# На заре туманной юности

Валентин Павлович Свенцицкий

--------------------

Публикуется по: Свенцицкий В. Собрание сочинений. Т. 1. М., 2008. С. 562-574

--------------------

В приёмной владыки Варсонофия было особенно много народа. Несколько сельских священников, старичок дьякон с распухшей щекой, приехавший хлопотать о переводе в другой приход; ближе к прихожей испуганно жалась целая толпа безусых молодых людей, кандидатов в псаломщики, и среди них сухая, костлявая, необыкновенно прямая женщина с плоским скуластым лицом -- Гликерия Антоновна Крестовоздвиженская, вдова псаломщика села Крутояр. У самых дверей в архиерейские покои сидел в креслах высокий, худой архимандрит Досифей и рядом с ним толстый, налитой весь, с красной лысиной, член консистории протоиерей Урбанов, в ослепительно-яркой голубой рясе.

Среди просителей сновал бесшумно, точно ныряя, маленький человек в грязном крахмальном воротничке и длинных узких манжетах, взъерошенный, с слипшимися от помады мочальными жидкими волосиками и узкими глазками неуловимого цвета.

Тихонечко подошёл он и к Гликерии Антоновне и, нагнувшись одной шеей, отчего на спине широкий чёрный сюртук вздулся горбом, зашептал:

-- По какому делу?.. местечко?.. Владыке приватно можно было бы доложить?..

Но костлявая Гликерия Антоновна энергично сжала свои тонкие губы и вежливо, но весьма внушительно проговорила:

-- Благодарствуйте.

Вихрастый господин вскинул на неё глазки и, не разгибая шеи, стушевался в толпе безусых молодых людей.

Просителей пускали по одному. Массивная дверь медленно растворялась, и сдержанный говор и вздохи в приёмной замирали.

Первым пошёл к владыке архимандрит Досифей. Через несколько минут туда же позвали протоиерея Урбанова. Он встал и, с необычайной для своего грузного тела лёгкостью, поплыл, мягко колыхаясь и шурша голубой рясой, в архиерейские покои. С его уходом, казалось, в комнате даже несколько потемнело. А просители как один человек напряжённо уставились на захлопнувшуюся дверь.

Только одна Гликерия Антоновна не обращала на происходящее ни малейшего внимания и сидела по-прежнему степенно, сложив "крестиком" жёлтые, угловатые руки и изредка бросая окружавшим её молодым людям деловые вопросы.

-- Из духовного выгнали? -- спрашивала она своего соседа, с опухшими веками и влажными, толстыми губами.

Сосед, несколько ошеломлённый прямотой вопроса, беспомощно переминался на стуле, обтирал губы рукой и конфузливо отвечал:

-- Батюшка взяли... по случаю неспособности...

-- Пьёшь? -- резала Гликерия Антоновна.

-- Выпиваю...

-- Сколько выпиваешь?

Сосед пыхтел и угрюмо взглядывал на свою мучительницу.

-- По-разному, -- бормотал он.

-- Бутылку выпьешь? -- наступала безжалостная Гликерия Антоновна.

-- Выпью...

-- И больше?

-- И больше... -- совсем убитым голосом говорил сосед.

Тогда она принималась за другого, круглолицего, с круглыми бледно-голубыми глазами и круглым, маленьким, вздёрнутым носом.

-- Тоже выгнали?

-- Нет, окончил-с...

-- Водку любишь?

-- Пристрастия особого не имею... в дни табельные и воскресные, конечно, разрешаю... особливо в компании, или примерно-с...

-- Пьяный дерёшься? -- перебила его Гликерия Антоновна.

-- Пою-с...

-- Чего поешь?

-- Разное... Духовные и особливо светские... "Василёчек" и другие...

-- Фамилия?

-- Гибралтаров-с...

Но дошла очередь и до Гликерии Антоновны -- её позвали к владыке. Она быстро встала и так же прямо, как и сидела, резко топая каблуками, прошла через всю приёмную.

__________________


Владыка Варсонофий сидел в широком кожаном кресле. При входе просительницы он встал, привычным жестом благословил жёлтые, большие руки, сложенные чашечкой, и вопросительно уставился в плоское, широкое лицо Гликерии Антоновны своими добрыми близорукими глазами.

-- О чём?

-- Гликерия Антоновна Крестовоздвиженская, вдова псаломщика села Крутояр, о замужестве своих дочерей, -- отчеканила Гликерия Антоновна.

-- Да-да, помню... писал мне о. Василий... помню... Как же быть-то? -- развёл руками владыко.

-- Укажите жениха, ваше преосвященство, и назначьте на место покойного мужа моего.

Владыка снова развёл руками и улыбнулся:

-- Выходит, значит, сватом мне быть?

-- Сама найду.

Владыка совсем рассмеялся:

-- Похвально, похвально!.. Сколько всех-то?

-- Шесть.

Владыка покачал головой и вздохнул:

-- Цифра не малая... Что ж, будь по твоему: выбирай жениха, сегодня их понаехало, я чай, видимо-невидимо, все на места просятся... А как выберешь, ко мне приходи -- назначу в Крутояр. Живите с Богом. Шесть душ прокормить нелегко. Шутка сказать. Отчего муж-то помер? -- спросил владыка, снова благословляя её широким крестом.

-- Запойный, -- кратко ответила Гликерия Антоновна, прикладывая свои сухие, холодные губы к руке архиерея.

-- Сохрани Бог, сохрани Бог, -- вздохнул владыка и отворил перед ней дверь.

Гликерия Антоновна застучала каблуками и направилась к прежнему своему месту. Она остановилась перед кандидатами в псаломщики и сказала:

-- После владыки приходите в номера, на базаре, "Приволжский", -- чай пить.

-- Придём, -- послышалось несколько голосов.

Гликерия Антоновна круто повернулась и пошла к выходу.

------------


Вечером в маленькой комнатке "Приволжских" номеров собрались гости. Тут были почти все безусые молодые люди, дожидавшиеся утром в приёмной архиерея.

Гликерия Антоновна молча раскладывала на столе закуску: пухлый белый хлеб, варёную колбасу, несколько бутылок пива и жёлтый графин с водкой.

-- Вы не беспокойтесь, Гликерия Антоновна, -- краснея до ушей, попробовал быть любезным Гибралтаров, -- премного благодарим-с... мы отобедали...

Но Гликерия Антоновна даже не взглянула на него и преспокойно продолжала свою работу.

Когда всё было готово, она заявила:

-- Ешьте. У меня дело есть. Без меня не уходите.

И прежде чем гости успели опомниться, её уже не было в комнате.

Гликерия Антоновна направилась в соседний пустой номер. Отсюда было слышно каждое слово, произносимое гостями. Этот наблюдательный пост устроил ей коридорный. На вопрос его: "Зачем вам пустой номер, барыня?" -- Гликерия Антоновна ответила: "Жениха выбирать буду, непьющего".

Коридорный сразу понял, в чём дело, принёс в пустой номер рваное кресло и поставил его у дощатой перегородки.

Теперь Гликерия Антоновна ощупью разыскала это кресло, уселась и стала слушать.

С её уходом все оживились.

Кудластый бас Побединский разлил по стаканам пиво и загремел:

-- Бpaтие и сестры! Выпьем!.. Пить -- умереть, и не пить -- умереть -- лучше пить и умереть... Со вчерашнего дня в животе ни бельмеса не было... Даже трясение началось... Подобного не бывало ещё.

-- За кого же выпьем? -- хихикнул беленький, золотушный Воеводский.

-- За кого? Да за эту кикимору и выпьем...

Все захохотали.

-- Даст же Создатель такой непотребный образ, -- гудел Побединский, -- и за женщину признать нельзя.

-- Игра природы, -- вздохнул Гибралтаров.

-- А ты что же? -- обратился Побединский к высокому, безусому Златорунову, который всё время молча сидел в сторонке и внимательно рассматривал на стене синюю "Ромео и Джульетту".

Златорунов повернул к нему своё бледное лицо с широкими, бесцветными губами и, потупившись, ответил:

-- Не пью.

-- Как не пьёшь?

-- Привычки не имею.

-- Вот тебе на! Да ты, может, баба?

-- Нет, извините, -- не баба...

-- Чего же не пьёшь?

-- Так-с... воображение в голове делается...

-- Ну, калач ешь!.. Это не по-товарищески, наконец!

-- Хлебца позвольте... хлебца могу-с...

-- А зачем она нас звала? -- спросил Гибралтаров.

Побединский свистнул:

-- Известно, зачем! Жених нужен.

-- Ну!

-- Вот те "ну"!

-- Да зачем ей жених?

-- Дурень, не ей -- дочке! Женись -- место в Крутояре сейчас дадут. Приход ба-альшущий! Хлеба одного целковых на двести достаётся... Дела немного -- лежи на боку и упивайся!

-- Рассказывай! -- махнул рукой Гибралтаров. -- Там их шесть душ, да как эдакая тёща на шею сядет -- и приходу не рад будешь.

-- Она сядет? -- грозно сжал кулаки Побединский.

-- Натурально, сядет.

Побединский внушительно потряс кулаком в воздухе:

-- Видал?

Все покатились со смеху. Даже Златорунов улыбнулся бледными губами.

-- Да если я в мужья попаду, -- ревел Побединский, -- такого ей дам: за десять вёрст Крутояр объезжать будет... А пока что, бpaтие и сестры, выпьем по единой... за невесту. Как звать-то её?

-- Лизанькой, -- сладко прищурился Гибралтаров.

-- Выпьем за Лизаньку!

-- Выпьем!

-- Выпьем!

Становилось всё шумней и шумней. Жёлтый графинчик пустел. Скатерть залили пивом. От пухлого калача остались одни корки.

Побединский гудел всё громче, кашлял всё чаще. Воеводский без умолку смеялся, взвизгивая и подпрыгивая на диване.

Гибралтаров тонким фальцетом запел: "Кружится-вертится шар голубой, Кружится-вертится над головой..."

В это время Гликерия Антоновна сочла возможным выйти из своей засады.

-- Кончили? -- отчеканила она, отворяя дверь.

-- Кончили, -- пробормотал опешивший Побединский.

-- Домой собирайтесь, -- отрезала Гликерия Антоновна.

-- А как же... насчёт... собственно говоря, -- начал было Побединский.

Но она окинула его грозным взглядом и поджала губы.

Гости, смущённые и растерянные, поднялись со своих мест и стали прощаться. Встал и Златорунов.

-- Останься, -- кратко сказала ему Гликерия Антоновна.

Златорунов покорно сел в прежнем положении.

Гости молча, один за другим потянулись к выходу. Когда все ушли, Гликерия Антоновна подошла к Златорунову и сказала:

-- Хочешь в Крутояре псаломщиком быть?

-- Хочу.

-- Возьмёшь мою Лизку замуж?

-- Отчего же... можно взять...

-- Пьянствовать не будешь?

-- Не имею привычки...

-- Ну, вот что. Я тебя запру. Ты сиди тут. Пойду к владыке, пока всенощная не отошла, -- скажу, что тебя выбрала. Приду, на пароход пойдём.

-- Мне бы кое-чего купить надо, -- замялся Златорунов.

-- Нечего покупать. Всё сделаю.

Гликерия Антоновна вышла в коридор и, затворяя за собой дверь, сказала:

-- Недолго сидеть будешь. Через час приду.

И Златорунов слышал, как она повернула в замке ключ, вынула его и застучала каблуками по коридору.

__________________


На палубе "Димитрия Донского" Гликерия Антоновна угощала чаем Златорунова.

Весеннее солнце блестело на ярко-белой краске заново выкрашенного парохода. Нежная зелень левого берега Волги полоской окаймляла тихую гладь далёкого разлива. Пароход шёл ближе к правому утёсистому берегу, и прохладная тень иногда мягко покрывала палубу.

Белая скатерть, белые чайники, яркое весеннее небо, серебристая, прозрачная даль -- всё было такое новое, праздничное.

Гликерия Антоновна звала своего будущего зятя Доримедонтом, он её -- маменькой.

Они пили чай молча, изредка перекидываясь словами.

-- Две коровы у нас, -- говорила Гликерия Антоновна, -- три было зимой, одна сдохла. Сено дешёвое. Ты чем у отца занимался?

-- В учении больше...

Помолчали. Пароход повернул к левому берегу. Подул ветер и загнул полу чёрного сюртука Златорунова -- подкладка была светло-коричневого цвета. Он быстро поставил на стол блюдечко с чаем и поправил полу сюртука. Но Гликерия Антоновна бесцеремонно отогнула снова и спросила:

-- Что это у тебя?

-- Ситец, маменька...

-- Чёрные сюртуки на ситцах не делаются, -- внушительно сказала Гликерия Антоновна.

-- Папенька говорит -- всё равно не видно.

-- Глупо! Ветер -- и видно.

-- Это нечаянно, маменька, я всегда коленкой держу.

И он осторожно снова поправил сюртук.

Гликерия Антоновна взяла сразу оба чайника и налила сначала себе, потом зятю.

-- Премного благодарен, маменька...

-- Пей.

-- Тяжеленько будет.

-- Глупости.

Златорунов покорно стал пить. Гликерия Антоновна старательно откусывала маленький кусочек сахара крепкими передними зубами. Молчали долго. Златорунов кончил стакан, повернул его кверху дном и отодвинул от себя. Робко покосился он на Гликерию Антоновну и завозился на скамейке. Видимо, ему хотелось сказать что-то, но он не решался. Наконец, собравшись с духом, начал:

-- Я вас... спросить хотел... маменька... -- и остановился, дрожащими красными руками перебирая скатерть.

-- Ну? -- не глядя на него, спросила Гликерия Антоновна.

-- А что, дочка ваша... не больно на вас похожа?..

И он от смущения не знал, куда девать свои красные руки. Гликерия Антоновна молча продолжала пить чай. Потом поставила стакан на стол, бросила маленький кусочек сахара назад в сахарницу и сказала:

-- Увидишь.

-- А потом ещё вот что, маменька, -- смелее продолжал Златорунов, -- если Лизанька не того... вообще не поладим... можно другую сестру...

-- Не дури! Сначала старшую отдают -- потом младшую.

Златорунов вздохнул и поник головой.

-- Скоро пристань, собирайся, -- сказала ему Гликерия Антоновна и стала собирать со стола.

__________________


В селе Крутояр в маленьком доме псаломщика ждали Гликерию Антоновну к вечеру. Все дочери знали, зачем она поехала в город, и только не знали: сейчас она привезёт будущего мужа Лизаньки или приедет одна, а тот после.

Лизанька и следующая по старшинству сестра Настя сидели у окна и разговаривали.

Обе они совершенно не походили на мать.

У Лизаньки были мягкие золотистые волосы, тихие голубые глаза, и когда она улыбалась, лицо казалось совсем детским.

Настя, напротив, была смуглая, с яркими белыми зубами, высокая, полная, смешливая.

-- Скоро твоего красавца привезут, -- смеялась Настя.

-- Очень мне нужен он!

-- А что? Разве не надоела маменька?

-- Маменька тут же останется.

-- Всё с мужем лучше.

-- Не хочу я, -- грустно сказала Лизанька.

-- А ты брось робеть-то.

-- Да я не робею -- а не хочу...

-- Какой он будет? Чёрный, наверное. Я бы чёрного хотела. А ты?

Лизанька улыбнулась:

-- Всё равно. Я и не думаю об нём вовсе. Привезут, и ладно.

-- А ты думай.

-- Не думается.

-- Тебя выдадут -- за мной очередь. У! Я долго разговаривать не стану: сама найду.

-- Где найдёшь-то?

-- Я уж всё обдумала.

-- Ну! -- удивилась Лизанька.

-- Ей-богу. Летом отпрошусь в город с о. Василием и найду.

-- Где же найдёшь-то?

Настя рукой махнула:

-- Где хочешь найду!

-- Глупости говоришь. Надо самовар ставить. Скоро маменька

-- Я сейчас, -- спохватилась Настя и быстро убежала в кухню.

Лизанька высунулась в окно, посмотрела в даль улицы -- не видно ли. Нет, не едут ещё. По улице только что прогнали стадо, и пыль тёмной, тяжёлой полосой колышется в воздухе. В соседнем саду яблони цветут -- теперь на закате цветы кажутся тёмно-розовыми. Скворцы поют. У о. Василия играют на фисгармонии.

Лизанька не думает о женихе, но ей грустно и страшно чего-то сегодня целый день. Она уже давно знает, что её выдадут замуж за псаломщика, которого назначат вместо отца и который должен будет кормить их семью. И она вовсе не противится этому. Раз так надо -- как же быть-то? Но почему-то, когда сегодня утром купались и Настя разделась раньше её, бросилась в реку и со смехом стала брызгаться холодной водой, и Лизанька, чтобы не так было холодно, скорей сама сошла в свежую, весеннюю воду, только сверху нагретую солнцем, доплыла до Насти, но вдруг почувствовала, что хочется ей плакать, и, чтобы скрыть слёзы, быстро поплыла к берегу и, дрожа мелкою дрожью, начала одеваться.

-- Ты что? -- кричала Настя. -- Разве холодно?

Но Лизанька не могла выговорить ни слова -- притворилась, что не слышит.

И весь день так.

Увидит, как чёрно-стальные скворцы, блестя на солнце, расхаживают по молодой траве, как яблони распускаются, посмотрит на небо, на ярко-белые, пушистые облака -- и плакать ей хочется, и на глазах у неё слёзы.

"Какая я глупая, -- думает Лизанька, -- расстраиваюсь, сама не знаю, из-за чего. Если бы не Настя -- целый день ревела бы. Вот опять она бежит из кухни -- с ней лучше".

Настя заглядывает ей в глаза и говорит:

-- Нюни разводишь? А сейчас Зинка прибегала, на лодке ехать звала -- поедем?

-- Да я не знаю... Как бы маменька не приехала?..

-- Куда же она денется -- мимо не проедет!

-- Забранится.

-- А ты, как я, -- как она бранится, уши затыкай!

Но в это время у крыльца послышался стук колёс. Настя высунулась в окно и крикнула:

-- Приехали!

Схватила Лизаньку за руку и потащила за собой.

Гликерия Антоновна слезла с телеги. Златорунов поднял узел и пошёл за ней в дом.

В первой светлой комнате, которая была и спальной, и гостиной, и столовой, их уже дожидались Лизанька и Настя. Первая взошла Гликерия Антоновна, за ней жених, согнувшись в дверях, чтобы не задеть головой косяк.

Он остановился с узлом и белесоватыми глазами посмотрел сначала на Настю, потом на Лизаньку.

-- Вот невеста, -- ткнула пальцем на дочь Гликерия Антоновна, -- клади узел-то.

Златорунов положил узел и протянул Лизаньке красную, потную руку. Лизанька подала ему свою, концами холодных пальцев пожала его руку и, быстро повернувшись, убежала из комнаты.

Златорунов бледно улыбнулся ей вслед широкими губами и сказал:

-- Не похожа...

-- Как не похожа? -- подхватила Настя, готовая прыснуть.

-- На маменьку не похожа! -- улыбнулся он ещё шире.

Настя фыркнула и побежала вслед за сестрой.

Лизанька лежала в своей комнате, уткнувшись в подушку, и плакала, вздрагивая всем телом.

-- Лизанька, что ты, голубчик ты мой! -- припала к ней Настенька.

-- Не хочу я, не хочу я... -- глухо, сквозь слёзы, точно отбивалась от кого-то Лизанька.

Вошла Гликерия Антоновна.

-- Что она?

-- Плачет, -- тихо сказала Настя.

-- Как кончит, пусть чаем идёт поить.

И, круто повернувшись, Гликерия Антоновна особенно чётко защёлкала каблуками.

Настя обняла Лизаньку, прижалась щекой к её мягким, пушистым волосам и с удивлением почувствовала на глазах своих слёзы: она плакала в первый раз...