высший закон смены черных и светлых дней. "Ненастный день минует, как и ясный", -- говорит Шекспир, и надежда на минование голода и холода, на установление таких экономических условий, при которых не приходилось бы всю душевную энергию тратить на добывание хлеба насущного, -- единственная опора в дни гражданской войны. Вряд ли удастся до осени мне побывать в Петрограде и повидаться с Вами -- а так бы хотелось. Так много прожито за 21 год совместной работы под Вашим руководством в дорогом нам обоим театре, так искренно и неизменно мое высокое уважение и горячая симпатия к Вашей крупной и светлой работе и к Вашей неутомимой энергии в деле ведения наших театров в самые трудные и сложные их эпохи, что я буквально ни одной меры не принимаю по вопросам Малого театра, не справляясь со своими воспоминаниями о Вас, не проверяя каждого своего решения внутренним вопросом -- как бы поступил в том или ином случае Владимир Аркадьевич, как бы он разрешил тот или иной конфликт?
   А их чрезвычайно много в той переходной стадии, которая осложняет вопросы искусства целой грудой отношений, ничего общего не имеющих с его сущностью. И -- как, кажется, происходит во всех областях -- труднее всего приходится от тех, кто по здравому смыслу должен был бы всемерно, в личных же интересах, блюсти строй дела. Трения внутри театра, дурные закулисные страсти маскируются и драпируются громкими лозунгами, с которыми в действительности нет ничего общего у тех, кто ими прикрывается и кто первый их сбросит при малейшей перемене ветра. А ветер меняется ежеминутно. Одна позиция, которую пока удалось отстоять, -- это внутренняя независимость театра в области управления материальной, репертуарной, артистической и художественной сторонами дела. Теперь готовится Луначарским декрет[xcvii], постольку гарантирующий эту свободу, поскольку вообще можно что-нибудь гарантировать при существующих условиях. Если он пройдет, то уже только... мы сами можем испортить его последствия. И этого я боюсь больше всего: тогда это непоправимо, и мы покатимся с ледяной горы. Особенно я боюсь за театры вообще. Малый все же устойчивее и надежнее, но Большой внушает серьезную тревогу. Немирович, назначенный председателем Дирекции Большого театра (там не полное выборное начало, как у нас), решительно отказывается.
   Вот пока все новости летнего затишья. Что даст сезон? И вообще? Думаю -- что-то даст кроме мороза и голода. И даст путем внутреннего перелома. Только этим, а не всяким насильственным порядком может что-либо уцелеть. Приношу мой душевный привет и поздравление глубоко уважаемой Гурли Логиновне и прошу принять мое высокое уважение и неизменную преданность.

А. Южин-Сумбатов

   
   P. S. Я писал Вам о кончине Алексея Стаховича. Не могу отделаться от этого кошмарного воспоминания и от мучительной мысли о том, что переживет Миша, когда узнает, если уже не узнал[xcviii]. Сергей Михайлович Волконский[xcix], Ваш предшественник, принимает близкое участие в драматических курсах Малого театра, читает там постоянные лекции и член Директории Большого театра. Он перенес брюшной тиф, теперь совсем поправился. Голодно у нас, как и у Вас, но, кажется, дешевле: хлеб всего (мы купили последний раз) 2200 рублей пуд. Ужас.

9

31 июля 1919 г.

Многоуважаемый Александр Иванович,

   Не удивляйтесь, что пишу Вам на подобном бланке[c], но случайно по делу зашел в отдел и, воспользовавшись свободной минутой, Вам начал писать. Письмо Ваше и память о 15 июля меня несказанно тронуло и доставило мне большое удовольствие, особенно после прочтения грустного письма Гликерии Николаевны[ci], которая тоже меня не забывает и на этот раз особенно жалуется на судьбу, старость, слабость; не дождется смерти и пишет, что все люди так изменились, что ни о чем, кроме пищи, не могут разговаривать.
   Ваше внимание ко мне меня трогает не как личное только отношение -- это не важно, что Александр Иванович расположен к Владимиру Аркадьевичу, и обратно. Важно, чтобы люди в трудные минуты жизни не [нрзб.] одних практических отношений -- по службе, общим делам и т. п., а чтобы отношения были бы и духовные, основанные на тех переживаниях, которые должны оставить неизгладимые следы в духовной жизни человека, какие бы времена и испытания ни посылались в дальнейшей жизни. Вот с этой стороны Ваше отношение ко мне как человеку, с которым Вы много делили радости и горя по Театру, меня успокаивает в дальнейшей судьбе вообще русских людей. В Вашем письме я вижу, кроме того, оптимизм, столь теперь редкий и столь близкий моему сердцу, ибо я не религиозный, но очень верующий человек и убежден, что все испытания, которые нам посылаются, посылаются не случайно и не зря -- так быть должно. И нет места отчаянию, надо переносить -- работать и вникать в плоды, которые, несомненно, принесет это испытание. Угадать и разгадать этот промысел трудно, надо много наблюдательности и спокойствия, но я стараюсь себе уяснить кое-что, особенно когда теперь зачитываюсь вновь моим любимым, помимо искусства, предметом -- историею. В настоящее время я вновь с 1-й страницы перечитываю всего Шлоссера[cii]. Ну, довольно философии. Вы бодры, и я бодр и других подбадриваю. Останемся же таковыми. Работы впереди много во всех областях.
   В скором времени думаю по делам быть в Москве. Непременно к Вам заеду, а если заговоримся и приютите, проведу и ночь, ибо в один день не возвратиться. Хотел бы и Гликерию Николаевну повидать. Жена моя просит Вас поблагодарить за память и поздравление. Все, что сообщаете, крайне интересует меня и как психология артистического мира. Всего хорошего.
   Искренне преданный и вниманием Вашим тронутый

В. Теляковский

    
   Думаю быть в Москве [во] вторник или среду 6-го.

10
Из письма Южина

31 декабря 1919 г.

   <...> Снега у нас такие, каких я не запомню. В театре холод постоянный, 7 -- 8о считается счастьем. Сейчас у меня была Мария Николаевна Ермолова. Боясь меня не застать дома, она заготовила мне записку, в которой пишет: "Умоляю, отложите мой юбилей на май, до тепла. Невозможно играть, когда все внутри дрожит, нет ни чувств, ни сил, ни голоса -- все заморожено. Да еще играть в свой праздник"[ciii].
   Все мы измучены, действительно -- играть в леднике, при голоде -- прямо не знаю, как ухитряемся. Любопытнее всего, что частные театры везде теплее наших: они заготовили дрова по таким ценам, которые для нас невозможны, не пропустит никакой Контроль, а бывший Комитет Имуществ Республики, который должен был отапливать и Кремль, упразднен. И мы теперь бьемся, как никто <...>

11

10 января 1920 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Бываю я иногда в настроении писать сентиментальные письма -- теперь, получив Ваше милое письмо, в это настроение впал. Вы не можете себе представить, какое мне делает удовольствие общение с Вами и Вашей семьей, для которой я совсем посторонний человек, но которая отнеслась ко мне исключительно сердечно. Такое отношение я ценил всегда, а теперь в особенности. Я теперь все больше и больше убеждаюсь, насколько я был прав, относясь к Вам с особым доверием в прежнее время. Каждый мой приезд[civ] я выношу чувство особого нравственного удовлетворения и благодарности за эти милые проявления симпатии всей Вашей семьи. В настоящее время очень важна такая взаимная поддержка друг друга.
   Пишу я плохо, а дома совсем не могу писать, ибо от холода сводит руки. Пишу со службы <...>
   Давно собираюсь в Москву, но когда попаду, сам не знаю. От холода и голода заболела жена, и я теперь боюсь отлучиться. Напишу Вам при случае еще, ибо теперь веду переговоры через Ф. И. Шаляпина с Горьким о моих записках. Не решу дела не посоветовавшись с Вами.
   Спешу окончить письмо, поблагодарив Вас за поздравление и передав мое всем Вашим наилучшее пожелание.
   Жена тронута Вашим вниманием и просит Вас поздравить и благодарит за память.
   Искренне преданный

В. Теляковский

12

17 июня 1920 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Уезжая последний раз из Москвы, я обещал Вам напомнить относительно справки у Якова Максимовича Гоца[cv] по поводу того, каким образом и когда могу я рассчитывать на взлом сейфа в Лионском банке No 471, в котором лежат мои записки о Театре и ключ от которого утерян. Сейф на имя К. А. Коровина, и я имею от него доверенность[cvi]. В бюро по сейфам я подавал три раза прошение. Последнее передал Я. М. Гоцу 21 апреля сего года, когда был в Москве[cvii]. Будьте любезны попросить Вашего племянника узнать у Гоца, когда можно будет рассчитывать получить эти записки при взломе и что надо еще сделать, чтобы с вопросом этим покончить. Не надо ли еще к кому-нибудь обращаться. Мой адрес я Гоцу оставил, но вот прошло два месяца, и все я ничего не знаю. Взламывать, конечно, надо в моем присутствии. Извиняюсь за причиняемое беспокойство и прошу передать всем Вашим мой искренний привет. Надеюсь, у Вас все благополучно.
   Искренне преданный

В. Теляковский

13

26/VI/20

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Три дня назад получил Ваше письмо от 17/VI и немедленно стал наводить справки по делу Вашего сейфа с Вашими записками о театре. Мой двоюродный брат месяц тому назад уехал с женою в Тифлис, и я непосредственно обратился к секретарю комиссара Народного банка Елене Максимовне Ллойдиной, очень милой и обаятельной женщине, которая мне сообщила, что, во-первых, Гоц уже месяца 1 1/2 -- 2 как арестован в связи с сейфами, а во-вторых, обещала узнать, к кому надо обращаться по этому делу теперь.
   Мне кажется, Вам следовало бы приехать и разобрать здесь вопрос о вскрытии сейфа. Вчера она известила меня, что теперь этим делом руководит Коллегия и что ей обещали без уведомления Вас сейфа не вскрывать. Буду продолжат через нее следить за делом. Теперь же тороплюсь [только] успокоить Вас о его судьбе.
   Шлю Вам сердечный привет и очень жду Вашего приезда. Душевно преданный Вам и высоко уважающий

А. Сумбатов-Южин

14

9 июля 1920 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Большое Вам спасибо за Ваше письмо, которое получил на прошлой неделе, особенно за фразу письма -- "ей (то есть Ллойдиной) обещали без уведомления Вас (то есть меня) сейфа не вскрывать". Это главное, чего я боюсь, чтобы не открыли да не выбросили бы всю мою 20-летнюю работу, как не нужный никому хлам.
   Постараюсь приехать сам в Москву, но точно сказать когда не могу. Ведь я занят серьезным делом и близким мне как по сердцу, так и специальности моей -- я организую по поручению Николаевской железной дороги[14] сапожную мастерскую, в которой будут чинить старые сапоги. Вот куда идет время и энергия человека, занимавшегося почти всю жизнь около искусства. Я не жалуюсь, и мне с моими взглядами и характером гораздо больше смешно, чем грустно. Я подробно изучаю новые названия и вместо софитов, рампы, артистов, декораций, авторов и музыкантов знакомлюсь с подметками, набойками, юфтью, шагренем, [нрзб.], сапожниками и т. п. Теперь стараются отыскать специалистов, чтобы заставить их работать по своей специальности, -- вот и до меня дошел черед. Но, конечно, все это пустяки. Что меня беспокоит, это что время идет быстро, годами я уже не так молод, а то действительно полезное, что я мог бы дать Театру и людям, им интересующимся, -- обработать и приготовить при жизни материал, собранный за 20 лет, -- этим я заняться не могу по совершенно пустяшным причинам (говорю о моих записках). Говорил я несколько раз с Федором Ивановичем[cviii]. Он горячо всему сначала сочувствует, хотел говорить и с Алексеем Максимовичем Горьким и с Марией Федоровной[cix], но как большой художник и занятый своим делом -- забывает. А время все идет, да и многое начинает забываться. Когда теперь прислушиваешься да приглядываешься ко всему, что делается в виде опыта в Театре, невольно кажется, что глупо повторять те же ошибки, которые делались раньше и которые 20 лет я старался изменить. Ведь наше горе, что мы так мало изучаем прошедшее и так самоуверенно диктуем будущее из области либо собственной фантазии, либо просто пробуя, не пройдет ли такой No или другой. Все же ничего абсолютно не создается, и возвращаемся мы далеко назад, чтобы потом все опять перестраивать. Вот материал, мною собранный, и не только здесь, но и на заграничных сценах, мог бы много помочь администраторам Театра, а потому не с эгоистичной целью хочется в этом направлении поработать, а для пользы вообще всех и театральных деятелей больше, чем лично моей. На это можно, конечно, сказать: "Да что же, в сущности, Владимир Аркадьевич хочет?" Очень просто: чтобы ему дали возможность работать над своим собственным материалом на пользу Театра русского, не дав ему в то же время возможности за этой работой умереть с голоду. А то будет глупо работу не кончить, да еще расход на похороны понадобится. Мне кажется, что в этом направлении можно бы было что-нибудь сделать. На театры столько расходуется, что расход на мое дело не может обременить Р. С. Ф. Р. Надо только знать, с кем же в конце концов поговорить и от кого это зависит. Может быть, не увидите ли Вы случайно в Москве Федора Ивановича -- не посоветуетесь ли с ним, ведь его моя работа должна интересовать, ибо почти вся его деятельность, как и Ваша, близко связана с моими записками. Повторяю, что ничего не прошу, но хочу оберечь себя от могущих быть потом упреков -- отчего я сам не старался труд свой привести в порядок, без чего ему менее половины цены, а пропадет, так и вся работа сведется на 0.
   Много читаю последнее время басни Крылова и "Дон Кихот" Сервантеса. Хорошо оба они знали людей, и многому у них можно научиться в области людского ума или, вернее, глупости.
   Всего хорошего, искренний и сердечный привет супруге Вашей и всем Вашим. Извиняюсь за причиняемое Вам беспокойство и очень благодарю за обещание следить за моим делом.
   Искренне преданный

В. Теляковский

15[cx]

16 июля 1920 г.

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Я получил Ваше большое письмо от 9 июля и спешу Вам ответить, а так как это письмо поспеет ко дню Вашего Ангела, то и принести Вам все те пожелания и поздравления, искренность и глубина которых все-таки не искупают их фантастичности. Но надеюсь, что Ваш твердый дух и исключительная моральная сила помогут Вам перенести все, что судьба так немилосердно и незаслуженно посылает на долю людей, которые много и плодотворно служили русской культуре. Действительно, как говорит Диккенс, судьба прибавляет к незаслуженной обиде и горькую насмешку, ставя Вас во главе сапожной мастерской, в то время когда духовные сапожники становятся во главе театров!! [Нрзб.]
   Думаю, что сейчас несвоевременно поднимать вопрос о сейфе с Вашими театральными записями. Пока Е. М. Ллойдина ничего мне не сообщила. Третьего дня я виделся с ней, и она говорит, что Гоца скоро освободят. Сейфами теперь не занимаются. Мне кажется, что было бы очень хорошо, если бы Вы лично переговорили о работе над Вашими записями с А. В. Луначарским. Это можно будет устроить, когда Вы приедете в Москву. Я убежден, что в деле, о котором Вы мне пишете, т. е. о том, чтобы Вам была предоставлена возможность обработать Ваш материал, спокойно и целиком отдавшись этой работе, Вы найдете в нем активную и деятельную поддержку -- и сильную в этой области. А с Федором Ивановичем хоть не говори. Он все рад был бы сделать, но он очень расхватан.
   Примите от меня, жены и сестры и всего моего клана самые горячие чувства высокого уважения и самые сердечные пожелания всего лучшего. Не откажите передать Гурли Логиновне мое душевное уважение.
   Неизменно Вам преданный

А. Сумбатов-Южин

16

25 июля 1920 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Вчера получил я Ваше любезное письмо от 16 июля, за которое спешу Вас поблагодарить, равно и за память и поздравление с 15 июля.
   Собираюсь в Москву, но совершенно не знаю, когда удастся попасть. Может быть, еще и лучше будет выждать.
   Много это время читаю, когда не занят сапогами. И все больше убеждаюсь, как мало общего у России с остальной Европой. История ее требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы Запада, и как говорит Пушкин: "Провидение не алгебра, ум человеческий не пророк, а угадчик". Он видит общий ход вещей и может выводить глубокие предположения, но невозможно предвидеть ему случая[cxi]. Так и мы с Вами сапожного дела не предвидели и много еще не предвидим.
   У нас ничего особенно нового не происходит. Цены на жизнь растут, и Москва, кажется, не отстает от Петрограда. Прошу Вас передать мой искренний привет Марии Николаевне и всем Вашим. Жена моя благодарит Вас за память и поздравление.
   Искренне преданный

В. Теляковский

17

16 сентября 1920 г.

Многоуважаемый Александр Иванович,

   Недели две тому назад я начал писать воспоминания о театре с 1898 -- 1917 г. План обдумал таким образом. Сначала введение или предисловие, в которое войдет назначение, знакомство с деятелями и начальниками с их характеристикой, а также оценка разных мероприятий, введенных Дирекцией до моего назначения <...> словом, то, о чем надо раз сказать, чтобы не повторять потом в каждом отдельном случае. Потом возникновение дневника с 13 октября 1898 г. -- с этого времени уже руководство дневником[cxii].
   Способ изложения в виде легкого рассказа, удобно читаемого и совсем не похожего на все так называемые истории театров, в которых перечисляются все постановки, артисты, приказы и т. п. Прочитав все, что у меня было по истории театров, я нашел их ужасно скучными и официальными, интересными лишь для специалистов. Мой же труд хотелось бы сделать интересным для всякого и не театрала, для специалистов -- отдельный том в виде приложения и ссылок на источники, опять-таки не столь подробных, ибо многое есть в Ежегоднике[cxiii].
   Читал Шаляпину, ему очень понравилось, находит интересным и легко слушается. Конечно, пишу не без юмору, когда в прошедшем многое драматичное кажется смешным, но характерным. Могу работать до 1903 года, ибо эти источники у меня, остальное в Москве.
   Федор Иванович говорил, что беседовал с Вами, Вы советовали подождать привозить другие книги. Надо только не забыть определить удобное время.
   Читал я и посторонним -- впечатление получилось благоприятное, и слушают с большим вниманием и интересом. Ужасно сожалею, что Вы далеко и не могу Вам прочесть. Боюсь объема, ибо по подсчету должно выйти 3 -- 4 тысячи страниц. Хотя сократить всегда можно.
   Давно не имел от Вас и Ваших известий, также и от Гликерии Николаевны.
   Как Вам кажется план -- одобряете ли? Если будет время, черкните словечко.
   Искренний и сердечный поклон Марии Николаевне и всем Вашим.
   Искренне преданный

В. Теляковский

18

5 октября 1920 г.
Москва Б. Палашовский, 5

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Я только 3 октября вернулся из Нижнего, куда я ездил играть на три недели, и застал здесь Ваше письмо. В этом причина замедления моего ответа, за которое прошу меня простить. Я очень обрадован тем, что Вы принялись за Ваши мемуары: помимо их огромного значения для истории театра, в них, мне кажется, громадное освежающее и укрепляющее силы значение и для Вас самих. Работа над анализом всего того, чем Вам так долго пришлось руководить, должна принести Вам лично отдых и жизненный интерес, какого не может дать никакая повседневная работа. Большое счастье -- целиком уйти в иной мир из того, который нас захватил в свои железные лапы.
   Я просил Шаляпина передать Вам мое мнение о том, что Ваш приезд теперь за дневниками вряд ли удобен. Мне кажется, что теперь скоро можно будет это сделать, но подождать не мешает. Сейчас слишком сильно общее напряженное состояние, не удобное для всяких личных хлопот. По приезде из Нижнего я узнал от той же Е. М. Ллойдиной, что положение ящика все то же, значит, экстренной необходимости спешить нет.
   С Малым театром положение ужасное. Оно настолько меня волнует, что едва справляюсь с собою и насильно заставляю себя продолжать его управление. Во-первых, начат этот необходимый, неизбежный ремонт[cxiv], без которого уже играть в нем оказалось невозможным еще прошлую весну, вместо начала мая в половине июля, и когда он кончится -- я не знаю: теперь уже говорят о 1 января. Да и к тому времени вряд ли этот злосчастный ремонт будет закончен. Я бьюсь как рыба об лед -- и не нахожу никакого выхода. Дошел до Совета Народных Комиссаров, получил всякие предписания, подтверждения и пр. -- но ни балок, ни рабочих. К счастью, я настоял на том, чтобы директор Малого театра не имел никакого касательства к бюджету перестройки, расходованию кредитов, отпущенных на ремонт и т. д., во избежание неминуемых обвинений в хищениях: всем этим заведует Оском (Особый Комитет Государственных сооружений), а Дирекция только указывает, какие работы и в каком направлении их производить. Да она и бессильна была бы ускорить дело.
   Во-вторых, это вынужденное безделье театра деморализует и труппу, а эта деморализация в связи с распылением [нрзб.] между всякими профсоюзами, Моно, Тео[cxv] и пр., не считая местных комитетов, разнообразных комиссий, тарифных организаций и пр., в корне ее обессиливает. Голова идет кругом. Хочу невыразимо свалить с себя этот труд -- и не смею на это решиться.
   Будьте здоровы, сильны и тверды, глубокоуважаемый Владимир Аркадьевич. Вся моя семья шлет Вам самый сердечный привет, а я целую ручки Гурли Логиновне и прошу верить в мое неизменное великое уважение и глубокую преданность

А. Сумбатов-Южин

19

21 декабря 1920 г.

Многоуважаемый Александр Иванович,

   Пишу Вам очередное письмо, чтобы напомнить о моих записках. С Вашими многосложными занятиями мне все кажется, что можно и забыть временно о моем деле. Важно только время от времени справляться, все ли остается по-прежнему, и не пропустить момент, когда необходимость заставит их вынуть, чтобы они не затерялись. Федор Иванович думает в январе быть в Москве и тоже наведаться, в каком положении дело. Я сам, как Вы мне говорили, ничего предпринимать не буду, ибо мне они не скоро еще понадобятся.
   Продолжаю свою работу ежедневно и теперь на днях кончаю лишь второй том, т. е. два первые сезона в Москве 1898 -- 1899 и 1899 -- 1900, кончая Волковскими торжествами; и между прочим написал Вашу речь, читанную на Торжественном собрании, о Волге[cxvi].
   Работа выходит интересная, и я совершенно в нее погрузился. Явилось у меня даже какое-то сознание, что это мой долг -- записки эти привести в порядок и тем завершить круг театральной работы, которую волею судеб мне пришлось вести в течение двадцати лет. Закончив работу эту, я буду сознавать, что принес известную пользу Театру не только управлением и направлением его, но и описанием, как все это делалось и как и кто делу этому помогал или мешал. Кто-нибудь со временем извлечет из этого и пользу для Театра вообще. Подчас критика бывает строгая, но стараюсь различно относиться к людям, творящим дело (артистам и художникам), которым, конечно, свойственно и заблуждаться, и ошибаться в своем деле, и людям, стоящим около этого дела, т. е. чиновникам, администраторам, которые должны не столько свое дело делать, сколько облегчать работу главным театральным деятелям. Чем дальше пишу, тем более прихожу к заключению, что я работал в особо благоприятных условиях. Мне высшее начальство мало мешало делать дело, и если что не удавалось, большая часть вины лежит на мне и на моей неопытности. В извинение могу лишь привести то обстоятельство, что работал много -- в этом отдаешь себе отчет именно теперь, когда подневно прочитываешь дневник. Занят был я целый день -- с утра и до поздней ночи. Работы по семи труппам[cxvii], действительно, было много, и за всем уследить было трудно. Кроме того, приходилось много читать и самому учиться одновременно. Дело это настоль сложно, что, пробыв и сорок лет на моем месте, многое приходилось бы еще изучать.
   Как здоровье и состояние духа всех Ваших? Прошу передать мой самый искренний и сердечный привет Марии Николаевне и всем Вашим. Давно не имел сведений от Гликерии Николаевны, хочу ей на днях написать. Жаль, что не удастся самому попасть в Москву, много бы поговорили теперь с Вами о прошлом, да и настоящее интересно -- все учимся.
   Искренний привет. Жму Вашу руку. Преданный

В. Теляковский

20[cxviii]

5 января 1921

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Я должен был задержать ответ на Ваше письмо, полученное мною 30/XII, именно потому, что как раз в это время меня известила Е. М. Ллойдина, что все сейфы вскрыты и что никаких предупреждений владельцам сейфов не делали. Как раз это время она была в отъезде и раньше сообщить мне не могла. Я немедленно, бросив все дела, стал добиваться везде, где мог, что сталось с Вашими записками, вынутыми из Коровинского сейфа. После 2-х дней всевозможных мытарств мне удалось наконец сегодня утром их найти в Сохранной Казне в Настасьинском переулке благодаря содействию Елены Максимовны Ллойдиной и главное -- Управляющего Сохранной Казной Евгения Евгеньевича Левицкого. Благодаря ему они в полном порядке, всего 41 книга, со всеми даже не вклеенными вырезками: я их лично сейчас видел и пересчитывал. Немедленно из Сохранной Казны я поехал к Наркомфину Сергею Егоровичу Чуцкаеву, секретарем у которого служит Елена Максимовна Ллойдина, и обратился к нему с просьбою выдать мне эти книги для пересылки Вам. Без его разрешения, конечно, Е. Е. Левицкий этого сделать не мог. Чуцкаев отнесся к этой просьбе очень сочувственно и сказал мне, что выдаст это разрешение, если на это будет согласие Наркома по просвещению Анатолия Васильевича Луначарского. Я от него же телефонировал Луначарскому, но его уже не было дома, и до поздней ночи его домой не ждут. В Комиссариате его тоже нет. До завтра придется отложить это дело, а завтра -- Сочельник, и все присутственные места закрываются до понедельника 10 января. Луначарского я увижу, конечно, завтра же и надеюсь, что на мою просьбу отказа не встречу. Таким образом, в понедельник 10 января, я надеюсь и на то, что все книги будут уже у меня.
   Только сегодня я вздохнул свободно после двух дней невероятной тревоги. Не знаю, как и благодарить Ллойдину за ее помощь и своевременное извещение. Как раз перед Новым годом я недели полторы был сильно болен, но перед этим я звонил к ней около половины декабря, когда она была в отъезде. Последний раз я с ней сносился около первых чисел декабря, и тогда все обстояло благополучно. Мне не удалось точно узнать, когда произошло это вскрытие -- да кажется, это и вообще сделалось внезапно, в силу какого-то особого распоряжения обо всех еще не открытых сейфах. Но все хорошо, что хорошо кончается. Когда я пересчитывал и перелистывал Ваши записки, я испытывал такое чувство, какое испытывал бы при пересмотре найденных своих собственных.
   Вот теперь есть одна опасность, которой надо избежать во что бы ни стало! Существует, как мне сказали Чуцкаев и Левицкий, декрет Совнаркома[cxix], по которому все рукописи, вынутые из сейфов, подлежат к сдаче в Народный Комиссариат по просвещению, т. е. -- в распоряжение Луначарского. Я не сомневаюсь, что Луначарский не откажет в выдаче Ваших записок мне на руки, но около него группируются разные мародеры по театру, которые могут, если дело получит огласку, отговорить его от передачи их в Ваше распоряжение и захотят сами использовать их материал. Поэтому необходимо во что бы то ни стало придать делу как можно меньше огласки и провести его быстрее. К счастью, здесь Шаляпин, с которым пока я виделся мельком, в нашей бывшей конторе, 31 декабря, но говорил с ним, еще не имея извещения о выемке записок, о необходимости их вынуть и перевезти к Вам. Если завтра, в Сочельник, Луначарский затруднится мне выдать это разрешение, я немедленно снесусь с Шаляпиным, и мы вдвоем сделаем, надеюсь, то, что может не удаться мне одному. 8-го, в субботу, мы с ним участвуем в одном и том же концерте. Это будет на второй день Рождества. После этого концерта я с ним и переговорю, так как мы оба приглашены вместе ужинать к устроителю концерта. Там же, предполагаю, будет и Луначарский.
   В сущности, от вскрытия сейфа положение, по-моему, изменилось к лучшему: книги находятся в ведении Левицкого, с которым мы знакомы 39 лет, человека, любящего театр и знающего Вас. Отношение его к делу очень сочувственное. Таково же отношение и Чуцкаева благодаря Ллойдиной. В кладовых Сохранной Казны нет опасности -- по крайней мере, меньше опасности в пожарном отношении, чем где-либо. Теперь вся задача -- поскорее получить записки и передать в Ваши руки. Это, я думаю, лучше всего сделать через Федора Ивановича, который в половине января, кажется, возвращается в Пбг.
   Невероятная трудность сношения с Петербургом заставляет меня думать, что это письмо Вы получите не раньше 8 -- 10-го. Если у Вас будет возможность, соединитесь со мной по телефону (мой телефон -- 93-08) или в понедельник, 10-го, между 6-ю и 8-ю часами, или во вторник, 11-го, между 9-ю и 11-ю часами утра. Я Вам сообщу все, что к тому времени будет сделано. Может быть, хотя навряд, понадобится даже Ваш приезд сюда. Но, повторяю, вряд ли. Все, что можно, я сделаю. Главное -- записки целы.
   Примите и не откажите передать глубокоуважаемой Гурли Логиновне мои сердечные поздравления с наступающими Праздниками и горячие пожелания провести будущий год легче и благополучнее прошлого. Жена и все мои шлют Вам приветы и благодарность за память.
   Душевно и неизменно Вам преданный

А. Южин

21

15 января 1921 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Большое и сердечное Вам спасибо за Ваше обстоятельное и подробное письмо, которое меня так успокоило. Получил я его только вчера, а потому, конечно, не мог в условленное Вами время переговорить по телефону. Да я думаю, это и не важно. Главное, что записки целы и сохранны и находятся в ведении человека, отдающего себе отчет, какой это долгий труд и результат двадцатилетней неустанной работы. Что бы ни было, важно, что они избегли пока огня или мусорной ямы. Мне же теперь, после того как я шесть месяцев пишу воспоминания, они стали еще дороже и интереснее, ибо, повторяю, это не просто Театр, а история жизни почти четверти века. Я очень привязался к новой работе и с ужасом все думал, а что, как первые тома разберу, и остальное придется писать на память без ссылок на документы и без точного обозначения времени и места действия. Это уже совсем другая работа и гораздо менее ценная. Рад очень, что вверил эту заботу именно Вам, без Вашего бы содействия ничего не вышло бы. Вы видите, что, несмотря на мои три письменных заявления, я ни одного не получил ответа. Да и кого это может интересовать, это не золото, не серебро и не камни. Мне при настоящих условиях очень трудно приезжать в Москву, надо как-нибудь обойтись без моего присутствия. Я бы мог, если это понадобится, выслать доверенность Коровина с правом мне передоверить, но и это я боюсь делать по почте, ибо письма, говорят, зачастую затереваются. Я думаю, конечно, самое лучшее, если Шаляпин их привезет <...> я думаю, что Федор это постарается сделать, ибо это и в его интересах -- о нем много написано того, что он и сам забыл и не записал. Что касается Вашего участия, то еще раз благодарю, но этим еще не ограничиваюсь, ибо все же надеюсь этот труд постепенно с Вами прочесть и исправить. Я в деле издания вообще мало сведущий, и мне важны многие указания человека, в этом деле опытного. Тем более, что все это не к спеху. Ранее двух лет, а может быть, и более, я с этим трудом не слажу. Теперь за отсутствием трамваев приходится ходить в город пешком ежедневно, так что времени для работы остается не много, да и на 62 году не так уже много физических сил. Моральных хватает, я по-прежнему духом бодр, но тело уже не прежнее. А как интересно писать, как я по вечерам все забываю и отдаюсь прошлому, как воскресает понемногу все пережитое и перечувствованное. Сколько было искренней веры в необходимость именно так работать, как я работал. Впрочем, результаты налицо, лучше ведь еще не сделали другие, да и сделают ли?
   Вы знаете, кто выходит по воспоминаниям и документам очень трогателен -- это Князь С. М. Волконский. Я даже собираюсь ему написать, что сам не знал, как я его полюбил за его прямоту, искренность и полнейшее отсутствие зависти, за искреннее сочувствие моим горям и удачам, необыкновенное безграничное доверие, тонкость понимания того, что я переживал, когда он мне (его подчиненному и заместителю) и моей жене первый раз показывал квартиру[cxx]. Это был экзамен, который он блестяще выдержал. Теперь все это еще яснее обрисовалось при перечтении всей нашей с ним переписки. Это не чета Ивану Александровичу Всеволожскому[cxxi], старавшемуся топить его, своего племянника, им же рекомендованного, за то, что он осмеливался свое суждение иметь. Я думаю, что и Князь Сергей Михайлович совсем не подозревает, сколько я о нем передумал, как я его ценил и как я его теперь за прошлое полюбил. Скажу даже больше, это самая яркая встреча во всей моей жизни благородного начальника-товарища. В нем оправдались мои ожидания и вера в людей. Не правда ли, и Вы удивитесь всему, что я пишу, тем более, что лично Князю Сергею Михайловичу я ничего подобного не говорил, -- да я и не экспансивный человек. У меня все складывалось в архив, не было времени разобраться. А теперь, как рядом факты стали на бумаге, -- я сам поражен. Очень бы хотел все это ему не только сказать, но и указать со счетом в руках на его благородство и наивный, совершенно не чиновничий взгляд на службу и совместную работу. Взгляд, который мне всегда был особенно дорог и который вполне я только в нем встретил за всю свою жизнь. Когда Вы познакомитесь с моими записками, Вы почувствуете то же самое. Волконского не поняли -- этому мешал его дилетантизм, в котором он не отдавал себе ясного отчета сам. Но в этом, с другой стороны, было много милого и наивного. Это его ахиллесова пята, но кто же какой-нибудь пяты не имеет. Ну, разболтался. Если встретите Князя Сергея Михайловича, сердечно ему поклонитесь. Он все-таки раз должен узнать, как я его люблю и ценю <...>

В. Теляковский

22

20 января 1921 г.

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич!

   До сего дня я не получил ответа на мое заказное письмо Вам от 5 января, и Вы мне не телефонировали ни 10-го, ни 11-го, чтобы узнать дальнейшую судьбу рукописей. Из этого я заключаю, что или мое письмо (расписка за No 519) Вами вовремя не получено, или Вы не добились телефона.
   Восьмого, в субботу, я виделся с Ф. И. Шаляпиным на концерте, и 9-го, в воскресенье, мы съехались в Большом театре, где был А. В. Луначарский. Как я и ожидал, моя просьба выдать мне Ваши рукописи не встретила с его стороны препятствий: в понедельник, 11-го, я был у него и он выдал мне бумагу, по которой Наркомпрос (Народный комиссариат по просвещению) поручает мне получить эти рукописи, а кроме того -- написал мне записку, по которой я имею право передать их Вам "для обработки на предмет издания наиболее интересных частей". Эта приписка гарантирует не только меня, но главным образом спокойствие Вашей работы: Вы всегда можете опереться на это разрешение при всяких возможных случайностях.
   По получении этой главной бумаги начались мои мытарства по Комиссариату финансов, в ведении которого состоит бывшая Ссудная Казна, в ней самой, в Рабоче-Крестьянской инспекции, виза коей необходима на всякой бумаге о выдаче, хоть бы и с разрешения двух Комиссаров, как это было в данном случае, и т. д. Утомлять Вас всеми перипетиями этих трепок я не стану, но должен сказать, что как на зло дело задержалось и тем, кроме обычной волокиты из инстанции в инстанцию, что как раз 5 января сменился Комиссар Чуцкаев новым -- Альским[cxxii].
   Как бы то ни было, сегодня, в четверг 20 января, мы с Машей, нашей горничной, привезли на салазках мешок, наполненный 40 Вашими тетрадями. Признаюсь Вам, я только сейчас вздохнул полной грудью и пишу это письмо, поглядывая на драгоценный мешок, лежащий за книжным шкапом в моей спальне. (Кстати, Е. Е. Левицкий сообщил мне, что книг не 41, а 40; 5-го при беглом подсчете он ошибся на 1. Не имея от Вас точных указаний, сколько их было, я проверить этого не мог. Но он показал мне и препроводительную накладную из сейфовой Комиссии, где указано число -- 40).
   Теперь последний вопрос -- как Вам их переправить? Во вторник, 18-го, я ужинал у Шаляпина и спрашивал его, не возьмется ли он доставить Вам этот деревянный ящик, в который я их упакую? Он согласился, но мне необходимо Ваше указание -- хотите ли Вы иметь их у себя этим путем или приедете за ними сами? Во всяком случае, я очень бы просил Вас возможно скорее их взять от меня, так как я панически боюсь пожара и всяких случайностей. Но до Вашего письма об этом я ничего решать не могу. Федор Иванович уезжает 28-го (кажется). Надо всеми силами постараться дать мне знать до 27-го, как мне поступить.
   Тороплюсь отправить это письмо, сердечно Вас поздравляю с благополучным исходом и прошу принять от меня и жены сердечный привет.
   Высокоуважающий Вас и неизменно Вам преданный

А. Южин

23[cxxiii]

30 января 1921 г.
Петроград

Дорогой Александр Иванович,

   Не знаю, как Вас благодарить за все то, что Вы постарались сделать, чтобы получить мои книги. Очень извиняюсь за все те хлопоты, которые Вам доставил этой опекой моих интересов. Хотя мне не так совестно, ибо дело это касается не одного меня <...> Первое письмо Ваше с надеждой на получение получил столь поздно, что не мог успеть говорить с Вами по телефону. Да по правде сказать, и не очень хотелось. Оставаться предпочитал перед запечатанным письмом, боясь его вскрытия -- а вдруг неудача? Лучше подождать, когда само откроется. Знаете это чувство? Вот, получив второе, я и успокоился. Второе письмо, из которого я узнал, что пилигренаж с салазками окончился, и Маша вместо лошадки подкатила с грузом к подъезду, и книги внесены в памятную мне по прошлому году спальню, я вздохнул свободно. Побежал сейчас же на телеграф (вчера, 29 января, я получил второе письмо от 20 января), чтобы Вам сообщить, что письмо получил и прошу передать книги Федору для доставки мне и сердечно благодарю. Оказалось, что у нас на Каменноостровском телеграф не действует -- надо идти на Главный, а это верст 6 от меня. Но я вспомнил, что в моем заказном Вам письме от 18 января[cxxiv], которое Вы, вероятно, теперь уже получили, я писал, что хорошо бы было, если Шаляпин возьмется мне эти книги доставить, так что мое решение Вам уже известно <...>

[В. Теляковский]

24

5 мая 1921 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Давно собирался Вам писать, но, будучи уверен, что Вы по случаю наступивших праздников будете мне писать и, может быть, будут специально затронуты вопросы, Вас в настоящую минуту интересующие, я дождался Вашего письма, которое только сегодня до меня дошло <...>
   Очень рад был узнать из Вашего письма, что у вас все благополучно и что Малый театр опять открыт, и открыт с подобающим ему репертуаром[cxxv]. Все эти подробности и детали мне теперь особенно интересны, когда я уже целый год живу прошлым и перебираю в памяти и на бумаге все причины и следствия театральной деятельности конца XIX и начала XX столетия. Сколько имел я опыта вникать записывая в причины: как постепенно незначительное явление или факт порождал целую нить последствий, и как, в сущности, все имело причину, и как все ясно и понятно, когда факты подобраны в порядке и поставлены в последовательности. На днях я окончил московский период, то есть 1898 -- 1901 года, и перешел на сезон 1901/02 года[cxxvi], когда запись касается и Москвы, и Петербурга в более широком масштабе и с более отдаленной точки от театров и более близкой к высшему, не только Российскому, но и мировому Театру. Ибо, в сущности, вся трагикомедия высшая есть тот же Театр -- с теми же артистами, режиссерами, управляющими и директором. И в мировой истории есть свой репертуар со всеми его достоинствами и недостатками. Та же борьба, то же удовлетворение часто своего собственного самолюбия, то же желание играть не пьесу, не ансамбль, а свою собственную роль, и та же боязнь более талантливого дублера. Те же громкие фразы об общей пользе и общем деле <...>

В. Теляковский

25

11/24 июля 1921
Москва

   От всей души, горячо, горячо поздравляю Вас, высокоуважаемый Владимир Аркадьевич, с днем Вашего Ангела. Дорого бы дал сделать это лично, хоть часок посидеть с Вами и послушать Ваших воспоминаний, о которых на днях мне Шаляпин говорил, что они полны живого интереса. И была у меня надежда побывать в Пбг., но теперь и думать об этом нечего: приходится без отдыха играть или участвовать в этих бессмысленных концертах изо дня в день, а все остальное время убивать на данаидину работу -- лить в бездонную бочку ни к чему не ведущего управления Малым театром целые ушаты последних остатков сил и энергии, чтобы бочка совсем не рассохлась. Но и это мне уже невтерпеж, несмотря на мою природную настойчивость. Не могу Вам выразить, до чего я устал, а в то же время все увеличивающаяся семья из близких людей не дает права подумать не только о временном отдыхе, но и пожелать вечного...
   Эти грустные строки написались сами собой, и я прошу Вас простить меня за то, что, я, может быть, омрачаю ими день Вашего Ангела.
   Вы поймете, почему я называю мою работу работою Данаид. И в нормальное время трудно согласовать интересы театра с интересиками его разнообразных работников, -- Вы это знаете лучше меня. А теперь, когда исчезла почти всякая возможность поднять энергию обессиленных и изголодавшихся, да к тому же -- неуравновешенных и неустойчивых людей, работа эта не ведет ни к чему. На все попытки установить какой бы то ни было деловой и строгий строй закулисной жизни встречаешь в лучшем случае пассивное и лишенное какого-либо горения отношение к делу. Да и невозможно его требовать: растерялись и ушли только в селедку и черный паек и более сильные и устойчивые организмы, чем театральные. О грядущей зиме страшно подумать... И вот эти тяжелые мысли, от которых почти сна нет без усыпительных средств, еще уцелевших в прежней домашней аптечке, волей-неволей надо скрывать под маской не только спокойствия, но подчас веселости, которой в душе нет и следа. Да, в такие годы легче всего тому, кто имеет возможность и право уйти в свою раковину.
   Искренне поздравляю глубокочтимую Гурли Логиновну и еще раз от всего сердца желаю Вам, искренне любимый Владимир Аркадьевич, сохранить ту твердость духа и мужество, без которых в наше время не прожить.
   Неизменно Вам преданный

А. Сумбатов-Южин

26

16/29 июля 1921 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Сердечно благодарю за память и поздравление и прошу принять благодарность Гурли Логиновны. Очень был рад получить от Вас письмо, но недоволен Вашим настроением. Я еще понимаю, что Гликерия Николаевна пишет в минорном тоне[cxxvii] -- ее мучает и изводит физический недуг. Болезнь вещь скучная и непоэтичная, к тому же вас все время изводит. Вы, кажется, здоровы, и за это одно надо благодарить Бога. Все остальное в нас и от нас зависит, и падать духом не следует. Я, напротив, чем дальше, тем более чувствую себя бодрым. С селедками и фасолью я уже давно примирился, ибо ел и баланду, и зеленый лист капусты, да в общем не все ли равно -- качество перерабатываемой нами пищи оценит все тот же огород. Все это только через нас проходит и уходит, и все это постольку необходимо, поскольку нужно поддерживать огонь в нашем газогенераторе, необходимом для поддержания жизни, без которой бы наш дух и духовная сущность не могли бы существовать -- это ведь главное. А при нынешних условиях жизни, по-моему, дух и духовная жизнь стали даже сильнее, независимее и крепче. Тело загнали вконец, и ему отведен маленький угол. Я, может быть, не совсем ясно выражаюсь, но я это отлично и ясно чувствую. Мне даже подчас бывает не только грустно, но просто смешно, и со свойственным мне юмором я могу смеяться до слез, когда узнаю о новых и новых потугах доказать, что дважды два пять. Это и раньше старались доказывать -- это и теперь стараются <...>
   Нельзя отрицать в нынешних деятелях ум и знание русского человека. Он только тогда понимает, когда его бьют в переносицу. Но прежде конфетничали и чего-то стеснялись, а теперь пробуют и делают откровенно. Надо все это переносить, потому что это заслужили. И поверьте, не унывайте -- перемелется, мука будет. И может быть, еще никто такой пользы не принес России, как большевики. Ряд опытов не пройдет без пользы, это несомненно. Это тяжело, но назидательно, а то уж очень много накопилось последнее время теорий -- без применения на практике. А теория заманчива и много обещает, и одним рассуждением ее не опровергнешь. Как ребенку трудно объяснить качества огня, пока не сунет руку. А мы были детьми и с огнем играли -- а теперь, как обожглись, пищим <...>

В. Теляковский

27

21 января 1922 г.

