# Олинд и Софрония

Торквато Тассо

(Отрывок из II песни "Освобожденнаго Иерусалима").

Перевод К. Н. Батюшкова (1817).

Олиндъ и Софронія.


(Отрывокъ изъ II пѣсни Освобожденнаго Іерусалима.)


Между тѣмъ, какъ тиранъ приготовляетъ воинство къ новой брани, Исменъ ему является,-- Исменъ, который извлекаетъ волшебными словами тѣла усопшихъ изъ заклеповъ мраморныхъ и даетъ имъ жизнь и -- чувство,-- Исменъ, который ужасаетъ Плутона во глубинѣ преисподней, располагаетъ по волѣ его демонами, разрѣшаетъ ихъ и связуетъ. Нѣкогда служитель Хріста, нынѣ покланяется онъ Магоммеду; но древнихъ обрядовъ, и истинѣ святой вѣры не могъ отринуть совершенно, и часто, безбожный волхвователь, обѣ вѣры сливаетъ во едино. Вызванный народною опасностію изъ пустынь, скрываясь отъ взоровъ любопытства, онъ совершалъ страшныя чары, спѣшитъ нынѣ къ своему владыкѣ: злобнаго Царя совѣтникъ злобный!

"Государь!" вѣщаетъ онъ: "быстро приближается побѣдоносное воинство; исполнимъ долгъ вашъ! и небо и мірѣ пріидутъ намъ въ помощь. Ты вручилъ Царямъ и вождямъ охраненіе града: все устроилъ, все предвидѣлъ, и если каждый подобно тебѣ исполнитъ долгъ свой, то горе врагамъ! Земля сія поглотитъ ихъ воинство.

"Наступило время трудовъ и опасностей, и я прибѣгаю на помощь.

"Все, что могу въ преклонныхъ лѣтахъ Принести въ дань тебѣ, приношу: и совѣтъ и искусство дивное волхва, которое принудитъ ангеловъ отринутыхъ Небомъ содѣйствовать намъ. Гдѣ и когда начну совершать чары, возвѣщу тебѣ. Теперь знай, что во храмѣ хрістіанъ таится подъ землею олтарь, и на ономъ ликъ Той, которую ослѣпленный народъ именуетъ своею Богинею, Матерію Бога, Бога рожденнаго и погребеннаго! предъ Иконою, покровенною, пеленой, пылаетъ неугасимо лампада, и кругомъ во множествѣ зрятся дары, приносимые суевѣрными поклонниками. Спѣши, о владыко! похитить сей образъ и собственною рукою постановя его въ мечети. Удвою, утрою волхвованія, и клянусь тебѣ, что доколѣ сей образъ останется во храмѣ пророка нашего, дотолѣ, какъ охраненное незыблемыми стѣнами, пребудетъ нерушимо Царство твое!"

Вѣщалъ, и убѣдилъ въ нетерпѣніи Царь спѣшитъ ко дому Божію, и принуждаетъ священнослужителей открыть его. Рукою святотатственною похищаетъ, священный ликъ, вноситъ его торжественно въ капище, въ капище лжепророка, гдѣ невѣрные раздражаютъ Небеса преступнымъ и безсмысленнымъ поклоненіемъ; тамъ, въ сей обители нечестія, волхвъ нашептываетъ на святомъ образѣ неизреченныя клятвы и хуленія...

Но съ утренней зарею стража не узрѣла иконы на томъ мѣстѣ, гдѣ водрузилъ ее Царь; и тщетны были ея поиски! Съ страхомъ извѣщаетъ раздраженнаго, владыку, который всю вину похищенія на хрістіанъ возлагаетъ. Неизвѣстно, рука ли правовѣрнаго похитила образъ, или то было дѣяніе неба, неба, которое съ отвращеніемъ зрѣло, что ликъ Владычицы его покоится во гнусной обители нечестія: и молва во знаетъ, кому приписать событіе дивное: дѣлу рукъ, человѣческихъ, или силѣ чудесной! О! сколь слабо усердіе человѣческое, когда и сей подвигъ отнести должно небу, а не поборникамъ Бога истиннаго!

Между тѣмъ прозорливый Царь повелѣваетъ осматривать и церкви и всѣ жилища; онъ грозитъ похитителю гнѣвомъ и местію; Исменъ чародѣйствами испытуетъ открыть истину: напрасное стараніе, Небеса, къ стыду его науки, осѣняютъ истину непроницаемою завѣсою. Тайная ненависть Царева воспрянула при новомъ проступкѣ правовѣрныхъ? онъ восклицалъ гнѣвомъ неукротимымъ, безмѣрнымъ, забываетъ послѣднее уваженіе къ человѣчеству, желаетъ мести, желаетъ утолить жажду ея въ крови неповинныхъ. "Не напрасенъ будетъ гнѣвъ мой'" взываетъ онъ; "ненапрасенъ! Погибнетъ съ толпою народа преступникъ неизвѣстный. Не спасетъ себя виновный; съ нимъ да погибнетъ правый и невинный. Правый? что вѣщалъ я! Каждый виновенъ, каждый есть врагъ нашъ, каждый преступенъ, и если не теперь, то прежде былъ виновенъ предъ нами. Спѣшите, спѣшите вы, слуги мои вѣрные! уничтожьте, истребите ихъ огнемъ и мечемъ,"

Такъ вѣщалъ толпѣ клевретовъ своихъ разъяренный Аладинъ, и быстрая молва разнесла велѣнія его въ жилищахъ правовѣрныхъ. Устрашились они; недвижимы, въ трепетѣ ожидали грозящей гибели. Никто не дерзаетъ ни скрыться, ни оправдать себя, ниже просить. Но робкіе, нерѣшительные спасены неожиданно. Межъ ними находилась дѣва, возраста уже зрѣлаго, исполненная и мыслей и чувствъ возвышенныхъ. Она сіяла красотою чудесною, но, безпечная къ прелестямъ своимъ, не гордилась даромъ Небесъ благосклонныхъ. Въ стѣнахъ мирной обители таилась отъ взоровъ кипящей юности, скрывалась отъ суетныхъ хваленій. Но позволитъ ли любовь утаить красоту небесную, утѣшеніе и сладость очей? Любовь, то слѣпецъ, то Аргусъ, то съ повязкою на глазахъ, то съ открытымъ и быстрымъ взоромъ, любовь! ты приникаешь сквозь стражу въ тайныя дѣвическія убѣжища и указуешь ее взорамъ пылкаго юноши. Ей имя Софронія, ему Олиндъ. Жители одного града, они покланяются одному Богу. Онъ столько же скроменъ, сколь она прелестна. Онъ желаетъ пламенно, мало надѣется, ничего не требуетъ; не умѣетъ открыться въ любви своей, или не смѣетъ; она его презираетъ, или не видитъ, или не примѣчаетъ. Такъ до сихъ поръ страдалъ несчастный, незнаемый Софроніей, или отверженный.

Но повсюду гремитъ ужасная вѣсть: приготовляется казнь правовѣрному племени -- и Софронія, великодушная дѣва, помышляетъ о его спасеніи. Смѣлая мысль раздается въ ея сердцѣ; но стыдъ и робость дѣвическая ее останавливаютъ: она борется съ собою. Наконецъ добродѣтель побѣждаетъ робость, укрѣпляетъ ее, даетъ новую силу смѣлость. И вотъ проходитъ красавица сквозь толпы народныя; не покрыла прелестей своихъ, не открыла ихъ взорамъ. Она потупила ясныя очи; она осѣнила чело тончайшимъ покровомъ и поступь ея была свободна, и величественна! Трудно рѣшить искусство, или милая небрежность -- ея украшенія казалось, что все въ ней, даже и сія прелестная небрежность, есть даръ щедрой Природы, любви, или Небесъ благосклонныхъ. Зримая всѣми, никого невидитъ гордая красавица, и прямо, шествуетъ ко трону царскому. Безстрашно взираетъ на разгнѣваннаго тирана, твердымъ, но умильнымъ голосомъ вѣщаетъ: "Укроти, укроти гнѣвъ свой, обуздай разъяренный народѣ свой, о Царь всемогущій! Я пришла, открыть и представить предъ лицо правосудія преступника, тебя столь сильно оскорбившаго."

При видѣ непорочной и гордой дѣвицы, при внезапномъ сіяніи прелестей небесныхъ, Царь пораженный, смущенный, обуздалъ гнѣвъ свой, укротилъ разъяренное чело. Такъ! если бы онъ имѣлъ сердце и чувство, и встрѣтилъ хотя одинъ благосклонной взоръ Софроніи; то воспылалъ бы любовію вѣчною... Но суровые взгляды ея не побѣдили суровой души Варвара. Не любовь, не состраданіе, но удивленіе и тайная, сильная прелесть красоты склонили его вниманіе. Повѣдай, воскликнулъ онъ, все повѣдай; я ручаюсь, что мечь не коснется главы поклонниковъ Хріста.-- "Ты желаешь, чтобы я вѣщала? И такъ внимай.." Преступница предъ тобою. Сія рука похитила образъ; я та, которую ищешь повсюду, та, которую казнить должно."

Такъ для спасенія народнаго жертвовала собою Софронія; такъ желала обрушить на себя гнѣвъ царскій.-- О ложъ великодушная! какую истину во всей красотѣ и сіяніи можно уподобить тебѣ!

Удивился жестокій владыка. Гнѣвъ долго не могъ овладѣть его душею. Онъ снова вопросилъ: открой, кто подалъ совѣтъ тебѣ, кого имѣла сообщникомъ?

"Нѣтъ! никому не желала удѣлить отъ главы моей. Сама себѣ была сообщницею, совѣтовалась съ собою и одна совершила отважное дѣло." -- И такъ на тебя одну обрушится гнѣвѣ мой.-- "И справедливо. Одна получила славу, одна заслуживаю и казнь."

Но гдѣ же таить образъ? (воскликнулъ тиранъ, коего ярость болѣе, и болѣе возрастала) -- "Не утаила его, но предала огню, и учинила дѣло, не противное небесамъ. Нечестивый не занесетъ на него святотатственной руки своей! И такъ, грозный владыко, не требуй похищеннаго; оно исчезло навѣки: требуй похитителя; онъ предъ тобою!.. Но я не хищница; нѣтъ! я небесамъ возвратила то, что было несправедливо похищено."

Тиранъ дрожалъ отъ гнѣва и ярость его была необузданная. Ахъ! не надѣйся прощенія, красота чистѣйшая, душа возвышенная! Напрасно Любовь сама вооружила тебя прелестію; и красота не защита отъ гнѣва царскаго! Онъ повелѣваетъ предать ее на кострѣ мучительной смерти; уже совлекаютъ и кровы и одежды чистѣйшія; нѣжныя руки жестокимъ вервіемъ связуютъ. Она безмолвна. Дѣвственная грудь ея легкими вздохами едва едва волнуема; измѣнилось прекрасное лице: румянецъ его исчезъ -- но то была не блѣдность, а бѣлизна прелестная {Это напоминаетъ стихъ Петрарки: Pallida nó, nia più che neve bianca.}!

Между тѣмъ печальная вѣсть раздается въ городѣ; уже толпами народъ стекается, и съ ними Олиндъ. Ему извѣстно, что образъ похищенъ; но кто похитилъ его? Если она?.. думаетъ онъ, и что же? видитъ прелестную узницу, осужденную и клевретами тирана влекомую на страшную казнь. Быстро раздвигая шумную толпу народа:, нѣтъ! нѣтъ! она не преступница! (восклицаетъ юноша, приближаясь къ Царю) она безумно похваляется похищеніемъ иконы. Ни осмѣлиться помыслить, ни приступить къ дѣлу не могла дѣвица безопытная. Какимъ образомъ обманула стражу? какъ похитила икону? пусть объявитъ. Но что сказать ей? Я, я хищникъ иконы.

"Такъ!" продолжалъ пламенный юноша;. "туда, гдѣ высокая мечеть приемлетъ свѣтъ солнечный, я достигъ, сокровенный ночною темнотою, сквозь узкое отверстіе, и я прошелъ путемъ непроходимымъ. Мнѣ честь, мнѣ казнь, Да не похититъ она сладостныхъ мученій! Вы, клевреты! отдайте мнѣ цѣпи ея; онѣ мои; для меня несите свѣточи, для меня костеръ уготовляйте.

Софронія обратила къ нему прелестные взоры исполненные состраданія. Что дѣлаешь, несчастный и вмѣстѣ невинный! какое изступленіе влечетъ тебя на гибель неминуемую? Или безъ тебя не могу выдержать гнѣва человѣческаго! И я имѣю мужество, и для смерти не требую товарища.

Такъ вѣщала страстному любовнику; но слезы ея были напрасны: жестокой не перемѣнилъ мысли. О великое божественное зрѣлище! Здѣсь ведутъ споръ между собою любовь и великодушная добродѣтель! Здѣсь награда побѣдителю -- смерть; казнь побѣжденному жизнь.

Такъ обвиняли себя великодушные соперники, и ярость тирана возрастала болѣе и болѣе. Ему казалось, что весь стыдъ обрушился на его главу; что, презирая мученіе, они власть его презираютъ. Обоимъ вѣрю! воскликнулъ онъ: обоимъ вручаю пальму побѣды, достойную обоихъ. Даетъ страшный знакъ клевретамъ своимъ; сіи спѣшатъ съ узами къ безтрепетному юношѣ. И онъ и дѣва прикованы къ одному столпу однѣми узами, но не видятъ другъ друга; лица ихъ обращены въ. разныя стороны. Заранѣе сооруженъ высокій костеръ, и мѣхи раздуваютъ въ немъ смертоносное пламя. Юноша не могъ долго таить горести въ стѣсненной груди своей и въ рыданіяхъ воскликнулъ: "Такими ли узами надѣялся соединить съ тобою жизнь мою? Такой ли огонь долженъ былъ воспламенить сердца наши? Ахъ! другое пламя, другія узы обѣщала любовь; судьба судила иначе. Она разлучила насъ въ теченіи жизни, и для смерти только, жестокая, соединяетъ. Но мнѣ, осужденному на смерть, сладостно быть твоимъ супругомъ на роковомъ кострѣ. Ахъ, Софронія! участь твоя сокрушаетъ сердце мое; моя, достойна зависти: я умираю съ тобою. Какъ сладка была бы кончина моя, какъ сладостны были бы жестокія мученія мои, когда бы позволили соединить намъ грудь съ грудію и всю душу мою вдохнуть въ уста твои, и мнѣ, при послѣднемъ часѣ, исчерпать слабѣющее твое дыханіе Такъ говорилъ страдалецъ, заливаясь горькими слезами. Софронія отвѣчала ему, и сладостенъ 6ылъ голосъ ея: другихъ помышленій, другихъ жалоюъ требуетъ сей важный часъ. Другъ мой! Помысли о душѣ твоей; помысли о наградѣ, обѣщанной праведнику Богомъ земли и неба! Страдай во имя Его, надѣйся на радости и наградѣ! небесныя, и мученія твои будутъ легки и сладостны. Воззри на Небо... какъ оно прекрасно! Воззри на Солнце... какъ оно величественно! Небо и солнце призываютъ насъ въ обитель горнюю. Они утѣшаютъ насъ въ мученіяхъ.

При сихъ словахъ рыданія и громкій плачь раздавались въ толпѣ невѣрныхъ. Тихо плакали устрашенные хрістіане. Но что чувствуетъ жестокій Аладинъ! Неизвѣстное ему чувство, жалость проникла въ жестокое сердце его... Напрасно онъ заглушаетъ голосъ нѣжный состраданія, отвращаетъ взоры свои, и удаляется быстрыми шагами. Все рыдаетъ, все въ отчаяніи; ты одна спокойна, о Софронія, ты одна оплаканная всѣми слезъ не проливаешь!

Между тѣмъ приближается воинъ роста великаго, осанки благородной; оружіе и одежда чужеземныя являютъ воина героя странъ отдаленныхъ. Изваянный тигръ, ужасный, ослѣпляющій очи, покрываетъ шлемъ его. Извѣстное знаменіе Клоринды на полѣ брани: по немъ узнаютъ славную ратницу.

Отъ самаго младенчества Клоринда презирала нравы и обычай нѣжнаго пола. Къ трудамъ Арахны, къ иглѣ и вретену не приложила гордой руки своей. Для стана воинскаго, обители строгой честности, покинула она одѣяніе и сокровенныя жилища слабыхъ женъ; вооружила строгостію чело свое. Но и въ суровости была прелестна. Въ младенчествѣ, слабою десницею смиряла коня ретиваго; въ младенчествѣ привыкла дѣйствовать копьемъ и мечемъ; въ борьбѣ укрѣпила мышцы и въ бѣгѣ быстрыя ноги свои. Въ пустыняхъ отдаленныхъ, по скаламъ кремнистымъ, устремлялась за грозными львами, за яростными медвѣдями. Являлась со славою на полѣ брани, а воинамъ и звѣрямъ равно ужасная! Она покинула обширныя поля Персидскія, и желаетъ снова сразиться съ хрістіанами. Доселѣ поля и источники Азіи обагрялись кровію враговъ Магоммеда отъ руки мужественной Клоринды. Она вступаетъ во градъ осажденной, и что поражаетъ ея взоры? Страшныя приуготовленія ко смертной казни. Нетерпѣливая Героиня желаетъ увидѣть .узнать вину осужденныхъ, и быстрый конь несетъ прелестную всадницу сквозь шумныя толпы народныя, видитъ. двухъ страдальцевъ на роковомъ кострѣ и останавливаетъ коня своего; видитъ смиренное безмолвіе дѣвы; слышитъ страданія юноши: твердость духа слабой жены удивляетъ ее. Но юноша плачетъ отъ состраданія; не о себѣ плачетъ онъ, о милой узницѣ. Сія безмолвствуетъ; очи ея устремлены на небо. Кажется, духъ ея отдѣлился отъ Земли сей и въ обители горней витаетъ. Жалость проникла въ твердое сердце, слезы навернулись на прекрасныхъ очахъ Героини. Она была тронута участью мужественной дѣвы, ея молчаніемъ, болѣе нежели плачемъ и слезами юноши, и немедленно, вопросила старца, близь ней стоящаго: "Вѣщай, кто сіи страдальцы, и кто повергаетъ ихъ на костеръ мучительный? слѣпая судьба, или ихъ преступленіе?"

Такъ вопрошала его, и отвѣтъ старца былъ кратокъ и справедливъ. Клоринда ужаснулась.. Яснѣе солнца казалась ей невинность любовниковъ. Прозьбою, или оружіемъ рѣшилась спасти ихъ, Повелѣваетъ: отъять гибельные свѣточи, пылающіе въ рукахъ стражи, и обращаетъ рѣчь свою ко клевретамъ, Царскимъ: "Да не дерзнетъ никто изъ васъ приступить къ ужасному дѣлу, доколь я не узрю Царя вашего. Не страшитесь! ваша медленность не раздражитъ его; я, я въ томъ порукою." Клевреты, пораженные величественною осанкою Героини,. въ безмолвіи повиновались. Она полетѣла къ Царю на быстромъ конѣ, и на половинѣ пути узрѣла его идущаго на встрѣчу. "Я Клоринда!" вѣщала она: "тебѣ; можетъ быть извѣстно имя сіе, Государь! Я притекла защищать съ тобою вѣру праотцовъ и Царство твое. На все готова; повелѣвай, я совершу твои повелѣнія. Великихъ предприятій не страшусь, малыми не гнушаюсь. На чистомъ полѣ, или на стѣгнахъ града велишь сражаться? Вотъ рука моя!"

-- Есть ли такая страна,-- воскликнулъ Аладинъ: -- страна столь отдаленная отъ Азіи или отъ пути солнечнаго, гдѣ бы не гремѣла твоя слава! О дѣва! честь Правовѣрныхъ! Чего страшиться, когда мечь твой за меня. Онъ надежнѣй; вѣрнѣе цѣлаго воинства. Нынѣ медленность Годофреда мнѣ тягостною, становится. Пускай приходитъ онъ; ты со мною. Тебя достойны однѣ великія опасности, великія предприятія. Тебѣ вручаю воиновъ моихъ, да повинуются, и побѣждаютъ.-- Такъ вѣщалъ онъ, и Клоринда благодарила владыку Солима. "Странно требовать воздаянія за дѣла, не соверша ихъ; но я полагаюсь на доброту сердца твоего: желаю, чтобы ты за будущіе подвиги мои вручилъ мнѣ сихъ преступниковъ; требую ихъ въ награду. Преступленіе ихъ сомнительно, наказаніе ужасно, умалчиваю о признакахъ невинности ихъ; но должна объявить, что слухъ о похищеніи иконы поклонниками ея; слухъ несправедливый! Совѣты волхва преступны и пагубны. Какъ въ храмѣ бога нашего ставить идолы, чуждыхъ боговъ изображенія? И такъ припишите Магоммеду сіе дѣло: онъ Совершилъ его въ Знаменіе воли своей. Пускай Исменъ совершаетъ чары свои, пускай дѣйствуетъ онъ посредствомъ мрачной науки своей: мы, воины, станемъ дѣйствовать желѣзомъ: вотъ вся наука и надежда наша.

Клоринда умолкла. Царь, незнающій жалости, изъявилъ согласіе на прозьбы славной воительницы. Ея слова и совѣты разсудка убѣдили его. "Жизнь и свободу возвращаю имъ," сказалъ Аладинъ: "ибо въ чемъ могу отказать такому заступнику?..."

Они свободны. Судьба Олинда чудесна по истинѣ!.. Доселѣ нелюбимый, теперь обожаемъ Софроніею, съ костра идетъ къ жертвеннику брачному!.. Б.


-----


[Тассо Т.] Олинд и Софрония: (Отрывок из II песни "Освобожденнаго Иерусалима") / [Пер.] Б. [К.Н.Батюшков] // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.95, N 17/18. -- С.3-17.