# Клоун

Вальдемар Сван

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.

## Клоун


Вальдемара Свана

(со шведского)


-- Феликс и Вильбур -- выход! -- выкрикнул датчанин-шталмейстер, стоя в проходе, ведущем в конюшни.

В манеже послышался словно отдаленный гул волн. Но в следующее мгновение напряжение разрядилось в виде грома аплодисментов, и синьора Латани выехала с арены между выстроившихся шпалерами ливрейных конюхов.

Ее муж, красноносый с острыми глазками специалист по дрессировки борзых, ждал ее с нагретым плащом.

-- Ты не делала сегодня сальто-мортале в кольца? -- сказал он кротко, деловым тоном.

-- Нет, -- устало ответила она, и тень промелькнула на ее меланхолическом детском личике.

Клоун Феликс вошел широкими шагами и раскачиваясь всем туловищем. Он был причесан малайцем, с неестественно маленькой матроской шляпой на верхушке целой горы из волос.

Увидав синьору Латани, он кивнул и дружески улыбнулся ей из-под своей намалеванной гримасы.

-- Телеграмма господину Максу Вертеру!

Клоун Феликс нетерпеливо вырвал у конюха маленький лоскуток бумаги, разорвал конверт и пробежал глазами содержание.

Тело его затряслось и руки задрожали.

-- Выход! -- крикнул еще раз шталмейстер и с нетерпением махнул своими белыми перчатками.

Клоун Вильбур выступал, словно долговязая обезьяна, и на его неподвижном напудренном добела лице сверкали глазки, отыскивая товарища.

-- Ready? -- спросил он, как всегда, не ожидая ответа. Феликс засунул телеграмму в один из своих просторных карманов и распустил над головою маленький кукольный зонтик.

Публика встретила своих любимцев шумными приветственными аплодисментами. От них всегда ожидали чего-нибудь особенного. Потому что оба клоуна были неутомимые и находчивые импровизаторы, редко прибегавшие к шаблонному паясничанью. Особенно старый Феликс был превосходный актер, возмещавший свою малоподвижность говорливостью, а товарищ его аккомпанировал ей односложными серьезными остротами, которым производят такое комическое впечатление у англосаксонских юмористов. Но сегодня Феликс словно замерз, он ходил кругом, словно лунатик. Слова у него в устах были безжизненны, а когда он смеялся или вскрикивал, выходило как-то напряженно и неестественно. Вильбур не знал, что ему делать. Этот флегматик стал нервозным и вышел из своей обычной рамки. Что такое с коллегой? И публика начинала удивляться. Сидели со смехом на первом взводе и ждали спасительного сигнала. Только под конец клоун Феликс словно проснулся от своего странного состояния и несколькими веселыми трюками спас помер от фиаско.

Вильбур ничего не сказал, когда они вышли в проход, но он с глубокой пытливостью посмотрел своими серьезными глазами на товарища. К удивлению, он встретил сияющий взгляд и услышал голос, в котором дрожала сдерживаемая радость.

-- Товарищ, я знаю, что ты думаешь, и понимаю, что ты удивляешься.... Что я был сегодня вечером сам не свой, я понимаю, но я не мог смешить от настоящего счастья. То, что я всю жизнь гримасничал, не сделало меня настолько сильным, чтобы внутри меня не осталось человека, а только клоун. Но я расскажу тебе потом. Мы встретимся там.

Там это значило в ресторане артистов. Продолговатый зал в подвале со множеством клетушек, где перемешивались все языки. Здесь гнев, ненависть, любовь и ревность заставляли глаза сверкать, а слова дрожать. Здесь дым тяжело лежал над сонными ауэровскими лампами [лампы накаливания с осмиевой нитью по имени изобретателя Карла Ауэра фон Вельсбаха -- В. Е.], и все лица смотрели белыми привидениями.

Далеко в углу сидел клоун Вильбур и пускал большие клубы дыма из хрипевшей трубки. С своим лошадиным лицом, полуопущенными веками и в наглухо застегнутом пиджаке он походил на одного из тех пасторов англиканской церкви, у которых лицо оживляется только во время какого-нибудь оскорбляющего нравственность скандала или во время состязаний в крикет. Когда Феликс ввалился в дверь, он выколотил свою трубку и начал рыться в вязаном табачном кисете.

Макса Вертера -- артистическое имя Феликс -- можно было в первое мгновение принять за призового боксера, который на старости лет благодаря скопленному, слава Богу, капиталу, занял более обеспеченное социальное положение. Но всмотритесь поближе в это изрытое бесчисленными морщинами лицо бульдога, и вы пленитесь парою глаз, полных души, и ртом, который отражает чувства, весьма далекие от грубости профессиональных бойцов. В этот вечер лицо поседелого клоуна светилось редким сиянием счастья. Вильбур ничего еще не понимал; он уставился неподвижно па товарища из под своих полуопущенных век.

-- Бутылку рейнского! -- заказал Феликс.;

Когда вино было принесено и стаканы налиты, Макс Вертер -- он строго настаивал, чтобы его так называли в частной жизни, -- закурил свою прокуренную дочерна коротенькую трубочку, задумчиво выпустил несколько клубов и начал говорить так.

-- Ты знаешь, мой милый Джонни, ровно столько обо мне, сколько мы пережили вместе, и я знаю столько же о тебе. Это может показаться много, но на самом деле очень мало.

Мы не знаем друг друга. Я не знаю, что скрывается за клоуном Вильбуром, а он не догадывается о чертах лица, которое скрыто под маскою клоуна Феликса.

Сегодня произошло нечто, что тебя изумило и привело в смущение. Ты не узнавал меня. Я не был больше клоун Феликс. Это было неслыханное дело, потому что на арене я должен быть им. Ты знал, что, пусть у меня голова грозит лопнуть от боли, я все же сумею сыграть свою роль. Значит это было что-то другое, а не болезнь. Со мною случилось нечто великое, нечто чудное и радостное. Вот что случилось, old Chappy [старый приятель -- англ.].

Макс Вертер вытащил из бумажника; телеграмму и протянул ее товарищу. Тот прочитал ее раз, другой, третий... вертел ее, но смотрел все с тем же удивлением. Он потряся своей огромной лошадиной головой и пробормотал:

-- Не понимаю.

Но коллега улыбался всем лицом. Веселье светилось в глазах и счастье сияло на его морщинистом лбу.

-- Это от моего сына, -- тихо проговорил он.

Если бы толстая кассирша вдруг вспрыгнула на прилавок и начала танцевать канкан, Вильбур не был бы более удивлен. Он чуть не задохнулся и веки его поднялись, словно тяжелые маркизы.

-- Твой... твой сын, -- вымолвил он наконец и он, -- the young fellow, сделался доктором... master of arts... ученым мужем! И это твой сын!.. I don't unterstand.

-- Нет, я еще не могу этому поверить. Но это так. Слушай! Когда я был молод и работал у Чинизелли в Петербург', я нашел ту, которая внесла ненадолго свет в мою жизнь. Она вольтижировала на неоседланной лошади и с первого раза, как я увидал ее гибкую талию, чудную округлость ее шеи и огромные детские невинные глаза; я почувствовал, как все мое существо устремилось к ней, звало ее. Я стоял и ждал выхода, и она бросила на мое безобразное размалеванное лицо такой равнодушный взгляд, какой бросают в пустое окно лавчонке. В этот раз я был сам не свой, особенно вечером. Но у меля были тогда гибкие члены, и никто не мог делать таких вольтов через барьер как я. Товарищи думали, что жизнь вдруг потеряла для меня цену. А она вместо того никогда не казалось мне более ценной. Как это вышло, что она меня полюбила, я не понимаю и до сего дня. Но чудо случилось. Я стоял тогда на высоте, мое имя печаталось в программах большими буквами, и директор справил свадьбу... Подумай, дорогой Вильбур! Я обладал ею. Понимаешь ли ты, что это значит? Сбылось то, о чем я вздыхал в грезах... Она была изящная девушка, Вильбур. Ее отец был офицер, она бежала из пансиона. Ее тянуло к лошадям. Она не могла устоять; она гарцевала на маленьких казацких лошадках еще тогда, когда она носила детское платьице.

А что был я? Гнусность! Безобразный скоморох, родившийся в конюшне от девушки из циркового балета, несчастной девушки, редко слышавшей ласковое слово! Мой отец был клоун. Его отец тоже. Колыбель нашего рода стояла на опилках, колыбельной песнью было хлопанье бичей... Мы можем гордиться нашей жизнью и нашим искусством. Но мы носим все клеймо касты. И потому я особенно чувствовал то, что она, не родившаяся с этим клеймом, опустилась до меня.

В тот день, когда она сообщила мне, что она будет матерью я с тоскою в сердце молил Бога о том, чтобы мой ребенок не полюбил нашего ремесла, сделался бы человеком, как все те; что сидят в партере в изящных костюмах и дают отдых своим глазам и уму, глядя на наше искусство и на наше жалкое пустое фиглярство. Каждый раз, когда я потом глядел в глаза малютки, та же молитва сама собой выходила из моего сердца. Я чувствовал, как он рос и развивался. Сознание этого доставляло мне неописуемое облегчение. Без этого я не мог бы жить, после того как произошло то ужасное.

Клоун Феликс закрыл на несколько минут лицо руками, тело его содрогалось от молчаливых рыданий без слез.

-- Ее взяли от меня, продолжал он потом. Быть может мое счастье было слишком велико, так что я не заслуживал его более. Почем я знаю!.. Одним словом, ее взяли от меня... Это вышло так. Она слишком рано встала. Она не могла улежать. Она верила в свои силы и захотела снова начать работать. Не помогло то, что ее просили остаться. То же самое желание, которое заставило ее уйти из дома и от обыденного покоя, влекло ее теперь к предназначенной ей участи. И это случилось. Как это произошло?.. Я видел это, но не мог понять. Все слилось в моих глазах...Говорили, что она лишилась чувств, когда она висела вниз головой в черкесской джигитовке... Лошадь испугалась и таким образом... Боже. Боже, милосердный, утешитель, как допустил Ты это!.. Я сначала думал последовать за нею, но ребенок держал меня за руку. II таким образом я остался... Пока моя дорогая лежала еще поверх земли, я мог играть свою роль, я мот смеяться, гримасничать и скакать... Говорили, что я никогда не был так весел, как тогда. Товарищи с удивлением смотрели на меня. Некоторые в страхе крестились. Они не понимали, что мое разбитое сердце лежало у нее. и что клоун Феликс с его дребезжащим заразительным смехом был ничто иное, как петух с перерезанным горлом, который летает и бегает в предсмертных судорогах. Но когда я оставался наедине с самим собою и своими мыслями, это было ужасно. Мне советовали пойти к доктору. Да, они прописывали и пичкали меня, всевозможными благодетельными ядами, но ничто не помогало. Наконец пошел я к человеку, о котором говорили, что он сумеет найти средство против всего. Человек, который видел, тогда как другие только догадывались. Человек, который указывал: здесь! когда пачкуны думали: возможно, что где-нибудь поблизости. Человек этот привык видеть и слышать многое, но я видел по его лицу, что это выше пределов его разумения. В конце концов мне удалось продолжать жить. И это была заслуга моего ребенка. Моего дорогого, прелестного мальчика. Мысль о нем и его будущности наполняла все мое существо. Хотя у меня разрывалось сердце, я должен был отослать его. С семилетнего возраста он жил среди чужих людей. Они должны были научить его уважать своего отца. И они сделали это. Каждое лето я пробывал у него некоторое время. Тогда мы жили и шалили вместе, как два добрых товарища. Его свежий веселый смех давал мне постоянно новые силы, на его открытом лице я мог отдохнуть, как некогда на ее лице. И никогда мальчик не краснел за своего отца... Теперь он достиг своей цели. Сегодня сидит сын клоуна Феликса с венком на своем молодом лбу там в Геттингене. Для него сегодня день триумфа, для меня день поражения ... перед людьми. Но для меня лично это самый великий день в моей жизни. Максимилиан Вертер, мой дорогой мальчик, твоя мать и я пьем за твой успех! -- Старый клоун поднял к свету свой стакан, и крупные светлые слезы заблестели в его главах.


------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.