Многоуважаемый Александр Иванович,

   Очень был обрадован сегодня получить от Вас длинное интересное письмо, напомнившее мне прежние доклады о состоянии Малого театра. Е. Турчанинова была настоль любезна, что сама занесла Ваше письмо[cxxviii] и этим доставила мне удовольствие вспомнить времена моего пребывания в Москве и ее игры в Новом театре. Сколько было тогда надежд, волнений, разных проб, созидания и веры в расцвет Театра. Правда, не все удавалось, делались ошибки и промахи, но каждый новый год давал новые надежды, и казалось, все идет вперед. Каждый знал, зачем он работает, и каждый ждал перемен к лучшему. Теперь картина изменилась. Все больше сообщают о переменах к худшему, о потерях среди артистов, о падении интереса к настоящему Театру и о поисках восстановить не настоящую театральную деятельность, а нечто рядом -- мало имеющее общего с искусством. Вам честь и слава, что Вы еще хватаетесь за обломки и стараетесь удержать Театр, а в особенности репертуар на поверхности <...>
   Предстоит еще трудное время нам всем переживать, но на многое открываются глаза, и кто знает, может быть, все эти страдания принесут всем нам большую пользу и не скоро забываемый опыт. Лично про себя скажу, что духом не падаю, а умеренная пища и пренебрежение к потребностям тела дали возможность много думать, разбирать и анализировать современное состояние.
   Я по-прежнему погружен в свою работу. Проработав с вами со всеми около 20 лет добросовестно и внимательно, наскоро все записав и отметив, я теперь, перебирая весь накопившийся материал и сортируя его, прихожу к самым неожиданным выводам, настоль интересным, что так и тянет все это издать и поделиться с другими, кому близки интересы искусства вообще и Театра в особенности.
   Двадцать лет я неустанно следил не только за жизнью Театра, но за жизнью даже отдельных членов театральной семьи. Как все это видоизменялось, подвергаясь известным законам детства, отрочества, зрелого возраста и старости. Как из маленького артиста делался большой, как на него действовал успех моральный, художественный и материальный. Как сам я понемногу менялся в своих собственных воззрениях. Как многое, что я писал от себя, -- оценивая то или другое событие, -- как это теперь иногда кажется странным, будто это не я писал. Все это вместе представляет особый интерес, когда прошло известное время, и результаты получались часто не те, которые ожидались. Если бы я мог до вступления на службу в Театр прочесть что-нибудь подобное тому, что теперь пишу, я бы много сберег время для более продуктивной работы. Мне пришлось многому учиться только на практике и на примерах. Правда, эта наука вышла прочнее, но зато много на это потратил времени и на настоящее дело осталось мало.
   Ужасно жаль, что Вы так от меня далеки. Мне бы необходимо было -- до того, как приготовить окончательно мой труд к изданию, -- посоветоваться с человеком преданным и любящим Театр. Пока я разобрал 9 томов из 50. Написал 1600 страниц. Работать придется еще года 3 -- 4. А потом еще все пересмотреть.
   Вы пишете про громадные цены в Москве -- у нас не лучше. Дрова дошли до 1 1/2 миллиона сажень. Хлеб -- 12 000 рублей, картофель -- 160 тысяч пуд. Крупы -- 30 -- 40 тысяч. Масло 120 тысяч рублей фунт. Молоко 16 -- 18 тысяч бутылка. Из нашего нового содержания ничего не выходит.
   Вы мне ничего не написали про своих -- где они работают, открыли ли лавку или магазин. Как Ваши материальные дела.
   Жена очень тронута Вашим вниманием и благодарит за поздравление. Прошу Вас передать Вашей супруге и всем Вашим мой сердечный привет. Поздравляю всех с Новым годом.
   Искренне преданный и сердечно любящий

В. Теляковский

28

9 апреля 1922 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Благодарю Вас за память и поздравление, которое сегодня получил[cxxix]. Должен начать и кончить письмо одинаковой фразой: как все это, вместе взятое, надоело! Прямо мочи нет -- это одно, что бродит все время в голове. Все можно терпеть и все можно переносить, когда хотя в каком-нибудь направлении виден просвет -- но именно этого-то и не видать. Полная бездарность, топтание на месте, хвастовство, ложь и совершенно обратные результаты задуманного, ибо жизнь всегда имела и будет иметь непреложные законы, которые можно временно обходить, но не изменить. Грустнее всего постепенное, но постоянное оседание всякой культуры, добытой трудами целых поколений.
   Конечно, острый период быстро миновал, но рассасывание может продолжаться бесконечное количество времени, ибо перепутаны все отношения и некоторые исключения принимаются за правила, а правила за исключения, и когда все это должным образом разберется, совершенно неизвестно, ибо завязались тугие узлы. Кроме того, меня ужасно угнетает постоянная забота о самых скучных хозяйственных нуждах: дрова, керосин, хлеб, картофель и т. п. отнимает у вас столько физических сил, что мышление притупляется и в конце концов не живешь, а прозябаешь изо дня в день, и когда, наконец, думаешь, что все устроил и заготовил, вам приходят сказать, что для стирки мыла нет. Все это невыразимо скучно и обидно. Тем не менее я бодрюсь и очень рад, что никуда не уехал. Почти все уехавшие находятся не в лучшем положении. Ехать куда-нибудь отдыхать или жить -- совсем большая разница. Как ни плохо дома, все же вы у себя, среди своих, и убеждение, что вы все переносите вместе, дает некоторое удовлетворение и еще больше его даст, когда начнется какое-нибудь улучшение.
   Моя история подвигается, хоть довольно медленно, ибо условия работы очень затруднительны. За день устаешь от службы, а вечером плохое освещение, а теперь вот уже около 3-х недель совсем нет электричества.
   Еще раз благодарю Вас за письмо и прошу принять благодарность и привет моей жены. Очень бы хотелось Вас повидать и потолковать, а также познакомить Вас с написанным. Но, по-видимому, всякое сообщение и передвижение будет все труднее и труднее.
   Поздравляю с наступающими праздниками Вас и всю Вашу семью и желаю всего лучшего. Искренне преданный

В. Теляковский

29

4 сентября 1922 г.

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Я не уезжал в июле, но пролежал больным почти месяц, с начала июля до конца его, вернее, до половины августа. И Вам, и А. Ф. Кони[cxxx] -- двум лицам, с которыми я только и переписываюсь за эти годы, -- я задолжал письмами до бессовестности и, право, мучился этим очень.
   Началось у меня энфлюэнцей, а потом оказалось и сильное ослабление сердца и мучающий меня давно трахеит <...>
   Словом, я едва теперь, после 2-х месяцев йода и фетина, не считая прочих гадостей, в состоянии буду выступить 2 раза в начале сезона, в связи с исполнившимися 40 годами моей службы Малому театру, и беру полугодовой отпуск. Работать в сезоне я уже не в силах, все равно свалюсь к ноябрю или декабрю. С июля я уже не выступаю нигде, а ввиду того, что жить на что-нибудь надо, это не особенно удобно.
   Теперь введены 35 -- и далее -- 40, 50-летние бенефисы. Ущерба театру от этого нет, так как бенефициант оплачивает полный сбор или берет театр в день нормального отдыха, в понедельник. Так сделаю и я. 12 сентября я буду участвовать в день открытия Малого театра в "Горе от ума", день в день через 40 лет после того, как выступил там же в 1882 году 30 августа старого стиля в Чацком. Затем в ближайший понедельник 18 сентября состоится в Большом театре мой бенефис -- поставлю 3 акта "Отелло"[cxxxi] (1-й, 3-й и 5-й), благо все главные исполнители налицо и не надо делать новой обстановки.
   Затем я на 6 недель, около конца сентября, уеду в Кисловодск, оттуда -- в Тифлис до января. В январе, если хватит денег, думаю на январь и февраль съездить за границу: я получил очень выгодное предложение, относящееся к переводу и постановке "Измены" и "Цепей"[cxxxii] в Америке и Лондоне. Но без личного приезда ничего не выйдет. Пока для меня главное -- поправиться. Для этого надо здесь вполне обеспечить мою большую семью, а на Кавказе -- иметь возможность прожить независимо до отъезда за границу. То, что я там заработаю, -- уйдет на заграничную поездку.
   Отсюда мне очень трудно вырваться, но я надеюсь, что до марта, когда я думаю вернуться, без меня с делом справятся. И репертуар, и материальные планы я подготовил. Вот причина, почему я приношу Вам очень запоздалые, но такие же сердечные и горячие пожелания и поздравления с 15 июля -- днем Вашего Ангела. Меня грызла все эти два месяца мысль о том, что полная прострация, в которой я находился, да еще масса таких неотложных дел, без которых нельзя обойтись, хоть умирай, -- мешала мне писать Вам и Анатолию Федоровичу.
   Простите меня и верьте, что если хоть и 41-й, но все же активный сезон я вынужден покинуть, да еще на время расстаться с семьей, -- значит мне, действительно, круто пришлось <...>

А. Сумбатов-Южин

30

[18 сентября 1922 г.]

Дорогой Александр Иванович,

   Очень благодарю Вас за подробное письмо и поздравление, полученное мною вчера. Неполучение от Вас долго писем меня стало беспокоить. Очень рад был наконец узнать, что все относительно благополучно. Очень хорошо делаете, что едете наконец отдохнуть. Все терпимо, пока [есть] здоровье, и ничего не надо, когда его нет. Да, кроме того, и убиваться-то не имеет большого смысла. Все ведь пока сводится к немного лучше или немного хуже -- настоящей театральной здоровой жизни нет и быть не может при настоящих условиях. <...> Завидую Вам, что едете за границу, и надеюсь, что напишете мне с Кавказа или Европы. Интересно будет повидать Вас зимой по возвращении.
   На днях Ваш юбилей. Когда говорят о юбилее, я все не могу забыть Чехова. Но что делать, без этого не обойдешься, кроме того, "дитя не плачет, мать молока не даст". А Вам теперь, по-видимому, молоко-то нужно, и дай Бог, чтоб его было много и пожирнее. Я Вам написал полуофициальное юбилейное письмо и приложил отдельно, ибо, может быть, юбилейное письмо будут читать. Очень прошу Вас передать его церемониймейстеру, который будет заниматься порядком чествования, а потому и заключаю его в отдельный конверт <...>
    

18 сентября 1922 г.

Глубокоуважаемый Александр Иванович,

   Искренне приветствуя Вас в день празднования сороколетнего служения Вашего на сцене Малого театра, служения, из которого почти половина протекла совместно с временем моего управления Академическими театрами, считаю долгом Вас не только поздравить, но и засвидетельствовать, что нет среди артистов всех трупп Академических театров ни одного артиста, который мог бы, хотя отчасти, сравниться с Вами по тому громадному и постоянному участию, которое Вы проявляли к жизни Малого театра. Вы работали не только как артист, но Вы были и администратором, и режиссером, и управляющим труппой, и членом Репертуарного совета, и членом Театрально-литературного комитета, и драматическим автором, и, наконец, председателем Дирекции московского Малого театра[cxxxiii]. Не было вопроса, касающегося Малого театра, к разрешению которого Вы бы не привлекались, и не было часу дня и даже ночи, когда бы Вас не вызывали, чтобы просить принять участие в сложном театральном деле Вашего родного театра. Мое личное к Вам доверие и уважение основаны были не на личной симпатии, а на основании 20 лет совместной работы. За это время нашей совместной службы я мог Вас ценить как выдающегося артиста и сотрудника. После окончания совместной с Вами службы -- и как человека, отличительными чертами которого всегда были: благородство, прямота, такт и желание всякому сделать добро. Все мною написанное не есть только приветствие, высказываемое по случаю юбилея, а просто сущая правда, много раз мною высказанная и прежде. Сегодня ее только повторяю.
   Искренне и глубоко Вас уважающий бывший сослуживец

В. Теляковский

31

18/III/23
Москва

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   После моего письма к Вам в октябре прошлого года[cxxxiv] я уехал из Москвы, лечился до декабря в Кисловодске, так как у меня очень ослабело сердце, провел два месяца в Тифлисе и собрался за границу до конца моего полугодового отпуска, но был экстренно вызван в Москву по делам Малого театра за два месяца до окончания отпускного срока. Здесь я застал большой кавардак, теперь несколько и временно уладившийся, и смутные слухи о понесенной Вами тяжкой утрате[cxxxv]. Первые известия о ней я получил еще месяц тому назад, но не решался писать Вам, так как несколько раз подобные слухи о других лицах оказывались ложными. Только вчера, встретив кн. Гагарину[cxxxvi] вместе с Добужинским[cxxxvii], я, к большому горю, получил подтверждение этой тяжкой вести.
   Не могу выразить, как мне тяжело и больно за Вас и как глубоко я принимаю к сердцу все, что Вы пережили. Поверьте, что мое соболезнование, мое горе за Вас -- не одна обычная, шаблонная фраза. Я знал Вашу душевную близость, Вашу прочную внутреннюю связь с покойной Гурлей Логиновной и всем сердцем чувствую, какая глубокая рана нанесена этой утратой Вашей жизни и Вашим привязанностям. Единственным утешением для меня служит то, что Вы -- верующий человек и что для Вас не все кончается с телом. Искренне молюсь, чтобы эта вера подкрепила Вас и дала Вам силы на труд, который Вам должен теперь быть еще ближе и дороже, чем раньше.
   Простите меня, если я этим письмом разбередил наболевшую рану. Но я не могу удержаться от потребности высказать то, что я испытал при этой вести <...>

А. Сумбатов

32

15 апреля 1923 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Извиняюсь, что так долго не отвечал на Ваше милое письмо. Сейчас только что написал Гликерии Николаевне и, пользуясь случаем, пишу Вам, прося ее передать Вам это письмо при оказии.
   Поздравляю Вас, супругу Вашу и всех Ваших, которые помнят приезжавшего в Москву финансового инспектора, столь часто одно время надоедавшего своими посещениями. С особым удовольствием вспоминаю большой стол -- салат, пшенку и радушных, милых хозяев. Как уже все это кажется далеким, когда радовались фунту черного хлеба. А теперь и белый в рот не идет, потому что мало надежды на будущее. И я теперь одинок, чего ждать и для чего. Мое будущее не на этом свете -- "не все коту масленица". Очень я был уж счастьем избалован.
   До Вас, может быть, доходили слухи, что меня к Государственным театрам привлекали -- зовет Экскузович[cxxxviii] в Академические, только это между нами. Я согласился осмотреть пока Государственные и в течение 2-х месяцев, не принимая никакого административного места, консультировал[cxxxix]. Но ничего из этого не выходит и, по-моему, не выйдет, что я и заявил. Как дело идет, его лучше пока и не трогать, а то совсем развалится. Занимаются всем, что около Театра, но не Театром, а около оказалось больше, чем сам Театр. Это многоэтажная вавилонская башня, построенная с совершенно не театральными требованиями. Все пропитано политикой, а это так скучно в искусстве.
   Я написал длинное письмо Гликерии Николаевне, в котором излагаю мое личное мнение о Театре вообще. Увидя все опять после 5 лет, заскучал по Ромео и Джульетте. Нет и не может быть нового театра -- могут быть только новые формы. Театр стар, как жизнь, его бутафорией не надуешь. Он хотя и седой, но всегда юн, а без Ромео и Джульетты в конце концов скучен. Я считался новатором и декадентом, но это все только по части формы справедливо. Суть театра настоящего новой быть не может, как не может быть и новой жизни на этом свете. Это только кажется, что люди переменились. Они только переодеваются, но все продолжают любить, ненавидеть, ревновать, [нрзб.] и т. д.
   На днях меня просили написать несколько строк про Мейерхольда[cxl] -- напечатано это в No 14 журнала, издающегося при Государственных театрах. Может быть, не попался ли Вам этот No? Я, конечно, написал о Мейерхольде только как режиссере и очень поверхностно, ибо статья маленькая и все писать нельзя.
   Усиленно работаю над своими воспоминаниями. Веду переговоры со многими, но, вероятно, ни с кем не решусь связаться, -- надо раньше кончить все, потом оглядеться. Многое критически и с любовью написанное может показаться современникам обидным и не в том свете, как я бы хотел, а без правды полцены моим воспоминаниям. Я хочу, чтобы моя работа кому-нибудь на пользу пошла, ибо там тысячи примеров и результатов.
   Еще раз благодарю за внимание и память. Очень жалею, что Вас не вижу -- много бы рассказал.
   Искренне Вам преданный

В. Теляковский

33
Из письма Теляковского

8 мая 1923 г.

   <...> Неизменно мил ко мне здесь был все время М. Дарский[cxli] и, кто Вы думаете еще -- поверьте, не угадаете? В. Мейерхольд, посмевший громогласно в Александринском театре на своем чествовании 22 апреля[cxlii] после обращенных к нему приветствий, в том числе и от Союза работников искусств (исключившего меня в феврале месяце из Союза как бывшего сановника, занимавшего большой пост директора театров), сказать, что русский Театр и он лично именно мне многим обязан -- что и просит Головина[cxliii] мне передать за моим отсутствием. Головин сидел в ложе как автор декораций "Маскарада", который в это время шел, и к нему он обратился. На это последовал гром аплодисментов, и все сожалели, что меня не было в театре и нельзя было устроить особую овацию, к чему все стремились. Но я не был в театре и был очень рад -- так лучше. Мое исключение из Союза и именно в то время, когда стали печатать о привлечении меня к работе в Государственных театрах, считаю за высшую награду, посланную мне свыше. Упиваюсь этим угнетением, ибо оно яснее всего доказывает, что со мной надо считаться, [нрзб.] меня при прежнем режиме ругали за революционность в искусстве, теперь боятся как ретрограда. Прямо забавно и показательно. А я все тот же и теперь. И Театр для меня -- история любви Ромео и Джульетты, все остальное -- временные формы, недолговечные и всегда меняющиеся. Но политику в Театре ненавижу всеми фибрами души <...>
   Я вот теперь работаю над воспоминаниями, роюсь в этом сложном лабиринте событий и примеров, ибо цель моя не историю театров написать, а связь их с жизнью. Театр как отражение людских слабостей и жизни людей, не только артистов. Ибо эти последние не инструменты, а живые люди -- в каждом из них есть и часть публики, не всегда они на сцене и не всегда говорят умные речи выдающихся авторов <...>
   Я думаю, что мои рассуждения, заключения, может быть, и мало окажутся полезными, ибо могут быть ошибочны, но факты, которые я привожу -- громадный и, я думаю, небывалый материал для будущего историка не только театров, но и народа. Факты останутся, как нечто когда-то случившееся, и мудрый историк из них много почерпнет объяснений событий. Ибо именно моя эпоха записей особенно интересна -- вопросы некоторые поставлены жизнью ребром. Что-нибудь рано или поздно, но произойти должно. Частная жизнь каждого из нас окажется более важной или общая, в которой мы только номера, пешки. Это выяснится.
   Написал Вам длинное письмо и, хотя Вы писать не любите, но буду ждать Вашего ответа, хотя и не сейчас. Я Вам послал письмо через Гликерию Николаевну, не знаю, получили ли Вы его? Я ей писал с оказией, она через кого-то посылала мне письмо. Сообщите, получили ли Вы его.
   Лично я теперь хлопочу быть зачисленным в инвалиды труда[cxliv]. Служить довольно. Я уже 46 лет служу и чувствую, что, если буду служить, не кончу своих мемуаров. А это, как я Вам писал, считаю наиболее важным. В театре теперь работать мне не время. Я познакомился с теперешней организацией -- это все, что хотите, но не театры. Старые театры плохи, совсем нет изюминки, а новые, работающие отдельно от своих родителей, предлагают все не готовый обед, а приглашают на кухню смотреть, как пытаются что-то приготовить. Но повара из рук вон плохи, и рецепты блюд потеряны. Работать новый театр может только при старом, и если "Маскарад" в Александринском театре продолжает кормить кассу, то оттого, что Мейерхольд и Головин работали в старом театре <...>
   Из-за границы я получил за 5 лет одну посылку от многочисленных там моих артистов, и знаете, от кого -- балерины Балашовой[cxlv]. Вы, наверное, подумали о Шаляпине[cxlvi], так нет, и это понятно -- я для Балашовой никогда ничего не сделал. Ну, довольно <...>

34

5 июня 1923 г.
Москва

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Недели 2 тому назад получил через зятя моего брата Ваше дорогое и интересное письмо -- и, несмотря на горячее желание немедленно на него ответить, до сих пор не мог взяться за перо. Получение Вашего письма совпало с такой адской работой по Малому театру, которую я Вам вкратце сейчас опишу, и из этого описания Вы увидите, что помешало мне до сего дня побеседовать с Вами.
   Я еще в мартовском письме намекнул Вам, что я был экстренно вызван за 2 месяца до окончания моего отпуска сюда в Москву по делам театра. Моим отсутствием в течение 314 месяцев воспользовались для того, чтобы ввести в дирекцию Малого театра некоего молодого человека, тов. Скороходова, буквально ничего не смыслящего в театре, но взявшего на себя роль его реформатора[cxlvii]. Реформы заключались в том, что, благодаря его демагогическим приемам прежде всего, почти в корне была подорвана вся внутренняя дисциплина театра, которую удалось удержать -- правда, с большим трудом -- до текущего сезона, то есть целые пять лет, восстановлены друг против друга артистический и рабочий составы, отдельные группы и даже отдельные лица каждого из них, вызваны наружу всякие счеты, кто сколько получает, сколько работает и т. д. Надо сказать по правде, что и оставшиеся без меня четыре директора отдельных частей не сумели объединиться в своей работе: вернувшись в феврале, я застал всего одну новую постановку за весь сезон ("Снегурочку") и прошедшую только в 20-х числах марта вторую -- "Недоросль"[cxlviii]. Застал и большую запутанность в остальных частях -- во всей администрации, в заведовании имуществом и в его учете, во всех взаимоотношениях и самой Дирекции, и ее подсобных органов. Каждый из директоров на правах полного самовластия ведал своей частью и тормозил работу других. Словом, то коллегиальное управление, которое было установлено с 1917 года и во всей своей чистоте удержалось до 23-го года только в одном Малом театре в силу его "Положений" 18-го и 19-го гг., оказалось теперь, во-первых -- идущим в разрез с нынешними взглядами власти, а во-вторых -- и в самом деле непрочным, чуть только оно хотя бы временно не объединялось возглавляющим 5-членную Дирекцию Председателем. Заместитель мой (Ваш любимец Платон) более половины времени моей отлучки проболел воспалением легких, а когда поправился приблизительно к декабрю, то, очевидно, не справился с самолюбиями и честолюбиями своих товарищей. Словом, встретила меня картина печальная. И вне Малого театра, во всех учреждениях, к которым он причислен в разных степенях зависимости, ясно обозначился новый курс, по которому идут теперь все гостресты и прочие производственные предприятия, -- курс самоокупаемости и курс подчинения деятельности каждого не только директивам, но и лицам, устанавливаемым и назначаемым сверху. Благодаря тому, что с театрами нельзя все же так обращаться, как с фабрикой или даже школой, благодаря тому, что во главе Наркомпроса стоит Луначарский, человек и понимающий значение театра, и любящий его, и действительно много сделавший для его сохранения, наконец, благодаря действительно невозможному поведению т. Скороходова, -- мне удалось довольно скоро, в две-три недели, добиться, во-первых -- его немедленного устранения, во-вторых -- подтверждения "Основного Положения" до конца истекшего сезона, а значит, и полномочий Дирекции[cxlix]. Но одновременно с этим была образована Комиссия при Малом театре для пересмотра начал, на которых могла бы идти его дальнейшая работа, начиная с будущего сезона, на принципе единоличного управления и уже не выборного, а назначенного, как во всех театрах, да и везде. К концу марта эта Комиссия выработала общий порядок для всех Государственных Академических театров, по которому каждый театр управляется единоличным Директором. Затем образована еще Комиссия о пересмотре уже не внутреннего устройства каждого театра, а всего органа Наркомпроса, ведающего всеми Государственными Академическими театрами[cl]. Эта Комиссия, запутавшись в самых разнообразных течениях и -- попросту говоря -- интригах, отложила решение этой задачи до возвращения Луначарского из Сибири, откуда его ждут к 10 июня. Еще перед его отъездом, около 15 мая, закончился сезон Малого театра. Начиная с моего приезда в феврале Луначарский настаивал на том, чтобы я взял на себя эту должность Директора Малого театра. Тогда я наотрез отказался ее принять до окончания сезона. При повторном, уже категорическом предложении перед концом сезона, около 10 -- 12 мая, я отклонил его так же решительно, мотивируя свой отказ не только большим утомлением и нездоровьем, но главным образом тем, что, возлагая на директора театра всю ответственность за дело и предоставляя ему в теории решающую власть, на деле ему не дают никаких средств осуществить ни ту ни другую: ни денег, ни достаточного для задач театра имущества, ни свободы от профессионального союза, имеющего право вмешательства во всю [нрзб.] и нормировку труда, ни, наконец, точно определенного бюджета. Да еще, кроме того, первым делом нового директора было бы сокращение всего состава театра более чем на 30 %, причем не только увольняемые, но и те, кто остаются на будущий сезон, получают жалованье до 15 июня, а затем оно прекращается до 15 августа на 2 месяца для всей труппы и для 150 -- 200 человек, не оставляемых на летнее время, на которое остается около 100 всего для текущей службы и для охраны имущества. Дебютировать в роли такого Директора значит губить и себя и дело. Понятно, что я не мог взять этого на себя. Тогда Луначарский образовал опять Комиссию, которая с 16 мая заседает ежедневно и в которой я опять-таки не мог взять на себя председательство, но вынужден был принять персональное назначение непременным членом. Задачи этой Комиссии -- уяснить все материально-финансовые стороны дела Малого театра, составить твердые штаты, сократить состав, выработать сметы... изыскать средства для ведения дела. И вот третью неделю ежедневно по 5 -- 6 часов кроме работы подкомиссий идут заседания. Пришлось все бросить, кроме этой работы. И чем дальше она идет, тем яснее я вижу, что браться за дело при этих условиях немыслимо. Теперь работа близится к концу, и по ее окончании, с возвращением Луначарского, я отвечу, вероятно, полным отказом от должности. Кроме всего того, что я Вам написал, есть еще два мотива, по которым мне претит всякое управление: первый -- это то, что два моих любимых дела, актера и драматурга, страдают от пятнадцатилетнего почти в разных должностях заведования делом Малого театра, что оно мне просто опротивело, берет все силы, нервы, время -- и не дает никакого удовлетворения, потому что, как Вы пишете, Ромео и Джульетта задавлены всем чуждым искусству элементом театральной жизни. И сам-то театр последней четверти века не дает мне духовного удовлетворения: я не верю в него. И, кажется, я прав. Посмотрите, Владимир Аркадьевич, много ли уцелело от шумих, гремевших на весь мир в качестве "великих достижений", "новых путей", "озарений" и т. д.? А актер -- пропал. Автор -- пропал. Смысл театра -- свелся к служебной роли рупора, в который трубят во всю глотку то, что нужно или выгодно кому бы то ни было, кто взял этот рупор. Со времени появления Качалова я не знаю ни одного действительно крупного сценического явления, считая даже таких, как очень для меня сомнительный Чехов[cli]. Художественный театр свелся к очень изящно культивируемой оперетте, а за границу везет показывать свои пьесы и постановки времен до японской войны. Думаю, что если бы Вы увидели "Землю дыбом" или "Рогоносец" Мейерхольда[clii], Вы убедились бы, к чему пришел благодаря внутренней раздвоенности и многим другим сторонам своей художественной природы этот -- несомненно талантливый человек. Театр так называемый старый бессилен выдвинуть новые индивидуальности актера, так как драматургия замерла, если не умерла, отрешилась от жизни и реальной и фантастической, от мечты и от быта, -- и тем несомненно богатым молодым силам, которые могли бы стать актерами, не на чем вырасти во весь свой рост. А те, кто через каждое слово твердят о "традициях" и о своей "любви к театру", прежде всего забывают о том, что единственная прочная традиция того же старого Малого театра требовала "творчества, оригинальности и вечного движения вперед", а не повторения задов Щепкиных и Шумских, что крупные актеры всегда самостоятельны и никогда не подражательны.
   Второй мотив -- нет честных и убежденных помощников. Честных не в смысле воровства: такие есть, в Малом театре не воруют. Но между подлинной честностью и честностью компромиссной -- глубокая пропасть. Как в администрации я не вижу помощников, так в важном деле режиссуры не вижу режиссеров. Я наметил шесть превосходных пьес (три классического и три нового, но ценного репертуара, переводные две из них и одна -- переделка). Нет денег как следует их обставить и режиссеров -- как следует поставить.
   Что я при этих условиях могу сделать?
   Еще одно, чтобы кончить с этими мотивами. Ведь я живу своим заработком. Конечно, этот заработок слагается из ничтожного для Москвы жалованья (в истекшем году я получал как Председатель Дирекции на золото[cliii], по октябрьскому курсу 50 миллионов за золотой, около 150 рублей в месяц, а теперь, при цене золотого в 1 миллиард -- 20 рублей) и из приработка, примерно в 6 -- 7 раз превышающего жалованье: мне за отдельное выступление платят вдвое против месячного заработка в Малом театре. Семью мою Вы знаете, и она еще увеличилась. Если я возьму директорство, никакие приработки для меня уже невозможны: все время уйдет на управление. Правда, мне предлагают госмаксимум, но не могу же я как директор получать 15 -- 20 миллиардов в месяц (по Большому театру Кубацкий, Лосский[cliv] и другие получают 35, 40 миллиардов), когда главному артисту я могу платить едва 4 1/2. Чем же мне жить?
   Осложняет дело то, что вся труппа, от Ермоловой до выходного, подали мне трогательное заявление с требованием, чтобы я взял дело[clv]. Весь вспомогательный состав в иной форме обратился с тем же. Но одно дело -- просить, совсем другое -- помогать делу. Актеры -- милые, но жестокие дети. Все это Вы знаете лучше меня. Как разрешится этот вопрос -- я боюсь и думать. Здравый смысл говорит мне то, что я Вам пишу. Как повернется дело в связи с требованиями сохранения Малого театра хотя бы как-нибудь, боюсь теперь и думать.
   Вот просидел за письмом к Вам всю ночь, высокоуважаемый, поистине глубоко любимый Владимир Аркадьевич. Ответил ли я Вам на Ваше дорогое письмо с целым рядом глубоко затронутых вопросов? Конечно, нет. Заговорил Вас своими болячками и сомнениями. С каким бы наслаждением послушал Ваши воспоминания! По-моему, это драгоценная работа для разумного будущего. Только рано еще Вам уходить в прошлое, когда настоящее русского театра требует таких людей, как Вы, на деловых постах и, конечно, не второстепенных. Об этом до следующего раза или, может быть, до личного свидания. Гликерия Николаевна, у которой я был на Пасхе, без перемен: так же жива, умна и не ослабла. А вот М. Н. Ермолова, кажется, совсем сошла со сцены: она не играла ни разу и боится сцены. Примите мой самый сердечный и горячий привет и высокое уважение.
   Преданный Вам

А. Южин-Сумбатов

35[clvi]

7 июня 1923 г.

Глубокоуважаемый Александр Иванович,

   Сегодня получил Ваше милое и интересное во всех отношениях письмо. Если, с одной стороны, это не есть прямой ответ на "много глубоких вопросов, мною затронутых" в моем к Вам письме, как Вы сами пишете, то, с другой стороны, Ваше письмо есть ответ на мой главный вопрос: что был, есть и должен быть Театр. Его жизнь с известным открывающимся горизонтом вперед -- немного выше жизни. Если слишком высок, не поймут, слишком назад -- перестанут интересоваться, скучно. Все, что Вы мне пишете про Малый театр и все перипетии страстей, глупости и слепоты, разве это история Малого театра -- это просто настоящая история России <...> Вы пишете про Малый театр, а я вижу современную Россию, вижу так, как ее видел 20 лет, когда с театром имел дело и все думал: "Что есть театр?" И об этом теперь пишу -- лишь по фактам, "не мудрствуя лукаво". И выходит: Театр -- жизнь, жизнь -- Театр. И без жизни нет театра, и без театра давно уже не было [бы] жизни. Более 2000 лет он ее сторожит, из нее черпает, а она в свою очередь из него берет, ибо в нем есть запас несколько больший -- он забегает вперед, он предчувствует.
   Мы с Вами, как Вы знаете, во многом не сходились. Я Вам -- Комиссаржевского[clvii], а Вы мне -- Платона. Я Вам -- Мейерхольда или Броневского[clviii], а Вы мне всё -- милейшего Платона. Я Вам -- Рощину[clix], а Вы мне -- Саничку[clx]. Я Вам -- Жихареву, а Вы -- опять милейшую Саничку и т. д. Но когда ножом стали резать по сердцу театра, мы будем кричать одинаково от боли, ибо режут не "un théâtre", a "le théâtre"[clxi], а в этом мы уже совсем сойдемся; частные наши домашние распри прекратим, ибо у нас один общий враг, который уже бьет не по веткам, не по листьям, меняющимся каждую весну, а бьет по стволу и корням, и нам больно, да и мы видим опасность. Все эти Станиславские, Мейерхольды, мейнингенцы, Немировичи -- это листья, ветки, они способны менять контуры дерева: густоту, цвет, они прут в сторону, более или менее далеко, ибо стволы и корни прочны; соков заготовлено тысячелетиями много -- отчего не принарядиться к весне и не поразить, на один сезон, новыми причудами, новой необыкновенной тенью от вечно восходящего, освещающего и согревающего солнца... Вы пишете о себе. Борис Годунов, кажется, несколько раз отказывался от короны; Лжедмитрий, кажется, сразу согласился <...> Конечно, в каждом деле трудность состоит не столько в уничтожении своих врагов, сколько в соглашении своих друзей -- "этих милых, но жестоких детей", как Вы в письме Вашем называете актеров. К тому же Вы в письме прибавляете, что я их знаю лучше еще Вас. Нет, теперь и Вы их по драматическому театру знаете не хуже меня, а знали, действительно, хуже, пока не стояли во главе театра. Сначала Вы их знали так, как Вам это знать хотелось и было приятно, ибо Вы сами актер, а теперь Вы их знаете такими, какими они действительно есть, со всеми имеющимися и кажущимися достоинствами и недостатками <...> Вы в эту душистую банку с театральными духами давно попали, пробка закрыта, и Вам все равно не выскочить. Так уж, может быть, лучше быть руководителем, чем руководимым. Ну, это Вам виднее <...>
   Очень умно и на редкость метко Вы в письме своем о моей работе над воспоминаниями написали: "по-моему, это драгоценная работа для разумного будущего". Это очень верно, а главное, для меня лестно, и я в самом деле постараюсь себя утешать, если работа моя не будет оценена, что я написал для "разумного будущего", и если настоящее ее не оценит, следовательно, не я, не моя работа неразумны, а оно, настоящее, неразумно. Видите, как ловко я Ваши слова приложил к себе. Тоже ведь не глупо!!!
   Еще раз большое Вам спасибо за письмо, а о бессонной ночи не жалейте, еще будет нам время спать, когда в ящик нас положат -- отдохнем вдоволь и навсегда.
   Сердечный и искренний поклон всем Вашим, меня помнящим. Всего хорошего.
   Искренне Вас любящий и преданный

В. Теляковский

    
   Хотел бы получить лишь два слова ответа -- "получил -- прочел -- согласен или нет".

36

20 июля 1923 г.
Москва

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Недели три с половиной назад получил Ваше дорогое письмо -- около 25 июня в ответ на мое огромное письмо к Вам. Ваше было помечено на самом письме -- 7 июня, а на конверте стоял Пбг. штемпель 22 июня. Что это значит, и задержалось ли Ваше письмо у Вас или еще где-нибудь -- не знаю. <...> Пришлось через силу и в очень тяжелых условиях взять на себя то, что до сих пор делилось между пятичленной дирекционной Коллегией. С первого июля я вступил в обязанности единоличного Директора Малого театра. Правда, благодаря тому, что последние пять лет я был Председателем Дирекционной Коллегии, я был в курсе всей механики. Но большая часть тех отдельных дел, которые находились в руках отдельных же директоров (художественной, постановочной, административно-финансовой и хозяйственной частей), требовали большого пересмотра, и теперь я целыми днями и ночами работаю над множеством прорех и упущений. К счастью, пока я не натолкнулся ни на один случай -- скажем мягко -- корыстных упущений или расстрат денег и имущества. Вступление мое произошло только после работ, длившихся целый месяц, так называемой Реорганизационной Комиссии, образованной по моему настоянию для подробного учета всего имущественного и делопроизводственного отделов. Эта комиссия заседала ежедневно 31 день и пришла к грустному выводу, что, хотя дело и велось эти пять-шесть последних лет если не вполне умело кое в чем, то, во всяком случае, -- честно (и очень скромно в сравнении с другими театрами Москвы), то все же нет возможности и при этой скромности удержать на должной высоте дело Малого театра при условии, что вместо приблизительно 650 000 трат на него (золотом) в дореволюционное время, теперь надо уложить его расходный бюджет в 13 советских триллионов в год, то есть (считая настоящий золотой 10-рублевик в круглых цифрах в полтора миллиарда) в 87 000 настоящих золотых рублей (по счету же на официальный червонный курс эти 13 триллионов из расчета 1 миллиард за 1 червонец дают все же только 130 000 настоящих рублей в год). На это надо сделать все: оплатить личный состав, сокращенный с 548 человек до 418, то есть на 20 % против прошлого сезона; оплатить все постановочные и все хозяйственные расходы, а также текущий ремонт. Отпускается же на все это в 7 1/2 раза меньше, чем в дореволюционное время (13 %). А требования выросли, а не уменьшились... И особенно к роскоши постановки. Высший оклад артиста при этих условиях не превышает со всякими "нагрузками" и пр., 63 новых руб. в месяц, приблизительно 9 1/2 миллиардов <...> Понятно, что на это жалованье если и идут в театр, то или его фанатики, или те, кто театру мало нужен. И так-то актеров настоящих надо искать с фонарем, а при этих условиях они уезжают за границу, идут в оперетту, в кинематограф, гастролируют, наконец, "прирабатывают", что волей-неволей приходится разрешать, ибо таких, которые получают 63 руб. в месяц, -- три, четыре, а затем идут все к низу и доходят до 9 и 8 руб. О ценах на отопление и освещение театра, на сукно, холст и говорить скучно. Вы их знаете.
   Я бы не писал Вам всех этих скучных вещей, если бы без них можно было вести театр. Но так как театр есть такой же отросток живой жизни, как и всякое дело, то все [нрзб.] отражается на его художественности так же, как болезнь тела на душевной деятельности организма. И уверяю Вас, что никакой Борис не хлопотал бы о таком царстве, каким является мой престол, утыканный гвоздями. Вы как-то сказали мне, когда я Вам представлял план труппы: "А. И., раз навсегда -- пусть содержание труппы и режиссуры не превышает годовых сборов. Окупайте хоть самих себя". Теперь я должен сборами окупать уже не 100, а 418 человек, да еще добавлять из сборов же на материальные расходы. Прежде государственная поддержка равнялась 60 % расходу, теперь она покрывает едва 20 %. Продолжать Ваше сравнение с Борисом и Самозванцем трудно: положение теперешнего театра не напоминает и отдаленно того прекрасного королевства, каким он был раньше. И право, не стоит для него быть Борисом, если бы даже я и был способен на его тактику.
   Я прямо говорил и труппе и Луначарскому, что я вовсе не потому колеблюсь и отказываюсь, что хочу ломаться, а потому, что при этих условиях я ничего не поделаю. Одни, актеры, письменно обещали мне всякое содействие; другие, правительство, обещали письменно же всякие денежные подкрепления. Вот с этими векселями я и принял должность. Буду ждать по ним уплаты. Не получу -- я ничем не связан, кроме того, что ведь Малый театр взял буквально всю мою жизнь с 25 до 66 лет, и без остатка. Но я не останусь в нем, как Вы пишете, "не управляющим, а управляемым". Действительно, в общем Вы правы: везде, кроме театра, лучше быть первым, чем вторым. Но, уверяю Вас, в театре у крупного актера больше власти, чем у Директора, даже в то время, когда у последнего не было под боком десяти заостренных осиновых кольев вроде РКК, месткомов, корпораций, охран труда, ячеек, общих собраний, союзного вмешательства etc. А теперь и говорить нечего[clxii]. Все-таки я должен попробовать удержать театр, насколько хватит моих сил.
   Теперь я работаю по множеству направлений -- по репертуару, обновлению труппы, по обеспечению театра средствами, по его приспособлению, в смысле починки ветхого здания, к возможно лучшим условиям работы в нем, по приисканию новых сил. К этому я только что приступил и пока ничего не могу Вам сказать, чего добьюсь. Был бы бесконечно счастлив, если б удалось представить на Ваш суд осенью каких-либо удачных достижений.
   Письмо опять растянулось и, боюсь, утомило Вас, хотя я в нем не сказал сотой доли того, чем хотелось бы поделиться с Вами как с моим учителем в деле администрации. Кроме того, оно мало говорит Вам о художественной моей программе. О ней до ближайшего письма. <...>
   На днях мы схоронили Надежду Алексеевну Никулину[clxiii]. Гликерия Николаевна все в том же положении и голова светла и умна. М. Н. Ермолова уже не может играть, но поправляется. Е. К. Лешковская выздоровела -- ей вырезали почку, и она играет по-прежнему ярко и талантливо -- увы, старух.
   Все мои шлют Вам самый сердечный привет, а я, искренне любимый и высоко уважаемый В. А., остаюсь неизменно Вашим

А. Южин-Сумбатов

37[clxiv]

29 августа 1923 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Вы уже раз оказали мне громадную услугу, спасая мой дневник и приняв к сердцу судьбу его.
   Теперь я вновь обращаюсь к Вам с просьбой, имеющей нечто общее с тем же и касающейся лично моей жизни и возможности продолжать спокойно работу. Уже 5 месяцев, как я нигде не служу, а Вы знаете сами, что значит теперь не иметь никакого притока средств. Я, однако, выхлопотал себе пенсию, но она настоль велика, что ее может хватить дня на два в месяц: я получаю около 400 миллионов!!! В здешнем Губсобесе ко мне очень хорошо относятся <...> Сознавая, что пенсия эта микроскопическая, они советуют мне просить пенсию персональную, которую могут мне дать на основании моей 47-летней службы, из которых 20 -- в театре и 5 -- на советской службе. Обещают сами об этом хлопотать в Московском собесе. А такая пенсия может быть 3 и даже больше миллиардов в месяц. Но советуют, чтобы я достал ходатайства известных в Москве людей, и, конечно, хорошо, если партийных, хотя бы одного. Особенно, говорят, хорошо бы было и от Мейерхольда.
   Он, как Вы знаете, всегда ко мне хорошо относился, и, конечно, такое ходатайство, свидетельствующее о том, что я все же некоторую пользу Театру принес, будет иметь большое значение. Вы понимаете, что мне самому писать ему не хочется. И вот я Вас очень прошу переговорить с ним по этому поводу по телефону (адрес его -- Новинский бульвар, 32, кв. 1/5. Т. -- 93-23).
   Кроме того, желательно бы иметь поддержку Луначарского, если это возможно и Вы его видите, а также лично Вашу как моего сослуживца. <...> Так что желательно три ходатайства: Луначарского, Мейерхольда и Ваше. В крайнем случае, Ваше и Мейерхольда, ибо, может быть, Луначарский скажет, что меня и мою деятельность мало знает.
   Если это Вас не затруднит, помогите устроить, и я тогда могу выдержать и не продавать за гроши мой громадный труд, -- на который есть любителей немало, но, конечно, меня припирают, зная, что я нуждаюсь, -- и я могу спокойно работать, продавая вещи свои.
   Работа моя подвигается. Я уже сдал на днях часть в издательство "Время". Это будет сначала краткий обзор листов в 15 -- 18 отдельной книжкой с заглавием "В. А. Теляковский. Театральные воспоминания. 1898 -- 1917 г.". С дневником это общего мало имеет по размерам и деталям, ибо на 300 печатных страницах мало о 20 годах можно сказать. Но на выдержку взято несколько эпизодов подробно, чтобы дать публике понять, каким материалом я обладаю. Когда я буду видеть, как книга эта пойдет, я решу и вопрос о подробном издании. Статья моя "Балетоманы" издательством задержана умышленно, чтобы выпустить ее почти одновременно недели за 2 до "Воспоминаний" -- решено выпустить в начале октября, в сезоне. Книжки эти я пришлю и Вам, и одну, я думаю, надо дать Луначарскому -- через Вас же.
   Когда Вы будете говорить по телефону с Мейерхольдом, пожалуйста, спросите, говорил ли он, как мне весной обещал, с Союзом работников искусств по поводу моего исключения из Союза как бывшего крупного администратора. Он тогда очень возмущался и хотел переговорить с центром и мне дать знать, но прошло 4 месяца, и я от него не получал никаких известий, а до этого и сам ничего не мог предпринимать. А в данном случае, будь я членом Союза, Союз бы и в пенсии за меня бы хлопотал. А теперь я "бессоюзный", "извергнутый" из среды, в которой 20 лет работал и, кажется, пользовался неплохой репутацией, не занимаясь никогда политикой <...>

В. Теляковский

   
   P. S. По дневнику разработано уже 3000 страниц -- готовы. Какого громадного интереса 1904 -- 1905 год! Много подробностей о Горьком есть, мало кому известных.
   Буду ждать с нетерпением от Вас известия. Извиняюсь за причиняемое беспокойство. Ну, я вообще в жизни редко просил, а потому, не краснея, обращался к Вам и знал, что Вы меня-то знаете хорошо. Я люблю работать по ночам, а теперь электричество так дорого -- беда, а трамвай 8 миллионов!!!

38
Из письма Южина

2 сентября 1923 г.
Москва

   <...> Как только 3-го дня (1 сентября) я получил Ваше письмо, я справился о Мейерхольде. Его нет в Москве. По слухам, он за границей[clxv], и мне не удалось узнать, когда он вернется. В тот же день я телефонировал А. В. Луначарскому, прося его меня принять сегодня, в понедельник. Сейчас я вернулся от него и спешу Вам сообщить, что он обещал дать самую усиленную поддержку, но ему надо иметь предлог для этого вмешательства в другое ведомство. Этот предлог он видит в Вашем обращении к нему, письменном, в ответе на который он напишет в Петроградский соцобес "немедленно и убедительно", как он выразился. <...>

39

18/IX/23

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Вчера, 17 сентября, я получил от А. В. Луначарского Ваше заявление в Соцобес[clxvi] с надписью: "Настоящее ходатайство вполне поддерживаю. Нарком по Просвещению А. Луначарский". Присоединяю к нему краткое свое ходатайство и завтра, 19-го, все представлю под расписку в Соцобес. Расписку пришлю Вам немедленно вслед за этим письмом, оставив у себя копию <...> ибо, по здешней манере затеривать дела, придется часто наводить справки <...>

А. Сумбатов-Южин

40

29 сентября 1923 г.

