Свербеев Дмитрий Николаевич
Московское духовенство и митрополит Платон в сентябре 1812 года

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   
   Свербеев Д.Н. Мои записки
   М.: Наука, 2014. -- (Литературные памятники).
   

МОСКОВСКОЕ ДУХОВЕНСТВО И МИТРОПОЛИТ ПЛАТОН В СЕНТЯБРЕ 1812 ГОДА1

   Составляя более по памяти, чем по источникам, мои "Записки" о московском пожаре 1812 г., я невольно остановился на вопросе, доселе никем не затронутом и, несмотря на то, по моим соображениям, весьма существенном.
   Я беру смелость спросить: были ли приняты тогда какие-нибудь меры, чтобы в городе не прекращалось богослужение, чтобы оставленные на жертву судьбы его жители (число которых, хотя и не было достоверно известно, представляло, однако, значительную массу -- до 15 000 человек) могли иметь христианское утешение в молитве2, напутствие перед смертью, крещение рождающихся младенцев? Или эта святая потребность каждого христианина сделалась тогда для этих людей недоступною? Историк 12 года Богданович достаточного об этом предмете не дает объяснения, вернее сказать, относится к нему с непонятным равнодушием; между тем мы знаем из его же книги, что, кроме жителей, которых по его словам оставалось до 15 000, находилось в Москве немалое число наших раненых, и было при сдаче столицы заключено секретное условие, чтобы они находились под покровительством вступающих французов. Мы читаем в этой истории 1812 г. следующее: "Москва, знаменитая числом и богатством храмов, целые две недели оставалась без церковного служения, священнослужители все без исключения ее оставили вместе с сосудами и церковного утварью. Только 15 сентября, в день коронации императора Александра, раздался благовест в церкви Св. Евпла на Мясницкой: там совершал литургию священник кавалергардского полка Грацианский3. Будучи захвачен в плен при выступлении наших войск, он первый просил назначенного Наполеоном в правители столицы Лессепса4 о дозволении совершать литургию, но с условием молиться о государе и поминать на ектениях императорский дом"5. Затем следуют похвалы от автора гвардейскому священнику за его верноподданнические чувства.
   Там же читаем выше:
   "В самую последнюю ночь с 1 на 2 сент. викарию московскому епископу Августину сказано было Растопчнным выехать во Владимир". Мы знаем, что в это время преосвященный вывез с собою две чудотворные иконы, Владимирскую и Иверскую, вместе с другой, главнейшею святынею, хранившеюся в Патриаршей, Успенской и других соборных ризницах. В "Записке" митрополита Филарета, напечатанной в "Сборнике XVIII века"6 за 1868 г., издаваемом Бартеневым, сказано: "...начальники московских монастырей и почти вся братия были в бегстве".
   Остается совершенно неизвестным, последовало ли удаление из Москвы викария Августина и, по выражению митрополита Филарета, бегство из Москвы всех настоятелей и их монахов -- по высшему распоряжению Св. Синода или по одному приказанию Растопчина, сосредоточившего в лице своем всякую власть. Можно догадываться, что на все это от Синода никаких распоряжений не было, ибо по прошествии 5 лет министр духовных дел кн. Голицын писал к московскому архиепископу Августину: "Государю, в бытность его в Москве, угодно было потребовать от настоятелей монастырей обстоятельное и на сущей истине основанное описание, что происходило в монастырях во время нашествия неприятеля; государь требует таковых сведений в единственном намерении узнать короче бывшие происшествия, причем не предполагается ни обследований, ни суждений о лицах, а чистосердечное объявление примется во благо"7. Списки с этих показаний сохранились в архивах московской консистории. Из них видно, что настоятели монастырей Заиконоспасского, Богоявленского, Покровского, Даниловского, Воздвиженского выехали со своими ризницами в Вологду, что все эти монастыри были опустошены неприятелем, что самые храмы были им поруганы, что богослужения в них не было и быть не могло. В женских монастырях происходило то же, только в одном Страстном у Тверских ворот поставленные в кельи французские гвардейцы позволили игуменье жить на паперти, а через несколько дней дали ей келью. Через две недели один неприятельский чиновник прислал туда парчевые ризы и все нужное для служения, с шестью бутылками красного вина, крупичатой мукой и восковыми свечами и, отдав ключи, позволил служить обедню монастырскому священнику Андрею Герасимову ("Московские монастыри во время нашествия французов". "Русский архив" No 9, 1869 года). Из этого мы узнаем достоверно, что божественная служба начала совершаться в эту бедственную годину с 15 сентября в двух церквах, что все монашествующее духовенство предалось бегству, что священнослужители оставили свои приходы, сохранив, впрочем, драгоценную церковную утварь; но вместе знаем также и то (по крайней мере до нового, подробного исследования), что бедные оставленные жители, и в том числе наши раненые воины, лишены были Св. Таинств. Записка, представленная государю о монастырях московских, утверждает меня в том мнении, что Св. Синод не имел или не мог иметь никакого влияния на эти странные действия и что Растопчин, пользуясь своим диктаторством над Москвою того времени, смотрел и на церковь, и в особенности на ее сокровища, как на казенное имущество. Молчание Абрама Сергеевича Норова, остававшегося тяжело раненным в Москве, о том, были ли посещаемы или нет священниками русские раненые, заставляет предполагать, что о них не было никакого духовного попечения.
   Не то было в годины искушений с древней христианской церковью8. Из ее истории мы знаем один пример, противоположный тому, что произошло у нас. Три пустынника, удалившиеся не только от мира, но даже из многолюдных иноческих обителей, получили по неотступной просьбе позволение от своего епископа вступить тайно в один город, который был завоеван варварами. Не можем припомнить, где и когда именно это происходило, на Востоке или на Западе, но твердо знаем, что случилось в начальные времена нашествия варварских племен и до разделения церквей. Цель бесстрашно стремившихся в среду врагов христианства отшельников была, конечно, не иная, как исполнение святого долга {История церкви полна подобными подвигами самоотвержения в лице своих пастырей. В той самой стране, которую у нас в 12 году все называли безбожною, за 20 лет перед тем французские священники тайно отправляли богослужение, воспрещенное законами Террора. Они не страшились смерти, и многие из них были гильотированы (примеч. Д.Н. Свербеева).}. Такой подвиг, к великому нашему утешению, имел и у нас в описываемое нами время подражателя, и, к нашему прискорбию, едва ли не единственного. У нас о нем забыли, и мы считаем обязанностью о нем напомнить.
   Московский митр. Платон, передав еще в 1811 г. управление епархией викарию своему епископу дмитровскому Августину, с того времени оставался на покое в основанной им близ Троицкой лавры Вифанской пустыни. Изнуренный болезнями еще более, нежели летами, семидесятипятилетний старец не имел довольно сил, чтобы встретить императора Александра в Москве, когда тот приезжал на короткое время в столицу за два месяца до занятия ее неприятелем. Платон послал государю свое письмо и благословил иконою, написанною на гробовой доске св. Сергия чудотворца. Но когда стал приближаться враг к стенам столицы, митрополит перемог свою телесную слабость и в самый день Бородинской битвы, 26 августа, никем не ожидаемый, прибыл в Москву. Викарий московский в то время помышлял уже о своем из нее удалении; Платон решительно объявил, что он остается в городе с жителями, которые, конечно, не все из нее выйдут, с ранеными, которых, говорил он, в нее привозят. Никто, вероятно, ниже сам Растопчин, не смел его удерживать от его святого намерения. Он считал присутствие свое в столице полезным в дни бедствия отечества и, несмотря на убеждения всех его окружавших, не хотел выехать. "Что сделают мне они?" -- твердил бесстрашный старец. Наконец, уже 31-го августа, когда все распоряжения к отправлению из Москвы святыни и церковного имущества начали приводиться в исполнение, он уступил необходимости и выехал в Вифанию. Там тоже оставался он недолго: наместник и монахи убедили его выехать в недальний от лавры монастырь. По выходе неприятеля из города возвратился он в лавру и вскоре там скончался9.
   Что можем сказать о сонме всех московских пастырей и их пастыре-начальнике Августине, предавшихся бегству, по собственному выражению покойного Филарета, который строго взвешивал каждое слово и тем более им написанное в официальной бумаге, напечатанной еще при его жизни. Будем, впрочем, надеяться, что не оставят нас без ответа и что дальнейшие изыскания выставят в другом, лучшем свете поведение нашего столичного духовенства 1812 года10.
   До сего времени никто и не подумал поставить вопроса о том, имели ли право церковные пастыри оставлять пасомых, не нарушили ли святого долга, пещись о своих духовных чадах, быть послушливыми даже до смерти заповедям своего божественного Пастыреначальника? Нет никакого сомнения, что Платон, поступив так, как он хотел, по внутреннему и святому влечению высокой своей души, подвергся бы нареканию не только правительства, но и всего народа, что его не пощадила бы и сама наша народная история, по крайней мере до нашего времени, в которое я едва ли не первый дерзаю поставить эти вопросительные знаки на общее о них суждение. Припомним здесь, что удаленный из Петербурга в Нижний Новгород Сперанский за одно неосторожно вырвавшееся у него замечание в беседе у архиерея о том, что нашему духовенству нечего бояться Наполеонова нашествия, был немедленно выслан в Пермь графом П.А. Толстым11, человеком, впрочем, достойным всякого уважения. Вероятно, все это вместе или отчасти представлялось как неодолимое препятствие уму Платона и легко могло быть подсказываемо ему из собственных личных видов немногими приближенными. Мог ли он не уступить обстоятельствам и духу времени?
   Так или иначе, смешение понятий о христианской церкви понятиями, назовите как угодно, о правительстве, государстве, народе до сих пор спутывает и перепутывает высшую идею веры с земными идеями государства, общества, народности. Церковь не знает ни иудея, ни эллина, ни господина, ни раба; в свои объятия принимает она человека; царство ее не от мира сего. А мы все еще разделяемся с ней на народы по племенам и на языки по наречиям, а мы все еще силимся в святые ее недра вместить для нее невместимые наши народные страсти, нашу международную ненависть12.

* * *

   По поводу слуха о том, что в Англии сделаны были огромные денежные пожертвования в пользу разоренных москвичей, что о них теперь забыли, да вряд ли где позднейшими нашими историками и упоминалось, -- я относил эти жертвы англичан прямо на Москву, помня очень живо, какое сильное впечатление произвело в Великобритании самосожжение нашей столицы. Прочитав на днях в "Русской старине" за январь 1870 года статью под заглавием "Из архива Шишкова"13, я считаю обязанностью исправить мои не совсем точные показания по этому предмету. Пожертвование тогдашними верными и единственными нашими союзниками довольно значительной суммы предложено было всем разоренным, а не одним москвичам, и эти суммы были приняты императором Александром, не взирая на то, что тогдашний канцлер граф Румянцев, донося государю об этом предложении, умолял его величество "отклонить сие приношение народа чуждого и иноплеменного великодушным подданным его Империи и не допускать иностранцев иметь когда-либо повод хвалиться или упрекать Россию своим подаянием". Узкий патриотизм Румянцева подозревал в англичанах намерение "привить нашему народу новые привычки, а между крестьянами поселить привязанность вместо отечественной простоты к тем иностранным прихотям, которым одни только англичане удовлетворять в состоянии". (Донесение Румянцева от 3 января 1813 г. СПб.) Предлагаемое пожертвование по 50 р. на каждое лицо в первом английском проекте допускалось, если найдено будет удобно, и товарами. Затем тут же напечатан следующий ответ, собственноручно писанный карандашом государем и присланный им к Шишкову для исправления. Сообщаю его с немногими выпусками. "Пора погасить в нас дух надменности, пора в иноплеменных видеть братьев. Нет стыда ни унижения принять для разоренных частных лиц пособие от человеколюбивых обитателей другой страны. Что же касается до привлечения русского народа к чужим привычкам, на этот счет можно быть спокойным -- привязанность его к своему явно выказывается везде и во всех случаях". В заключение предписывается канцлеру сообщить о том великобританскому у нас послу14 и доставить государю весь ход дела для принятия нужных мер15.
   Моему в отношении национальностей беспристрастию весьма желательно было бы знать суждение нашей современной публики по случаю подобных воспоминаний уже отдаленного от нас времени. Будет ли оно произнесено в пользу дальновидной и вместе подозрительной предусмотрительности канцлера Румянцева или возвысится до благородных, гуманных воззрений Александра I на политику, которую, особливо в то время, подчинял он идеям христианской нравственности.
   

ПРИМЕЧАНИЯ

   1 Очерк публикуется по изданию 1899 г. с указанием разночтений с писарской рукописью, хранящейся в РГАЛИ (Ф. 472. Д. 11), со сверкой по публикации в "Вестнике Европы" (BE. 1872. Т. VI. Нояб. С. 315-320; далее -- BE).
   Он был написан в конце 1869 г. (с кратким дополнением, прибавленным в начале 1870 г.) почти одновременно с заметкой о московских пожарах 1812 г. и выслан из Парижа в Москву, однако для публикации в "Русском архиве", как другие очерки, не предполагался (см. примеч. 1 к "Заметке о московских пожарах в 1812 г."). Текст был предложен П.И. Бартеневу и близким знакомым лишь для ознакомительного чтения, поскольку содержал слишком много полемических рассуждений о духовенстве в 1812 г. и о так называемом русском вопросе -- идеях расширения пределов Российской империи (вместе с критикой работ Р.А. Фадеева).
   В конце октября 1870 г. Свербеев писал об этом П.И. Бартеневу: "...опасаясь поднять против себя страшную брань всех духов злобы, населяющих темное русское царство, и не изготовивши к таковой борьбе все оружия, я решительно отказываюсь поместить в Вашем журнале мой первый весьма легенький вызов, тем более, что и упоминаемые в нем статьи Фадеева известны мне стали только по недавно прочитанному указанию на них "Вестника Европы". А об восточном вопросе, за который у нас даже и теперь стоят так многие, поверхностно говорить невозможно. На Вас как на редактора опрокинутся непременно все" (РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 562. Л. 466-466 об.). Взамен, извиняясь в своей "несостоятельности", Свербеев предлагал какой-нибудь отрывок из своих "Записок" "поневиннее" -- для второго ноябрьского номера журнала, каковым стала заметка об отношении императора Александра I к католичеству (см. с. 533-536 наст. изд.). В итоге заметка о московском духовенстве была впервые издана в 1872 г. как часть "Воспоминаний о московских пожарах 1812 г." в "Вестнике Европы" (BE. С. 315-320), размещенная сразу после основного текста о пожарах.
   2 ...до 15 000 человек) могли иметь христианское утешение в молитве... -- В публикации 1872 г. вместо этого: "от 5 [т.е. от 5000] до 15 000 человек) могли иметь утешение в пастырском слове...". Следующее предложение ("Или эта святая потребность...") в публикации 1872 г. отсутствует (BE. С. 315).
   3 Грацианский Михаил Андреевич -- протоиерей Кавалергардского полка.
   4 Лессепс (Lesseps) Жан Батист Бартелеми (1766-1834) -- французский дипломат, путешественник, генеральный комиссар по торговым делам в России (1802-1812), генерал-интендант Москвы при Наполеоне I (1812).
   5 Свербеев пересказывает близко к тексту по кн.: Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года. СПб., 1859. Т. 2. С. 329 (и далее).
   6 ...в "Сборнике XVIII века" -- Сборник документов "Осмнадцатый век", в котором была помещена "Записка митрополита московского Филарета о сохранности церковных древностей" (М., 1868. Кн. 1. С. 453-464; приводимая следом цитата -- С. 457).
   7 Свербеев цитирует тут и далее близко к тексту и приводит данные из публикации: Московские монастыри во время нашествия французов: [Записка для представления министру духовных дел кн. А.Н. Голицыну] // РА. 1869. Вып. 9. Стб. 1387-1399.
   8 Вместо этой фразы в публикации 1872 г. напечатано: "Все это мало согласно с духом христианской церкви" (BE. С. 317).
   9 В рукописи Свербеевым добавлено: "Восхвалим доброго пастыря, готового положить душу свою за овцы, и возскорбим о том, что старость вместе с изнурением сил и все обстоятельства тяжелого времени довели его до необходимости изменить себе"(ФС. Д. 11. Л. 35 об.).
   10 В рукописи Свербеев продолжает рассуждения: "Да снимется с него нарекание, выраженное в одном слове владыки Филарета, и еще горшее осуждение за неуразумение великих намерений архипастыря Платона. Поступок Платона взят мною из его жизнеописания, составленного И.М. Снегиревым. Автор не останавливался ни на каких предшествовавших прибытию Платона в столицу подробностях, и только из недавно доступного синодского архива можем мы узнать окончательно, был ли от Синода разрешен выезд духовенству. Во всяком случае, может казаться непонятным, на каком основании управляющий московской паствой оставил место не только архиерейской своей кафедры, но и всю свою епархию, тогда как он мог бы перенести свое управление в один из уездных городов, не подверженных близкой опасности быть занятыми неприятелем. Подобное распоряжение было бы и понятнее, и прямее. Вот почему нам кажется, что тогдашнее смутное время может служить не только извинением, но даже и полным оправданием Платона; в самом деле, что бы вышло, если бы митрополит остался один, а викарий его и все священники предались бегству. Одиночное его пребывание в городе становилось бы в одно и то же время и страшным, вечным упреком всему московскому клиру, начиная от его архипастыря-наместника митрополита, и как можно предполагать, явным противодействием со стороны высшей духовной, но уже бездействующей власти высшему гражданскому правительству; сверх того -- митрополит мог оставаться в совершенном неведении, было ли на удаление его викария высочайшая воля и не было ли разрешения на то от самого Синода. Продолжим далее наши предположения. Что могло бы последовать с митрополитом, когда бы он предстал лицом к лицу пред властолюбивым Наполеоном? Настроение тогдашнего общественного мнения нам хорошо известно: все и вся оправдывало общее бегство от неприятеля" (ФС. Д. 11. Л. 36).
   11 ...выслан... графом П.А. Толстым... -- Петр Александрович Толстой был в 1812 г. командующим войсками в нескольких губерниях России (в том числе Нижегородской, где жил под надзором в имении М.М. Сперанский).
   12 Этот абзац в публикации 1872 г. отсутствует (BE. С. 319).
   13 ...статью под заглавием "Из архива Шишкова"... -- Точное название публикации: "Письмо гр. Н.П. Румянцова и ответ императора" (PC. 1870. Т. I. С. 474-477), в примечании есть указания на принадлежность писем А.С. Шишкову. Ниже Свербеев приводит цитаты из публикации с большими пропусками и незначительными искажениями текста.
   14 ...великобританскому у нас послу... -- Уильям Шоу Кэткарт (Cathcart) (1755-1843), граф, генерал, английский посол в России (1805-1806, 1812-1820).
   15 ...нужных мер. -- Здесь оканчивается публикация заметок о пожарах и московском духовенстве в 1812 г. в "Вестнике Европы" (BE. С. 320). Проставленное здесь же указание: "Октябрь, 1869 г., Веве" относится к основному тексту заметок, тогда как последнее дополнение о пожертвованиях англичан от 1870 г. было, очевидно, выслано позже.
   16 В рукописи продолжено: "Слишком полвека после появления некоего Орлая и встречи его с хозяйкой одного дома напоминали мне Полева" (ФС. Д. 11. Л. 36). Имеется в виду Яков Анисимович Ошмянцев (Орел-Ошмянцев, Орля-Ошмянец) (1828-1893), библиофил, секретарь Славянского комитета, член-сотрудник Общества древнерусского искусства (1865), публикатор писем к А.С. Пушкину и воспоминаний В.Ф. Одоевского в "Русском архиве".
   Интересно сравнить мнение Свербеева с яркими впечатлениями Ольги Владимировны Демидовой-Даль: "Замешается еще какой-нибудь Орел-Ошмянцев, пройдоха, который, чтобы снискать благоволение славянофилов, начал составлять карту славянских земель, за неимением в себе другого славянского материала. Исподволь, однако, он был повытеснен отовсюду и только пользовался милостями кн. Одоевской, которую он снабжал книгами и был готов на разные прочие услуги. Самой неприятной наружности... Он перебывал во всех домах: Кошелевых, Вельтманов, Погодиных, Аксаковых, Одоевских. Везде было время, когда он царствовал и затем исчезал, иногда с историей, а иногда и тихо" (Записки О.В. Демидовой-Даль, неизданная часть-- ОР РНБ. Ф. 1141. No 395-402; цит. по: Одоевский В.Ф. Дневник. Переписка. Материалы: К 200-летию со дня рождения / Вступ. ст. и коммент. О.П. Кузина, МЛ. Рахманова. М., 2005. Примеч. 98).
   17 ...к отрывку из "Записок" Чичагова... -- Это публикация: Чичагов П.В. Из записок адмирала Чичагова: Дела Турции в 1812 году. 2-е изд. // РА. 1870. М., 1871. Стб. 1522-1551.
   18 Фадеев Ростислав Андреевич (1824-1883) -- генерал-майор, военный историк, публицист.
   19 Каразин Василий Назарович (1773-1842) -- ученый, просветитель, основатель Харьковского университета, учредитель "филотехнического общества" (1810-1819).
   20 Головин Николай Александрович (1779-1831) -- статский советник и кавалер, брат Е.А. Головина.
   21 ...Долгорукий... -- Григорий Алексеевич Долгоруков (1740-е--1812), князь, капитан 1-го ранга русского флота (1792), масон.
   22 ...племянник его, теперешний петербургский сенатор, женатый на Давыдовой... -- Упомянуты: князь Юрий Алексеевич Долгоруков (1807-1882), сенатор, виленский (1838-1840) и воронежский (1853-1857) губернатор, и его супруга: Елизавета Петровна (урожд. Давыдова) (1805-1878).
   23 эбраист... -- т.е. гебраист -- ученый, изучающий иврит и тексты на нем.
   

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru