# Предмет христианской проповеди

Михаил Михайлович Тареев

(Продолжение).

## Тареев М.М. Предмет христианской проповеди: (Из критических очерков по вопросам гомилетики) // Богословский вестник 1903. Т. 1. No 3. С. 403--423 (2-я пагин.). (Продолжение.)


VIII.


Единственный предмет проповеди есть учение Господа нашего Иисуса Христа, изложенное в писаниях святых апостолов и изъясненное в церковном учении. Но что же такое церковность, или богослужение, священная история, собственно церковная, так как библейская обнимается Священным Писанием, и, наконец, явления мира физического и текущей жизни, если это не предметы проповеди, как они называются в наших гомилетиках, и какое они отношение имеют к проповеди?

Священное Писание должно быть излагаемо в проповеди, как это легко понять и как это будет разъяснено ниже, применительно к состоянию слушателей, в связи с интересами и обстоятельствами их жизни. Состояние слушателей может быть чрезвычайно разнообразно и обстоятельства их жизни -- весьма многоразличны; однако некоторые стороны и формы жизни христианского общества, в связи с которыми должна стоять проповедь, могут быть указаны определенно. Такова церковность, или церковная форма жизни. Христианское богослужение обнимает и всю жизнь христиан, и всю христианскую веру. Церковь освящает молитвой каждый шаг нашей частной и общественной жизни: она посвящает каждый день года и даже часы дня священно-историческим воспоминаниям, в которых так или иначе выражаются истины веры; церковное богослужение всецело проникнуто исторически-символическим смыслом и наглядно воспроизводит пред зрителем в священнодействиях и священных изображениях историю христианской веры, раскрывает ему в песнопениях и молитвословиях, символах и обрядах тайны веры, действует искусством -- архитектурой, пением, изображениями на его чувство, утешает его в горестях, усмиряет в нем страсти, вызывает в нем покаяние, питает надежду. Богослужение составляет значительную часть духовной жизни христиан, и проповедник, обязанный внимательно следить за содержанием духовной жизни своих слушателей, должен всегда иметь в виду ту сторону их жизни, которая образуется богослужением. Но богослужение частью отвечает временным потребностям христиан, частью же благоразумно распределяется церковью по временам, собственно, церковного года. Посему богослужебные времена имеют для проповедника значение указания того, когда о чем он должен проповедовать. Уже изъяснение Священного Писания может стоять в связи с чтением Слова Божия за богослужением. Тем более поучения должны отвечать временам церковной жизни христианского общества: излагать в проповеди евангельское учение о посте и покаянии благовременно тогда, когда церковь воспитывает своих чад постом, когда они по требованию церковной жизни сокрушаются о грехах своих; апостольское учение о воскресении Господа Иисуса Христа следует преимущественно излагать тогда, когда церковь торжествует память этого события450 и т. д. Таково отношение церковности к проповеди. Тем менее события гражданской жизни и физические условия, среди которых живут христиане, составляют предмет проповеди451, но это также суть точки соприкосновения общего содержания проповеди с действительной жизнью, придающие ей современность и живость, причем события гражданской истории и явления мира физического составляют для проповедника указание времени, когда о чем говорить, лишь в той степени, в какой они входят в состав действительной жизни слушателей, действительно переживаются ими (события истории -- в воспоминаниях).

Для уяснения рассматриваемого нами вопроса обратимся еще раз к соответствующему отделу "Руководства" Фаворова. Этот отдел в "Руководстве" распадается на две части: первая отвечает на вопрос, чтò вообще может и должно входить в область проповеднического учения, а вторая разъясняет, когда что удобнее и нужнее предлагать народу с церковной кафедры. Очевидно, только первая из них отвечает на вопрос о материи проповеднической, вторая же говорит только о выборе предметов сообразно с временами и обстоятельствами (современность проповеди). Но знаменательно, что автор, указав в первой части, кроме изъяснения Священного Писания и истин догматических и нравственных, на церковную обрядность, священную историю, явления природы, историю гражданскую и современные события, во второй части также говорит о временах церковных, обстоятельствах церковно-гражданских, явлениях мира физического и современных событиях общественной жизни, т. е. он два раза говорит об одном и том же. Если же говорить два раза об одном и том же одно и то же нет смысла и приходится для рассматриваемых предметов выбирать одно место из двух в гомилетике, то, конечно, таким местом может быть только отдел о современности проповеди.

В частности, о церковности должно еще заметить, что она сама по себе, без отношения к проповеди, есть воспитание воли и чувства чад церкви452. Назначая времена для праздников и постов, определяя роды пищи и степени воздержания, сопровождая молитвой каждый шаг христианина, напоминая ему ежедневно образцы христианского подвижничества и всеми вообще своими установлениями церковь, действуя всюду благодатью, воспитывает, укрепляет и развивает волю своих членов; воспевая художественно составленные песнопения, то торжественные и радостные, то умилительные и покаянные, прославляя милости Божии, восхваляя терпение праведников, воспроизводя духовную жизнь и духовный мир в священно-художественных изображениях, также благолепием храмов, торжественностью церемоний церковь воспитывает их чувство. Итак, церковность, как дисциплина и искусство, существуют не в качестве предмета поучений, а наряду с проповедью, достигая иными путями, именно чрез действие на волю и чувство, того же, чего достигает проповедь чрез научение: там церковь действует чрез правителей и совершителей богослужения, здесь чрез апостолов и учителей453. Церковность не обременяет проповедника как новый, кроме Священного Писания, предмет научения, но содействует ему в достижении единой цели -- совершении святых. Да если бы церковность была предметом проповеднического научения, то это был бы предмет поистине неисчерпаемый: разве есть какая-либо возможность изъяснить в проповедях все песнопения и молитвословия, все обряды и священнодействия, все символы и священные изображения, все содержание пролога и четьих миней? Все, что излагается обычно из этой области в проповедях -- изъяснение литургии, некоторых, случайно избранных отрывков из песнопений, житие некоторых святых или известнейших, как св. Николая Чудотворца, св. Алексия Божия человека, или таких, которые имеют исключительное значение для местного храма, -- ведь все это есть только капля в море всей церковности. Уже одна эта неисчерпаемость не позволяет видеть в церковности предмет проповеди. Правда, лучше что-нибудь, хотя капля, чем ничего. Но в том и дело, что с церковностью учителю и делать нечего: изложением в поучении песнопения, обряда, жития святого учитель не может достигнуть малейшей доли тех результатов, которые достигаются самым обрядом, пением, празднованием454. Ужели к торжеству Пасхи прибавить что-либо изложение в поучении песни "Христос воскресе"? (Нужно помнить, что известное поучение св. Иоанна Златоустого на Пасху есть само торжественная песнь: в нем говорит не учитель, а священнодействователь). Ужели к тому умилению, которое охватывает наше сердце и наполняет его при пении "Се жених грядет", может что-либо прибавить изъяснение сего песнопения в поучении? Разве редкость, что поучение, вторгаясь не в свою область, охлаждает чувства, вызванные богослужением455?...

Но все это, скажут нам, было бы верно, если бы богослужение было понятно для народа, тогда как на деле этого нет: песнопения и священнодействия, чтобы действовать на чувство слушателей и зрителей, должны быть предварительно изъяснены им. Здесь широкое поле для деятельности церковного учителя. Различать же в данном случае, скажут далее, священнодействователя от учителя, относя к обязанности первого изъяснять богослужение, а к обязанности второго -- проповедовать Слово Божие, значит строить воздушные замки: были у евреев священники и пророки, были в первобытной христианской церкви одни апостолами, другие пастырями, иные правителями, иные учителями, может быть и у нас, даже в ближайшем будущем, обязанности учительства будут сняты с пастырей в виду многосложности их правительственной и богослужебной деятельности, и будут возложены на особых учителей, которые посвящали бы проповеди всю свою деятельность, подобно как ныне есть особые миссионеры, что вполне соответствовало бы высокому значению проповеди456; но во всяком случае ныне священнодействователь и учитель -- одно лицо, и на нем одном лежит долг проповедовать евангелие и изъяснять богослужение. В этом замечании, должны мы сознаться, много правды. Однако, выяснять истину следует, не обращая внимания на установившуюся практику: уясненной истиной должна определяться практика, а не уяснение истины практикой. Мы имеем своей задачей выяснить идею проповеди -- ни более, ни менее. Да и едва ли можно сказать, что уясняемая нами идея проповеди не имеет практического применения в рассматриваемом отношении. Если богослужение не составляет предмета проповеди, но все же должно быть изъясняемо для народа, то изъяснение богослужения должно производиться без малейшего ущерба для проповеднической деятельности: вот практический вывод, который один мы считаем достаточным для оправдания важности вышеизложенных рассуждений об отношении богослужения к проповеди. Богослужение должно быть понятно для народа: пусть же оно, прежде всего, совершается на понятном для народа языке; пусть далее пастырь совершает богослужение истово, раздельно, ясно; пусть он привлекает народ к участию в богослужении -- и тогда богослужение будет понятно для народа само по себе457. Затем есть еще средство для изъяснения церковности народу -- школа и книги. Проповедь не может быть заменена школой и книгами, она должна быть живой речью пастыря и в этом своем значении требует особого внимания его; а для изъяснения богослужения школа и книга -- наилучшие средства. Наконец, мы не говорим, что пастырю не позволено изъяснять богослужение: как совершитель богослужения, он обязан и изъяснять его; но пусть, изъясняя богослужение, он не думает, что исполняет проповеднический долг, как не думает, что, пиша метрические книги и предбрачные обыски, он не обязан писать проповедей. Если он в течение пяти лет посвящал свои проповеди исключительно изъяснению символического смысла богослужения, изложению пролога и четьих миней, и спросит себя в конце пятого года, много ли он сделал за это время для изложения народу учения Господа нашего Иисуса Христа, т. е. как проповедник, то ответ может быть один: ничего. Этот практический вывод гомилетика нашего времени должна раскрывать с особенной настойчивостью, потому что ныне обычное явление как то, что у нас проповеди сказываются только за богослужением, только по праздникам, так и то, что содержанием этих проповедей служит история праздника и житие празднуемого святого. Таким образом прихожане из года в год выслушивают по временам сказания пролога и четьих миней о жизни св. Фоки, именуемого вертоградарем, преп. Спиридона, просфорника Печерского, св. Иоанна Кущника, узнают о том, как был обретен крест Христов, с какого времени христиане стали особенно торжественно праздновать Сретение Господне, по какому случаю установлен праздник происхождения честных древ креста Господня и пр., а в то же время остаются невеждами в учении Господа нашего Иисуса Христа. Вот пред нами Пролог и Четьи Минеи в поучениях свящ. В. Гурьева в 5 книгах -- назидательное чтение, но прочитайте их внимательно, и вы увидите, что эти поучения не только не исчерпывают учения Господа Христа, но и черпают из него лишь случайно и потому не могут заменить благовествования Христова458...


IX.


Единственный предмет проповеди есть учение Господа нашего Иисуса Христа, которое принято и преподается церковью в писаниях св. апостолов; но чтение Слова Божия не составляет проповеди; проповеднику нужно изъяснять и излагать Священное Писание, поэтому полным и истинным ручательством верности проповеди Слову Божию может служить не буква Нового Завета, а его дух: потому что буква убивает, а дух животворит (2Кор.3:6). Так мы переходим к вопросу о духе, или внутреннем характере проповеди.

Этот вопрос не должен быть отрываем от вопроса о содержании проповеди, как это делают наши гомилеты: эти два вопроса совпадают в один и ответ на них -- один: проповедь есть не что иное, как изъяснение и изложение Слова Божия, и дух проповеди есть дух Слова Божия. В этом случае мы можем сказать словами проф. Амфитеатрова: "Надлежит нам быть крепко убежденными в том, что наше витийство должно быть ни более, ни менее, как только раскрытая и объясненная Библия... Внутренний подлинный характер церковного собеседования состоит в точном выражении духа Библии" (§§ 199. 203)459.

Наши гомилетики, излагая эти два вопроса вполне раздельно, не довольствуются указанным принципом раскрытия духа проповеди, но одни кроме него, а другие, не упоминая о нем, называют в качестве такого принципа нечто иное, совершенно особое от содержания проповеди, -- и в этом их крупный недостаток. При этом Амфитеатров, а вслед за ним и другие полагают центр тяжести этого отдела гомилетики в формальной стороне, и посему отдел этот поражает читателя крайней искусственностью. Этот недостаток у Амфитеатрова искупается несколько содержательностью: он обнаруживает глубокое понимание духа церковно-библейского и в этом отношении страницы, на которых он исследует внутренний характер проповеди, являются лучшими в его "Гомилетике", не потерявшими значения и до нашего времени; другие же гомилетики и прежде всего "Руководство" Фаворова заимствовали от Амфитеатрова только искусственную схему и, таким образом, создали в гомилетике отдел, который, преимущественно пред другими отделами ее, вызывает в читателе презрительную улыбку.

Проф. Амфитеатров "положительным началом, из которого должен развиться характер церковного собеседования", называет а) дух Библии, б) дух церкви и в) отношение сего духа к духу поучаемого народа, но наряду с этим он, в соответствие с троякой целью собеседования, указывает три главные признака, из коих слагается внутренний характер собеседования: I) назидательность для ума, II) убеждение для воли и III) помазание для сердца. Соединяя указанное начало с этими признаками, он создает такую схему: I) назидательность: А) религиозность, или дух библейский: а) святость, b) истинность, с) спасительность; Б) православие: а) святость, b) истинность, с) спасительность и (по другому подразделению) 1) православие библейское, 2) православие догматическое, 3) православие практическое, 4) православие обрядовое и каноническое; В) народность; II) убеждение воли, или убедительность; III) помазание: а) евангельская благодать, или приятность, b) животворность, с) питательность, d) трогательность, е) строгость пророческая, f) возвышенность и быстрота, g) глубокость, h) власть и сила апостольская, і) кротость отеческая, j) простота, k) искренность, 1) обилие и m) разнообразие. -- Недостатки этой схемы состоят в следующем. По этой схеме народность теряется среди множества свойств библейского духа, между тем народность есть свойство Библии и проповеди совершенно особенное от всех остальных свойств духа Библии, так что все перечисленные свойства, за исключением народности, следует обобщить в одной рубрике, а народность обособить в другую рубрику: свойства первой группы суть свойства неизменного библейского духа, а народность Библии остается народностью проповеди только изменяясь по условиям места и времени, первые -- это неизменное в проповеди, вторая -- постоянно текучее, первые характеризуют общее в проповеди, вторая частное, первые составляют объективное начало, вторая -- субъективное460. Затем автор излишне называет в качестве принципа раскрытия духа проповеди наряду с духом Библии еще дух церкви, так как, по его же собственным словам, "дух и учение православной церкви нашей суть те же самые, какие в Св. Писании; поэтому и общие свойства православия, кои должно выражать церковное собеседование, суть те же самые, что в выражении духа библейского" (§ 212). -- Кроме духа Библии в "Гомилетике" Амфитеатрова называются еще назидательность для ума, убеждение для воли и помазание для сердца, как главные признаки внутреннего характера проповеди, которым он, однако, придает принципиальное значение, так что даже дух Библии в его схеме показывается лишь в смысле частного проявления назидательности. Не говорим о том, что от этого схема становится спутанной, и принцип библейского духа не выдерживается; но спросим, какое основание имеет автор вводить в эту схему отношения проповеди к уму, сердцу и чувству слушателей. Расчленение действия проповеди на частные отношения к уму, сердцу и чувству может иметь реальное, а не фиктивное, значение только в том случае, если проповедь назидательна вполне иными свойствами, чем какими она действует на волю и чувство. Если бы проповедь передавала евангельское учение в художественной форме, то она сверх библейской назидательности (для ума) имела бы еще новые свойства, которыми действовала бы на чувство; если бы, определеннее, художественность проповеди имела форму ораторской речи, то проповедь сверх библейской назидательности имела бы еще свойства, которыми она действовала бы на волю. В противном случае расчленение фиктивно: расчленение фиктивно, если проповедь действует на чувство и волю теми же свойствами, какими она действует и на ум, как это и есть на самом деле. Нужно иметь в виду, что помимо нарочитой трогательности, какую речь приобретает вследствие художественной формы, и нарочитой убедительности вследствие определенной художественной формы, именно ораторской, и простая речь может быть трогательна и убедительна по самому своему существенному содержанию. Вы непременно тронете сердце человека, если будете говорить о предметах близких к его сердцу, -- если будете говорить о детях любящему отцу, о богатстве жадному, о духовном благе ищущим спасения; ваша простая речь будет убедительна для слушателя, если предмет речи способен подвинуть его на действие, если вы будете говорить о зарытом кладе жадному, о требующем помощи страдальце сердобольному. В этом смысле евангелие в высшей степени трогательно и убедительно, потому что оно говорит о милосердии Божием, об искупительных страданиях Христа, о страшном грядущем суде, зовет нас ко спасению, к вечному благу, говорит о предметах, которые имеют непреходящий интерес, которые дороги человеку по его природе, и которые, на самом деле, близки сердцу многих461. Излагая учение Господа Иисуса Христа, научая евангелию, проповедь является трогательной и убедительной по самому своему содержанию, но в этом смысле трогательность и убедительность проповеди, как вполне зависящие от предмета научения, совпадают со свойствами проповеди как научения, т. е. с теми свойствами, которые обобщаются в назидательности. Кроме того, следует заметить, что иногда к простой речи привходит убедительность, как свойство и действие воли говорящего, а не как свойство собственно речи. Не одна только палка в руках говорящего может придать стороннюю убедительность его речи; громадную силу убеждения может иметь психическое влияние воли на волю, которое, как свойство воли, должно быть отличаемо от свойств самой речи. В проповедничестве, как мы видели выше, психическое влияние воли требуется самым существом дела и может обнаруживаться в широчайших размерах; но это свойство воли проповедника не должно ставить в число свойств проповеднической речи, -- эту убедительность воли следует отличать и от той убедительности, какую проповедь имеет по своему содержанию, и от той убедительности, которую она могла бы иметь, если бы обладала художественной формой ораторской речи. Обращаясь к "Гомилетике" проф. Амфитеатрова, мы видим, что под убедительностью он с полной ясностью и определенностью разумеет не свойство проповеди, а свойство проповедника. "Свойство и сила истинно христианского убеждения, пишет он, не слишком много зависят от искусства и науки. На волю действует только воля; духовная сила воли, которой обладает действующий, преодолевает и влечет к своей цели волю тех, на кого устремлено действие. Отсюда и характер истинно христианского убеждения воли есть ни больше, ни меньше, как подлинный характер истинно христианской воли в самом проповеднике. Убеждает тот, кто обладает христианской волей, говорит ли он много или мало, или даже совсем не говорит" (§ 225). Очевидно, такое убеждение, если оно может быть без речи, не есть, собственно, свойство проповеди, как слова. Вне же отдела об убеждении воли автор под убедительностью проповеди разумеет свойство, совпадающее с назидательностью462; равным образом и под трогательностью, которую он называет помазанием, он не разумеет той характеристичной и, так сказать, нарочитой, или преднамеренной трогательности, которая есть проявление искусства, но разумеет свойство содержания проповеди, т. е. снова совпадающее с назидательностью. Таким образом, он не имеет никакого основания (как и на самом деле не должно) расчленять действие проповеди на отношения к уму, сердцу и воле; да и сам он с полной ясностью выражает ту мысль, что проповедь назидательна теми же свойствами, по каким она убедительна и трогательна. "Назидательность, замечает он, есть главное и общее свойство церковного собеседования, относящееся и к уму, и к воле, и к сердцу слушателя" (§ 201); равным образом и о помазании он пишет: "Помазание, вообще, означает, что собеседование напитано духом христианским; оно одно сообщает жизнь и подлинный характер и истинной назидательности и истинному убеждению воли"463 (§ 231). Что же остается от всей схемы, в которой проф. Амфитеатров раскрывает внутренний характер собеседования? Только следующее: единственное "положительное начало, из которого должен развиться характер церковного собеседования", есть дух Библии; все "признаки, из которых слагается внутренний характер собеседования", суть только свойства духа Библии", которые могут быть раскрыты только путем проникновения в него, путем изучения и опытного постижения евангельского духа, без всяких предвзятых формул. В изучении же евангельского духа "Гомилетика" Амфитеатрова может оказать значительную услугу: из отдельных черт библейского духа им, с глубоким пониманием дела, указываются: святость, истинность, спасительность, приятность, животворность, питательность, трогательность.

Гомилеты, последовавшие за Амфитеатровым, заимствовали у него, главным образом, схему в ущерб содержанию; но при этом они должны были оказаться в затруднении. У проф. Амфитеатрова указано очень много признаков внутреннего характера проповеди с явным усилием придать некоторым из них значение принципов, из которых прочие вытекали бы, как дерево вырастает из корня; но очевидно, что его схема спутана, и разобраться в ней трудно. Из такого затруднения последователи Амфитеатрова выпутываются таким образом: каждый из них с полным произволом избирает из этого множества признаков несколько, обычно три (священное число!), которым придается принципиальное значение, затем из остальных признаков некоторые (лучше по три) подводятся под принципы. Так в "Руководстве" Фаворова мы находим такую схему: I) назидательность: а) святость, b) истинность и с) спасительность; II) убедительность: а) священное достоинство, b) пастырская настойчивость и с) уверенность; III) животворность: а) помазанность, b) трогательность и с) умилительность; в "Краткой гомилетике" Поторжинского: I) дух библейский: а) святость, истинность и спасительность; II) дух православия и III) народность; помимо того, видимые признаки истинного характера проповеди: назидательность, животворность и убедительность. В гомилетиках XX столетия мы уже встретим такую схему: I) святость: а) дух библейский, православие и отношение сего духа к духу народа; II) истинность: назидательность, убедительность и животворность; III) спасительность: помазание, умилительность и трогательность и пр. Предела для разнообразия здесь не предвидится, потому что нет под ногами почвы, и все построения висят на воздухе...


X.


Утверждая, что дух проповеди есть не что иное, как дух Слова Божия, мы тем самым говорим, что исследование сего духа не составляет собственной задачи гомилетики: ее дело уяснить принцип -- указать на то, что проповедь должна воплощать в себе дух Слова Божия, а каков дух Библии, это кандидатам священства должно излагаться в науке изъяснения Слова Божия, проповедникам же открывается из самого Слова Божия, которое они должны читать непрерывно и неустанно. Однако, если бы гомилетика занялась этим предметом, она погрешила бы только нарушением границ между богословскими науками, но во всяком случае это предмет в высшей степени важный и достойный самого внимательного исследования. В виду сего, а равно принимая во внимание и то, что при систематическом изъяснении Слова Божия за частностями и подробностями, за отдельными событиями евангельской истории и текстами, может ускользать от внимания учеников общее и существенное -- дух Слова Божия, мы предлагаем здесь вниманию учащихся краткое раскрытие духа новозаветного Слова Божия.

Характер своего учения определил Сам Господь Иисус Христос так: дух животворит: плоть не пользует ни мало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь (Ин.6:63). Слова Господа Иисуса Христа суть дух. Припомним, как Он изъяснял заповеди Ветхого Завета, сравним Его учение о посте, субботе, умовении рук, поклонении Богу со взглядами на эти предметы людей ветхозаветных и особенно книжников и фарисеев, и мы легко поймем, почему Его учение называется духом. Ветхий Завет запрещал прелюбодействовать, а Господь Иисус Христос воспрещает даже вожделение; ветхозаветные люди постились, чтобы показаться постящимися людям, а Господь Иисус Христос заповедует нам пост не пред людьми, а пред Отцом Небесным, Который втайне; книжники и фарисеи придавали великое значение умовению рук и чаш и вообще преданиям старцев относительно внешней чистоты, а Господь Иисус Христос учил, что внешнее не может осквернять человека, а оскверняют его исходящие из сердца злые помышления; ветхозаветное богослужение было обрядовым, всецело привязанным к определенному месту и к определенным временам, всецело относившимся к телу, чувственным, а Господь Иисус Христос заповедал поклонение Богу в духе. Учение Господа Иисуса Христа духовно, потому что по Его учению важнейшее в человеке есть его дух и сердце, а не тело и все внешнее, -- потому что данные Им правила жизни, обнимаемые в одной заповеди о любви к Богу и людям, определяют именно жизнь духа, -- потому что Он установил служение Богу в духе. Господь Иисус Христос открыл человеку великую истину, что Бог есть дух, что Он не нуждается в служении рук человеческих, что Он не смотрит на лица, происхождение, внешнее положение и внешнюю праведность человека, что Он не требует от него внешних жертв, что он может открываться только в духе человека, что Он хочет от него духовной жертвы -- душевной чистоты, милости и любви; во свете этой великой истины Господь Иисус Христос научил человека познать и самого себя, -- Он научил его, что его истинная жизнь не в теле, а в духе. Люди до Христа не знали самих себя; они отожествляли себя со своим, внешним; они полагали важнейшее -- одни в политической славе народа, другие в силе ума и красоте, третьи во внешней принадлежности к религиозной жизни богоизбранного народа, в происхождении от Авраама и в тщательном исполнении всех тех обрядов, которыми утверждалась связь каждого лица с народом, все -- во временном, теновном. Но Господь Иисус Христос научил нас, что пред Богом все внешнее может иметь значение только как символ и выражение внутреннего, что собственная жизнь человека в его духе. Сообразно с этим он не придавал фарисейского значения внешней чистоте, соблюдению обрядов, но требовал от человека душевной чистоты, любви ко всем людям, служения Богу в духе. Даже нравственная душевно-телесная чистота, которая ценится в христианах столь высоко, что у них, по слову апостола (Еф.5:3), блуд и нечистота даже и именоваться не должны, предполагается в христианине не как исполнение закона (Гал.5:23), а как свободный результат духовной жизни, как говорит тот же апостол: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти (ст. 16).

Так как учение Господа Иисуса Христа есть дух, то оно поэтому самому есть истина. Мирские люди полагают свою жизнь не в том, что есть действительная жизнь, а в том, что есть только внешний образ, скоропреходящая тень, и потому их миропонимание не есть истина; языческие и даже ветхозаветные правила жизни относились к телу, к тени, и потому исполнение их не могло дать человеку действительных благ; богослужение не только языческое, но даже ветхозаветное было чувственным и потому только теновным. Но Господь Иисус Христос научил человека видеть важнейшее в духе, который имеет непреходящую действительность, данные Им правила жизни относятся к духу и потому сообщают действительные блага; вместо символического богослужения Он установил духовное, которое есть действительное служение Богу, обнимающее всю жизнь человека и делающее его причастником божеского естества464.

Как духовное и истинное, учение Господа Иисуса Христа дает человеку свободу. Познайте истину, говорил Он своим слушателям, и истина сделает вас свободными (Ин.8:32). Его учение дает человеку свободу совести, делая ее из немощной сильною (Рим.14:15; 1Кор.8), освобождает его от оков обрядового закона, от ига немощных стихий, от рабства страху и греху и дарует ему дух усыновления, по которому мы дерзновенно приступаем к престолу благодати, и свободу духовной жизни. Чтобы представить себе, с какой силой господствовали над ветхозаветным человеком немощные и жалкие вещественные начала, как они стесняли его совесть, подавляли его духовную жизнь, для этого нужно припомнить обличительные речи Господа Иисуса Христа против книжников и фарисеев, которые все дела свои делали с тем, чтобы видели их люди, которые давали десятину с мяты, аниса и тмина и оставляли важнейшее в законе, суд, милость и веру, оцеживали комара, а верблюда поглощали, которые очищали внешность чаши и блюда, между тем как внутри они были полны хищения и неправды, которые надежду свою возлагали исключительно на свое происхождение от Авраама, -- нужно припомнить, что злоба книжников и фарисеев против Иисуса Христа, приведшая к Его смерти, подогревалась, главным образом, их привязанностью к букве закона, к преданиям старцев, -- нужно, наконец, припомнить, какую борьбу пришлось вынести св. апостолу Павлу с неразумными ревнителями ветхозаветного обрядового закона, чтобы отстоять свободу христианской религии. С какой адской настойчивостью эти неразумные служители ветхозаветной буквы нападали на новорожденное христианство, чтобы покорить его обрядовому закону и сделать из этой религии духа простую иудейскую секту, и с какой вышечеловеческой твердостью ап. Павел противодействовал этому сильнейшему и опаснейшему врагу христианства. Как высоко этот апостол ценил христианскую свободу и с каким усердием предостерегал христиан от старых уз рабства! Стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства. К свободе призваны вы, братия! Только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служите друг другу (Гал.5:1, 13). Если вы со Христом умерли для стихий мира, то для чего вы, как живущие в мире, держитесь постановлений: не прикасайся, не вкушай, не дотрагивайся, -- (что все истлевает от употребления) по заповедям и учению человеческому? (Кол.2:20--22 и др.).

Как духовное, как дарующее человеку истину и свободу, учение Господа Иисуса Христа дает ему жизнь (Ин.5:24 и др.). Под рабством греху, немощным стихиям мира, преданиям старцев -- жизнь духа гаснет. Учение же Господа Иисуса Христа вызывает дух к жизни и потому призывает человека к действительной вечной жизни. Кто исполняет учение Его, тот действительно живет. Мы знаем, пишет апостол, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев (1Ин.3:14). Поэтому учение Господа Иисуса Христа поистине животворно и питательно. "Оно, по прекрасным словам проф. Амфитеатрова (II, 62, 63), насыщает душу точно так же, как обыкновенный хлеб насыщает тело. Поэтому в Св. Писании Слово Божие сравнивается то с медом и сотом, то с твердой пищей, с пивом и брашном. Слово проповедническое есть живая отрасль Слова Божия; поэтому и в нем есть сила питания; оно из семени своего не только возрождает душу и дает жизнь внутреннему человеку нашему, но постепенно и преемственно служит для него пищей и питием, бывает нежно и мягко, как молоко и манна, в младенчестве нашего внутреннего человека; бывает пищей твердой и сильной в мужеском возрасте; бывает пивом, веселящим дух, в старчестве духовного человека".

Слова Господа Иисуса Христа суть истина и жизнь и в другом отношении. Они суть истина, потому что открывают человеку истинное миропонимание, во свете которого он может вполне свободно определять все свои частные отношения. Но вместе с тем они суть жизнь, потому что это открытое Господом миропонимание дано нам всецело для применения к жизни. Он не научил нас ничему такому, что имело бы чисто теоретический интерес, что удовлетворяло бы только нашу любознательность, но Его теоретическое учение имеет всецело практические цели. Эту именно мысль выражают наши гомилеты, утверждая, что, с одной стороны, при раскрытии с церковной кафедры догматов "проповедник должен избегать рассуждений отвлеченных и обращать внимание преимущественно на практическое значение догмата", с другой стороны, в проповеди "всякое нравственное учение должно быть тесно соединено с догматическим учением и утверждаться на нем, как на своем основании".

Так как учение Господа Иисуса Христа открывает нам истину и дарует нам свободу и жизнь, то оно весьма исполнено "духовной приятности и сладости евангельской. В чем состоит сия сладость, это показал сам Спаситель, когда в синагоге Назаретской прочел место из книги пророка Исаии: Дух Господень на Мне: ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное (Лк.4:18, 19). Благовествовательность вообще, т. е. сообщение истин отрадных, дух утешения для сокрушенных сердцем, возвещение свободы от греха в частности, -- это делает слово" Божие "неизреченно приятным и сладостным" (Амфит. II, 59. 60).

Вместе с тем учение Господа Иисуса Христа в высшей степени убедительно, потому что оно указывает нам на блага, близкие нашему сердцу. Посему о Нем говорили: никогда человек не говорил так, как этот человек (Ин.8:46). Впрочем, таково учение Господа Иисуса Христа только для возлюбивших истину; для тех же, которые более возлюбили тьму, оно есть огонь, воспламеняющий их ненависть. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы. А поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны (Ин.3:20, 21). Господь Иисус Христос не так учил, чтобы для всех быть приятным, но чтобы привлечь к Отцу только тех, которые от Бога, -- Он не искал славы от людей и не смотрел на лица. Он приобретал Богу чад среди труждающихся, обремененных и уничиженных, а не среди знатных, самоправедных и таких, которые мнят себя видящими. Для последних Его учение есть соблазн и безумие. Таковым оно и должно быть по разуму мира.

Каково было учение Господа Иисуса Христа, таково же было учение Его святых апостолов, такова же должна быть по духу и всякая христианская проповедь. Проповедник должен ставить своей главной задачей -- вызвать к жизни дух человеческий, чтобы сделать из него жилище Св. Духа, чтобы человек жил вечной жизнью и стал причастником божеского естества. Этой своей задачи он не должен упускать из внимания никогда, ни при каких условиях. Для достижения этой цели ему необходимо противоборствовать всему, что стесняет и готово поглотить жизнь духа, -- противодействовать всяким иудейским басням и постановлениям людей, отвращающихся от истины (Тит.1:14). Он должен быть поборником христианской свободы, заботясь вместе и о том, чтобы свобода эта не послужила соблазном для немощных в вере и совести и не выродилась в рабство греху, и о том, чтобы немощные в вере не осуждали своего брата, раба Господня, пользующегося свободой, и не стремились наложить на него бремя своей немощи. Он должен одновременно бороться и с безрассудной надеждой на дела закона и плоти, не потворствуя никакой благой видимости, как-то пожертвованиям на храм, если ими думают освободить себя от обязанности добрых дел (Мк.7:11--13), -- и с тщеславным гностицизмом, который склонен заменить христианскую жизнь бесплодным религиозным созерцанием и умствованием, -- он должен наблюдать за тем, чтобы каждый до чего достиг, так и мыслил и по тому правилу жил (Флп.3:16). Он должен уметь различать и учить различать между символом и действительностью в области религиозной жизни. Всегдашняя наклонность человека -- заменить действительную религиозную жизнь, -- жизнь духа, истинный подвиг, символом, обрядовой внешностью, теоретическим вероисповеданием, чтобы можно было казаться истинным поклонником Божиим и в то же время жить по наклонностям своего плотского сердца. Наконец, проповедник должен избегать в своей речи ласкательства пред мирским разумом, должен избегать искушения так изобразить учение Христа, чтобы оно показалось разумным в мирском смысле этого слова: это значило бы упразднять крест Христов (1Кор.1, 2 и др.). Он должен привлекать ко Христу духовных, а не душевных. Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием, и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно (2:14).

Закончим отдел о духе проповеди замечанием о названиях проповеди: святая, спасительная, назидательная и под. Наши гомилеты усиливаются обозначать этими названиями отдельные стороны внутреннего характера проповеди. Но несмотря на свое филологическое различие, названия эти в применении к проповеди, по существу, указывают на одно и то же, -- именно на то, что проповедь, заслуживающая подобных названий, не есть простое человеческое слово, но есть передача Слова Божия, имеет своим предметом Свящ. Писание, выдерживает дух учения Господа Иисуса Христа...


М. Тареев


-----


450 См. Архиеп. Иннокентия X. поучения на седмицы первую В. П., Страстную, Светлую и др.

451 Проповедник не из событий почерпает наставления, но на события проливает свет Слова Божия (Амвросия Арх. Харьк. "Проповеди", изд. 1895, стр. 376). Такого отношения проповедников к событиям не изменяет не только та "важность и поучительность" событий, о которой говорят наши гомилетики и о чем речь у нас будет ниже, но даже и то, что некоторые события имеют значение знамений времени (Ibid. стр. 381 сл.).

452 См. слово Амвросия Арх. Харьк. о значении храма в деле христианского воспитания.

453 Церковные законоположения, уставы и правила только объявляются церковной властью, чтобы всякому были известны ("Б. В.", 1896, III, 351, и составляют соблюдаемую практику, тогда как собственно вера есть предмет научения, потому что она требует разумения (ср. "Б. В.", 1896, II, 340 прим. 1) и дает человеку миропонимание. -- Нужно также помнить, что церковность обнимает и самоназидание членов церкви (Еф.5:19 и др.).

454 Ср. ответ Арх. Никанора на вопрос: "Понимают ли простые русские люди что-либо в поэзии христианства, что-либо в своей церковности? Понимают. Разумеют веру Христову не столько умом, сколько вообще духом... молятся не столько умом, сколько духом... Непонимающие-то больше и радуются (торжественным церковным символам)"... ("Поучения", т. III, стр. 265 след.).

455 Известно, что самые поучения разделяются на торжественные и собственно учительные. Из них первые имеют характер церковных песнопений и входят в состав богослужения органически. Но здесь мы этого различия не касаемся, потому что самый вопрос о предмете проповеди дает разуметь учительные слова, а не торжественные. Со своей стороны мы из понятия проповеди совершенно исключаем слова торжественные: об этом речь будет ниже.

456 Ср. Н.И. Барсова "Несколько исслед. ист.", 1899 г., стр. 28--29.

457 См. Архиеп. Никанора "Поучения", т. 5, изд. 1891 г., стр. 263--264. Будем помнить, что богослужение в значительной степени объясняет само себя -- догматическим и историческим содержанием песнопений, синаксарями и т. п.

458 Если читатель не согласится на признание Слова Божия единственным предметом проповеди, то и в этом случае наши рассуждения сохраняют полное значение для различения в проповеди необходимого от возможного, главного от второстепенного.

459 Из позднейших гомилетик это особенно ценная мысль "Гомилетики" Амфитеатрова удержана только у Поторжинского (§ 10).

460 Одно относится к содержанию, другое к форме.

461 Что для нас Свящ. Писание? спрашивает Архиеп. Димитрий (т. 2, 1889 г., стр. 243). Это утешительная весть с неба истинного отечества нашего; это милостивое письмо Царя Небесного к нам грешным и т. д.

462 О. Поторжинский нераздельно говорит в отделе об убедительности и о том "действии на волю другого, которое зависит, с одной стороны, от предмета, а, с другой, от душевных качеств говорящего и отношений его к слушающему", и о том, для которого "требуется такое изображение предмета, которое поражало бы чувство и располагало слушателя к действию" (§ 13).

463 Говоря конкретнее: без святости, истинности и спасительности проповедь не может быть трогательной; а без животворности, питательности и пр. проповедь не может быть назидательной. Так громоздкая схема рушится сама собою.

464 Прекрасное изъяснение учения Христа о поклонении Богу в духе и истине дано Архиепископом Димитрием в слове в неделю 5 по Пасхе ("Полное Собр. проп.", т. III, стр. 57--65), где мы читаем: установленное Христом "служение Богу" есть "служение духовное и истинное в отношении к служению ветхозаветному, чувственному и прообразовательному. -- Основанием ветхозаветного богослужения служили кровавые жертвы бессловесных животных, которые, сами по себе, не могли ни очищать человека от грехов, ни примирять его с Богом; там совершались омовения и окропления, кропящие, как говорит апостол, к плотстей чистоте, но не очищавшие и не освящавшие душу; там была токмо сень грядущих благ. Кто исполнял ветхозаветные обряды с живой верой в грядущего Искупителя, тот не получал благодати искупления и спасения, но (токмо,) имел верный залог сего спасения и мог умирать с благой надеждой быть участником царства Христова. Не таковы таинства христианские: кто приемлет их с живой верой в пришедшего и пострадавшего за нас Сына Божия, тот самым делом и истиной приемлет благодать избавления, освящения и спасения. Все христианские священнодействия высочайше духовны, как совершаемые Духом Божиим, и высочайше истинны, потому что не означают только или предзнаменуют, а действительно сообщают божественную благодать. Здесь самая истина благодати Божией ... Кто молится Богу духом? Тот, кто, произнося слова молитвы, произносит их не одними устами, а всей душой и сердцем ... Кто молится Богу истиной? Кто, служа Богу участием в богослужении, служит Ему и самой жизнью и делами своими"...