# Заметка о смерти Верещагина

Дмитрий Николаевич Свербеев

Свербеев Д.Н. Мои записки

М.: Наука, 2014. -- (Литературные памятники).


## ЗАМЕТКА О СМЕРТИ ВЕРЕЩАГИНА1


Весьма часто народные предания, основанные на недостоверных и преувеличенных слухах, еще при жизни современников становятся легендами, вносятся в историю и ее искажают. Так может случиться и с переданным мне рассказом Обрескова о трагической смерти Верещагина. Этот рассказ очевидца, близкого моего родственника, сообщен был мною другу и товарищу моему по университету М.А. Дмитриеву; но в статье его о том, напечатанной недавно в его книге "Мелочи из запаса моей памяти"2 (стр. 238), к достоверной повести прибавились недостоверные слухи, и я обязанностью считаю сделать к ней поправку от моего в ней упомянутого имени.

Вот в коротких словах то, что рассказывал мне Василий Александрович Обресков, тогдашний адъютант графа Растопчина, впоследствии московский полицеймейстер.

"Когда доложил я главнокомандующему о приводе Верещагина из острога, граф приказал мне провести его к главному подъезду своего дома (на Лубянке), сошел с верхнего этажа на крыльцо, объявил Верещагина стоявшей тут толпе изменником отечества и приказал драгунам рубить его насмерть палашами. Драгуны замялись, приказание повторилось. Удары тупыми, неотточенными палашами последовали, но не могли в скором времени достигнуть цели. Растопчин велел толпе докончить заранее обдуманную им казнь за измену и тотчас же удалился вместе со мною по той же парадной лестнице в верхний этаж дома"3.

Все остальное, напечатанное Дмитриевым, о том, что Растопчин немедленно сошел по задней лестнице на другое крыльцо, что он сел там на дрожки и выехал безвозвратно из Москвы, -- это принадлежит не рассказу очевидца, а другим различным слухам, которые, впрочем, может быть, и сам я передал Дмитриеву, но не иначе как слухи.

Слухи эти дают совсем другой вид событию. Потомство не имеет права обвинять Растопчина в убийстве по расчету, в убийстве для спасения своей жизни.

В таком обвинении я умываю руки. Растопчин мог быть и, по моему убеждению, был преступным убийцею Верещагина, но он не мог быть и не был убийцею из трусости. В этом ручаются нам вся его жизнь и каждая его строка, до нас дошедшая.

Невольно, так сказать, привлеченный защищать память Растопчина от самого подлого расчета, я никак, однако, не буду оправдывать зверство его поступка. Верещагин был убит Растопчиным, а не казнен по произнесенному над ним законному приговору главнокомандующим столицы. Верещагин был жертвою фанатического бешенства. Над ним, по обвинению того же Растопчина в государственной измене, не было произведено законное следствие как над обвиняемым в государственном преступлении, не был произнесен законный судебный приговор. Совершенная над ним казнь, если это только была казнь, а не убийство, не была конфирмована верховною властью. Если Растопчин по тогдашним обстоятельствам имел право на жизнь и смерть, то орудием казни должны быть палачи или расстреливающие по приговору военного суда рядовые4, а не драгуны с их тупыми, неотточенными саблями, а тем паче не чернь, которую Растопчин вовлек в страшное преступление проливать кровь неповинную. Нет никакой причины предполагать того, о чем и народное предание умалчивает, о чем и молва до нас, современников, не доходила, чтобы смерть Верещагина была в то время необходима как неизбежный пример, как единственное средство к усмирению бунтующей черни. Народного бунта никакого не было; да если и могли быть к нему какие-нибудь признаки, не было нужды в его усмирении таким отчаянным способом за несколько часов до сдачи столицы неприятелю: буйной толпе было бы и без того над чем потешиться.

И до таких чудовищных размеров неистового разгула власти мог дойти -- кто же? -- граф Растопчин, верный слуга трех царствований, человек, известный у нас независимым и благородным своим характером, тщательно предохранявший себя от нередких в то время привычек самоуправства, как администратор, как помещик, как глава семейства; Растопчин, один из самых образованных людей Европы нашего почти времени, знаменитый двигатель русской политики, друг Суворова и всех замечательных деятелей эпохи, известный остроумною, увлекательною любезностью в высших кругах своего и европейского общества, даровитый писатель, вельможа, окруженный почестями, уважением, богатством, семейным счастием. Освобождая его память от упрека в несвойственной характеру его трусости, к чему можем мы отнести злодеяние, им совершенное? Ставить ли в заключение вопрос о том, что было бы стерпимее для совести Растопчина при жизни и менее позорно для его памяти по смерти: убийство ли по расчету, или убийство по таившемуся в его природе варварству? {Незадолго до убийства Верещагина Растопчин без суда подверг торговой казни своего повара француза. Он хвастался этим подвигом, повторяя везде остроту: "J'ai fait naturaliser Russe mon chef de cuisine" ("Р[усский] арх[ив]" 1869). Способ обрусения старинный, хотя самое слово тогда, как теперь, не имеет еще места в наших словарях (примеч. Д.Н. Свербеева). Перевод и подробное описание этого случая см. с. 833, примеч. 5.} Видно, бывают иногда такие тяжкие часы в человеческой жизни, когда лучшие из людей, увлекаемые необузданною христианством страстью к своему родному и раздражаемые ненавистью и мщением ко врагу, с подмостков своего величия стремглав падают на последнюю ступень бешенства. В наше время принадлежит психиатрии, а не истории судить таких безумцев.

Сопоставление трагических имен Верещагина и Растопчина наводит на нас страх за новое наше поколение, воспитываемое среди развитой пред ним свободы всеми обольщениями народного чувства, всеми увлечениями международной ненависти.

Лет через десять после двенадцатого года граф Растопчин жил с семьей в Париже. Близкие ему люди рассказывали мне там, что он мучился угрызениями совести, что тень Верещагина по ночам являлась ему в сонных видениях5.


## ПРИМЕЧАНИЯ


1 Заметка публикуется по изданию 1899 г. Текст сверялся с писарской рукописью воспоминаний, в которой он следует сразу за описанием событий 1812 г. и называется "Рассказ о смерти Верещагина" (ФС. Д. 11. Л. 36 об. и далее).

Впервые "Заметка о смерти Верещагина" увидела свет в "Русском архиве" (РА. 1870. Т. I. Вып. 2. Стб. 517-522). Она была задумана как добавление и поправки к сообщению М.А. Дмитриева, помещенному в его воспоминаниях. Тема гибели юноши Верещагина затрагивалась в мемуаристике того времени неоднократно, об этом писали, например: П.А. Вяземский: Воспоминания о 1812 годе // Вяземский П.А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М, 1988. С. 293-296), А.Ф. Брокер: Записки // РА. 1868. Вып. 9. С. 1430-1431), А.Д. Бестужев-Рюмин: 1812-й год: Краткое описание происшествий в столице Москве в 1812 году // РА. 1910. Кн. 2. Вып. 5. С. 98.

2 ...в его книге "Мелочи из запаса моей памяти"... -- Названные воспоминания М.А. Дмитриева были первоначально напечатаны в журнале "Москвитянин" в 1853-1854 гг., а в 1869 г. вышли отдельной книгой (на с. 238 которой ссылается Свербеев). В рукописи мемуарист указывает сперва другой источник -- публикацию статьи М.А. Дмитриева в "Московских ведомостях", оставляя отточие для точных выходных данных газеты (ФС. Д. 11. Л. 36 об.).

3 В рукописи этот рассказ В.А. Обрескова передан Свербеевым не от первого, а от третьего лица -- т.е. от лица пересказчика-мемуариста. В остальном рассказы совпадают (см.: ФС. Д. 11. Л. 36 об.).

4 ...или расстреливающие по приговору военного суда рядовые... -- Этой фразы нет в рукописи Свербеева (ФС. Д. 11. Л. 37).

5 В рукописи Свербеев снабжает этот очерк пространной ссылкой на упомянутую публикацию об истории с поваром в "Русском архиве" (вместо краткого примечания на с. 484): "Справедливость моих выводов подтверждается весьма недавно напечатанным рассказом в "Рус[ском] арх[иве]" о том же Растопчине: "За несколько дней до вступления французов в Москву француз Турне, графский повар, однажды утром спешил готовить завтрак графу; один из его помощников, небрежно и неохотно исполняя его приказания, рассердил его; он в это время рубил ножом говядину. "Вот, погоди, -- закричал Турне на поваренка, -- пусть только придет наш император, вот что он сделает с вами", и в это время продолжал свое многозначительное занятие. Один из лакеев пошел тотчас же к грозному градоначальнику и донес ему об этом. Когда Турне позвали вслед за тем к графу и спросили о словах и жестах, приписываемых ему, он отвечал следующее: "Граф, я сказал, что приедет наш император, подразумевая имп. Александра". Его сиятельство не обратил никакого внимания на такое объяснение, сурово упрекнул его в измене своему новому отечеству и велел ему дожидаться в передней распоряжения, которое не замедлил сделать. По приказанию графа Турне вывели на двор и посадили в телегу, потом его привезли на Красную площадь, положили на позорную скамью и дали 25 ударов розгами; по окончании казни его бросили полумертвого в тележку и, не позволив даже заехать домой, отправили прямо по дороге в Сибирь в белой холстинной куртке. Доехав до Перми, он остался там и прожил 7 лет. Жена его после многих просьб получила разрешение приехать к нему в Казань, куда перевели его на жительство; там завел он впоследствии кондитерскую и жил себе припеваючи".

Наказание растопчинского повара, совершенное гораздо прежде казни Верещагина, сделалось тотчас же известным московским жителям и, без сомнения, им нравилось. Гр. Растопчин сам рассказывал об этом поступке и им хвастался. В то же время все это дошло и до меня вместе с иронической фразой московского градоправителя, сказанной им в доме Обресковых: "Aujourd'hui j'ai fait naturaliser russe mon cher cuisinier" ["Сегодня я принял в русское подданство моего дорогого повара" (фр.)].

Личность Растопчина, одна из замечательнейших современных нам в России, к сожалению, далеко не вполне известна; она стоит, чтобы ее разработали" (ФС. Д. 11. Л. 37об.). Свербеев цитирует с некоторыми пропусками и незначительными искажениями текста примечания к публикации: [Изарн Ф.Ж. де]. Воспоминания московского жителя о пребывании французов в Москве... Стб. 1448-1449.

В тексте упоминается повар Растопчина, бельгиец по происхождению, Теодор Арно Турне (Tournay) (1770-1842).