# Экзамены

Аноним Тэффи

Н. А. Тэффи


Экзамены


Тэффи Н. А. Собрание сочинений. Том 1: "И стало так..."

М., "Лаком", 1997.


Май месяц -- самый разгар экзаменов.

По улицам ходят бледные гимназисты, с ошалевшими глазами, и испуганные, насмерть зазубрившиеся гимназистки.

Институтки на улицу не показываются, но всем и так известно, что именно в эти дни они пьют чернила и глотают апельсиновые косточки, за неимением под рукою более сильных ядов.

Каждое утро несколько тысяч молодых сердец посылают к небу самые горячие мольбы, чтобы гимназия провалилась сквозь землю.

-- Ведь бывают же на свете землетрясения! Почему же именно мы такие несчастные, что у нас земля не трясется...

Одна девочка даже придумала способ, как искусственно вызвать землетрясение.

-- Очень просто! -- говорила она. -- Нужно только условиться и людям, и лошадям, чтобы все в один и тот же час, в одну и ту же минуту подпрыгнули. Земля тогда и встряхнется.

Великая идея не нашла последователей, гимназия не провалилась, провалилась только сама девочка на экзамене по Закону Божию.

Спросили у нее, кто был евангелист Марк? Она вся затряслась от ужаса и ответила:

-- Лука!

И батюшка, и ассистенты долго просили ее одуматься, но она решила твердо стоять на своем, и не дала себя сбить с толку. Когда ее отправили на место, она, делая установленный законами реверанс, сказала в последний раз тихо, но ясно:

-- Евангелист Марк был Лука.

Но тяжелее всего приходится на экзамене по русской словесности, когда нужно писать сочинение.

Для выпускных экзаменов присылаются темы из министерства в конвертах. В младших классах учитель придумывает их сам, и темы часто конкурируют с исполнением по части глубокомысленности.

Один учитель, -- его, правда, скоро выгнали, -- задал тему следующую: "Что бы ответил Евгений Онегин на письмо Татьяны, если бы Татьяна была мужчиной".

В классе было тридцать восемь девочек, и каждая из них написала сочинение на трех страничках тетради -- меньше не допускалось.

Ах, я думаю, дорого бы дала Академия Наук, чтобы прочесть хоть одно из этих сочинений. Но судьба ее не балует, нашу Академию Наук.

Но бывают темы и еще интереснее. Недавно у одних знакомых видела я девочку лет двенадцати, с туго заплетенной косичкой и веснушками на круглом носу.

Косичка прыгала у нее за плечами, потому что девочка была очень довольна: она только что получила двенадцать за трудное сочинение.

-- А какую же вам дали тему? -- спросила я.

-- Очень трудную: "О страстях человеческих".

Родители девочки испуганно переглянулись.

-- Что ты сказала?

-- "О страстях человеческих", -- невозмутимо повторила девочка. -- На основании Хлестакова и Антигоны.

-- И... и что же ты написала? -- задрожал отец.

-- Написала, что у Хлестакова была страсть лгать, а у Антигоны была страсть хоронить своего брата.

Мы успокоились.


* * *


Больше всего волнуются выпускные институтки. У них, кроме экзаменов, столько чисто институтских обычаев и обрядов, которые все надо выполнить с надлежащим усердием.

Теперешняя институтка отличается от прежних в самом основном своем миросозерцании.

Так, например, прежние убеждения, что коровка дает молочко, а телятки -- сливки, и что на лугу пасется говядина, -- разделяются далеко не всеми институтками.

Многие, не убоявшись прозы жизни, окончив институт, собираются на медицинские курсы, тогда как в былые времена, каждая уважающая себя девица должна была "выезжать" и искать жениха, а не уважающая шла в гувернантки -- воспитывать помещичьих детей.

-- Милые детки! -- говорила такая гувернантка, гуляя с воспитанниками по деревне. -- Посмотрите, как бедные мужички безвкусно одеваются. Посмотрите, как неизящны мужицкие дамы.

Подготовляя девочек к вступлению в институт, они внушали им самые строгие правила религии, а также и самые строгие правила приличия. Эти два принципа до того тесно перепутывались в старых институтских головах, что бедные обладательницы сих последних никак не могли уяснить себе, что из чего вытекает и что чем обусловливается.

-- Ma chère, -- говорили они. -- Снимите локти со стола! Разве можно держать локти на столе? Разве вы видели, чтобы кого-нибудь из святых изображали с локтем на столе? Локти на стол из всех апостолов клал только один Иуда!

И строго внушали детям считать апостолов образцом бонтонных манер.

Остатки этой славной гвардии старого закала встречаются еще до сих пор в институтах и доживают свой долгий век законсервированные в классных дамах и инспектриссах...

Одна из них очень гордится, что ей удалось лично побеседовать с Александром II.

Государь, осматривая институт, увидел на стене портрет Петра Великого, и, обернувшись, спросил у классной дамы:

-- Это кто?

Та, вся затрепетав от ужаса и счастья, перепутала все и пролепетала:

-- Государь! Это ваш потомок.

Государь очень удивился, посмотрел на нее пристально и спросил:

-- Сколько же вам лет?

Ей было тридцать, но язык ее согласился выговорить все, что угодно, кроме этой цифры, и, щелкая зубами, она пробормотала:

-- Тринадцать! -- и заплакала. Государь прекратил расспросы.

Но это -- лучшее и самое гордое воспоминание в ее жизни.

Недавно в подведомственном ей классе решили исключить одну воспитанницу-хохлушку Мазько за недостаток математического воображения. Никак не могла понять, что между двумя точками можно провести только одну прямую линию.

Нарисует на доске две точки, каждую с добрый кулак величиной, начертит между ними пять-шесть линий и торжествует:

-- Га! Чи-ж неможно?

Вот за все это, а отчасти и за "га!", от которого никак не могли ее отучить, решили ее отправить домой.

За девочкой приехал отец, здоровенный степной помещик, и стал упрашивать классную даму, чтоб она оставила его дочь еще хоть на годок.

Та отказала.

-- Я здесь ни при чем, раз сама maman (так называют начальницу) решила, что вашу дочь нужно удалить.

Помещик вдруг вспыхнул и, топнув ногой, выпалил:

-- Я прекрасно знаю, что моя Наталка дюже способная. И для меня ровно ничего не значит ауто-да-фе вашей начальницы!

Помещик хотел сказать "авторитет", да слово это, очевидно, в его обиходе было довольно редкое, а тут еще разгорячился, вот и вышло "ауто-да-фе".

Классная дама, однако, ничуть не удивилась. С "ауто-да-фе" она была знакома еще по Иловайскому. Она только очень обиделась и, придя в класс, немедленно вызвала к доске обреченную на изгнание воспитанницу.

-- Мазько! -- сказала она тоном упрека. -- Ваш отец очень дурно воспитан. Он сказал, что для него ничего не значит... (всхлипывание)... ничего не значит ауто-да-фе нашей доброй maman!


* * *


Память об экзаменах сохраняется долго, у многих на всю жизнь.

Один старый генерал как-то жаловался:

-- Каждую весну мука! Как лягу спать, так непременно во сне экзамены держу. Чушь! Ерунда! Будто я в корпусе, и меня вызывают: "Ваше превосходительство! Пожалуйте к доске"! Выхожу, и можете себе представить -- ни в зуб! Спрашивают о каком-то Петре Амьенском. Молчу и чувствую, что провалился. Начинаю оправдываться... Я, -- говорю, -- не мог подготовиться. Я уже сорок два года в корпусе не был. Я полком командовал.

"Это, -- отвечают, -- не резон. Покажите записку от родителей!" Ну, и провалили.

И генерал злился, распекал прислугу, укорял жену и обещал сыну, что отдаст его свиней пасти.

Пусть тот, кто никогда не проваливался во сне на экзамене, первый бросит в него камень.

Пусть!


КОММЕНТАРИИ


Экзамены. Евангелист Марк -- спутник и ученик апостола Петра.

Евангелист Лука -- спутник и ученик апостола Павла.

Хлестаков -- персонаж комедии Н. В. Гоголя "Ревизор" (1836).

Антигона -- в древнегреческой мифологии дочь Эдипа и Иокасты. За то, что несмотря на запрет дяди, царя Креонта, погребла тело своего брата Полиника, была замурована в каменной пещере и покончила с собой. Персонаж трагедий Софокла, Расина, оперы Скарлатти и т. п.

Разве вы видели, чтобы кого-нибудь из святых изображали с локтем на столе? Локти на стол из всех апостолов клал только один Иуда! -- имеется в виду эпизод "Тайной вечери"; на фресках и картинах, посвященных "Тайной вечере", Иуда изображен, согласно Священному Писанию, с протянутой рукой.

ауто-да-фе -- сожжение на костре (фр. -- autodafé).

Иловайский -- см. коммент. к рассказу "Дача".

Петр Амьенский (Петр Пустынник, Pierre l'Ermite, ок. 1050--1115) -- французский монах и проповедник, вдохновитель первого крестового похода, его бронзовая статуя установлена в Амьене напротив собора.