Многоуважаемый, дорогой Александр Иванович,

   Письмо это передаст Вам моя дочь Ирина Красовская, будущий профессор ботаники[clxvii]. Хотя на вид она похожа на девочку, но уже год делающая ученые доклады и ведущая переписку Института с Англиею и Америкой по ученой части. Ирина в Москве на несколько дней, командирована на выставку.
   Не знаю, как Вас благодарить за Ваше милое отношение. Письмо Ваше от 18-го получил и с нетерпением жду, чем кончатся Ваши хлопоты, которыми мне было так совестно Вас затруднять. Но положение мое может вскоре быть трагичным, ибо теперь без всякого заработка жить немыслимо.
   Благодаря тому, что я не состою в Союзе работников искусств, я не могу поступить по моей специальности на какое-нибудь место в театр или кинематограф -- даже сторожем.
   Сын мой, художник, после больших сокращений здесь в Академических театрах сокращен и оставлен на разовых, а так как денег нет, то и работы почти не дают.
   Одной продажей вещей долго не прожить, так что положение становится невыносимым, и хотя я бодр духом, но все же мне 64 года <...>

В. Теляковский

41

7/10/23
Москва

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Надеюсь, что сегодня, в пятницу, Ирина Владимировна зайдет за этим письмом.
   Я Вам на нее немного пожалуюсь: она первый раз меня не застала дома, а на все просьбы Марии Николаевны зайти и посидеть у нас или, наконец, зайти ко мне в театр повидаться со мною -- Ирина Владимировна, стесняясь и конфузясь, отказалась. Хорошо, что она повидалась с Посниковым[clxviii], который усадил ее на свое место в театре в среду ("Посадник"). Хотела быть и вчера, но не пришла, о чем Петр Павлович, которого я просил непременно провести ко мне на сцену Ирину Владимировну, и сообщил мне. Сейчас я жду ее дома и готовлю это письмо.
   Три дня назад я ездил в Соцобес, и мне сказали, что дело еще не рассматривалось. Надо Вам сказать, что там у меня нет никаких связей, поэтому вчера я просил по телефону А. В. Луначарского еще раз лично запросить Соцобес о результатах ходатайства. Он с большой охотой согласился это сделать, но сегодня я его нигде по телефону поймать не мог: он в каких-то партийных заседаниях, сегодня неуловим. Завтра попытаюсь поймать его по телефону, а во всяком случае, заеду еще в Соцобес сам. Вообще, этого дела я не оставлю, будьте совершенно спокойны. Будет сделано все, что в моих силах и средствах. Мейерхольд, говорят, вернулся, но его телефон 93-23 выключен. В театре своем (Театр Революции) он не бывает. Его лично я увижу вместе с Луначарским на концерте в Большом театре в понедельник[clxix]. Как только я что-нибудь узнаю, я буду Вам немедленно телеграфировать.
   Ирина Владимировна пришла, и я доканчиваю письмо. Я сейчас получил для меня более чем тяжелое известие -- скончался Михаил Александрович Стахович. Я в себя прийти не могу, как я ни одеревенел за эти годы. Простите мне поэтому несвязность и почерк этого письма.
   Неизменно и горячо Вам преданный

А. Сумбатов-Южин

42

9 ноября 1923 г.

Дорогой Александр Иванович,

   Сейчас только получил Вашу телеграмму[clxx]. Несказанно Вам благодарен и тронут Вашим вниманием и заботами обо мне. Не говоря уже о том, что в настоящую минуту мне это очень и очень важно в материальном отношении, но мне, кроме того, особенно приятно, что сделано это через Вас, и у меня нет того неприятного привкуса, что я к кому-то обращался к такому, к которому бы не обратился, если бы не нужда. Вы как человек чуткий и умный должны это понять. Я никогда ничего не просил, хотя вообще не считаю дурным или неблаговидным просить, но это уже в характере моем.
   Когда со временем выйдет моя автобиография, которая уже почти написана мною, Вы больше ознакомитесь со мной и моим прошлым. Такой был и мой отец, в самом расцвете своей карьеры бросивший службу только оттого, что его ученик, знаменитый в то время граф Тотлебен не так с ним обошелся, как он того, по его мнению, заслуживал, и ни уговоры Александра II, ни графа Милютина, тогда военного министра, его не убедили[clxxi].
   Жизнь моя была во всех отношениях счастлива, и я был счастьем избалован. Но зато и злобы у меня ни к кому не было и нет, ибо я даже вполне понимал, что такие-то и такие люди не могли ко мне относиться иначе, как враги, ибо мои воззрения и убеждения для них были все равно что черту крест, иначе и быть они не могли. Недаром есть французская пословица -- "все понять, все простить" <...>
   На днях ожидаю выхода моей юмористической статьи "Балетоманы"[clxxii]. Вам ее пришлю. Другая, которая выйдет отдельной книгой, -- "Краткие воспоминания. 1898 -- 1917 г."[clxxiii], -- выйдет в декабре. О большом труде еще ничего не решил. Посмотрю, что эти два сочинения скажут. Первое -- 1 1/2 печатных листа, второе -- 15 листов. А как жаль, что я не могу с Вами посоветоваться. Я писака неопытный, не знаю, так ли издаю. Но это все мелочи, главное -- большой труд. Пока написано 3 1/2 тысячи страниц и охватывает с 1898 г. по 1905-й -- меньше половины, а пишу целыми днями, как Пимен, и масса приложений. Интересны, конечно, самые мелочи и детали. Они-то и составляют "жизнь в Театре" и "Театр в жизни". Об этом я говорю и в предисловии к моему изданию, которое выйдет в декабре. Плохо все это написано или нет, но такой истории Театров никто еще не писал, да и писать не мог, ибо для этого надо было раньше 20 лет ежедневно всю шебаршу артистов, публики, печати записывать, иначе вспомнить мелочи невозможно. Ну, теперь об этом довольно.
   Как Вы, думаете ли быть в этом сезоне в Петрограде или нет?.. Хотелось с Вами о труде моем поговорить. Во всяком случае, когда это будет напечатано, прочтете, впечатление свое скажете откровенно. Мне важно это знать для моей большой работы, которую издавать надо очень и очень подумавши. Много еще есть в живых. Писать неправду нет смысла, пропускать -- нарушить общую связь, и получатся последствия без причин, а это не моя задача. Посылаю Вам письмо, а не телеграмму, ибо в телеграмме, Вы сами знаете, что пишут, и вообразите, что ее получили.
   Спешного ответа от Вас не жду, знаю, что Вы заняты. А что, скажите, тяжела шапка Мономаха? Прикиньте-ка, я ее 20 лет нес по 7-ми труппам, и в каждой по 1 или 2 Савиной, 1 Давыдов, Шаляпин, Кшесинская[clxxiv] и т. д. У Вас все хоть по 1-му экземпляру "не тронь меня", у меня был целый букет с разными запахами -- а теперь все они на страницах бумаги и меня не беспокоят. <...>

В. Теляковский

43

25/XII/23

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Примите мою искреннюю благодарность и за присланный Вами оттиск "Балетоманов", и за Вашу добрую и милую надпись на брошюре[clxxv]. Конечно, как только я отделался от дневной театральной трепки и возни, разделся и залег в постель, я начал читать отрывок Ваших воспоминаний -- и не оторвался от него до конца, так колоритно и живо встала передо мною целая картина. <...> Естественно, что, прочтя Ваших "Балетоманов", я еще больше разгорелся нетерпеливым желанием прочесть Ваши воспоминания о более близком и знакомом мне мире драмы. Думаю, что в нем немало, если и не точно таких, то очень близких по описываемым Вами закоулков -- может быть, не таких импозантных, но не менее влиявших на многие бедствия наших театров и на многие стороны его управления. И когда я об этом думал во время чтения Вашего очерка, улыбка, вызванная Вашим юмором или живостью изображения, часто сменялась морщиной между бровями. Тем более это понятно, что Вы хоть имеете право смотреть на все это -- пережитое, а мне еще, скрепя сердце и стиснув зубы, пока волей-неволей надо считаться с однородными явлениями в настоящем, ибо plus que èa change plus c'est la même chose[15].
   Что касается чисто литературной стороны Ваших приемов, то мне кажется, что на легкость и яркость Вашего пера сильно повлиял тот огромный труд, который Вы положили на разработку Вашего дневника. Во многих отдельных местах чувствуется, что эта окраска шутки или юмора, которую Вы им придаете, вырастает из совершенно невеселых настроений автора, является смягчающей подлинный смысл того, что Вы описываете, не лишая вместе с тем Ваше описание силы и колорита. Читается брошюра и с легкостью, и с неослабевающим интересом. Жаль, что это только эпизод огромной книги. Очень удачна параллель с Саломеей[clxxvi].
   Сердечно поздравляю Вас с началом. Искренне верю, что Ваш большой труд внесет много такого в театральную работу, что явится большой помощью в этом сложном деле, а в литературу -- серьезное обогащение. Примите мои лучшие пожелания на Новый год и сердечный привет от всех моих.
   Неизменно преданный Вам

А. Южин-Сумбатов

44

Было написано 15 января 1924 г.,
но задержалось до 15 февраля[clxxvii]

Дорогой Александр Иванович,

   Письмо это Вам доставит Евгений Михайлович Кузнецов[clxxviii] -- молодой человек, бывший лицеист, теперь заведующий театральным отделом "Красной газеты", тот самый, который меня понудил начать разрешаться от бремени моего писания <...>
   Написал я несколько статей небольших для редактируемого им журнала "Театр"[clxxix], заменяющего "Ежегодник Академических театров" и ныне издаваемый "Красной газетой", а в скором времени выйдет и мой том "Воспоминаний".
   Е. М. Кузнецов -- один из тех единственных людей здесь в Петербурге, который в курсе всей плодовитости моих работ, как бывших, так и настоящих. Он знаком со всем громадным количеством моего материала и хочет обнаружить в Москве мой инкогнито. А потому обратится к Вам за некоторыми советами как опытному литератору, театральному деятелю и упивающемуся теперь прелестями театральной администрации, которую Вам пришлось так искренне полюбить, что наконец Вы добились спокойного и безмятежного сна с Вашими милыми детками -- артистами.
   Пожалуйста, уделите Е. М. Кузнецову несколько минут беседы. Он Вам даст также несколько моих статей. Все они смешные и, когда Вы, насладившись вполне дневной и вечерней работой в театре, ляжете в кровать и закурите папиросу, возьмите в виде сонника мои статьи читать. Думаю, что не сразу заснете, а может быть, и напротив, заснете крепко с улыбкой на устах. Все это, что написано было, -- все это настоящая быль, мною пережитая и потому, думаю, не лишенная интереса.
   Пожалуйста, побалуйте Е. М. Кузнецова театром. Он в Москве пробудет дней десять.
   Очень благодарю Вас за Ваше милое письмо по поводу "Балетоманов". Очень рад, что первое мое произведение, написанное на седьмом десятке лет, Вам понравилось <...>
   Когда будете читать мой первый том "Воспоминаний", читайте внимательно предисловие (хотя по цензурным условиям его пришлось переделать). Я ругаю Малый театр и особенно вас, премьеров, но есть такая фраза: "И хотя ум мой и интерес особенно был занят Александринским театром, сердце осталось в Малом, в этом благородном седом старике"[clxxx]. Кто знает, кто был из этих театров прав? еще неизвестно. Эта тема длинная, и об этом надо написать много, а в общем обзоре невозможно.
   Много бы теперь я Вам мог рассказать. Рыба часто перед смертью особенно играет. Когда вся жизнь и все перечувствованное отдаляется, многое уходит вдаль и остается общий рисунок всего прошедшего. Нет уже ни слез, ни горя, ни радости, а есть созерцание сути жизни, о которой по большей части начинают думать поздно.
   Искренний и сердечный привет Марии Николаевне и всем Вашим. Дружески жму Вашу руку и остаюсь искренне Вас любящим и преданным

В. Теляковский

45

20 марта 1924 г.

Дорогой, многоуважаемый Александр Иванович,

   Давно не имел от Вас известий, несмотря на то, что с нетерпением их ждал, интересуясь знать Ваше откровенное мнение по поводу вышедших в печати кратких моих воспоминаний. Книгу мою я Вам давно уже послал, но оказалось, что мой знакомый, взявшийся ее Вам доставить, провез ее на Юг.
   Воспользовавшись поездкой в Москву Е. М. Кузнецова, я на всякий случай дал ему второй экземпляр, будучи убежден, что Вы его за неделю его пребывания в Москве примите. Поручил я ему также кое о чем с Вами переговорить. Но оказалось, что до Вас не так-то легко добраться. Секретарь Ваш, кажется Федоров[clxxxi], Вас оберегает, как настоящий Цербер, и все говорил Кузнецову, что Вас видеть невозможно.
   Очевидно, нынешние директора Московских театров стали менее доступны обыкновенным смертным, чем бывшие Петербургских, или, как ныне говорят, Ленинградских.
   Потеряв всякую надежду Вас видеть, Кузнецов отправился в Малый театр, купил себе место и думал там к Вам проникнуть -- но и это оказалось невозможным, и только перед самым отъездом Ваш секретарь ему позвонил, но у него уже был взят билет на железную дорогу и он не мог к Вам приехать и был в отчаянии.
   С Немировичем ему больше повезло, в первый же день он был им принят, получил место в театре и много с ним говорил по поводу меня и моего дела.
   К Немировичу я также Кузнецову дал письмо и получил от него ответ[clxxxii]. Немирович совсем очаровал Кузнецова своей любезностью, а Вы его знаете, он это умеет, когда хочет. Между прочим, Кузнецов говорил с Немировичем по поводу моего издания будущего. Немирович обещал переговорить с каким-то американцем, представителем издательства, находящимся теперь в Москве, а также взялся написать в Америку Станиславскому, а меня поставить в курс предлагаемых условий.
   Об этом Немирович и мне написал, советуя издавать в Америке, где платят раз в 8 больше, чем здесь.
   О "Балетоманах" Немирович написал мне много лестного и вообще думает, что записки мои будут иметь большой интерес. "Воспоминания" Немирович тогда еще не читал. Обещал прочесть и мне написать.
   В Москве Кузнецову предложили уговорить меня печатать небольшие отрывки вроде тех, что помещены были здесь в журнале "Театр", и предлагали хорошее вознаграждение.
   Но все это не так меня интересовало, как результат Вашей беседы с Кузнецовым, ибо мне хотелось знать Ваше мнение по поводу книги "Воспоминания". Я не знаю, есть ли она у Вас, ибо Кузнецов привез обратно экземпляр, который я ему на всякий случай для Вас дал.
   Теперь, конечно, очень трудно писать и надо кое-что маскировать, чтобы прошло цензуру, что много и сделано было в "Воспоминаниях". Многое недосказано, а другое вставлено, чтобы сделать общее впечатление.
   Послал я с Кузнецовым письмо и Гликерии Николаевне, но не получил от нее ответа еще и на посланную брошюру "Балетоманы"[clxxxiii], которую Вы ей послали 2 месяца назад. Я уже вообразил, что она очень плоха, ибо на нее не похоже такое долгое молчание, и я давал письмо на ее имя, прося Кузнецова спросить раньше Вашего совета, можно ли и удобно ли ему к ней ехать. И от нее я также известий не имею.
   Прождав теперь по возвращении Кузнецова три недели, решил наконец Вам написать, ибо раньше, чем что-нибудь решать, мне хотелось бы знать Ваше мнение о моей книге.
   Первое издание в одну неделю было разобрано книжными лавками и в этом отношении прошло успешно. В скором времени в газете "Новости" от 4 февраля появилась очень благоприятная рецензия[clxxxiv]. От читающей публики слышу почти от всех отзывы благоприятные. Некоторые правые шипят, как шипели и в прежнее время. Словом, все это нормально. Журнал "Жизнь искусства" выругал, но так неумно и предвзято, что составил мне рекламу[clxxxv], и многие стали после этой руготни особенно покупать книгу. <...>
   Для Америки думаю писать другое, а с главным изданием думаю не торопиться, пока не почувствую температуру современного читателя, что ему нужно, ибо, даже говоря то же самое, можно разно говорить. <...> Все это не так просто и с главным надо очень и очень обдумать, ибо целиком никогда нельзя -- как по условиям цензуры, так и при жизни действующих лиц -- писать.
   Меня все соблазняют написать книгу отдельную о Шаляпине[clxxxvi], но я пока не соглашаюсь. Много сказать нельзя, письма нельзя целиком напечатать, -- а тогда выйдет не правда, а возле. А таких о нем книг уже много напечатано.
   Я знаю, что Вам писать неохота. Но и не пишите длинно, ибо, может быть, весной или летом увидимся, и тогда я Вам покажу то, что приготовлено -- готово 8 лет. А пока напишите:
   1) Ваше мнение о "Воспоминаниях" -- дают ли они общую картину.
   2) Стоит ли писать отдельные мелкие статьи.
   3) Печатать ли в Америке. Ведь я-то остаюсь тут, значит, цензура почти та же.
   4) Что делать с Г. Н. Федотовой.
   5) Если случайно увидитесь с Вл. Ив. Немировичем, спросите его, получил ли он мое письмо <...>

В. Теляковский

46

Москва, 22 марта 24 г.

Высокоуважаемый Владимир Аркадьевич,

   Вот уж никак не ожидал от Вас обвинения в недоступности! <...> Но вот что ужасно досадно, так это то, что обе Ваши посылки мне Ваших "Воспоминаний" до меня не дошли, а Вы должны знать, как мне дорого Ваше доброе внимание ко мне и до какой высокой степени они меня интересуют. Купить их мне не удалось -- два раза пытался, и мне приносили известие, что они все разошлись. Но все же я достал их и с жадностью прочел в одну ночь. О них надо беседовать целыми часами с книгой в руке или писать шесть-семь таких листов. Ни то ни другое для меня сейчас невозможно, и я должен ограничиться только общими впечатлениями. Книга написана увлекательно, в особенности для тех, кто, как я, пережили весь этот период. У Вас положительно блестящий юмор, который проступает на каждой странице. Все, что касается Москвы, и главным образом Малого театра, меня страшно захватило. Конечно, это не полные "Воспоминания", а скорее -- их конспект. Положительно протестую против моей "грузинской хитрости"[clxxxvii]. Я, конечно, шучу: это меня нисколько не обидело, но в этой характеристике я вижу налет всего того, что Вам про меня шептали сотни моих "друзей". Их у меня и теперь не меньше. Думаю, что Вы не могли бы привести доказательств этой хитрости по отношению к чему-либо, что Вы мне поручали. Должен Вам отметить одну сторону, которой не хватает в Вашей книге. Вы почти не касаетесь критики тех художественных сторон дела, которые проявлялись во всех семи труппах Вашей Дирекции. Я прекрасно понимаю -- почему: это завлекло бы Вас так сильно в сторону, что потребовало бы многих томов. Вы предпочли дать общую картину жизни всех театров, их положения в современном "Воспоминаниям" строе, их общую характеристику -- и это Вы выполнили с огромным мастерством. <...> Теперь последнее: вот мое общее впечатление от "Воспоминаний" при их очень спешном прочтении. У Вас положительно талантливое письмо и мастерская обрисовка того, что вы хотите обрисовать. Вы с огромным тактом относитесь к лицам, о которых Вы говорите. Вы умеете выбрать то, что характернее всего в затронутом Вами явлении. На Ваш вопрос, "стоит ли писать отдельные мелкие статьи", должен по совести сказать -- "нет", если это ходячие газетные, ограниченные строками статьи: они мельчат. <...>
   Неизменно Вам преданный

А. Сумбатов

47

2 марта 1924 г.[clxxxviii]

Дорогой Александр Иванович,

   Знаю, как Вы заняты и как Вам трудно писать длинные письма, а потому особенно благодарю за полученное мною на днях сообщение.
   Вы напрасно утруждали себя объяснениями, почему сделались столь недоступны: я нисколько в этом не сомневался, что Е. М. Кузнецов сам виноват, что Вас не повидал. Тон моего письма был просто провокация, чтобы Вас заставить скорее мне написать. Я с нетерпением ждал именно Вашего мнения о "Воспоминаниях". <...>
   Несмотря на все заманчивые предложения, я до разговора с Вами ни на что не согласился. Полученная благодаря Вам пенсия, хотя и не очень большая (полного оклада ответственного работника не дают, два месяца я получал по 50 рублей, третий -- 75 рублей, а эти два -- по 52 рубля 50 копеек; говорят, со следующего будет больше, у них просто нет денег, но, во всяком случае, и это очень хорошо, и этим я очень доволен, ибо этого не ожидал), дает мне возможность за деньгами не гнаться, тем более, что за "Воспоминания" я получил около 38 червонцев, и при моих скромных всегда потребностях я совершенно удовлетворен и могу выбирать, что издавать.
   Написать же "Воспоминания" было гораздо труднее, чем кажется <...> Условия цензуры всегда претяжелые, а теперь в особенности. А "пуганая ворона куста боится", особенно когда думает еще его увидеть. Чтоб о таком перле жизни, как Театр, написать правду, надо, думаю, ехать на остров Коста-Рика, да и то там случайно найдется обиженный.
   "Грузинская" вставлена для красного словца, "хитрость" -- по убеждению, ибо без этого качества умными бывают лишь профессора математики. Удержаться же на административном посту, да еще театральном, без этого качества невозможно, в этом я убежден -- и даже не просто, а по опыту. Без этого качества скушают в год, максимум в два. <...>
   Одновременно с Вашим письмом я получил письмо от В. И. Немировича[clxxxix], который щедро наградил меня похвалами, и одна мне доставила особое удовольствие, ибо попала в самый центр моих желаний, когда я писал. Он мне писал, что, несмотря на то, что воспоминания театральные, он, читая, почувствовал эпоху больше, чем читая другие воспоминания, как, например, Витте[cxc]. Значит, вышло то, что я хотел, то есть, говоря о театре, давать жизнь, ибо это, в сущности, все равно, и когда говорят только о сцене и артистах, это не полный театр, а оскопленный.
   Курьезно, что В. И. Немирович, написав уже все письмо, не удержался, чтобы не сделать приписку. Вы-то, я знаю, на "грузинскую хитрость" не обиделись, да и обидеться не могли -- она насквозь написана доброжелательно, а Владимир Иванович, по-моему, обиделся, что я все время Художественный театр называю театром Станиславского, а этого, пишет он, "в сущности, никогда не было". Ну, это разговор длинный. Про хитрость Владимира Ивановича я сказать не рискнул. Но я совершенно согласен, что, может быть, без Немировича Художественного театра и не было бы. Костя Станиславский -- знаете его выражение -- "входил в круг", но из этого круга, пожалуй, бы не вышел без Немировича, так в кругу бы и остался. А надо еще уметь в кассе продавать билеты. Этой "хитрости" у него не было. В особенности важно это было в первые годы существования этого театра <...>
   Очень трудно было писать последнюю книгу, и в ней масса недостатков, я знаю. Примерами и фактами я набит, как фаршированный поросенок. Но которые взять в краткую книгу, чтобы дать картину, да еще при жизни моей и тех, о ком пишу, как избегнуть лягания копытом, в чем, конечно, правые меня упрекают, -- это вопрос трудный, в особенности если хотеть правды и не быть лицеприятным и не писать только, чтобы что-нибудь написать <...>
   При писании надо быть очень осторожным с людьми живыми и особенно с их письмами, которые мне писали, конечно, не думая, что они могут попасть в печать <...>
   Во всяком случае, огромное Вам спасибо за письмо, которое меня в моей работе очень ободрило. Я его с большим интересом ждал и очень рад, что именно Вам "Воспоминания" понравились <...>
   Мне передавали люди, говорившие с Луначарским, что ему очень понравились "Балетоманы". Он нашел, что "широко" написано. Интересно, читал ли он "Воспоминания"?
   Мои мелкие статьи я для Вас сброшюровал вместе и их высылаю, а также прилагаю две рецензии о "Воспоминаниях", рецензии, о которых Вам писал. Одна из них была в газете "Последние новости" от 4 февраля 1924 No 5 (83). Другая была помещена в журнале "Жизнь искусства" No 9, 1924[cxci]. <...>

В. Теляковский

   P. S. Недавно снес книгу мою графу В. Б. Фредериксу[cxcii], которому недавно минуло 85 лет. Он не ходит, сидит в кресле. Очень постарел, но выглядит относительно неплохо. Живет со своей младшей дочерью и все мечтает ехать за границу <...>

48[cxciii]
Из письма Южина

21 апреля 1924 г.

   <...> Сильно пошатнулось мое здоровье. Сердце очень устало и замучил незалеченный кашель. Целый день на ногах в самой разнообразной дневной трепке, а ночью приходится или читать десятки -- а то и больше -- почти сплошь бездарных пьес, или писать какие-нибудь срочные записки и требования.
   У театра безденежье отчаянное, но я все же пока держусь без задолженности благодаря необычайной экономии, которую приходится нагонять. Но что я буду делать летом, когда театры не будут давать молока, я не знаю и об этом-то и хлопочу, хотя покамест хлопоты мои приводят меня только к обидным объяснениям. Никогда в жизни я не думал, что между рублем и делом, которое в нем нуждается, было столько инстанций, лестниц и переходов -- в буквальном смысле задыхаешься, взбираясь по их бесчисленным ступеням.
   Прошел уже (почти) текущий сезон, и, представьте, несмотря на многое множество очень неблагоприятных условий и извне и внутри, Малый театр удержался на первом месте по посещаемости. Теперь предстоит тяжелое лето и для ликвидации прошлого, и для подготовки будущего. Думается мне, что, справившись, если доживу, со столетним юбилеем Малого театра (27 октября 24 г.), придется совсем бросить всякое управление театром и хоть на год уехать из Москвы полечить сердце вне театра <...>

49
Из письма Теляковского

23 апреля 1924 г.

   <...> Выпуск первой моей книги -- это не больше как проба. Я рискнул это сделать, а потом как-то перепугался. Мне так бы не хотелось, чтобы то, что мною выстрадано, буквально выстрадано, было бы принято, читая мою книгу, как какое-то обличение кого-то. Я ведь далек был от этого, ибо твердо убежден, что "кто раз понял, все простил". И я, когда писал, об обвинении не думал. Обвинение если и выходило, то невольно, из поступков, но если, боясь обвинения, о поступках правду не писать, не стоит и вообще писать. Мне порой даже казалось, что если бы меня самого поставили в условия рождения, жизни, воспитания, борьбы, вредных привычек, окружающих обстоятельств действующих лиц, я сам бы делал, вероятно, то же самое, ибо многое делается многими совершенно бессознательно -- так пришлось. Мы все все-таки очень мало властны над собой, в особенности в молодости и в моменты усиленной работы, усиленного стремления к тому, что считали в данное время важным и для нас интересным. Только потом, уйдя от игры на сцене жизни, начинаешь ко всему относиться более объективно -- когда, как говорит французская пословица, "вынуты булавки из игры".
   И все мне кажется, что, может быть, некоторым лицам, о которых я пишу, я дал не совсем верную окраску, ибо все написано о них давно, иногда под впечатлением свежим, и это свежее, может быть, и верное, но слишком острое. Особенно трудно писать о живых еще. И многие из них переменились, но их характеристики нельзя менять, так как тогда картина прошлого не будет верна и свежа. Контуры не подойдут и не сольются.
   Очень интересное явление и знаменательное -- посещаемость Малого театра. Это случайным быть не может. Я слишком хорошо с этим вопросом знаком. Все явления имеют причины. А причины эти гораздо проще, чем обыкновенно думают. Вообще побеждает в конце концов ведь здравый рассудок, именно здравый -- здравый, нормальный. Он наперекор всем желаниям, стремлениям и стараниям от него уйти и схорониться за придуманные ширмы обнаруживает свое veto.
   Кажется, теперь Экскузович будет касаться также Московских театров. Я его давно не видел и с ним давно не говорил. Он, впрочем, от Театра и той жизни Театра, которой я исключительно интересовался, далек. Ему эти стороны мало, кажется, говорят. Он делец. Есть ведь сорт людей, которые из всякого занятия делают особое дело -- особый род, на их взгляд, важного дела, которое очень похоже на их другие дела, даже железнодорожные. Там тоже есть служащие, финансовая часть, отопление, здания, электричество, подрядчики, касса, публика, буфеты, даже костюмы своего рода, новшества, рутина, премьеры, последние усовершенствования. Словом, все близко, как Театр, но в то же время очень далеко и совсем не то.
   Вы знаете, что было самое характерное и типичное во время моего пребывания в Театральном управлении? Это вечера, чаепития и ужины ежедневные после спектакля, как в Петербурге, так и в Москве. Где-то до 3 -- 4 часов утра спорили о Театре, и когда я теперь все эти описания вечеров сложил вместе и перечитал все, что на них говорилось, и все, что на них бывало, получилась определенная картина жизни Театра, тех постоянных вопросов, которые он, этот Театр, мне задавал и на которые ответ я искал у всех моих подчиненных, Театром интересовавшихся, будь то Шаляпин, Коровин, Вы, или Головин, Нелидов, или В. Н. Давыдов, Мережковский, или старуха Ю. Ф. Абаза[cxciv], [Л. Н.] Андреев или Куприн, Рахманинов <...>
   P. S. <...> Не забудьте впредь адрес мой писать -- тот же дом, но квартира No 2. Я живу теперь у дочери, а свою сдал.

50

18 июля 1924 г.
Кисловодск. Гранд-отель, No 105

Высокоуважаемый и дорогой Владимир Аркадьевич,

   Серьезная сердечная болезнь загнала меня сюда, откуда и шлю Вам мой самый сердечный и самый горячий привет и лучшие поздравления, как встарь. Часто и много Вас вспоминаю, сердечно любимый Владимир Аркадьевич.
   В мае у меня так стеснило грудь, что я -- дело было в Малом театре днем -- думал не доехать домой. Два месяца, однако, пришлось после этого еще по делам театра пробыть в Москве, и только к концу июня я попал сюда, где за 3 недели точно рукой сняло все недомогания. Но врачи требуют возвращения в Москву не раньше 1 сентября, иначе обещают повторение всех испытанных удовольствий. Это все проклятое дело управления. Не хочется и писать, в каких условиях теперь приходится его вести. Не знаю, как вырваться из этого ада. Но твердо решил это сделать[cxcv], тем более, что все усилия ни к чему не ведут.
   Сейчас надвигается столетний юбилей театра, и нельзя его не довести до конца. Чтобы быть кратким, довольно сказать одно: в довоенное время сборы оплачивали только труппу. Теперь на них лежит все, начиная с очистки снега до жалованья директору. Прежде был неограниченный, теперь 8-часовой рабочий день, и каждый лишний час оплачивается двойной платой. Прежде управление было одно, теперь управляют все: директор, местком, общее собрание, РКК и пр. Можно что-либо сделать? Прежде по точному расчету к сборам давалась субсидия около 300 -- 350 тысяч рублей в год, теперь -- 42 тысячи, и весь технический персонал с сверхурочными получает неизмеримо больше прежнего. И т. д. Мне удалось, однако, свести благодаря высоким сборам (до 80 %) Малый театр без дефицита на 1 июня и без задолженности. Это единственный из московских театров, ибо Большой имеет 1 миллион золотых рублей долгу, Художественный -- 1/2 миллиона и т. д., но это и стоило мне сердца.
   Что Вы поделываете? Ведете ли Вашу большую работу? Я совершенно вне курса всего, что делается за стенами Малого театра. Только Дарский мне писал, что он с Вами виделся и что Вы много работаете.
   От всей души желаю Вам сил, бодрости, душевного покоя, а главное -- здоровья и здоровья. Был бы страшно рад получить от Вас здесь одно из Ваших дорогих писем.
   Неизменно и глубоко Вам преданный

А. Южин

51

26 июля 1924 г.

   Дорогой друг и коллега по сладостям театрального управления, Александр Иванович,
   Несказанно был рад получить от Вас наконец хорошие известия. Не далее как вчера много о Вас говорил с М. Е. Дарским, который в сопровождении М. Ведринской[cxcvi] и ее мужа случайно меня вечером посетили <...> Более двух часов они у меня оставались, и я им читал и устно рассказывал о "земли родной минувшей судьбе", конечно, главным образом касаясь Театра. Все их ужасно интересовало, и, когда речь шла об артистах, которых я, конечно, выставлял такими, как они на самом деле есть, без всякой злобы, но с горькой иногда правдой и с сочувствующим юмором, они, конечно, пробовали себя защищать. Дарский все повторял: "Да вы ведь прямо неумолимый палач прошлого" <...>
   Я теперь как раз пишу о Малом театре сезона 1907/08, когда спасать Малый театр премьеры же задумали предложить В. Немировича, очень обрадовались сами, когда это не устроилось, и дело поправлять взялся свой же А. П. Ленский, и как ничего из этого не вышло, и как я решил тогда взять Вас[cxcvii]. Рассчитывая не на необыкновенные сверхрежиссерские постановки, которые, закатывая глаза и потирая виски мигрень-штифтом, обещал А. П. Ленский, ставя "Коринфское чудо" Косоротова[cxcviii] и т. п. пьесы, а просто на благоразумное комбинирование желаемого и воображаемого с возможным и реальным и с точной уплатой счетов как казне, так и публике. Идеальный театр -- это одно, реальный и казенный -- другое, а еще вполне оплаченный -- третье <...>
   Очень был обрадован, что Вы поправляетесь, у меня осталось мало людей, которыми я дорожу и с которыми охотно говорю <...>
   Вы мне от всей души желаете всего, и здоровья прежде всего. Желаю я и Вам того же самого, ибо на этой земле здоровье необходимо, чтобы быть нормальным человеком. Без этого все другое не может быть настоящим, правильным и здоровым, ибо духом мы недостаточно сильны вообще, чтобы не зависеть от тела.
   Ну, исписал я Вам немало, может быть, даже слишком много. Но я ведь пенсионер, инвалид труда, а что таковым и делать, как ни писать. Я был убежден, что если Вы здоровы, то к 15 июля напишете письмо, тем более, что не стоило нарушать 25-летнюю серию -- и я от этого выигрываю, да и Вы не в проигрыше. А славное я Вам местечко 15 лет тому назад устроил -- иметь дело с артистами!!! И управлением Театра!!! Малина... Должны меня за это благодеяние не забывать.
   Искренне любящий и преданный Вам

В. Теляковский

   P. S. Буду от Вас ждать еще известий -- Вы теперь свободны![cxcix]

Примечания

   [14] Я перешел совсем на службу Николаевск[ой] ж[елезной] д[ороги] в материальную службу -- и в банке остаюсь лишь временно.
   [15] больше перемен, меньше изменений (франц.).
   

-----

   [liii] Теляковский В. А. Воспоминания. Пг., 1924. С. 165.
   [liv] Подробнее об этом см. в кн.: Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1898 -- 1901. Москва. М., 1998.
   [lv] Сумбатов-Южин А. И. Записи. Статьи. Письма. М., 1951. С. 111, 119.
   [lvi] Теляковский В. А. Воспоминания. С. 165.
   [lvii] Младший сын Теляковского Всеволод (1894 -- 1963) -- художник-декоратор, ученик А. Я. Головина. Работал в Петроградском (Ленинградском) Малом театре оперы и бале та, в Ленинградском театре Красной Армии; в 1935 г. был выслан в Казахстан, в г. Атбасар как сын дворянина и царского чиновника. Умер в Ленинграде.
   [lviii] В сентябре 1918 г. Теляковский был арестован вторично. Единственным свидетельством этого служит фраза Ф. И. Шаляпина из его письма к И. И. Шаляпиной 22 сентября: "На днях арестовали Теляковского, и вот пришлось хлопотать об его освобождении, слава богу, выпустили, и вчера я его видел у себя" (цит. по: Летопись жизни и творчества Ф. И. Шаляпина: В 2 кн. Л., 1985. Кн. 2. С. 132).
   [lix] Дневниковая запись 3 марта 1917 г. (Здесь и далее дневниковые записи Теляковского при водятся по рукописи, хранящейся в ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, ф. 280, No 1325).
   [lx] Батюшков Федор Дмитриевич (1857 -- 1920) -- филолог, литературовед, театральный деятель. В 1917 г. -- главный уполномоченный Временного правительства по петроградским государственным театрам.
   [lxi] Дневниковая запись 25 апреля 1917 г.
   [lxii] Дневниковая запись 29 апреля 1917 г.
   [lxiii] Дневниковая запись 9 мая 1917 г.
   [lxiv] Переписка Теляковского с Гликерией Николаевной Федотовой (урожд. Познякова; 1846 -- 1925; актриса Малого театра с 1862 по 1905 г.) находится в ГЦТМ им. А. А. Бахрушина: письма Федотовой -- в фонде Теляковского (ф. 280, No 746 -- 768), Теляковского -- в фонде Федотовой (ф. 292, No 447 -- 479; здесь цитируется письмо от 9 января 1918 г., No 463).
   Теляковский был очень высокого мнения о Федотовой: "Вы и есть, действительно, самая умная, развитая, наблюдательная русская артистка" (30 июля 1924 г., No 478).
   Вскоре после февральских событий Федотова писала Теляковскому: "Мне так хотелось услышать от Вас хотя одно словечко, как Вы отнеслись ко всем нашим новшествам и что изменилось в Вашем положении. Верьте, это не просто любопытство, а искренне серьезное расположение, которое я сохраню на всю жизнь и которое, где бы Вы ни были, никогда не изменится" (это письмо от 26 марта 1917 г. за No 746 -- последнее среди писем актрисы к Теляковскому, написанное ее рукой, все последующие продиктованы ею Е. И. Большаковой и лишь подписаны Федотовой).
   На эту просьбу Теляковский живо откликнулся. В двух письмах, разделенных одним годом, он с особой откровенностью, отличающей его письма к Федотовой, делится своими размышлениями над происходящим в России:
   "<...> В России совершилось то, что совершиться должно было. Мне, давно наблюдавшему за публикой, служащими, правителями и рабочими, ясно было, что переворот неминуем, ибо так идти делу, как оно шло последние года, было невозможно, а в этом году даже уступки и перемены были бы запоздалыми. Слишком много было прямо провокации власти -- и провокации прямо нелепой и глупой. Россию вели к погибели, и чем раньше переворот, тем лучше. Кафтан власти рвался уже не по швам, а везде -- и еще немного, не осталось бы ни куска цельного. Бескровность революции лучший показатель, что ей все сочувствовали. Не мало я лично переносил трений последние года -- было невыносимо трудно <...>" (31 марта 1917 г., No 462).
   "<...> Страшное, позорное и в то же время донельзя глупое время мы переживаем, особенно принимая во внимание, что живем в XX веке. Обучались наукам, слушали профессоров, читали философов, изобрели телефоны, применили радио -- словом, развились и поумнели настолько, что совсем не научились не только жить, но и понимать назначение человека, цель жизни и пользу цивилизации. Россия, с позволения сказать, с свиным рылом по брюхо уткнулась в навоз, и ее теперь порят и будут еще пороть и палкой бить по голове, сердцу, самолюбию и постараются лишить понятия чести и долга перед Родиной <...>
   И не одни большевики виноваты. Вы только посмотрите на всех, кому попала теперь власть -- хотя бы в Малом театре, о котором Вы мне пишете -- что они разделывают во имя свободы и равенства на земле <...>
   Маски сброшены, себя обнаружили вполне -- и себя народу показали, да и народ показался. Разыгрывали революцию, а разыграли голый грабеж. На крючки брошен был червяк свободы, а когда клюнули, попали на удочку полного произвола пролетарского деспотизма <...> Главное, как глупо, как донельзя глупо <...>" (9 мая 1918 г., No 464).
   На это письмо Федотова ему отвечала: "Я так благодарна Вам за Ваши всегда мудрые, интересные письма, -- читаю, перечитываю и не начитаюсь: такое верное, яркое, мудрое определение всего происходящего" (21 мая 1918 г., No 749).
   [lxv] Южин ежегодно поздравлял Теляковского в день его именин 15 июля. Письмо от 4 июля 1917 г. в архиве Теляковского отсутствует.
   [lxvi] 4 июля 1917 г. в Петрограде произошли столкновения демонстрантов (более 500 тысяч человек) с юнкерами и офицерами, во время которых было убито 56 и ранено 650 человек. Эти события вошли в историю как Июльский кризис Временного правительства -- третий после Апрельского и Июньского.
   [lxvii] С 1879 г., по выходе из Пажеского корпуса, Теляковский служил в лейб-гвардии Конном полку, в 1888 г. окончил Николаевскую академию Генерального штаба. 2 мая 1898 г. был назначен управляющим Московской конторой Императорских театров, 7 июня 1901 г. занял пост директора Императорских театров с переменой военного чина полковника на гражданский -- статского советника (в 1903 г. произведен в чин действительного статского советника, в 1909-м -- тайного). Указом Временного правительства от 6/18 мая 1917 г. был уволен в отставку с назначением пенсии в 9000 рублей в год, позднее отмененной большевистским правительством. С 1918 по 1923 г. находился на советской службе -- финансовым инспектором отделения Народного банка при Николаевской железной дороге, при которой в 1920 г. организовал сапожную мастерскую.
   [lxviii] Теляковский имеет в виду занимаемую им до отставки казенную квартиру в здании дирекции Императорских театров.
   [lxix] 4 марта 1917 г. труппа Малого театра на собрании, созванном по инициативе Южина, подтвердила его полномочия управляющего труппой, каковым он являлся с 1909 г. 6 марта того же года приказом комиссара Государственной думы Н. Н. Львова Южин был назначен "уполномоченным комиссаром по управлению Большим и Малым театрами". 27 марта управление этими театрами было разделено, и Южин остался управляющим Малым театром на правах его директора до 1 августа.
   Подробно об организационных процессах, происходивших в Малом театре с февраля 1917 г., см.: Кашин Н. П. Исторический очерк управления Малого театра, ч. V // Московский Малый театр. 1824 -- 1924. М., 1924.; Советский театр: Документы и материалы: Русский советский театр. 1917 -- 1921. Л., 1968; Дмитриев Ю. А. Академический Малый театр. 1917 -- 1941. М., 1984.
   [lxx] Правдин Осип Андреевич (наст. имя и фам. Оскар Августович Трейлебен; 1849 -- 1921) -- артист Малого театра с 1878 по 1921 г. С 1 августа 1917 г. утвержден товарищем комиссара Временного правительства по московским государственным театрам и управляющим труппой Малого театра.
   [lxxi] 7 ноября 1917 г. общее собрание работников Малого театра выдвинуло принцип полного самоуправления, на основе которого Временная организационная комиссия под председательством Южина занялась разработкой нового Устава театра. 13 мая 1918 г. А. В. Луначарский утвердил "Временное положение", закрепляющее за Малым театром право на автономию управления в лице избираемых Совета (состоящего из пятнадцати работников театра и трех человек, делегируемых Наркомпросом) и Правления (в составе трех человек). Председателем Совета был избран Южин, членами Правления -- И. С. Платон, П. М. Садовский, И. А. Рыжов, вскоре замененный С. А. Головиным.
   О том, как непросто шел этот процесс, явствует из письма Е. К. Малиновской к Луначарскому начала 1918 г., в котором она, в частности, сообщала:
   "Малый (драматический) театр встретил нас сдержанно-приветливо. В нем два течения: крайнее правое с Южиным во главе и крайнее левое -- Правдин и сравнительно молодые артисты.
   Центр безразлично относится ко всему, кроме контрактов. С левой я весь год была в лучших отношениях. Все они, однако, относясь хорошо ко мне, очень недоверчиво относились к большевистской власти.
   Нам было заявлено весьма в ультимативной форме следующее: они восемь месяцев работали и выработали статут, кот[орый] в ближайшее время представят нам на рассмотрение. Мы примем его -- они останутся, не примем -- уйдут все.
   Легко удалось доказать, что ультиматум неуместен" (цит. по: Советский театр... С. 39).
   [lxxii] Жихарева Елизавета Тимофеевна (1875 -- 1967) -- драматическая актриса, с 1915 по 1918 г. -- в Малом театре.
   [lxxiii] Написано на почтовой карточке.
   [lxxiv] 17 апреля 1917 г. Теляковский записал в дневнике: "Не стоило делать революцию и говорить об автономии театров, чтобы дойти до назначения Правдина управляющим труппой. При самом реакционном казенном театре до этого бы не додумались. Единственная заслуга Правдина -- старость, рутина, иностранное происхождение и многими годами доказанная бездарность, кроме того, капризный, мелочный характер; противник всего нового -- вот что из себя представляет О. А. Правдин. Если Южин не человек современных требований, то Правдин гораздо ниже его во всех отношениях".
   [lxxv] Письмо Федотовой от 10/23 июля 1918 г. хранится в СПб ГМТиМИ (фонд Теляковского, гик 12672/2, ору 12303).
   "Глубокочтимый, дорогой Владимир Аркадьевич!
   Поздравляю Вас с днем Ангела, многоуважаемую Гурли Логиновну с дорогим именинником. Да защитит Вас Ваш Ангел хранитель от всех бед, напастий и грядущих ужасов!
   Много убийств на их душе, но последнее до того возмутительно, тяжело, горько, больно. До сих пор не могу опомниться и не вполне верю. А если это правда, невыносимо жаль покойного Государя! Когда же Господь покарает этих извергов!
   В мае писала Вам, не знаю, дошло ли мое письмо, в подтверждение посылаю квитанцию. Неужели Вы не бываете и никогда не будете в Москве? Это очень грустно: так бы хотелось с Вами побеседовать, сказать очень много хочется, а описать всех своих дум и мыслей не сумеешь.
   Сердечный привет Гурли Логиновне.
   Любящая вас Гликерия Федотова".
   Теляковская Гурли Логиновна (урожд. Миллер, по первому мужу баронесса Фелейзен; 1852 -- 1922) -- жена Теляковского.
   [lxxvi] Письмо написано на бланке Председателя Совета государственного Малого театра, дата проставлена на штампе бланка.
   [lxxvii] Премьера драмы А. К. Толстого "Посадник" в постановке А. А. Санина, с Южиным в роли Глеба Мироновича состоялась 22 октября 1918 г.; мольеровского спектакля в постановке С. В. Айдарова -- 19 декабря 1918 г.; "Старика" Горького в постановке И. С. Платона -- 1 января 1919 г.
   [lxxviii] Луначарский Анатолий Васильевич (1875 -- 1933) -- драматург, критик, в 1917 -- 1929 гг. -- нарком просвещения.
   [lxxix] В сезон 1918/19 г. в окраинных районах Москвы Малый театр по инициативе Правдина начал давать спектакли (иногда старые, но в облегченном оформлении, иногда новые специальные постановки), в которых участвовали лучшие актерские силы театра.
   [lxxx] Малиновская Елена Константиновна (1875 -- 1942) -- общественный и театральный деятель, с 1918 г. -- управляющая московскими государственными, с 1920 г. -- академическими театрами, одновременно в 1919 -- 1920 гг. -- член директории, в 1920 -- 1924 и 1930 -- 1935 гг. -- директор Большого театра.
   [lxxxi] Имеется в виду письмо Федотовой от 28 декабря 1918 г. (No 750):
   "Глубокочтимый, дорогой Владимир Аркадьевич!
   В течение многих лет я привыкла посылать Вам хоть несколько слов к Новому году, но сейчас я решительно затрудняюсь, с чем же поздравлять. Если будущий год будет таким же страдным, каким был прошлый, я не нахожу возможным поздравлять.
   Тем не менее прошу Гурли Логиновну и Вас принять мой сердечный привет и мою бесконечную привязанность. Всегда вспоминаю о Вас с теплым благодарным чувством.
   А теперь примите мою жалобу: за что я обречена на такую долгую ужасную жизнь и должна переносить холод и голод? Не лишайте меня Ваших прекрасных писем, которые я всегда с таким интересом жду и читаю.
   Сердечно преданная и любящая Гликерия Федотова".
   [lxxxii] Обухов Сергей Трофимович (1856 -- 1928/9) -- офицер, пытался начать карьеру оперного певца при поддержке Теляковского, принявшего его в труппу Большого театра, где он пел (под фамилией Волынский) с 1899 по 1902 г. В 1903 г. занял пост заведующего монтировочной частью Московских Императорских театров, с 1910 по 1917 г. был управляющим Московской конторой Императорских театров.
   [lxxxiii] Дата проставлена карандашом, возможно, Теляковским.
   Письмо вернулось к Южину из-за ошибки в адресе, он вторично отослал его 2 мая, сделав следующую приписку:
   "В общем на театре отзывается общее расстройство жизни: оно кладет свой отпечаток и на труппу, и на репертуар. Пьес новых, мало-мальски интересных -- ни одной, и будущий сезон предполагаю заполнить исключительно классическими: "Ревизором", который у нас не шел после Вас, "Ричардом III", "Самозванцем" Островского, "Марией Стюарт", "Фигаро", "На всякого мудреца"... По крайней мере, здоровая пища".
   Из перечисленных Южиным названий были поставлены: "Ревизор" Н. В. Гоголя (24 сентября 1919 г., режиссер И. С. Платон), "Король Ричард III" У. Шекспира (19 января 1920 г., режиссеры А. А. Санин и Н. О. Волконский), "Женитьба Фигаро" Бомарше (18 апреля 1920 г., режиссер И. С. Платон) и "Мария Стюарт" Ф. Шиллера (4 марта 1922 г., режиссеры А. А. Санин и И. С. Платон).
   [lxxxiv] "Измена" -- пьеса Сумбатова-Южина, опубликованная в 1900 г. и поставленная в Малом театре в 1903 г., в Александринском -- в 1906-м.
   [lxxxv] Южин имеет в виду Постановление Наркомпроса о реорганизации управления государственными театрами и учреждении в театрах директории, принятое не позднее конца февраля 1919 г.
   27 -- 28 февраля 1919 г. состоялось общее собрание работников Малого театра, на котором были приняты "Основные положения Государственного Московского Малого театра", выработанные комиссией в составе Южина, Правдина и Головина и утвержденные Луначарским 25 марта. По этому документу все пять директоров выбирались; слово "директория" было заменено на "дирекцию" (см.: Основные положения Государственного Московского Малого театра. М., 1919).
   [lxxxvi] Садовский Пров Михайлович (1874 -- 1947) -- артист Малого театра с 1895 по 1947 г., в 1919 г. избран заведующим художественной частью театра.
   [lxxxvii] Головин Сергей Аркадьевич (1879 -- 1941) -- артист Малого театра с 1902 г., в 1919 г. избран заведующим административно-хозяйственной частью театра.
   [lxxxviii] Платон Иван Степанович (1870 -- 1935) -- артист Малого театра с 1892 по 1899 г., режиссер с 1899 по 1935 г., в 1919 г. избран заведующим финансово-счетной частью театра.
   [lxxxix] Остужев (наст. фам. Пожаров) Александр Александрович (1874 -- 1953) -- артист Малого театра с 1898 по 1953 г., кроме сезона 1902/03 г., в 1919 г. избран рабочими и служащими заведующим по хозяйственной части театра.
   [xc] Ермолова Мария Николаевна (1853 -- 1928) -- артистка Малого театра с 1871 по 1921 г.
   [xci] Алексеева Клавдия Ивановна (1876 -- 1963) -- артистка Малого театра с 1898 г.
   [xcii] Яковлев Николай Капитонович (1869 -- 1950) -- артист Малого театра с 1893 по 1950 г.
   [xciii] Лешковская Елена Константиновна (1864 -- 1925) -- артистка Малого театра с 1888 по 1925 г.
   [xciv] Лёвшина (урожд. Чулкова) Анастасия Александровна (1870/72 -- 1958) -- артистка Малого театра с 1904 по 1922 г.
   [xcv] См. примеч. к письму 6. [В электронной версии -- 83]
   [xcvi] Речь идет о письме Федотовой от 5/18 апреля 1919 г. (No 751):
   "Глубокочтимый, дорогой Владимир Аркадьевич,
   Давно собираюсь Вам написать, но когда вспомню о Вашем бедственном положении, почувствую такую острую жалость и не нахожу слов. За что, за что мы все это терпим. Очевидно, конца мы не дождемся. Но да будет Его святая воля!
   Поздравляю Гурли Логиновну и Вас с наступающим Светлым Праздником, хотя он и не будет для нас таким светлым и радостным, каким мы привыкли встречать и проводить многие годы этот великий из праздников праздник.
   Конечно, Вы такой мудрый, Вы умеете мириться со всеми тяжелыми обстоятельствами, что я вижу по Вашим письмам, но не может быть, чтобы и Вы наконец не замучились от этих современных событий.
   Дорогой Владимир Аркадьевич, у меня к Вам есть просьба. У меня много Ваших хороших, интересных, мудрых писем, не разрешите ли Вы отдать их в Музей Академии наук, о чем у меня очень ходатайствует Бахрушин. Без Вашего разрешения я этого сделать не посмела. Если же Вы позволите, то я выберу, конечно, самые интересные, хотя они и все на редкость хороши.
   Современные события стали так тяжело отзываться на некоторых, что многие психически заболевают. А на меня Господь прогневался: я все еще живу, о чем ужасно грушу.
   Как переживает все это дорогая Гурли Логиновна? Ведь Вы оба должны страдать не столько за себя, как за Ваше молодое поколение.
   Я начала продавать мои подношения, только это и дает возможность покупать картошку по 10 рублей фунт, а пуд муки 1200 рублей -- этого и не укупишь.
   Простите, что пишу Вам такие неинтересные сообщения, но большинство теперь только этим и занято.
   Буду с нетерпением ожидать весточки, как Вы живете. А теперь шлю Гурли Логиновне и Вам мой сердечный привет и всегда буду с любовью вспоминать вас обоих.
   Бесконечно преданная Гликерия Федотова".
   На просьбу Федотовой о передаче писем Бахрушину Теляковский ответил согласием, но по неизвестной причине передача эта не состоялась. 30 августа 1924 г. Федотова в письме к Теляковскому сокрушалась: "Мне не хочется, чтобы после моей смерти остались Ваши мудрые, трогательные и прекрасные письма. Сжечь их жалко и потому решила отослать их Вам" (No 768).
   [xcvii] Вероятно, Южин имеет в виду Декрет Совнаркома об объединении театрального дела от 26 августа 1919 г. (см. о нем: Советский театр... С. 26 -- 28).
   [xcviii] Стахович Алексей Александрович (1856 -- 1919) -- адъютант московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, пайщик, член правления, актер Московского Художественного театра. 13 марта 1919 г. покончил жизнь самоубийством. Миша -- его брат, Стахович Михаил Александрович (1861 -- 1923), предводитель дворянства Орловской губернии, публицист.
   [xcix] Волконский Сергей Михайлович, князь (1860 -- 1937) -- актер-любитель, теоретик театрального искусства, директор Императорских театров с 1899 по 1901 г. В апреле 1919 г. был назначен в состав директории Государственного Большого театра, возглавляемой Вл. И. Немировичем-Данченко. 21 июля подал заявление о выходе из состава директории. Драматические курсы при Малом театре вновь открылись в октябре 1918 г. До своего отъезда из России в сентябре 1921 г. Волконский читал лекции о театральном искусстве в различных учреждениях (см.: Волконский С. Мои воспоминания: В 2 т. М., 1992. Т. 2. Родина).
   [c] Письмо написано на бланке Театрального отдела Наркомпроса. Дата проставлена на штампе бланка.
   [ci] В письме от 10/23 июля 1919 г. (No 752) Федотова, в частности, писала:
   "<...>Пожалейте Вы меня, милый Владимир Аркадьевич: еле дышу, слаба, худа, страшна -- не узнали бы -- а все еще живу. Временами нападает такая смертельная тоска, что ждешь единственного утешения -- смерти.
   Люди все изменились -- ни говорить, ни рассуждать ни с кем, ни о чем нельзя, кроме еды, да оно и понятно, когда у всех весь интерес сосредоточен на пропитании, а средств никаких хватить не может <...>"
   [cii] Шлоссер (Schlosser) Фридрих Кристоф (1776 -- 1861) -- немецкий либеральный философ, автор "Всемирной истории" в 19-ти томах.
   [ciii] 12 февраля 1920 г. исполнилось 50 лет сценической деятельности М. Н. Ермоловой. Торжественный спектакль по этому случаю состоялся 2 мая. С участием юбилярши шел 3-й акт "Марии Стюарт" Шиллера.
   [civ] Основной целью приездов Теляковского в Москву в августе и октябре 1919 г. была продажа ценных вещей и покупка продуктов, в чем ему помогала жена Южина Мария Николаевна (урожд. Корф; 1860 -- 1938). Останавливался он у Южиных: "Многоречив не буду, скажу только, что чувствовал себя у Вас, как в родной семье, и никогда не забуду Вашего ко мне сердечного отношения", -- признавался он по возвращении в Петроград 13 августа 1919 г. В свою очередь Южин на следующий день писал: "Мы все с огромным удовольствием вспоминаем наши беседы, Ваши рассказы, воспоминания, а для меня несколько дней, проведенных с Вами, были настоящим моральным отдыхом от... от всего, с чем приходится сейчас жить и сталкиваться" (No 891).
   [cv] Гоц Яков Максимович -- секретарь главного комиссара Народного банка.
   [cvi] Речь идет о дневниках, которые Теляковский вел с момента поступления на службу в Императорские театры до своей отставки (первая запись сделана 13 октября 1898 г., последняя -- 8 июня 1917 г.) -- всего 50 рукописных переплетенных тетрадей, хранящихся в данное время в фонде Теляковского в ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. Первые десять тетрадей, содержащие записи 1898 -- 1903 гг., опубликованы издательством "Артист. Режиссер. Театр" в двух книгах: Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1898 -- 1901. Москва. М., 1998 и Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1901 -- 1903. Санкт-Петербург. М., 2002.
   4 марта 1917 г. Теляковский записал в дневнике: "Сегодня утром меня кто-то вызвал к телефону и очень грубым голосом на "ты" мне объявил, что через несколько времени ко мне явится, чтобы меня опять арестовать вместе с моим дневником. Я думаю, что это угроза и провокация кого-нибудь из артистов или служащих, знавших, что я каждый день записываю. Тем не менее я сообщил об этом комиссару, который мне посоветовал дневник опечатать и приложить его письмо, запрещающее кому бы то ни было трогать дневник и бумаги, мне принадлежащие".
   Недостаток сведений не позволяет точно проследить последовательность событий, но по отдельным фактам можно предположить одно из двух: либо, еще более обеспокоенный судьбой дневников после октябрьских событий, Теляковский срочно переправил их в Москву, либо они по неизвестным причинам попали туда ранее (причем не все -- 10 первых тетрадей остались у Теляковского в Петрограде). В Москве же К. А. Коровин, пользовавшийся безусловным доверием Теляковского, поместил их для сохранности в сейф, арендованный в банке "Лионский кредит".
   На заседании ЦИК 14 декабря 1917 г. был принят декрет "О ревизии стальных ящиков в банках", согласно которому владельцы ящиков-сейфов должны были явиться в трехдневный срок с ключами; не явившихся же грозили объявить "злонамеренно уклонившимися лицами", сейфы вскрыть и хранящееся в них имущество конфисковать Государственным народным банком "в собственность народа".
   Коровин в этот момент лечился в Ялте, присланные им в Москву доверенность на имя Теляковского и ключ от сейфа попали к С. Т. Обухову, который ключ потерял. Как явствует из данного письма, попытки Теляковского получить содержимое сейфа оказались тщетными. Очередные хлопоты были вызваны новым декретом Совнаркома от 15 апреля 1920 г. "О прекращении выдачи ценностей из сейфов бывшего Народного банка и из ссудных касс" (в связи с упразднением Народного банка). В августе была образована Сейфовая комиссия (Бюро по сейфам).
   [cvii] 21 апреля Теляковский подал на имя Я. М. Гоца в Бюро по сейфам следующее заявление:

"Подано 21 апреля 1920 г.
Москва
В Бюро по сейфам
(Якову Максимовичу Гоцу)

Финансового инспектора ж. д. отд.
Народного банка
Владимира Аркадьевича Теляковского,
проживающего Петроград Улица Красных Зорь
(Каменноостровский проспект) д. 73 кв. 34

Заявление

   В ноябре 1919 года мною подано было заявление И. А. Позерну по поводу сейфа No 471, находящегося в Банке Лионского Кредита в Москве. Не получая до сих пор ответа, обращаюсь с вторичным заявлением, прилагая копию первого заявления.
   "В 1917 году художник Константин Алексеевич Коровин по моей просьбе арендовал в Банке Лионского Кредита в Москве ящик сейф No 471 на свое имя, чтобы спрятать оставшиеся у меня в Москве записки, рукописи и газетные вырезки по театру. В прошлом году ключ от этого ящика сейфа был утерян. В настоящее время вследствие объявления об обязательном очищении ящиков сейфов их владельцами -- прошу в случае взлома упомянутого ящика сейфа No 471 меня уведомить о времени взлома, дабы я мог прибыть в Москву и получить упомянутые записки по Театру. При этом присовокупляю, что никаких ценностей в ящике No 471, кроме упомянутых записок, не находится, и я имею засвидетельствованную доверенность от К. А. Коровина на право выемки содержимого из ящика No 471. О времени, назначенном для взлома ящика сейфа, прошу меня уведомить заблаговременно по месту моего жительства -- Петроград Улица Красных Зорь (Каменноостровский проспект) д. 73/75 кв. 34 Владимир Аркадьевич Теляковский, финансовый инспектор ж[елезно-]дор[ожного] отдел[ения] Народного банка при Николаевской ж[елезной] дор[оге].

В. Теляковский"

   Все вышеизложенное вторично повторяю с просьбой поставить меня в известность относительно времени и возможности получить содержимое в ящике No 471.

21 апреля 1920 г. Москва
В. Теляковский"

   (Заявление печатается по черновику, находящемуся в ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, ф. 280, No 1132).
   [cviii] Федор Иванович -- Шаляпин.
   [cix] Мария Федоровна -- Андреева (наст. фам. Юрковская, по мужу Желябужская) Мария Федоровна (1868 -- 1953) -- драматическая актриса; с 1918 г. -- комиссар Петроградских театров, с 1919 по 1921 г. -- заведующая отделом театров и зрелищ Комитета просвещения Союза коммун Северной области.
   [cx] Письмо написано на внутренней стороне складного конверта.
   [cxi] Теляковский частично пересказывает, частично цитирует следующее высказывание А. С. Пушкина из статьи 1830 г. <О втором томе "Истории русского народа" Полевого>:
   "Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада. -- Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человеч<ества> были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум ч<еловеческий>, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая -- мощного, мгновенного орудия провидения" (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М., 1949. Т. 11. С. 127).
   [cxii] Свои воспоминания о театре Теляковский писал на основании дневников, но избирая более высокую точку зрения -- давая взгляд на сезон в целом и выделяя в нем наиболее значительные события. Он довел эту работу до 1910 г. Рукопись объемом более 4500 страниц (большая часть из них -- на бланках Народного банка) хранится в ГЦТМ им. А. А. Бахрушина под названием "Мемуары" (ф. 280, No 1327 -- 1339). Уже после смерти Теляковского Е. М. Кузнецов обработал и издал фрагмент рукописи, озаглавив его "Императорские театры и 1905 год" (Л., 1926).
   [cxiii] Ежегодник -- "Ежегодник Императорских театров", издание дирекции Императорских театров, содержащее разнообразные сведения о деятельности всех петербургских и московских Императорских театров за сезон.
   [cxiv] 1 мая 1920 г. комиссия московского Совдепа осмотрела здание Малого театра и признала неотложной необходимостью приступить к ремонту закулисных и служебных помещений. Предполагалось произвести его до начала сезона.
   [cxv] МОНО -- Московский отдел народного образования; ТЕО -- Театральный отдел Нарком проса.
   [cxvi] С 9 по 11 мая 1900 г. в Ярославле проходили торжества, посвященные созданию русского профессионального театра. Теляковский присутствовал на них как управляющий Московскими Императорскими театрами; Южин в своей речи говорил о великих людях, которых дала русскому театру Волга, и в первую очередь о Ф. Г. Волкове.
   [cxvii] В Петербурге в состав Императорских театров входили четыре труппы: оперная, балетная, драматическая и французская; в Москве -- три: оперная, балетная и драматическая.
   [cxviii] Письмо написано на бланке Председателя Дирекции государственного московского Малого театра. Дата проставлена на штампе бланка.
   [cxix] Декрет Совнаркома "О прекращении выдачи ценностей из сейфов бывшего Народного банка и из ссудных касс" от 15 апреля 1920 г.
   [cxx] Описание этого эпизода см. в кн.: "Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1901 -- 1903. Санкт-Петербург". М., 2002. С. 16 -- 17.
   [cxxi] Всеволожский Иван Александрович (1835 -- 1909) -- директор Императорских театров с 1881 по 1899 г., дядя С. М. Волконского, сменившего его на этом посту.
   [cxxii] Альский А. О. (1892 -- 1939) -- заместитель наркома финансов РСФСР в 1921 -- 1927 гг.
   [cxxiii] Письмо написано на внутренней стороне складного конверта, край которого с окончанием письма оборван.
   [cxxiv] Ошибка Теляковского -- он имеет в виду письмо от 15 января.
   [cxxv] Малый театр открылся после ремонта 5 апреля. 27 апреля 1921 г. Южин писал Теляковскому: "<...> Не могу, по старой привычке, не поделиться с Вами одним отрадным со общением: удалось в 1-ую неделю дать следующий репертуар в Малом театре. 5 апреля -- Грибоедов ("Горе от ума"), 6 апреля -- Лопе де Вега ("Собака садовника"), 7-го -- А. Толстой ("Посадник"), 8-го -- Бомарше ("Женитьба Фигаро"), 9-го -- Гоголь ("Ревизор"), 10-го -- Шекспир ("Король Ричард III") <...>"
   [cxxvi] С этого сезона Теляковский занял пост директора Императорских театров и переехал в Петербург.
   [cxxvii] Имеется в виду письмо Федотовой от 11/24 июля 1921 г. (No 756).
   [cxxviii] Письмо является ответом на письмо Южина, которое тот начал писать 27 декабря и лишь 5 января передал с ехавшей в Петроград Евдокией Дмитриевной Турчаниновой (1870 -- 1963; артистка Малого театра с 1891 по 1959 г.). В нем Южин в основном рассказывал, как он решает финансовую проблему содержания труппы.
   [cxxix] В коротком письме от 5 апреля 1922 г. (No 869), спешно посланном с оказией, Южин поздравлял Теляковского с наступающей Пасхой, прибавляя: "Как бы хотелось, чтобы те пожелания, которые так и просятся на язык, осуществились хоть отчасти. Неужели так и будем жить дальше, как жили до сих пор, точно задавленные обрушившейся шахтой?"
   [cxxx] Кони Анатолий Федорович (1844 -- 1927) -- юрист, общественный деятель, писатель.
   [cxxxi] Южин сыграл Отелло в начале 1890-х гг. в провинции; на сцене Малого театра впервые в этой роли выступил 24 января 1908 г. в бенефис за 25-летнюю службу.
   [cxxxii] "Цепи" -- драма Сумбатова-Южина, опубликованная в 1888 г., поставленная в том же году в Малом театре и в 1890-м -- в Александринском.
   [cxxxiii] Южин служил в Малом театре актером с 1882 г.; входил в Репертуарный совет, учрежденный в 1901 г., нередко председательствуя в нем; с введением в 1900 г. очередного режиссерства выступал в качестве постановщика спектаклей; состоял членом Театрально-литературного комитета с 1899 по 1913 г.; в 1909 г. занял пост управляющего труппой.
   [cxxxiv] Южин имеет в виду свое письмо к Теляковскому от 19 сентября 1922 г. (No 898). В нем он благодарил его за поздравление с юбилеем: "Ваше письмо было для меня одним из самых отрадных, самых дорогих в день, когда я подводил свои итоги. Глубоко и искренне благодарю Вас за него. Это мой лучший аттестат".
   [cxxxv] 29 октября 1922 г. от воспаления легких умерла Г. Л. Теляковская.
   Теляковский, сообщая об этом Федотовой, писал 5 марта 1923 г. (No 473):
   "<...> Зная нас обоих, Вы можете себе представить, что я потерял <...> у Гурли Логиновны было для многих немало недостатков, но дело в том, что для меня особенно ценны были именно те черты ее характера, которые принято называть недостатками <...> Она, например, не была, что называется, доброй, приветливой женщиной, но была чиста, глубоко чиста и для нее существовало одно главное, это беспредельная любовь ко мне. Длилось это с 1880 года до последней минуты ее жизни <...> Гурли Логиновна для меня была не только единственная любимая мною женщина, но она была мне матерью в молодости, женщиной в зрелом возрасте, товарищем и неизменным спутником-другом всю жизнь. Первый раз я ее увидел, когда мне было 13 лет, а ей 23. Второй раз, когда ей было 30 лет, а мне 20. Третий раз, когда ей было 33, а мне 23 -- и этот третий раз определил все, т. е. и она, и я поняли, что никогда мы уже расстаться не можем. Но так как она была замужем, имела 3-х детей, а я был мальчишка, то будущность была совершенно неизвестна. Ни она, ни я, по нашим взглядам, не нарушили бы семейных уз <...> Чем все должно было кончиться, ни она, ни я даже не задавали себе вопроса. Ясно было одно, что пока мы живы -- мы должны друг друга видеть и, если это возможно, больше ничего и не надо. Судьба над нами сжалилась. В 1889 году она овдовела, материально была разорена и вместе со мной пережила все последствия перемены обстановки и людских отношений. Я сам средствами никогда не обладал. Но ни ей, ни мне ничего и не нужно было -- раз у нас была настоящая любовь. Все это кажется сентиментальным и из романов. Но, уверяю Вас, что бывает и в настоящей жизни <...>"
   [cxxxvi] Княжна Софья Андреевна Гагарина была дочерью княгини М. Д. Гагариной -- сестры друга Теляковского князя Н. Д. Оболенского.
   [cxxxvii] Добужинский Мстислав Валерианович (1875 -- 1957) -- живописец, график, театральный художник.
   [cxxxviii] Экскузович Иван Васильевич (1882 -- 1942) -- театральный деятель, с 1918 г. -- управляющий петроградскими государственными театрами, в 1924 -- 1928 гг. -- управляющий государственными академическими театрами Москвы и Ленинграда.
   [cxxxix] О приглашении Теляковского к сотрудничеству с государственными академическими театрами сообщила "Петроградская правда" 18 февраля 1923 г.: "Бывший директор императорских театров назначается заведующим организационно-хозяйственной частью актеров".
   [cxl] Статья Теляковского о Вс. Э. Мейерхольде была помещена в журнале "Жизнь искусства", 1923, No 14.
   [cxli] Дарский (наст. фам. Псаров) Михаил Егорович (1865 -- 1930) -- артист, режиссер. Теляковский, зная Дарского по его работе в Ярославле (1900/01), куда тот приехал после сезона в Московском Художественном театре (1898/99), пригласил его в качестве режиссера и актера в Александринский театр, где Дарский проработал с 1902 по 1924 г.
   [cxlii] В этот день отмечалось 25-летие творческой деятельности Вс. Э. Мейерхольда.
   [cxliii] Головин Александр Яковлевич (1863 -- 1930) -- живописец, график, театральный художник, с 1900 г. привлеченный Теляковским к работе в Императорских театрах.
   [cxliv] То есть в пенсионеры.
   [cxlv] Балашова Александра Михайловна (1887 -- 1979) -- артистка балетной труппы Большого театра с 1905 по 1921 г. В 1909 и 1914 гг. гастролировала в Лондоне, с 1921 г. жила и работала в Париже.
   [cxlvi] Шаляпин покинул Россию 29 июня 1922 г.
   [cxlvii] 16 января 1923 г. в Малый театр был назначен директором-распорядителем М. О. Скороходов, попытавшийся противопоставить молодежь основному составу и настроить ее против Южина.
   [cxlviii] Премьера "Снегурочки" А. Н. Островского состоялась 21 декабря 1922 г. (реж. П. М. Садовский и Ф. Н. Каверин), "Недоросля" Д. И. Фонвизина -- 23 марта 1923 г. (реж. Н. О. Волконский).
   [cxlix] По возвращении Южина, 12 марта 1923 г. труппа обратилась к нему с письмом, выражающим возмущение действиями Скороходова и подтверждающим ее доверие Южину. Скороходов из театра был удален.
   [cl] 24 марта 1923 г. Президиум коллегии Наркомпроса принял "Положение об управлении государственными театрами", согласно которому все академические театры поступали в ведение Управления государственными театрами, назначавшего в каждый из них директора, утверждаемого Наркомпросом.
   [cli] Речь идет об актере Михаиле Александровиче Чехове (1891 -- 1955).
   [clii] "Великодушный рогоносец" Ф. Кроммелинка был выпущен Мейерхольдом 25 апреля 1922 г. (Театр Актера. Вольная мастерская Вс. Мейерхольда при Государственных высших театральных мастерских), "Земля дыбом" С. Третьякова по М. Мартине -- 4 марта 1923 г. (Театр им. Вс. Мейерхольда).
   [cliii] В конце 1922 г. в качестве подготовки к денежной реформе был проведен 1-й этап деноминации, в результате чего установилась система параллельного обращения двух валют: червонца (на 25 % обеспеченного золотом) -- устойчивой валюты и совзнака -- падающей валюты. Денежная реформа была завершена в 1924 г.
   [cliv] Кубацкий Виктор Львович (1891 -- 1970) -- виолончелист, солист оркестра Большого театра с 1914 г., в 1917 -- 1923 гг. -- заведующий музыкальной частью театра; Лосский Владимир Аполлонович (1874 -- 1946) -- певец, оперный режиссер и педагог, заведующий оперной труппой Большого театра.
   [clv] Письмо гласило:
   "Собрание корпорации артистов Государственного Академического Московского Малого театра от 19 апреля 1923 года постановило:
   Ввиду неоднократных заявлений А. И. Южина о колебаниях с его стороны в вопросе принятия на себя дальнейшего руководства по управлению жизни Малого театра корпорация артистов Малого театра считает необходимым просить А. И. Южина не отказываться от дальнейшего управления театром и со своей стороны приложит все усилия к тому, чтобы всемерно облегчить Александру Ивановичу все те тяготы, с которыми связаны управление и реорганизация Малого театра".
   Письмо отпечатано на машинке, под ним -- подписи 51 члена труппы театра.
   Во втором письме (также в машинописном виде с рукописной припиской: "Это письмо мы предназначаем только для Вас, Александр Иванович, т. к. оно составлено наспех и, конечно, по форме нуждается в обработке") сформулированы пожелания труппы по трем основным вопросам:
   "I. Тяжелое экономическое положение Малого театра в настоящем и необходимость тех или иных мер к его облегчению в будущем.
   II. Необходимость использования столетнего юбилея Малого театра как благоприятного фактора для возбуждения перед Правительством настойчивых представлений о создании нормальных экономических условий для жизни и развития этого великого национального театра.
   III. Расширение идеологического влияния Малого театра как театрального направления и задачи театра по воспитанию и подготовке молодежи".
   Далее эти положения развиваются подробнее. Письмо также подписано большим числом артистов театра (РГАЛИ. Ф. 878. Оп 1. Ед. хр. 124).
   [clvi] Письмо написано на бланке директора государственных театров.
   [clvii] Комиссаржевский Федор Федорович (1882 -- 1954) -- режиссер, педагог, художник, театральный писатель и переводчик. Придя в 1913 г. в Малый театр, поставил там лишь два спектакля, причем, если "Огненное кольцо" С. Л. Полякова шло на протяжение трех сезонов (1913 -- 1915), то "Лекарь поневоле" Мольера, готовившийся для спектакля в память М. С. Щепкина, был из этого спектакля исключен по настоянию Южина, назвавшего его "дрянным искусством", но при этом заметившего: "... из Ком[иссаржевского] может быть, в твердых руках, без покровительства высших чинов, толковый режиссер" (Сумбатов-Южин А. И. Записи. Статьи. Письма. С. 163).
   [clviii] Броневский (Боянус) Семен Карлович -- артист Александринского театра с 1901 по 1905 г., педагог, режиссер, театральный писатель. Проработал в Малом театре два сезона (1910 -- 1912), поставив "Пир жизни" С. Пшибышевского и "На полпути" А. Пинеро.
   [clix] Е. Н. Рощину-Инсарову в 1911 г. Теляковский вопреки желанию Южина пригласил в Малый театр; в 1913 г. она была переведена в труппу Александринского театра.
   [clx] Саничка -- Яблочкина Александра Александровна (1866 -- 1964) -- артистка Малого театра с 1888 по 1964 г.
   [clxi] Теляковский обыгрывает значения французских артиклей: неопределенного (un) и определенного (le).
   [clxii] Стоит сравнить эти сетования Южина с его словами полуторагодовалой давности: "<...> наш театр, пожалуй, наименее других отличается от прежних порядков. Кстати, у нас одних управление (Дирекция) пока бессменно выборная, а не назначенная, и к нам мало вмешиваются многочисленные профессиональные органы союзов и бесчисленных Тео <...>" (из письма Теляковскому от 27 декабря 1921 г. -- 5 января 1922 г., No 896).
   [clxiii] Никулина Надежда Алексеевна (1845 -- 1923) -- артистка Малого театра с 1861 по 1914 г.
   [clxiv] Над письмом карандашом приписано: "Большое спасибо за последнее письмо".
   [clxv] Мейерхольд находился в Германии.
   [clxvi] В своем заявлении на имя наркома просвещения Луначарского Теляковский писал:
   "Ввиду сорокасемилетней службы моей, из которой почти половину я посвятил б. Императорским театрам, в которых 3 года был Управляющим Московскими, а 16 лет Директором всех казенных театров, а затем 5 лет до весны сего года состоял на Советской службе -- я решаюсь обратиться к Вам с убедительною просьбой оказать Вашу поддержку моему ходатайству перед Наркомсобесом о назначении мне персональной пенсии.
   Основанием моего обращения к Вам, тов. Народный Комиссар, является то обстоятельство, что я усиленно занят теперь работой над моей книгой по истории б. Императорских театров по данным моего дневника, который я в течение 20 лет вел и который, как меня уведомил А. И. Южин, я получил исключительно благодаря Вашему разрешению -- за что и приношу, пользуясь случаем, мою глубокую признательность.
   Мне 65 лет. Это 25-летний труд, три тома коего, т. е. около половины, почти закончены, работа эта отнимает у меня все время и силы, и при моем возрасте я уже не в силах одновременно нести какую-нибудь службу, а средств к жизни у меня нет, ибо всю жизнь я жил исключительно службой.
   Вот почему я позволяю себе Вас беспокоить и просить возбуждаемое мною перед Наркомсобесом ходатайство о назначении мне персональной пенсии поддержать, приложив эту поддержку к подаваемому мною прошению в Наркомсобес" (ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, ф. 280, No 1245. Черновой автограф).
   [clxvii] Красовская Ирина Владимировна (1896 -- конец 1950-х) после окончания Сельскохозяйственного института была оставлена в нем на работе.
   [clxviii] Посников Петр Павлович -- управляющий финансово-хозяйственной частью Малого театра.
   [clxix] Уведомляя Теляковского 18 ноября 1923 г. (No 907) о благополучном исходе пенсионных хлопот, Южин заметил: "С Мейерхольдом я встретился на заседании Театрального Совета еще в 1-й половине октября, когда дело еще не рассматривалось. Он с большой готовностью обещал поддержать своей бумагой, но обещание осталось обещанием <...>"
   [clxx] Телеграмма в архиве Теляковского не обнаружена.
   [clxxi] Теляковский Аркадий Захарович (1806 -- 1891) -- военный инженер, генерал-лейтенант; участвовал в русско-турецкой войне в 1828 -- 1829 гг.; преподавал курс фортификации в казенных военных учебных заведениях; написал первый в России труд "Фортификация", удостоенный Демидовской премии и переведенный на иностранные языки.
   В фонде Теляковского хранится его неопубликованная рукопись, озаглавленная "Моя биография и несколько слов о современном обществе и театре" (No 1548). В ней он, в частности, сообщает: "Отца своего я знал лишь в преклонном возрасте, ибо родился я, когда ему было около 60 лет от роду и когда он уже бросил службу", и далее подробно описывает, как и почему отец вышел в отставку.
   Тотлебен Эдуард Иванович, граф (1818 -- 1884) -- военный инженер и военачальник; Милютин Дмитрий Алексеевич, граф (1816 -- 1912) -- генерал-фельдмаршал, военный министр с 1861 по 1881 г.
   [clxxii] Очерк "Балетоманы. Из прошлого петербургского балета" впервые был напечатан в театральном альманахе "Арена" (Пг., 1924), перепечатан в кн.: Теляковский В. А. Воспоминания. Л.; М., 1965.
   [clxxiii] "Воспоминания. 1898 -- 1917" вышли в январе 1924 г. в петербургском издательстве "Время" тиражом 3000 экземпляров; переизданы в 1965 г. (Л.; М.: Искусство) с включением других мемуарных произведений Теляковского.
   [clxxiv] О взаимоотношениях с премьерами Александринского театра: Марией Гавриловной Савиной (урожд. Подраменцева-Стремлянова; 1854 -- 1915) и Владимиром Николаевичем Давыдовым (наст. имя и фам. Иван Николаевич Горелов; 1849 -- 1925), а также прима-балериной Мариинского театра Матильдой (Марией) Феликсовной Кшесинской (1872 -- 1971), см.: Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1901 -- 1903. Санкт-Петербург. М., 2002.
   [clxxv] Оттиск статьи "Балетоманы" с дарственной авторской надписью Теляковского в архиве Южина не найден.
   [clxxvi] Утверждая, что "через лазейку балетоманства обделывались крупные дела", Теляковский замечает: "Недаром еще в давние времена именно танцами добивались своего Саломеи..." (Балетоманы: Из прошлого петербургского балета // Теляковский В. А. Воспоминания. Л.; М., 1965. С. 421).
   [clxxvii] Письмо дошло до Южина позже, так как Кузнецов, с которым оно было послано, не смог с ним встретиться.
   [clxxviii] Кузнецов Евгений Михайлович (1900 -- 1958) -- театральный критик и театровед, впоследствии специализировался в области эстрады, цирка и массовых зрелищ. Посвященный, как видно из этого письма, в литературные планы Теляковского, он, уже после смерти последнего, выпустил в издательстве "Academia" две книги: "Императорские театры и 1905 год" (Л., 1926) и "Мой сослуживец Шаляпин" (Л., 1927), составив их из разных фрагментов мемуарных текстов Теляковского.
   [clxxix] В петроградском еженедельнике "Театр" Теляковский опубликовал следующие очерки: "Дипломатическая интрига" (1923, No 10), "Воспоминания о закулисной жизни императорских театров" (1923, No 9, 13), "Двенадцать спящих дев" (1924, No 5 -- 6), "То, чего публика не знает" (1924, No 14). Печатался он и в журналах "Жизнь искусства" и "Зрелища".
   [clxxx] В тексте "Воспоминаний" эта фраза выглядит так: "И если мой ум, интересы и новые искания были в Петербурге, в Александринском театре, более податливом и гибком на все новое, то сердце застряло в московском Малом -- этом необыкновенно красивом, благородном, убеленном сединами старце, все еще стоящем в ожидании..." (Теляковский В. А. Воспоминания. 1898 -- 1917. Пг., 1924. С. 286).
   [clxxxi] Федоров Василий Васильевич (1891 -- 1973) -- секретарь дирекции Малого театра, театральный и музейный работник.
   [clxxxii] Этого письма Немировича-Данченко в архиве Теляковского нет.
   [clxxxiii] Федотова ответила Теляковскому на присылку "Балетоманов" 3/16 мая, а 13/26 июля сообщила, что прочла его "Воспоминания": "По всей книге скользит здоровый русский юмор, даже для самого автора незаметный <...>" (No 766, 767).
   [clxxxiv] Автор неподписанной статьи, опубликованной в No 5 "Последних новостей" от 4 февраля 1924 г., одобрительно оценивает характеристики, данные Теляковским и деятелям театра, и представителям прессы, и высшему обществу, отмечая наблюдательность автора, простоту и ясность его литературного слога.
   [clxxxv] Журнал "Жизнь искусства" в No 9 за 1924 г. поместил рецензию "Темное прошлое царских театров", которую написал В. Г. Вальтер (1865 -- 1935), скрипач и капельмейстер оркестра Мариинского театра с 1890 по 1924 г., музыкальный критик, -- он счел, что книга "не оправдывает ожиданий читателей", что фигура самого Теляковского заслонила тех, о ком он пишет, что иронические интонации авторских характеристик "обнаруживают дурной литературный вкус".
   [clxxxvi] См. примеч. 2 к письму 44 [В электронной версии -- 178].
   [clxxxvii] В "Воспоминаниях" Теляковский так охарактеризовал Южина: "Будучи не только артистом, но, кроме того, и драматическим писателем, он был вместе с тем умен, образован, не лишен некоторой грузинской хитрости и отлично знал достоинства и недостатки своих коллег по труппе" (С. 165).
   [clxxxviii] Теляковский явно ошибся, проставляя дату: письмо могло быть написано не 2 марта, а 2 апреля, ибо является ответом на письмо Южина от 22 марта.
   [clxxxix] Письмо Вл. И. Немировича-Данченко хранится в фонде Теляковского в ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (No 486):
   "Дорогой Владимир Аркадьевич!
   Не сразу ответил Вам, потому что узнал, что вышла книжка Ваших воспоминаний, купил ее и вот дочитываю.
   Книжка читается с большим интересом. Во-1-х, потому, что самое содержание шире интересов только театральных. Право, из Вашей книги я больше черпаю воспоминаний о Петербурге предреволюционного 20-летия, чем, например, из воспоминаний Витте, хотя тот и ближе был к правящим сферам. Затем, Вы рассказываете просто, искренне, -- как раз так, как будто Вы не пишете, а, как прежде, беседуете. Это уже талант рассказчика -- не становиться на ходули, не пыжиться вместе с тем, как перо обмокнуто в чернила, не подчеркивать, не злоупотреблять курсивом. Наконец, именно благодаря тому, что события записывались на свежую память, они и сейчас сохраняют в Ваших рассказах свежесть. Точно это вот вчера было.
   Некоторое время мне казалось недостатком общим, важным, что не чувствовалось ясного, четкого ответа, не чувствовалось от строк, между строк -- ответа на тайный вопрос читателя: что же автор любит, любит по-настоящему, глубоко? Казалось, что автор может так рассказывать, так не делать различия между тем, другим, третьим -- Двором, чиновниками, искусством, личностями и пр. и пр., рассказывать с одинаковым беспристрастием, почти бесстрастием, может быть, потому, что ничего из этого не любил больше всего, прежде всего, как цель жизни.
   Но против такой критики моей возражает непрерывная энергия, непрерывное внимание, непрерывная устремленность, -- в рассказах как раз так же, как это всегда замечал я и в Вас лично. Каким Вас помню, интересующимся всем, решительно всем, что попадало в круг Ваших наблюдений, потому что все делала в Ваших глазах жизнь. Вы любили жизнь, какая кипела в районах Вашего дела. Конечно, Шаляпина, Головина, Коровина, Южина больше, других -- меньше, но не с такой резкой разницей, как это можно было бы встретить, если бы рассказ шел от другой личности.
   Нет, это не недостаток. Это рассказ директора театров, прирожденного директора, необыкновенно типичного для эпохи, умевшего оставаться честным, прямым, простым среди лжи, изворотливости и пр. и пр.
   Не знаю, приедем ли в П-бург. Мне хочется привезти сразу все мои последние постановки: "Анго", "Периколу", Аристофановскую "Лизистрату" -- и вот ту, над которой работаю сейчас -- "Кармен" Бизе [Спектакли Музыкальной студии. -- примеч. публ.], но с новым текстом и в совершенно новой трактовке. -- Удастся ли это сделать этой весной, -- сомневаюсь.
   Однако, надеюсь, свидимся.
   Я очень, очень соболезную, что Вы остались одиноки. Надеюсь, в театрах Вас ласкают?..
   Крепко жму Вашу руку.

Вл. Немирович-Данченко

   P. S. Не могу удержаться, -- хотя и следовало бы: тем, что Художественный театр Вы упорно везде называете "театром Станиславского", -- чего фактически никогда не было, -- я обязан, я думаю, Царство ему небесное, -- Стаховичу?
   Я припоминаю, как в одном Петербургском журнальчике появился мой портрет с подписью "правая рука Станиславского" и на это Кугульский [Кугульский (наст. фам. Кегулихес) Семен Лазаревич (1862 -- ?) -- театральный критик, редактор-издатель газеты "Новости сезона". -- примеч. публ.] ответил в своем журнале: "С таким же успехом можно напечатать портрет Станиславского и подписать "левая рука Немировича-Данченко"".
   Только года за три до смерти Стахович понял, как он плохо разбирался в том, что такое истинное лицо того или другого явления...
   Впрочем, это длинная история!

Ваш Вл. Немирович-Данченко

   23 марта 1924".
   [cxc] Два тома "Воспоминаний" графа Сергея Юльевича Витте (1849 -- 1915), государственного деятеля, занимавшего в разные годы высокие посты в правительстве, вышли в 1923 г. (М.; Пг.: ГИЗ).
   [cxci] К этому письму Теляковский приложил две названные рецензии (см. о них в примеч. 4 и 5 к письму 45 [В электронной версии -- 184 и 185]).
   [cxcii] Фредерикс Владимир Борисович, барон, позднее граф (1838 -- 1927) -- с 1897 по 1917 г. министр Министерства императорского двора и уделов, в ведении которого находились Императорские театры. Теляковский знал его еще по службе в лейб-гвардии Конном полку, которым тот раньше командовал.
   [cxciii] Письмо написано на бланке Председателя Общества русских драматических писателей и оперных композиторов.
   [cxciv] Абаза Юлия Федоровна (? -- 1915) -- жена государственного деятеля А. А. Абазы, певица-любительница, с которой Теляковский был знаком еще до поступления на службу в Императорские театры.
   [cxcv] После юбилейных торжеств Южин подал в отставку, которая не была принята. Получив годовой отпуск, он уехал во Францию, откуда в конце 1925 г. вновь подал прошение об отставке. Постановлением Наркомпроса от 30 декабря 1925 г. назначен почетным директором Малого театра и председателем Художественного совета. 17 сентября 1927 г. скончался на юге Франции.
   [cxcvi] Ведринская Мария Андреевна -- с 1906 по 1924 г. артистка Александринского театра, с 1924 г. работала в Театре русской драмы в Риге. Вероятно, она посетила Теляковского накануне своего отъезда за границу.
   [cxcvii] Весь ход этих событий последовательно и подробно зафиксирован в дневнике Теляковского (No 1294), начиная с записи 13 февраля 1907 г.: "<...> Ермолова в конце разговора со мной, жалуясь на неуспех Малого театра, сказала, что необходимо нам взять нового заведующего репертуаром, и с отчаянием сказала, что только один человек может спасти театр -- это Немирович-Данченко. То же самое я слышал от Ленского, и только хитрый Южин этого не сказал..."
   В следующий приезд в Москву в марте месяце Южин в ночной беседе с Теляковским "<...> признал вину премьеров, клялся, что они виноваты, и тоже предлагал Немировича, находя, что он один может поднять театр, но при этом сказал, что, может быть, именно его, Южина, он раньше других съест. Потом Южин предложил Ленского в главные режиссеры, думая, что Ленский поправит дело <...>" (запись 31 марта).
   На следующий же день Теляковский встретился с Ленским и предложил ему руководство Малым театром, от которого тот отказался, заявив, что мечтает об отставке.
   Второго апреля Теляковский послал заведующего репертуаром Малого театра Владимира Алексеевича Нелидова (1869 -- 1926), которому нередко поручал вести конфиденциальные переговоры, к Немировичу-Данченко.
   В этот же день у Теляковского состоялись одна за другой две беседы -- в 3 часа опять с Ленским и в 5 часов -- с Немировичем-Данченко. Ленский на этот раз согласился принять место главного режиссера Малого театра. Немирович-Данченко, объяснив, что в данный момент не может оставить Московский Художественный театр, развернул, по выражению Теляковского, "проект грандиозный", доходящий до фактического слияния обоих театров в один субсидируемый (в сентябре подобные планы Теляковскому довелось обсуждать и со Станиславским).
   В результате с начала сезона 1907/08 г. Ленский встал во главе Малого театра (официально назначен с 17 апреля 1907 г.), в сентябре 1908 г. он подал прошение об отставке, а в октябре скончался.
   В феврале опять возник разговор о Немировиче-Данченко -- о его переходе в Малый театр с некоторой группой актеров Художественного.
   Но наиболее реальны были переговоры, который Теляковский начал вести с Южиным еще до отставки Ленского. Официальное назначение Южина управляющим труппой Малого театра состоялось 31 марта 1909 г.
   [cxcviii] Пьеса драматурга и критика Александра Ивановича Косоротова (1868 -- 1912) "Коринфское чудо", посвященная проблемам раннего христианства, была поставлена в Малом театре 12 октября 1907 г. не Ленским, а Николаем Александровичем Поповым (1871 -- 1949), режиссером Малого театра с 1907 по 1909 г. Спектакль прошел восемь раз и был снят менее чем через месяц после премьеры, по словам Теляковского, "вследствие нехудожественного исполнения" (запись 30 октября 1907 г.).
   [cxcix] На этом письме переписка обрывается -- 28 октября 1924 г. Теляковский скончался.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru