Тарле Евгений Викторович
Неудавшийся компромисс

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Эмиль Олливье о себе самом).

   

Неудавшійся компромиссъ.

(Эмиль Олливье о себѣ самомъ).

(Окончаніе 1).

1) См. "Соврем. Міръ". Февраль 1908.

V.

   1866-й годъ нанесъ страшный ударъ Наполеону III. Политика Бисмарка восторжествовала на всѣхъ пунктахъ, созданіе Германской Имперіи стало на половину совершившимся фактомъ, грозный врагъ возникъ по сосѣдству съ Франціей -- и ни малѣйшей компенсаціи, вслѣдствіе длиннаго ряда промаховъ, французскій императоръ не получилъ. Даже лица, не имѣющія никакого касательства къ дипломатическимъ дѣламъ и въ внѣшней политикѣ, понимали, какъ сильно пошатнулось международное положеніе Франціи. Трагическое фіаско нелѣпой мексиканской авантюры и разстрѣляніе наполеоновскаго ставленника и вассала, Максимиліана, въ 1867 г., возбудили уже довольно громкій ропотъ. Многомилліонные убытки, полнѣйшая безцѣльность всей экспедиціи, гибель массы жизней, позоръ неудачи -- все это было предметомъ безпрерывныхъ толковъ во Франціи и въ остальной Европѣ. Что было для имперіи хуже всего,-- крупно-капиталистическая буржуазія стала сильно безпокоиться: личный произволъ и авантюризмъ во внѣшней политикѣ оказывались на взглядъ людей этого слоя гораздо нестерпимѣе и опаснѣе, нежели въ политикѣ внутренней. Въ буржуазіи начинался pasбродъ, "красный призракъ" рабочаго возстанія слишкомъ долго пускался въ ходъ и уже не особенно пугалъ, ибо въ него и на сотую долю въ концѣ 60-хъ г.г. такъ не вѣрили, какъ за двадцать лѣтъ до того. Конечно, до революціоннаго подъема было еще не близко, но уже безпокойство и раздраженіе сильно ощущались. Рабочіе были молчаливымъ сфинксомъ, таившимъ для имперіи непріятныя неожиданности,-- и, вмѣстѣ съ тѣмъ, этотъ сфинксъ уже не выполнялъ такъ успѣшно той роли, которая ему была предназначена Наполеономъ III. Буржуазія о немъ думала теперь мало,-- и передовой ея отрядъ -- республиканская партія -- не переставалъ указывать, что главный врагъ "національнаго спокойствія" сидитъ въ Тюльери, а не въ Сентъ-Антуанскомъ предмѣстьѣ. Объ этомъ говорилось,-- ибо печать все еще продолжала находиться въ совершенно подневольномъ положеніи.
   Престижъ имперіи пошатнулся, и это почувствовалось мгновенно въ области и внутреннихъ, и внѣшнихъ дѣлъ. Хаосъ и произволъ,-- вотъ какъ характеризуютъ положеніе вещей въ 1866 и сл. годахъ и Олливье, и другіе современники. Министры противоречили другъ другу,-- и напр., за двѣ статьи, анонимно помѣщенныя однимъ министромъ въ газетѣ,-- этотъ органъ получилъ два предостереженія отъ Персиньи, министра внутреннихъ дѣлъ. Машина скрипѣла, и зданіе давало замѣтныя трещины. И вотъ, Олливье, который, казалось, уже вышелъ изъ поля зрѣнія императорскаго двора и былъ забытъ, получаетъ записку отъ Валевскаго (новаго президента Законодательнаго Корпуса) съ приглашеніемъ пожаловать. Въ бесѣдѣ съ Олливье Ваковскій намѣчаетъ, рядъ либеральныхъ реформъ: 1) министры отнынѣ будутъ присутствовать въ засѣданіяхъ Законодательнаго Корпуса и давать разъясненія, 2) депутатамъ будетъ дано право интерпелляціи; 3) закрытіе газетъ будетъ зависѣть отъ государственнаго совѣта. Къ этому сводилось главное. А затѣмъ, заявилъ Ваковскій ("глядя мнѣ въ глаза и отчеканивая каждый слогъ"): "я вамъ скажу, что императоръ поручилъ мнѣ предложить вамъ министерство народнаго просвѣщенія, съ командированіемъ васъ, вообще, въ палату, въ качествѣ правительственнаго оратора". Олливье обѣщалъ, послѣ нѣсколькихъ стыдливыхъ запирательствъ, "подумать". Онъ между прочимъ, освѣдомился, кого же ему дадутъ въ качествѣ коллегъ,-- но собесѣдникъ отвѣтилъ, что императоръ еще не рѣшилъ.
   Олливье, спустя день, прислалъ письмо, въ которомъ не говорилъ ни да, ни нѣтъ; изъ "либеральныхъ условій"--онъ мягко просилъ "прекращенія произвола, тяготѣющаго надъ прессою и учрежденія для нея какого-либо режима законности". Императоръ принялся размышлять. Олливье говоритъ, что пока и онъ тоже размышлялъ -- и вдругъ рѣшилъ отказаться отъ портфеля! Тутъ -- явный "пропускъ": совершенно несомнѣнно, что императоръ не только "размышлялъ", но и далъ понятъ, что Олливье ему еще но столь нуженъ, какъ самому Олливье это было показалось. Ибо дальше произошло нижеслѣдующее: когда "отказъ" Олливье былъ полученъ,-- то Валевскій предложилъ ему повидаться съ его величествомъ: "но если вы не измѣните вашего рѣшенія, то это свиданіе нелишне", добавилъ Валевскій. И Олливье мгновенно ухватывается за предложеніе аудіенціи и идетъ во дворецъ: во всемъ этомъ явственно нѣтъ ни складу, ни ладу, если повѣрить Олливье, будто-бы онъ первый отказался, а не императоръ ему отказалъ.-- Валевскій же, очевидно, пожелалъ попытаться уладить все путемъ аудіенціи, такъ какъ онъ пессимистичнѣе Наполеона III смотрѣлъ на положеніе вещей и пріобрѣтеніе Эмиля Олливье ему казалось нѣсколько болѣе нужнымъ, нежели оно казалось его государю.
   10 января 1867 года Олливье вошелъ въ императорскій салонъ. Гипнотическая сила близости царствующаго лица всегда подавляла нашего бывшаго республиканца. Вспомнимъ, что говорятъ и историки, и современники о томъ, какъ эта сила сказывалась на людяхъ съ безконечно болѣе сильною головою и волею, вродѣ лорда Чатама (Вильяма Питта старшаго {В. Беджготъ. Госуд. строй Англіи (1905), стр. 141.}: "...лордъ Чатамъ,-- самый высокомѣрный и самый надменный изъ англійскихъ государственныхъ людей и чуть ли не первый англійскій государственный человѣкъ, ставшій у власти, вопреки желаніямъ короля и аристократіи, первый народный министръ. Мы могли бы ожидать, что гордый народный трибунъ будетъ высокомѣренъ и въ сношеніяхъ со своимъ государемъ, будетъ съ королемъ такимъ же, какимъ былъ и со всѣми другими. А онъ, напротивъ, оказался рабомъ своего собственнаго воображенія. Монарха окружало какое-то мистическое очарованіе, которое дѣлало Чатама другимъ человѣкомъ".-- "Стоитъ ему только заглянуть въ кабинетъ короля", говорилъ Боркъ -- "и онъ уже охваченъ упоеніемъ, и такъ будетъ до конца его жизни"...-- Говорили, что "даже при королевскомъ выходѣ Чатамъ кланялся такъ низко, что между ногами былъ виденъ кончикъ его крючковатаго носа". Олливье поддавался этому чувству еще болѣе.
   Онъ не былъ Чатамомъ, и кромѣ того, всю свою политическую жизнь самъ поставилъ въ полнѣйшую зависимость отъ милости или немилости Наполеона III. И по самому смыслу событій всегда такъ выходило, что Олливье себя предлагалъ, а императоръ медлилъ брать,-- хотя Олливье и полагаетъ, что онъ можетъ смягчитъ это впечатлѣніе читателя, если присочинитъ, спустя сорокъ лѣтъ длинныя рѣчи отъ своего имени и рѣчи покороче отъ имени императора. Этотъ геродотовскій пріемъ пускается имъ въ ходъ необычайно аляповато. Олливье выступаетъ вѣчно не то въ роли маркиза Повы предъ Филиппомъ И, не то въ видѣ Якова Долгорукаго предъ Петромъ Великимъ,-- а императоръ вѣчно задумывается надъ благородными откровеніями своего либеральнаго собесѣдника, повторяетъ все "c'est vrai, c'est vrai!" и т. д. Такъ вышло и тутъ. Якобы въ концѣ бесѣды императоръ спросилъ: "а вы? мнѣ сказали, что вы не считаете возможнымъ принять участіе въ дѣлахъ (т. е. въ министерствѣ)?" На что Олливье разразился неясной, но самоотверженной тирадою. Императоръ моментально ею удовлетворился и уже не настаивалъ. Во всякомъ случаѣ, Олливье вынесъ убѣжденіе, что готовится либеральное выступленіе со стороны правительства: и онъ называлъ это "побѣдою" своей "политики".
   Дѣйствительно, 20 января 1867 г. появилось подписанное наканунѣ "письмо" императора. Въ "письмѣ" намѣчалось дарованіе Законодательному Корпусу права интерпелляціи и присутствіе министровъ во время засѣданій, но подчеркивалось при этомъ, что "никакой министерской солидарности конституція не допускаетъ и каждый министръ зависитъ единственно только отъ главы государства"; намѣчалась также передача преступленій по дѣламъ печати въ руки судовъ исправительной полиціи и ставился на очередь вопросъ о законодательномъ урегулированіи права собраній "въ границахъ, требуемыхъ общественною безопасностью".-- Это письмо страшно перепугало и раздражило дворъ и крайнихъ реакціонеровъ. Впрочемъ, ихъ вождь Руэ остался въ министерствѣ, и уже это должно было показать, что фактически дѣла будутъ идти по прежнему, несмотря ни на какіе манифесты. "Если бы Эмиль Олливье былъ у дѣлъ,-- то это являлось бы гарантіей искренности реформы", такія слова Олливье приписываетъ людямъ, "жалѣвшимъ" о немъ. Но если это такъ (а онъ не опровергаетъ этихъ словъ) и если о немъ можно было въ 1867 г. "Жалѣть",-- то въ чемъ же была его побѣда? И почему онъ полагаетъ, что при этихъ противорѣчіяхъ, при этой прорывающейся на каждой страницѣ досадѣ неудачника,-- читатель хоть на одну минуту повѣритъ, что онъ самъ отказался отъ портфеля, а не ему отказали? Онъ пишетъ, что "революціонеры" называли его нераскаяннымъ измѣнникомъ, друзья Руэ -- считали его опаснымъ человѣкомъ, а "остряки райка", видя, что Олливье остался все-таки внѣ министерства, а Руэ -- въ министерствѣ,-- забавлялись надъ тѣмъ, какъ Олливье одураченъ. Самъ же авторъ "записокъ" даетъ понять, что не были правы ни первые, ни вторые, ни третьи,-- но не поясняетъ почему.
   Намѣченныя "реформы" были проведены. Все это было весьма скудно и несущественно: напр., самое важное право -- право интерпелляцій -- было даровано съ тѣмъ условіемъ, что Законодательный Корпусъ не имѣетъ права вотировать никакой резолюціи по выслушаніи преній, связанныхъ съ запросомъ,-- кромѣ простого перехода къ очереднымъ дѣламъ. А если палата отвергнетъ простой переходъ,-- тогда интерпелляція возвращается правительству, и на этомъ дѣло кончается,-- мотивированные же переходы въ очереднымъ дѣламъ -- недопустимы.
   Даже мало-разборчивые друзья Эмиля Олливье, вродѣ его "единственнаго защитника" Жирардена, были возмущены тѣмъ, что Олливье безъ всякихъ оговорокъ поспѣшилъ съ трибуны одобрить "либеральную" программу правительства, явно разсчитанную на мистификацію публики и не сопровождавшуюся ни малѣйшими принципіальными перемѣнами въ министерствѣ. Немного спустя, опытный газетчикъ Жирарденъ сообразилъ, что Олливье еще можетъ пригодиться и, смиривъ досаду, мотивировалъ поступокъ Олливье "преувеличенною лояльностью, которую легче объяснить, чѣмъ оправдать, избыткомъ личнаго безкорыстія, доведеннаго до крайняго самоотверженія" и т. д.-- А прозрачная тайна Эмиля Олливье оставалась все тою же: онъ долженъ все прощать, все оправдывать, смиренно принимать щелчки вродѣ неприглашенія въ министерство, глядѣть въ глаза императору, императрицѣ, Руэ, ненавидящему его, какъ конкуррента,-- онъ долженъ, всѣхъ опережая, вскакивать на трибуну, чтобы привѣтствовать "либеральныя" реформы, которыя по совѣсти, какъ онъ признается, его не удовлетворяли,-- и все это потому, что, если онъ посмѣетъ обидѣться или разсердиться, то идти ему будетъ некуда: мосты сожжены. Положеніе его было не только обидное, какъ оно было бы и для всей оппозиція, еслибъ оппозиція вступила на тернистый путь, на который вступилъ Олливье,-- но и вполнѣ безвыходное, что могло случиться только вслѣдствіе его одиночества, вслѣдствіе того, что онъ рискнулъ пуститься въ дорогу одинъ, безъ партіи.
   Болѣе ловкіе, болѣе умные и осторожные дѣятели никогда и нигдѣ не дѣлали и не дѣлаютъ такихъ опасныхъ шаговъ; они предпочитаютъ болѣе медленный, но за то и лично для нихъ болѣе безопасный путь; они дожидаются курьера съ приглашеніемъ изъ Тюльери -- въ помѣщеніи своего партійнаго комитета,-- а не на частной своей квартирѣ. Обиды для партіи будутъ, долгія ожиданія тоже, умильныя заигрыванья съ властью -- тоже,-- но рискъ личной политической гибели за то исчезнетъ. Правда, можетъ взамѣнъ того явиться рискъ политической гибели всей партіи,-- но съ этимъ уже ничего нельзя подѣлать. Qui ne risque rien -- ne gagne rien.--
   Перейдемъ теперь къ тому моменту, когда Эмиль Олливье пожалъ, наконецъ, скоропреходящую награду за всѣ свои труды, за гибель своей репутаціи, за полное забвеніе всѣхъ своихъ старыхъ убѣжденій, старыхъ традицій и старыхъ друзей.
   

VI.

   Часъ Эмиля Олливье быстро приближался, но его честолюбію суждены были еще испытанія. Разстрѣляніе Максимиліана (19 іюня 1867) произвело ошеломляющее впечатлѣніе при парижскомъ дворѣ. Въ законодательномъ корпусѣ Жюль Фавръ, Тьеръ, Пикаръ произнесли рядъ рѣчей въ неслыханномъ до сихъ поръ тонѣ. Они горько обвиняли правительство въ авантюризмѣ, въ рядѣ непонятныхъ поступковъ, достойно увѣнчавшихся крушеніемъ мексиканской затѣи и паденіемъ французскаго престижа въ обоихъ полушаріяхъ. Въ отвѣтъ на все это Руэ лгалъ съ изумительною готовностью, не задумываясь надъ извращеніемъ даже общеизвѣстныхъ фактовъ. Ораторъ республиканской оппозиціи Пикаръ между прочимъ назвалъ "ужасающимъ" то спокойствіе,которое царило тогда во Франціи,-- имѣя въ виду, что это спокойствіе таитъ бурю. Руэ очень высмѣивалъ это выраженіе. "Спокойствіе, о которомъ намъ говорилъ г. Пикаръ съ наивностью, какой я отъ него не ожидалъ, заключаетъ въ себѣ въ одно я тоже время и оправданіе правительства, и осужденіе оппозиціи. Страна -- не съ вами. Страна смотритъ на ваши нападки, какъ на пустое раздраженіе безсильной оппозиціи". Дружный смѣхъ большинства привѣтствовать министра.
   Это спокойствіе, въ которомъ столь увѣрены были Руэ и большинство законодательнаго корпуса, стало весьма проблематично уже въ слѣдующемъ 1868 году. Республиканцы завоевывали себѣ сочувствіе въ кругахъ средней и мелкой буржуазіи большихъ городовъ; во Франціи и внѣ Франціи стали очень много говорить объ интернаціональномъ обществѣ, стремившемся пробудить самосознаніе и революціонное настроеніе въ рабочемъ пролетаріатѣ. Эмиль Олливье не вѣрилъ въ революцію, но вѣрилъ въ то, что правительство испугается революціонныхъ симптомовъ больше, нежели они того заслуживаютъ, -- удалить Руз. Въ этомъ "вице-императорѣ", какъ онъ первый его окрестилъ, -- Олливье усматривалъ едва ли не главнаго своего конкуррента, мѣшающаго ему войти въ довѣріе при дворѣ. Съ конца 1867 года во Франціи не превращался экономическій и финансовый кризисъ; широкіе круги буржуазіи жаловались на фритредерскую политику императора, приписывая его произвольнымъ дѣйствіямъ въ этой области -- все зло. "Освобожденіе отъ произвола",-- этотъ лозунгъ былъ провозглашенъ въ 1868 году Тьеромъ именно по поводу торговой политики. Для суроваго старика кризисъ, переживавшійся имперіей, могъ оказаться полезнымъ, если онъ побудитъ буржуазію потребовать, наконецъ, для себя права фактическаго контроля надъ дѣйствіями правительства. А для Олливье кризисъ могъ оказаться полезнымъ -- только, если императоръ прогонитъ Руэ и пригласитъ его, Олливье, спасать отечество. Онъ, въ ожиданіи, будировалъ противъ Руэ, но вяло и безъ успѣха.
