Свербеев Дмитрий Николаевич
Воспоминание об А. И. Герцене

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   Свербеев Д.Н. Мои записки
   М.: Наука, 2014. -- (Литературные памятники).
   

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ А.И. ГЕРЦЕНЕsup>1

   Третьего дня, 9 (21) генваря 1870 г., умер в Париже от воспаления в легких, после пятидневной болезни А.И. Герцен, на 57 году от роду.
   Горькая судьба этого человека стоит того, чтобы я рассказал о прежних моих с ним сношениях и о недавнем и недолгом с ним свидании после двадцатипятилетней разлуки.
   Тут поневоле приходится мне начать мой рассказ с моего давнего прошлого. Воротясь в 1826 году из-за границы, я причислен был к Московскому архиву Министерства иностранных дел. В нем встретил я не тех уже великосветских юношей, о коих Пушкин говорит в своем "Онегине"2. Лучшие из них, изучив более или менее основательно философию Шеллинга, переходили тогда к изучению Гегеля3. Между ними еще гораздо прежде моего приезда в Москву составился литературный кружок, который еженедельно сходился у Красных ворот в доме Елагиных. Авд. Петр. Елагина, урожденная Юшкова, родственница и друг Жуковского, была мать служивших в архиве братьев Киреевских. Почетными посетителями ее гостиной, кроме архивных юношей, товарищей ее сыновей и друзей по литературе и философии, бывали нередко: Нестор русских писателей И.И. Дмитриев, Михаил Александрович Салтыков, М.Ф. Орлов и наезжавшие по временам в Москву Вяземский, Жуковский и А.И. Тургенев, всюду известный своим обширным образованием и европейскими учеными и общественными связями. Там бывал и Пушкин уже после своего "Бориса Годунова", и в первый раз явился там Гоголь еще до "Ревизора".
   К этому день ото дня распространявшемуся московскому кружку пристал и я, не будучи совсем литератором, а по моей охоте иногда кое-что почитать и умных речей послушать. В этом избранном, если угодно, московском обществе роль моя была, так сказать, страдальческая и такою оставалась постоянно в полном смысле слова. В это время все мы без исключения были еще европейцами, а потому и журнал, который в 1832 г. начал издавать старший Киреевский, был наименован "Европейцем"4. Впоследствии к кружку примкнули некоторые из профессоров университета, недавно окончившие ученое свое образование в Германии. К нему же принадлежала деятельно и шумно девица Яниш; она сошлась тут с литератором Павловым и вышла за него замуж.
   С годами и, кажется, именно с 1833 года члены кружка (хотя, в строгом смысле, не следовало бы так называть их, ибо этот кружок никогда не составлял замкнутого общества), члены, говорю, этого кружка мало-помалу, сначала почти незаметно, а потом очень резко, но все еще миролюбиво, начали между собой разделяться. Одни из них преобразовались в славянофилов, а некоторые надели поддевки5 и отрастили бороды: честь первого переодевания принадлежит, кажется, К.С. Аксакову, за ним переоделся А.С. Хомяков; другая половина кружка, и во главе их Чаадаев и все профессора, кроме Шевырева, остались верны всем началам европейской гражданственности, и потому тогда же, в противоположность славянофилам, усвоено за ними было прозвище западников. По возвращении Герцена из ссылки, которою для него назначена была Вятка, лучший друг его Грановский ввел его, кажется, в 39 году в это общество6. Тут познакомился с ним и я, стараясь сблизиться по родственным его отношениям со всей семьей Яковлевых и Голохвастовых, с которыми я был коротко знаком еще с университетской скамьи [18]15--[18]17 годов, по тогдашнему моему товариществу с Д.П. Голохвастовым (впоследствии попечителем университета). Братья Яковлевы происходили от древнего боярского рода и им особенно чванились, желая отделить себя от других известных богачей того же имени, но не той фамилии. Отцом Герцена с левой стороны был тот Иван Алексеевич Яковлев, который отчасти сделался известным по своему свиданию с Наполеоном7 в объятой пламенем Москве в 1812 году.
   Александр Иванович Герцен -- мне почему-то приятно называть полным русским именем этого так долго бывшего Искандера8 -- был в то время женат на своей двоюродной сестре9, дочери тоже с левой стороны другого из братьев Яковлевых Александра Алексеевича, преоригинального старичка, бывшего в начале царствования Александра I синодальным обер-прокурором. Третий их брат, Лев Алексеевич, был нашим министром при первом и последнем вестфальском короле Иерониме Бонапарте10. Все они вместе с родными их сестрами -- Голохвастовой и княгиней Хованской11, и с приятелем моим, сыном первой, вылиты живыми в "Записках" Герцена; там же описал он и наше избранное, если хотите, московское общество. Советую , начиная с себя, всем составителям мемуаров подражать, если только сумеют, "Былому и Думам" Герцена.
   Невыгодность положения Герцена уже в собственном так называемом порядочном московском обществе, исходившая из самого его рождения; так странно и неудачно выбранная для него идиллическая, чуждая русскому уху фамилия, невольно напоминающая германского романтического Herzenskind'а {дитя любви, любимый ребенок (нем.).}, пылкая его кровь, горячее воображение и его учебные, а потом и ученые его занятия сперва естественными, а потом словесными науками по обоим факультетам, из коих он вышел кандидатом, -- все это вместе взятое поставило его в разрез с обществом и выработало из него ярого мечтателя.
   Чужой в своей семье и в той среде, к которой имел все право принадлежать по значительному состоянию и положению его отца и по превосходству собственного образования, с раннего возраста сделался он врагом всего тогдашнего общественного строя. "Inde ira" {Отсюда гнев (лат.).}, оттуда весь его гнев против дворян, вся заклятая и вечная его вражда против помещиков. Но такое наложенное на него силою обстоятельств настроение не мешало ему быть, при всей его пылкости, самым добрым, остроумным, любезным, любящим и любимым нашим собеседником. Конечно, он не мог быть никем иным, как одним из крайнейших западников; конечно, он предпочитал всем старейшего сторонника европейской гражданственности Чаадаева; но в то же время дружески подавал руку юному своему противнику К. Аксакову и всегда любовался, скажу -- восхищался, остроумием парадоксального Хомякова, и каждый раз, входя в гостиную, отыскивал его глазами, чтобы вступить с ним в новый спор, либо продолжать вчерашний. Таким образом все еще обстояло между нами благополучно. На беду всем, и особливо на беду ее автора, напечатана была Надеждиным12 чаадаевская статья, наделавшая много шума в городе и общественною злою молвой вынудившая правительство подвергнуть Чаадаева домашнему аресту и объявить его на короткое время сумасшедшим. Все подробности этого грустного происшествия были переданы мной в некролог Чаадаева13. Покуда наш мученик католического направления сидел взаперти, до тех пор, пока посещал его назначенный полицией доктор с вопросами о здоровье, во все это время славянофилы наравне с западниками посещали мнимого больного с искренним, нелицемерным участием; но первые, несмотря на всю свою дружбу и уважение к Чаадаеву, не могли не сердиться за его печатный акафист римскому папе14. Впоследствии брат поэта Языкова, ученый геолог15 и совершенно равнодушный ко всякому религиозному, политическому и нравственному вопросу, из одной любви посмеяться над ближними (а тут под рукой случилась их целая толпа) додразнил поэта до того, что этот, болезненный, ни с того ни с сего разразился ругательными стихами на Чаадаева и всех его единомышленников16. Литературный кружок рассыпался, и вследствие этого обе половины начали доходить, каждая в свою сторону, до крайней степени преувеличения и раздражения своих принципов. Под влиянием таких увлечений, усиленных общим (впрочем, неясно понимаемым мною) недовольством на тогдашнее положение вещей, Герцен отправился за границу.
   Вся двадцатипятилетняя деятельность его известна. Не мне ее оправдывать. По моему образу мыслей я никогда и ни в чем не мог вполне разделять его убеждений и тем еще менее одобрять действия, которые употреблял он для осуществления на деле этих убеждений. Но в то же время, чтобы ни говорили, я никогда не хотел верить и не верю теперь тем тяжелым обвинениям, которые распространялись насчет его в нашем обществе и нашей печати. Его окружающие могли злоупотреблять его страстными увлечениями, могли -- допустим и это -- заставлять его говорить и печатать иногда то, чего не было в его мыслях и намерениях; но я решительно отвергаю теперь, чтобы добрый по сердцу Герцен способен был поощрять какие-либо темные личности или какие-нибудь массы на зажигательства и убийства. При всем том, во все время издания им "Колокола"17 и разных политических брошюр, я не имел и не хотел иметь никаких с ним сношений в трекратной поездке моей за границу и в последнюю из них в 1862 г. решительно отклонил желание двух глубокоуважаемых мною лиц, чтобы я вступил с ним в переписку по одному случаю, именно по предпринятому им изданию "Записок" одного из декабристов. Мой отказ, может быть, слишком резкий, как-то дошел до него с прибавлением ложных московских сплетен, будто бы я приписал корыстным расчетам Герцена его усилия собирать подобные "Записки". Пылкий Герцен поверил сплетням и в одном из No "Колокола" намекнул обо мне как о прежнем своем знакомце, выжившем из ума от старости, впрочем, не называя имени18.
   Между тем "Колокол" начал звонить реже и, наконец, слабые его звуки совсем исчезли вместе, кажется, с другими брошюрами Герцена. Немногие из русских, видевшие Герцена за границей, сказывали, что он хандрит, грустит в своем изгнании, что давно уже заметно было из печатных последних его строк. М.П. Погодин, усвоивший почему-то себе право писать и печатать без оглядки все, что попадает в его умную, покрытую честными сединами голову, рассказал нам в своем курьезном "Русском" о своем свидании с изнемогающим Искандером и, к изумлению всех, напечатал к нему свое письмо19, в котором досточтимый наш историк убеждал изгнанника раскаяться и уединиться на подвиг покаяния в Соловецкий монастырь. Все эти вести начали примирять меня с Герценом и пробуждать во мне прежнее сочувствие, к которому присоединилось искреннее сожаление о его участи. Мне, повторяю, никогда, несмотря на все им напечатанное в страстном до безумия увлечении, не верилось, чтобы он был или мог сделаться безнравственным, злым, подлым эгоистом, и часто, когда думал я о нем в эти последние годы, мне вспоминалось последнее наше за четверть века свидание в России, где между нами, с глазу на глаз была живая, откровенная речь о двух сторонах эгоизма. Он горячо упрекал меня в консервативном, в желании сохранить за собою лично для моей семьи все удобства тогдашнего моего положения и оставаться равнодушным к прогрессивному стремлению, от которого я боялся преувеличенной, по его мнению, опасности замышляемого переворота; я, несколько спокойнее и сдержаннее, нежели он, укорял его, в свою очередь, в необузданном и несколько неопределенном стремлении вперед, в желании для неверной пользы отдаленного потомства разрушать существующий порядок, более или менее обеспечивающий всех членов настоящего общества, в неуверенности в том, чтобы настоящее, каково бы оно ни было, могло быть заменено лучшим, и все эти стремления приписывал я желанию каждого отчаянного прогрессиста прославить себя coûte que coûte {во что бы то ни стало (фр.).}, невзирая ни на какие препятствия и опасности, лишь бы стать на пьедестал, вести за собою толпу и величаться перед ней. "Увидим (заключил я) впоследствии, кто из нас двух останется правым, кто сделает больше пользы и наделает меньше вреда". "Когда-нибудь сочтемся", и с этим словом мы разошлись, не предполагая, однако, нашей долгой разлуки.
   Последнею осенью20, приехав в Швейцарию, я стал отыскивать его в Женеве; мне отвечали, что он в Ницце, и подтвердили, что он давно уже молчит и бездействует. Продолжительная болезнь одной из его дочерей21 заставила его приехать из Ниццы в Париж перед новым годом; я уже был там, и мне дали его адрес в близком соседстве от моей квартиры. Я не замедлил к нему отправиться. С моей визитной карточкой в руке, прежний, но уже постаревший Герцен, так бывало мне симпатичный, и отнюдь не тот Искандер, которого я и не любил, и опасался, явился передо мной в своей гостиной, где я его ожидал, и не мог скрыть от меня своего удивления при такой нечаемой встрече: он думал найти у себя одного из моих сыновей22, а никак не меня. С первых же слов объяснились мы дружелюбно в его обо мне отзыве. Заметив в лице его выражение грустного утомления: "Ну, Александр Иванович, -- сказал, я ему, -- что вы и как вы?" "Годы, как видите, и меня угомонили". Тут пошли взаимные расспросы о наших семьях, и я решился спросить, точно ли он имеет намерение воротиться на родину. "Это немыслимо, -- сказал он, -- и верьте, что я нигде, а тем менее в Вене, не хлопотал о возвращении. Знаете ли, -- прибавил он, -- я, Герцен, считаюсь отсталым в глазах новых женевских эмигрантов. Между политическими выходцами всех стран и национальностей непримиримая распря неизбежна, -- эта зараза всюду за нами сопутствует. Вот вам последняя женевская книжка "Народное дело"23, и вы увидите, как издатели этого журнала меня опередили, а равно и все то, чего желают они для России". В конце этой книжки эмигранты младшего поколения призывали Герцена к объяснению и ответу. Первое наше свидание длилось немного; мы пожали друг другу руку, обнялись и обещались видаться; разумеется, я приглашал его к себе. 12 генваря н.с. (в запомненный мною день по смертоубийству, совершенному принцем Наполеоном24) Герцен зашел ко мне и с лестным для меня вниманием прослушал одну мою статейку, которая читалась у меня для двух-трех слушателей. После чтения он оставался со мной недолго, и это было второе и последнее наше с ним свидание. Я забыл сказать, что, несмотря на краткость наших бесед, он не оставил с искренним участием предложить мне вопрос о следствиях освобождения крестьян. Я откровенно выразил ему мое личное искреннее мнение, что эмансипация благотворнее до сего времени подействовала на дворян-помещиков, чем на освобожденных, что она у первых отняла всякое самоуправство и тем самым их облагородила и заставила жить умственно и нравственно. "Хорошо и это, -- отвечал он с некоторым чувством умиления. -- Ваше откровенное признание меня во многом утешает". Не застав его дома несколько дней спустя, я еще повторил мое посещение и узнал, что он тяжко занемог простудным воспалением. С тех пор я начал справляться о ходе болезни у его дочерей. Их три, и две из них от первой жены25. Все они знают по-русски, и старшая, лет около двадцати пяти, очень хорошо говорит на нашем языке; все три очень привлекательны не особенной красотой, а каким-то милым простодушием. Накануне смерти отца послали они телеграмму за братом во Флоренцию, где он, женатый на итальянке, профессором физиологии26. Герцен-сын приехал на третий день и не мог застать в живых отца, не предчувствовавшего смерти, не оставившего никакого завещания, кроме не один раз гораздо прежде повторенного им желания быть погребенному в Ницце, рядом с первой своей женой. Юный ученый очень понравился мне умной, приятной, скромной и в то же время серьезной своей наружностью; он, превосходно владея русским языком, рассказал мне, что отец обеспечил их будущность, что он жил всегда очень умеренно и не проживал ежегодного дохода со своего капитала.
   По собранным мною известиям, внутренняя, домашняя, семейная жизнь нашего изгнанника прошла не без печалей; но снимать покров с семейной жизни, чьей бы то ни было, я всегда считал и считаю нескромностью самой неприличной. Мне довольно и того тяжелого чувства, которое легло на мою душу в виду этого гроба, одиноко поставленного на полу возле той самой, еще не совсем убранной, постели, на которой, как видно, за немного времени до моего прихода лежало тело. Около гроба входящему в небольшую комнатку не видно было никого, кроме четырех не слишком опрятно одетых в траур служителей, ожидавших выноса. В другой, более обширной комнате находилось три-четыре неизвестных мне дамы и человек тридцать разных мужчин, мне также незнакомых, и между ними, показалось мне, ни одного из русских. Могу назвать разве только одного Н.И. Тургенева, который, не имея возможности со своею разболевшейся ногой взобраться на третий этаж, ожидал выноса у подъезда. Простота всего этого последнего акта человеческой жизни доведена была тут до убийственного на душу живых впечатления, -- так это по крайней мере глубоко и скорбно отразилось на моей. Четверо служителей подняли ящик и понесли его мимо нас; все оставались в каком-то бесчувственном, равнодушном безмолвии -- ни одной молитвы, ни одного вздоха. Не здесь ли, -- подумал я, -- не во всем ли том, что совершается, теперь на моих глазах, вся разгадка мятежной жизни этого страдальца? Не отсутствие ли всякой веры, всякого религиозного убеждения иссушило в нем источник той жизни, которая посвящается лучом бессмертия, орошается водою спасения? Похоронная процессия из трех экипажей и от тридцати до сорока человек пеших провожала покойника на кладбище Père Lachaise, где предполагалось оставить на несколько дней гроб до перевоза в Ниццу. Я счел приличнее и удобнее для себя не быть на кладбище, чтобы не выслушивать надгробных речей, которые могли быть там произнесены.
   Рассказывая другим о моих впечатлениях, тут я не нарушаю скромности. Все, что окружало бренные останки Герцена, все то, что совершалось над ними, все это, вернее сказать, ничто не совершавшееся, называемое здесь придуманным нарочно выражением "enterrement civil" {"гражданское погребение" (фр.).}, повторяется здесь ежедневно над многими умирающими. Так было недавно с Sainte Beuve'ом27, по его, вероятно, собственной воле, некогда бывшей под игом аскетизма; так было еще недавнее с телом юноши, убитого принцем Наполеоном28, -- вероятно, по воле его семейства.
   

ПРИМЕЧАНИЯ

   1 Очерк публикуется по изданию 1899 г. Статья "Воспоминание об А.И. Герцене" была написана Д.Н. Свербеевым в Париже сразу после смерти Герцена -- примерно через три дня после похорон -- и отправлены в Москву по почте П.И. Бартеневу для его журнала. Они были напечатаны в ноябрьской книжке "Русского Архива" (1870. Вып. 3. Стб. 673-686). Еще до публикации с текстом воспоминаний были познакомлены члены семьи Свербеевых и ближайшие друзья семейства. Некоторые из них, например, А.П. Елагина, предлагали некоторую правку к статье, уточняя подробности событий 1840-х годов. История подготовки и выхода этой публикации, а также некоторые стороны взаимоотношений Герцена и Свербеева освещены в статье М.П. Мироненко (Мироненко М.П. Материалы о Герцене в журнале "Русский архив" // Зайцев А.Д. Петр Иванович Бартенев и "Русский архив". М., 2013. С. 427-433; см. также: Она же. Журнал "Русский архив" и его роль в освещении освободительного движения в России. Дис. ... канд. ист. наук. М., 1979. С. 186-189; Медведева Т.В. "Возлюбленный о Русском архиве Петр Иванович..." // Зайцев А.Д. Петр Иванович Бартенев... С. 408-426).
   Наиболее яркие и трагичные свидетельства о последних днях А.И. Герцена, не предназначавшиеся Свербеевым к публикации, были изложены в письмах кому-то из близких (вероятнее всего, к жене), следовавших за статьей. Полный текст этих трех отрывков -- см. Фрагмент 30.
   2 ...великосветских юношей, о коих Пушкин говорит в своем "Онегине"... -- Свербеев имеет в виду "архивных юношей", о которых А.С. Пушкин упоминает в 49-й строфе VII главы "Евгения Онегина", -- знатных молодых людей, записанных на необременительную службу в московский архив Министерства иностранных дел.
   3 ...Шеллинга... Гегеля... -- Немецкие философы: Фридрих Вильгельм Иозеф Шеллинг (Schelling) (1775--1854) и Георг Вильгельм Фридрих Гегель (Hegel) (1770-- 1831).
   4 ..."Европейцем"... -- В "Европейце" И.В. Киреевского сотрудничал и сам Свербеев -- здесь был помещен один из первых его трудов: перевод с французского статьи А.Ф. Вильмена "Император Иулиан" (1832. No 1. С. 38-47).
   5 ...надели поддевки... -- Изначально в рукописи Свербеева было слово "костюмировались", однако его дочь, Екатерина Дмитриевна Свербеева, передавая текст Бартеневу, попросила заменить резкость отца более нейтральной фразой (РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 562. Л. 107).
   6 ...ввел его, кажется, в 39 году в это общество. -- Уже после отправки текста о Герцене в Москву Свербеев обнаружил неверно написанный год знакомства с Герценом в литературном кружке: 1835-й вместо 1842-го -- "после чаадаевского письма" -- как ему помнилось, и просил (в письме, через дочь Екатерину) внести исправление (РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 562. Л. 98-99). В публикации в итоге оказалась отсылка к 1839 г.
   7 Отцом Герцена с левой стороны был тот Иван Алексеевич Яковлев, который отчасти сделался известным по своему свиданию с Наполеоном... -- Свербеев имеет в виду, что А.И. Герцен был незаконнорожденным сыном И.А. Яковлева. Последний, не успевший выехать из Москвы в 1812г., был принят Наполеоном и после краткого разговора согласился передать послание Наполеона Александру I, получив возможность покинуть горящий город.
   8 ...бывшего Искандера... -- псевдоним А.И. Герцена.
   9 ...женат на своей двоюродной сестре... -- Первой женой А.И. Герцена была Наталья Александровна Захарьина (1817-1852), дочь А.А. Яковлева.
   10 Бонапарт (Bonaparte) Жером (Иероним) (1784-1860) -- король Вестфалии (1807-1813), младший брат Наполеона I Бонапарта.
   11 Хованская (урожд. Яковлева) Мария Алексеевна (? -- 1847) -- княгиня, тетка А.И. Герцена.
   12 Надеждин Николай Иванович (1804-1856) -- ученый, литературный критик, издатель журнала "Телескоп" (1831-1836).
   13 ...были переданы мной в некролог Чаадаева. -- Здесь в публикации 1899 г. отсылка к статье о Чаадаеве в "Русском архиве" и в изд. 1899 г. См.: "Воспоминания о Петре Яковлевиче Чаадаеве" (С. 518-532 наст, изд.), составленные в 1856 г.
   14 ...печатный акафист римскому папе. -- Свербеев так называет "Философическое письмо" П.Я. Чаадаева, опубликованное в журнале "Телескоп" в 1836 г.
   15 ...брат поэта Языкова, ученый геолог... -- Петр Михайлович Языков (1798-1851), геолог, палеонтолог, собиратель рукописей, брат поэта Н.М. Языкова.
   16 ...разразился ругательными стихами на Чаадаева и всех его единомышленников. -- Имеются в виду стихи Н.М. Языкова "К не нашим" (1844), "К Чаадаеву" и др. О них Свербеев эмоционально писал А.И. Тургеневу в 1845 г.: "Не буду также говорить вам о стихах Языкова, а еще менее готов сообщать их вам. У меня же их и нет, и не будет. Эта площадная брань на людей достойных заслуживает одно отвращение. Жаль, что все это ругательство высказано в сильных прекрасных стихах, достойных таланта поэта, но по чувству, в них выраженному, недостойных поэзии" (РО ИРЛИ. Ф. 598. Оп. 1. Д. 891. Л. 5). Однако это резкое мнение Свербеев не стремился высказать автору стихов, своему давнему приятелю, а тот, раздраженный такой сдержанностью, писал брату Александру 11 декабря 1844 г.: "С теми моими стихами... вышла и еще продолжается история. Противная сторона находит в них много личностей, а непротивная -- неприятствует этим стихам потому, что в них-де явно мечено на Чаадаева. Чаадаев особа священная! Дм[итрий] Ник[олаевич] до такой степени держит ничью, что о сю пору не читал этих стихов и со мною не говорит ни о чем, до них касающемся, конечно, думая, что я предложу ему прочесть их: а он боится и этого!! Дипломат наитончайший!" (Языков Н.М. Свободомыслящая лира. М., 1988. С. 299).
   17 ...во все время издания им "Колокола"... -- Первая русская бесцензурная газета "Колокол" выпускалась А.И. Герценым и Н.П. Огаревым в 1857-1867 гг.
   18 ...намекнул обо мне... не называя имени. -- Подробности этого конфликта с Герценом в 1862-1863 гг., связанного с публикацией Вольной русской типографией записок С.П. Трубецкого (на дочери которого был женат старший сын Д.Н. Свербеева; мемуарист представлял, таким образом, интересы наследников декабриста), подробно изложены в статье: Мироненко М.П. Материалы о Герцене в журнале "Русский архив"... с. 430-432. Здесь же говорится и о короткой заметке Герцена "Личное объяснение", появившейся в "Колоколе" от 10 июня 1863 г. (Колокол. Факс. изд. М., 1963. Вып. VI. С. 1364). Сам конфликт, связанный с правами на публикацию записок незадолго до этого умершего СП. Трубецкого и возможными последствиями такой публикации для здравствующих его родственников, был, несомненно, усилен непрямым общением Свербеева с Герценом через третьих лиц, обилием домыслов и слухов.
   19 ...рассказал нам... о своем свидании... и... напечатал к нему свое письмо... -- Эта встреча 1865 г. была описана в погодинских "Дорожных записках 1865 года" в его газете "Русский" (1867. 10 апр. No 9-10). А письмо к Герцену с предложением возвращения и "покаяния" от 7 августа 1867 г. вместе с ответом на письмо Герцена публиковалось в составе воспоминаний Погодина о Герцене вскоре после смерти последнего в журнале "Заря" (1870. No 2. С. 78-80).
   20 Последнею осенью... -- Свербеев имеет в виду осень 1869 г.
   21 Продолжительная болезнь одной из его дочерей... -- Нервная болезнь дочери Таты, Натальи Александровны Герцен (1844-1936), осенью 1869 г.
   12 ...найти у себя одного из моих сыновей... -- Старший сын мемуариста, Н.Д. Свербеев (уже будучи зятем С.П. Трубецкого), встречался с Герценом в Лондоне во время поездки за границу в 1858 г. и выполнял ряд его поручений (Коваль С.Ф. Из архива Н.Д. Свербеева: Письма А.И. Герцена // Сибирь и декабристы. Иркутск, 1985. Вып. 4. С. 203-216).
   23 ...женевская книжка "Народное дело"... -- Революционный журнал "Народное дело" издавался в 1868-1870 гг. в Женеве. Всего вышло 17 номеров.
   24 ...по смертоубийству, совершенному принцем Наполеоном. -- Убийство французского журналиста Виктора Нуара (Noir) (наст. имя Иван Сальмон (Salmon)) (1848-- 1870) принцем Пьером Наполеоном Бонапартом (1815-1881) 10 января 1870 г.
   25 ...у его дочерей. Их три, и две из них от первой жены. -- Это дочери от брака Герцена с Н.А. Захарьиной: Наталья Александровна и Ольга Александровна (в замуж. Моно) (1850-1953), и дочь Н.А. Огаревой Елизавета Александровна Герцен (Огарева) (1858-1875).
   26 ...за братом во Флоренцию, где он, женатый на итальянке, профессором физиологии. -- Александр Александрович Герцен (1839-1906), физиолог, профессор физиологии европейских университетов (с 1877 г.), и его жена итальянка Терезина Феличе (1851-1927).
   27 ...Sainte Beuve'ом... Шарль Огюстен де Сент-Бёв (Sainte-Beuve) (1804-1869), французский литературовед и критик.
   28 ...юноши, убитого принцем Наполеоном... -- Виктор Нуар, см. примеч. 24 выше.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru