# Слепцы

Николай Дмитриевич Телешов

## Н. Д. Телешов


Слепцы


Источник текста: Н. Телешов. Записки писателя. Рассказы. Москва. Издательство "Правда". 1987

OCR и вычитка Ю.Н.Ш. yu_shard@newmail.ru. Октябрь 2005 г.


Это было в глухом уголке России. Я ехал уже несколько дней на перекладных. Перед моими глазами чередовались деревни, поля, леса и пустынные проселки. Лошади были тощи, люди угрюмы, а избы нередко разорены.

Неурожай чувствовался повсюду. Приближалась голодная зима. Лишние рты уже двинулись по миру с сумой и с рукой.

И вот однажды, когда путь наш уперся в холодную серую реку и было нужно переезжать ее на пароме, я встретил на барке среди других попутчиков слепого старика лет семидесяти, с седой бородой, с седыми вьющимися на висках волосами; они выбивались у него из-под картуза и странно шевелились по ветру, точно трепетали, как осенние листья. И борода у него и брови были седые; облезлый кафтан, и холщовая сумка через плечо, и старые валенки на ногах казались тоже седыми и ветхими; даже высокая трость, с которой слепец не разлучался, была из какого-то дерева мутного тона и тоже казалась седой и древней.

Окруженный молчаливыми попутчиками, дед стоял посредине парома, опираясь на палку, точно на посох, и держа ее впереди себя обеими руками; спина его сгорбилась, слепые глаза устремились бесцельно и неподвижно куда-то вперед, будто видели что-то перед собою, чего не видел никто другой.

Глядя куда-то -- ввысь и вперед -- молодыми острыми глазами, стояли возле старика по обе стороны двое детей -- мальчик и девочка, лет по десяти. Старик пел, а дети вторили ему тихими несмелыми голосами. По его морщинистому лицу, по суровым складкам над носом было заметно, что он напрягает всю свою память, чтобы не перепутать песню, которую слыхивал он в юности от таких же дедов, как теперь сам, слыхивал и запомнил, может быть, полвека тому назад -- о святом Егорье Храбром и о злодее царище Сам-Демьянище, о насилиях одного и о победном шествии другого.

-- Ты, святой Егорий Хорабрай!-- вытягивал дед бесстрастным голосом.-- Сказывай, которую веру ты веруешь, которому богу ты молишься?..

Что заставляло его петь, я не знаю, но думаю, что не только голод, но и стыд перед семьей за свой лишний рот.

И вот все трое они покинули дом, вышли на реку, на большие дороги и бродят среди чужих, сбирая в шапку гроши и копейки и недоеденные куски,-- но нет им попрека от близких и родных за даровой хлеб.

Долго пели они о кознях Демьянища, пели о том, как велел он Егорья во пилы пилить, в топоры рубить, на воде топить, во смоле варить,-- но:

-- Ничаво Егорью не вредилося...

Чем дальше, тем все более и все ярче сказывалось в песне бессилие царища Демьянища покорить Егория, и он повелел закопать его в глубокий погреб, а закопавши, сам над ним землю притаптывал и сам себе в веселье приговаривал:

-- Не видать теперь Егорью свету белого, ни свету белого да ни солнца красного!

Старик остановился на этих словах, замолчали и дети. Не то он забыл, что поется далее, не то умышленно, прикрыв ладонью рот, покашлял в руку и вдруг заголосил быстро, отчетливо и громко, и дети закричали за ним тоже громко и быстро:

-- Как по божьему повелению, по Егорьеву умолению восходила туча гремучая, подымалися ветры буйные на святой Руси, подымалися ветры со вихорем...

И я заметил, что все слушатели насторожились, когда старик запел о том, как разметались от бури пески и всякие защиты, погибли все старания Демьянища -- и святой Егорий, снова свободный, гневный и храбрый --


По верху земли стоит,

По верху света русского.


Барка плыла уже посредине реки; кругом нас была вода, зыбкая, холодная и блестящая; впереди лежал берег, а по нему, разрезая его поперек, вилась проезжая дорога и исчезала за недалеким холмом.

-- Бла-сло-ви, родитель-матушка! -- восклицал старик дрожащим тягучим голосом.-- Бла-сло-ви пойтить на царищу на Демьянищу, отплатить ему его хлеб-соль.

И дети наивными бесстрастными голосами, подпевая за дедом, рассказывали вместе с ним про Демьянищу, рассказывали, как "настращался" он Егорием и насылал на него стадо серых волков.

-- И ни пройти Егорью, ни проехати.

Голос певца был слаб и стар и как будто надорван, но это даже усиливало впечатление, словно голос этот долетал до нас откуда-то из глубины веков.

-- А святой Егорий, он волкам сказал: ой вы, волки, волки серые, разойдитеся, разбредитеся по двое, да по трое, да по единому!

Все мы сидели вокруг и глядели на деда, а он глядел куда-то выше и дальше нас своими сощуренными слепыми глазами. Когда он ошибался или, забывая песню, замолкал, то вместе с ним ошибались или замолкали и дети, и оба с надеждой взглядывали на старика, а тот еще крепче сдвигал морщины на лбу, точно насилуя свою непокорную память.

Долгая песня все еще не кончалась, все еще журчали три тихих голоса, как три ручья, сливаясь с разных сторон в одно русло.

Пели уже о том, как приблизился гневный Егорий ко дворцу Демьянища.

-- И забросался царь, заметался царь по своим белым каменным палатам: ты, святой Егорий Хорабрай, дай ты мне сроку на три года!

-- Не даю тебе сроку ни минутаю! -- воскликнул старик угрожающим голосом, и дети повторили за ним:

-- Ни минутаю!

Наступило молчание.

Плескалась о барку холодная вода, тянулся из рук в руки мокрый канат, и казалось, будто не мы плывем к берегу, а берег подплывает к нам с его лугами, дорогами и серой деревней на верху холма, куда понесет старик свою суму и свою песню.

Думалось: что ждет его на берегу? И хотелось пожелать, чтоб на его пути скорее разбежалось врозь все серое, все алчное, все злое, что держало в холоде, в голоде, во мраке и его и других. И невольно вспоминались мне простые, почти ласковые слова его песни:

"Разойдитесь вы, разбредитесь вы по двое, да по трое, да по единому..."

Барка причалила к берегу. В шапке у старика зазвенели мелкие деньги.

Над пустынной рекой носились голодные чайки, иногда падая в зыбь и выхватывая с налета голодную рыбу.

Было холодно и уныло.

Впереди лежали тихие деревни, и жил тихою жизнью голодный народ.


1905