   Пресса, избавленная, теперь уже по закону, отъ прежняго, вполнѣ безграничнаго, усмотрѣнія министерства внутреннихъ дѣлъ, а еще болѣе защищаемая возроставшимъ оппозиціоннымъ настроеніемъ общества, заговорила въ 1868 году съ такою смѣлостью, отъ которой Франція со 2-го декабря 1851 года совершенно отвыкла. Появилось много новыхъ оппозиціонныхъ газетъ,-- а 81 мая 1868 года вышелъ знаменитый отнынѣ органъ Рошфора "La Lanterne". Начались преслѣдованія, и Рошфоръ бѣжалъ на время въ Брюссель,-- но газеты, взявшія не столь уже личный и рѣзкій тонъ относительно императора,-- остались и продолжали кампанію. Правительство, недавно столь грозное и безпощадное, теперь уже, какъ будто, начиналъ охватывать какой-то параличъ. Прежнее почтеніе у тѣхъ, у кого оно было, исчезало, страхъ -- тоже исчезалъ, хотя и медленнѣе. Кризисъ внутренній, кризисъ внѣшній -- все это оказывалось не подъ силу одряхлѣвшей машинѣ. Противъ нея выступили люди, еще безсильные ее разрушить, но уже имѣвшіе возможность серьезно обезпокоить ея охранителей. Делеклюзъ, чистый, благородный, фанатически настроенный революціонеръ, былъ виновникомъ первой анти-правительственной манифестаціи: онъ устроилъ сборище на могилѣ Бодэна, народнаго представителя, убитаго во время декабрьскаго переворота на баррикадѣ, и онъ же организовалъ подписку для постройки памятника. Судъ надъ Делеклюзомъ (по этому поводу) далъ возможность его защитнику Гамбеттѣ обратить свою рѣчь въ новый грандіозный протестъ противъ правительства.
   Эмиль Олливье давно уже сознавалъ, что борьба противъ революціонеровъ будетъ однимъ изъ могущественныхъ рычаговъ его карьеры. И давно уже, и совершенно логично съ своей точки зрѣнія, онъ сталъ смѣшивать воедино всѣхъ, не желающихъ "искренно" помириться съ имперіей, и всѣхъ ихъ причислять къ революціонерамъ. Остановки на той дорогѣ, по которой давно уже одиноко шагалъ Эмиль Оливье, не было и быть не могло: еще въ 1863 году онъ могъ, глядя налѣво отъ себя въ законодательномъ корпусѣ говорить: "mes amis", -- но съ тѣхъ поръ эти лѣвые "друзья" съ каждымъ годомъ становились въ его глазахъ все злокачественнѣе и вредоноснѣе. Двѣ причины (какъ, часто при подобныхъ комбинаціяхъ случается) дѣйствовали тутъ: во-первыхъ непримиримые враги имперіи были eo ipso врагами и самого Эмиля Олливье и всей его политики, всѣхъ этихъ попытокъ заставить Францію забыть объ истинно-демократическихъ идеалахъ и о реальной политической свободѣ; если Делеклюзъ изступленно ненавидѣлъ Олливье, какъ дѣйствительно непримиримый революціонеръ,-- то люди гораздо болѣе умѣреннаго образа мыслей и настроенія считали политику Олливье вредной не потому, что это была политика компромисса и оппортюнизма, но потому, что они со стороны ясно видѣли, до какой степени Олливье ошибается, до какой степени съ нимъ хитрятъ и онъ самъ съ другими хитритъ, до какой степени реальнаго компромисса не будетъ, ибо Наполеонъ III будетъ уступать только подъ непосредственнымъ напоромъ враждебныхъ ему силъ, и значитъ всегда -- поздно; они въ концѣ концовъ, все больше переставали даже думать, что Эмиля Олливье обманываетъ правительство, ибо слишкомъ ужъ ясно было, что Наполеонъ III почти никакого вниманія на него не обращаетъ, несмотря на всѣ милостивыя аудіенціи,-- и они все больше укрѣплялись въ убѣжденія, что Олливье -- хочетъ обмануть другихъ своей идеей "либеральной имперіи", въ которую, будучи умнымъ человѣкомъ, не можетъ серьезно вѣрить. И вражда и презрѣніе къ нему возростали поэтому,-- и соотвѣтственно возростала рѣшимость Олливье со всѣми этими "революціонерами" бороться не на жизнь, а на смерть. Во-вторыхъ, онъ не могъ не уловить въ 1868--1869 гг. той ноты при дворѣ, которая не могла въ прежніе, болѣе счастливые, годы имперіи звучать такъ явственно: ясно было, что портфели будутъ отнынѣ доставаться въ руки тѣмъ, кто искуснѣе покончитъ съ возникающимъ броженіемъ.-- покончитъ аттакою ли въ лобъ или обходнымъ, маневромъ. Значитъ, и съ этой точки зрѣнія борьба противъ оппозиціи выступила въ программѣ Олливье на первый планъ.
   Любопытно, что все таки еще существовало у нѣкоторыхъ наивныхъ членовъ республиканской партія предположеніе, будто Олливье вовсе не ищетъ личнаго сближеніи съ имперіей; и когда объявлена была подписка на памятникъ Бодэну, то настояли, чтобы парижскій комитетъ партіи предложилъ Эмилю Олливье также подписаться. Ему дали понять, что это ему предлагается какъ бы амнистія слѣва: если онъ подпишется,-- все будетъ прощено и забыто. Конечно, едва ли люди, слѣдившіе внимательно за карьерой Олливье ожидали, что онъ подпишется,-- но вѣдь и риска при такомъ предложенія никакого не могло быть: согласится подписаться -- правительству будетъ нанесена лишняя нравственная пощечина; не согласится, -- онъ будетъ безповоротно заклейменъ въ глазахъ даже самыхъ наивныхъ и довѣрчивыхъ людей, ибо это будетъ значить, что онъ одобряетъ не только нынѣшнія будто бы существующія либеральныя поползновенія имперіи,-- но и переворотъ 2-го декабря со всѣми разстрѣлами, и убійство народнаго представителя, и всѣ кровавыя страницы, которыя Наполеонъ вписалъ въ исторію въ первые дни своей диктатуры.
   И вотъ, какъ всегда у нашего автора, читателю преподносится картина благородной борьбы въ великодушномъ сердцѣ: если бы "принимать во вниманіе только личный интересъ,-- нечего было бы и разсуждать, нужно было подписаться {L'Empire liberal, t. XI, р. 111.}. Но нѣтъ! Пусть лучше гибнетъ окончательно личная репутація: вѣдь если онъ подпишется,-- это будетъ революціоннымъ выступленіемъ, "съ этихъ поръ либеральная имперія будетъ мертва, императоръ -- оттиснутъ, отброшенъ въ реакціи"... "было ли честно, было ли предусмотрительно, было ли патріотично содѣйствовать отъ себя созданію такого положенія? Я этого не полагалъ". Подчеркивая на нѣсколькихъ страницахъ все великодушное значеніе своего поступка, Олливье перечисляетъ горькія обиды, которыя ему нанесъ императоръ: еще будучи президентомъ, Луи-Наполеонъ выгналъ его вонъ со службы; заточилъ въ Мазасъ "возлюбленнаго брата" Олливье; потомъ арестовалъ и изгналъ его отца; потомъ императорское правительство преслѣдовало его самого и мѣшало ему заниматься адвокатской практикой; наконецъ,-- наигоршая изъ всѣхъ обидъ -- императоръ недавно пожаловалъ звѣзду, осыпанную брилльянтами,-- кому же? ненавистному Руэ, главному врагу и конкурренту, травившему Олливье "какъ опаснаго звѣря"! И въ отвѣтъ на все зло,-- онъ все-таки теперь не подпишется на памятникъ Бодэну: вотъ какъ мститъ за обиды Эмиль Олливье!
   Какъ онъ самъ ожидалъ, современники не поняли всей возвшпенности подобной позиціи. Оппозиціонныя газеты съ безграничнымъ презрѣніемъ отозвались объ его отказѣ; онѣ объясняли итогъ отказъ не христіанскими чувствами Эмиля Олливье, но соображеніями карьериста, потерявшаго даже всякое представленіе о томъ, что допустимо приличіями и что недопустимо, и все себѣ разрѣшившаго въ погонѣ за милостью императора. Его страшно поносили въ газетахъ; въ то же время на собраніяхъ, которыя теперь стало возможно устраивать, Делеклюзъ, Рауль Риго и т. д. держали рѣчи въ совершенно непривычномъ еще тогда тонѣ. И вотъ, Олливье начинаетъ протестовать: онъ усматриваетъ въ обществѣ -- распущенность, а въ политикѣ Руэ -- явную попытку устроить "западню", въ которой погибла бы "свобода",-- попытку скомпрометировать "свободу" всѣми этими "эксцессами" и взять обратно "либеральныя реформы" 18671868 гг. Злоба такъ и рвется изъ Олливье, когда онъ разсказываетъ объ этихъ "сумасшедшихъ", "одержимыхъ", "молодыхъ преступникахъ" (вродѣ Риго) и т. д. Онъ хорошо понимаетъ, что уже навсегда теперь связалъ себя съ имперіей и уже склоненъ сильно сердиться на нее за то, что она такъ вяло защищаетъ себя и своихъ вѣрныхъ слугъ. И прежде всего -- онъ ждетъ выборовъ.
   Выборы 1869 года застали страну въ положеніи, совсѣмъ не похожемъ на то, которое было въ 1868 году. Оппозиція наступала, правительство отступало. Даже оффиціальные кандидаты считали долгомъ говорить либеральныя рѣчи, уже не надѣясь столь безмятежно, какъ прежде, на жандармовъ и чиновниковъ министерства внутреннихъ дѣлъ. Насильственныя дѣйствія и давленія со стороны администраціи опять повторились, конечно,-- но результатъ былъ для правительства хуже.
   Въ Парижѣ Эмиль Олливье наткнулся на отчаянное сопротивленіе со стороны радикальныхъ элементовъ всѣхъ оттѣнковъ. Его выступленіе предъ собраніемъ избирателей превратилось въ бурный митингъ протеста противъ него. Съ пяти часовъ огромныя массы стали стекаться къ назначенному мѣсту изъ рабочихъ кварталовъ. Къ вечеру нельзя было пробраться сквозь всю эту необозримую толпу. Только благодаря вмѣшательству полиціи Олливье пробрался въ переполненный залъ. Появленіе Олливье на эстрадѣ возбудило неслыханную бурю свистковъ, бранныхъ криковъ, угрозъ. Было уже 10 часовъ вечера,-- такъ долго пришлось хлопотать и бороться, чтобы получить возможность пробраться сквозь толпу,-- а въ 11 часовъ, на основаніи закона о собраніяхъ,-- полицейскій комиссаръ долженъ былъ объявить засѣданіе закрытымъ. Четыре раза Олливье пробовалъ говорить, но Изъ-на ужасающаго хора враждебныхъ криковъ долженъ былъ отказываться отъ своего намѣренія. Наконецъ, ему удалось начать рѣчь,-- но онъ ее не окончилъ, ибо между слушателями возникло бурное столкновеніе, воспользовавшись которымъ комиссаръ и закрылъ собраніе. Толпа разошлась съ пѣніемъ "марсельезы". Олливье провожали свистками, и даже около дома его еще освистывали. Онъ возмущенъ былъ поведеніемъ полиція, склоненъ былъ приписывать ея недостаточную энергію въ борьбѣ съ его врагами проискамъ могущественныхъ противниковъ (безъ сомнѣнія Руэ), хотя, въ видахъ безпристрастія, оговаривается, что "не проникъ" вполнѣ въ эту тайну.
   Въ Парижѣ Олливье на выборахъ (24 мая 1869 года) провалился. Упадокъ духа постигъ его подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ этой неудачи. Онъ было принялся въ этотъ мигъ за тяжелое въ его положеніи дѣло; умъ и совѣсть какъ будто потребовали подведенія итоговъ. "Въ эту ночь звѣзды блистали яркимъ блескомъ, какъ въ ту январьскую ночь (1867 года), въ срединѣ которой я, столь довѣрчивый, вышелъ изъ кабинета императора. Но мнѣ казалось, что онѣ насмѣшливымъ, а не ободряющимъ взоромъ смотрятъ на меня. Одинъ, въ своей маленькой комнатѣ, куда не доходилъ никакой шумъ, не имѣя около себя никого, кто бы могъ услыхать мою жалобу, сломленный моральнымъ напряженіемъ этихъ послѣднихъ мѣсяцевъ, я упалъ на свою постель въ несказанной тоскѣ: не ошибался ли я въ продолженіи десяти лѣтъ?". И онъ разсказываетъ читателю о томъ, что передумалъ въ часы этой ночной тоски. Мысли его текли все по тому старому руслу, по которому онѣ устремлялись въ теченіе этихъ десяти лѣтъ: ему приходило въ голову, что ненависть враговъ имперіи неумолима, что истинную "свободу" во Франціи не любятъ, а любятъ лишь замѣну чужого владычества своимъ собственнымъ и т. д. И уже пробивалась все явственнѣе новая нота: не бѣжать ли въ императору, не молить ли его взять назадъ уже сдѣланныя уступки, задавить силою начавшееся броженіе? Въ эти ночные часы раздумья, сомнѣній не пропала ли даромъ вся жизнь: Олливье не переставалъ понимать, что мосты его -- сожжены, и что внѣ Тюльери спасенья нѣтъ. И хотя компромиссъ не выходилъ,-- одна сторона слишкомъ мало и поздно давала, а другая -- не хотѣла принимать,-- все ровно, магическій кругъ замыкался: Олливье -- будетъ съ имперіей, если имперія пойдетъ за его "идеей", и онъ будетъ съ имперіей, если имперія не пойдетъ за его "идеей". И опять интеллектъ подыскалъ оправданіе тому, что уже предрѣшила воля: революціонеры, "молодые преступники", "одержимые" и "непримиримые" -- все испортили! Да падетъ же на ихъ голову вина за гибель освободительныхъ плановъ Эмиля Оливье, самъ же онъ мужественно у станетъ на защиту порядка и общества, противъ безумныхъ разрушителей!
   Эволюція завершилась; новый министръ для Наполеона III былъ окончательно готовъ. Утромъ консьержъ подалъ Эмилю Олливье телеграмму, извѣщавшую его, что онъ выбранъ въ департаментѣ Варъ.
   Ночная тоска разсѣялась. Предъ читателемъ начинаютъ проходить радостныя картины, которыя заставятъ быстро забыть о "кошмарахъ" {Empire liberal, t. XI (Paris 1907) p. 548.} душившихъ Олливье въ эту ночь.
   

VII.

   Огромное большинство все еще оставалось въ рукахъ правительства, располагавшаго громадными средствами вліянія и давленія, и кромѣ того, опиравшагося на дѣйствительную поддержку крестьянства.
   Но оппозиція сильна была тѣмъ, что ей удалось собрать 3.200.000 гоѣосовъ,-- тогда какъ правительство собрало 4.455.000 съ небольшимъ. При условіяхъ, въ какихъ обѣ стороны дѣйствовали,-- успѣхъ оппозиціи долженъ былъ, въ самомъ дѣлѣ, показаться огромнымъ. Еще болѣе сильна была именно республиканская часть оппозиціи своею блестящей побѣдою въ Парижѣ, Марселѣ, Ліонѣ, показавшей, что столица и большіе города -- враждебны имперіи.
   Тучи сгущались все болѣе и болѣе и внутри, и внѣ Франціи; опасности, встававшія предъ имперіей, смущали и раздражали стараго императора. Онъ рѣшилъ, наконецъ, произвести экспериментъ, который составлялъ "идею" Эмиля Олливье. Императоръ, правда, уже 2 1/2 года не имѣлъ охоты и времени видѣться съ Олливье, онъ вабилъ о своемъ либеральномъ совѣтникѣ. Но онъ долженъ былъ знать также долгимъ опытомъ царствующаго государя, что свойственно человѣку всепрощеніе, когда ему предлагаютъ портфель. И, въ самомъ дѣлѣ, при первыхъ же шагахъ со стороны Тюльери, обнаружилось, что "условія", которыя ставитъ Эмиль Олливье крайне мало затруднительны: 1) онъ "вовсе не желая уменьшать политическаго значенія Его Величества полагалъ бы только, что Его Величеству надлежитъ управлять "въ духѣ общественнаго мнѣнія" и съ помощью общественнаго мнѣнія; 2) онъ хотѣлъ бы, чтобы превратилась "министерская анархія", которую самъ же его величеств