Суслова Аполлинария Прокофьевна
Дневник

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

А. П. СУСЛОВА

ГОДЫ БЛИЗОСТИ С ДОСТОЕВСКИМ

ДНЕВНИК -- ПОВЕСТЬ -- ПИСЬМА

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ И ПРИМЕЧАНИЯ А. С. ДОЛИНИНА

ИЗДАНИЕ М. и С. САБАШНИКОВЫХ
1928

   

ДНЕВНИК

   19 августа, среда.
   Была у Сальвадора. Он начал меня спрашивать, что я делала, думала ли о нем. Я сказала ему, что накануне припоминала стихи: "Выводи на дорогу". Он просил меня сказать, что это за стихи. Я ему сказала смысл. Это ему понравилось. Он был вял сначала; я спросила, что он, верно, много работал. И угадала. Но несмотря на это, было еще что-то у него, хоть он и уверял меня, что это состояние обыкновенное у него. Он мне сказал, что имеет неприятные дела со своим зятем из-за денег. Этот зять что-то вроде опекуна, отца у Сальвадора, что ему придется ехать в А[мерику]. Хотя я этого и ожидала, но он меня поразил: чувства испуга и страдания, должно быть, ясно выразились на моем лице. Он поцеловал меня. Я закусила губы и сделала неимоверное усилие, чтобы не зарыдать. Он целовал меня и говорил, что, верно, поедет ненадолго, а, может быть, и навсегда,-- прибавил он, когда я превозмогла себя и стала спокойна. "Но ты можешь поехать со мной,-- сказал [он], и я поспешила его уверить, что очень могу, что отец мне позволит и даст средства. Он опять меня спрашивал, когда я буду учиться испанскому. Сейчас получила письмо от Ф[едора] М[ихайловича]. Он приедет через несколько дней. Я хотела видеть его, чтоб сказать все, но теперь решила писать.
   
   19 августа.
   "Ты едешь немножко поздно... Еще очень недавно я мечтала ехать с тобой в Италию и даже начала учиться итальянскому языку: -- все изменилось в несколько дней. Ты как-то говорил, что я не скоро могу отдать свое сердце.-- Я его отдала в неделю по первому призыву, без борьбы, без уверенности, почти без надежды, что меня любят. Я была права, сердясь на тебя, когда ты начинал мной восхищаться. Не подумай, что я порицаю себя, но хочу только сказать, что ты меня не знал, да и я сама себя не знала. Прощай, милый!
   Мне хотелось тебя видеть, но к чему это поведет? Мне очень хотелось говорить с тобой о России".
   В эту минуту мне очень и очень грустно. Какой он великодушный, благородный! какой ум! какое сердце! Сальвадор в этот раз просил мой портрет и спрашивал, принимаю ли я его лекарство и лучше ли мне. "Bien vrai?" -- спросил он, когда я сказала, что лучше. Он спрашивал еще, когда поеду я в Италию (прежде чем сказал о своем от'езде), так как я ему когда-то говорила об этом, когда мы были только друзья. Я ему сказала, что не знаю, когда. Может, вовсе не поеду, что я хотела доехать с человеком, которого любила.
   
   Август, 23. Воскресенье.
   Вчера была у Сальвадора. Он, кажется, на меня немножко рассердился за то, что я не осталась с ним завтракать и что была немножко грустна. Я смотрела на линии его рук и сказала, что он будет счастлив в одном отношении (я предполагала в браке). Он пристал спрашивать: в чем? Я сказала, что не могу сказать потому, что не хочу думать об этом, чтобы не быть печальной. Он ужасно приставал, но я не уступала. Потом заговорил о себе, что желает остаться в Париже года на четыре, а, может быть, и уедет в Америку. Во всем этом я видела, что он не имеет мысли обо мне, я склонилась к нему на грудь, слезы навернулись у меня на глазах. Он старался заглянуть мне в лицо и спрашивал, отчего [я] печальна и о чем думаю. Я сказала, что думаю о нем, и старалась быть покойной. Он спрашивал: что-же, именно, я думаю? Я отвечала, что не могу сказать. -- "От меня-то ты имеешь секреты",-- сказал он. Потом он предложил мне завтракать, я отказалась.-- "Как хочешь",-- сказал он. Кто-то постучался. Он сказал, что это его друг и опять предложил завтрак. Я отказалась и, когда друг входил в комнату, стала надевать шляпку. Сальвадор провожал меня в другую комнату и спрашивал, когда приду.-- Когда ты свободен? Если во вторник?-- Приходи во вторник, если не можешь раньше. Он спрашивал меня, принимаю ли лекарство и заметил, что я не чищу зубы, что это дурно и что у меня хорошие зубы.
   Мне показалось в этот раз, что он меня не любит, и у меня явилось сильное желание заставить его полюбить себя. Это возможно, только нужно действовать хладнокровнее. Я знаю его слабые черты: он очень тщеславен.
   Прошлый раз при товарище он спросил заглавие моего романа, о котором прежде не говорил. Он меня спрашивал, что я делаю, и просил что-нибудь сказать по-итальянски. Сегодня я много думала и осталась почти довольна, что Сальвадор меня мало любит; я более свободна. У меня явилось желание видеть Европу и Америку, с'ездить в Лондон посоветоваться и после поступить в секту бегунов. Жизнь, которую я предполагала, не удовлетворит меня. Нужно жить полнее и шире.
   
   "Чего хочу?... О как желаний много!
   Как к выходу их силам нужен путь!
   Что кажется порой -- их внутренней тревогой
   Сожжется мозг и разорвется грудь".
   
   24 августа. Вторник.
   Сегодня я была у С[альва]дора и не застала ею дома. Целый час я его ждала и не дождалась... Много мыслей и чувств мелькало в моей голове, когда я сидела в его комнате, но я на них не останавливаюсь. Я сидела, опустив голову на руки и не сводя глаз с часовой стрелки, и сердце мое билось. А слезы невольно навертывались на главах, я вздрагивала при каждом шорохе. Я хотела написать ему очень серьезное письмо, но удержалась, и пишу только:
   "Я была сегодня в отеле Г. и не нашла тебя. Скажи, что это значит, и почему ты мне не написал, что ты не будешь дома, ты ведь знаешь, что твое отсутствие будет меня мучить. Я много думала о тебе и даже собиралась писать тебе несколько раз, но впрочем занималась много, и скоро буду искать моего учителя испанского языка; думаю, как это сделать.
   Жду твоего письма.

А. С.

   Я очень огорчена, что не видела тебя; но я надеюсь, что ты не испытал удовольствия от этого. Я огорчена твоим отсутствием, но все же я уверяю себя, что ты меня любишь".
   Я вспомнила, что последний раз я к чему-то сказала: "Не обманывай меня". -- Я буду обманывать? -- сказал он с достоинством. Это замечательная черта. Он однако же, кажется, на помочах у своих родных.
   
   27, среда.
   Сейчас получила письмо от Ф[едора1 М[ихайловича] по город[ской] уже почте. Как он рад, что скоро меня увидит. Я ему послала очень коротенькое письмо, которое было заранее приготовлено. Жаль мне его очень.
   Какие разнообразные мысли и чувства будут волновать его; когда пройдет первое впечатление горя! Боюсь только, как бы он" соскучившись меня дожидаться (письмо мое придет не-скоро), не пришел ко мне сегодня, прежде получения моего письма. Я не выдержу равнодушно этого свидания. Хорошо, что я предупредила его, чтобы он прежде мне написал, иначе что б было. А Сальвадор, он не пишет мне до сих пор... Много принесет мне горя этот человек.
   
   Того же числа вечером.
   Так и случилось. Едва успела я написать предыдущие строки, как Ф[едор] М[ихайлович] явился. Я увидела его в окно, но дождалась, когда мне пришли сказать о его приезде, и то долго не решалась выйти. "Здравствуй",-- сказала я ему дрожащим голосом. Он спрашивал, что со мной, и еще более усиливал мое волнение, вместе с которым развивалось его беспокойство. -- "Я думала, что ты не приедешь,-- сказала я -- потому что написала тебе письмо.
   -- Какое письмо?
   -- Чтобы ты не приезжал.
   -- Отчего?
   -- Оттого, что поздно.
   Он опустил голову.
   -- Я должен все знать, пойдем куда-нибудь. Расскажи мне или я умру.
   Я предложила ехать с ним к нему. Всю дорогу мы молчали. Я не смотрела на него. Он только по временам кричал кучеру отчаянным и нетерпеливым голосом "Vite, vite", при чем тот иногда оборачивался и смотрел с недоумением. Я старалась не смотреть на Ф[едора] М[ихайловича]. Он тоже не смотрел на меня, но всю дорогу держал мою руку и по временам сжимал ее и делал какие-то судорожные движения.-- Успокойся, ведь я с тобой,-- сказала я.
   Когда мы вошли в его комнату, он упал к моим ногам и сжимая, обняв, с рыданием мои колени, громко зарыдал: "Я потерял тебя, я это знал!" Успокоившись, он начал спрашивать меня, что это за человек. "Может быть, он красавец, молод, говорун. Но никогда ты не найдешь другого сердца, как мое".
   Я долго не хотела ему отвечать.
   -- Ты отдалась ему совершенно?
   -- Не спрашивай, это нехорошо,-- сказала я.
   -- Поля, я не знаю, что хорошо и что дурно. Кто он: русский, француз, не мой доктор? Тот {Следует слово неразборчивое.}?
   -- Нет, нет.
   Я ему сказала, что очень люблю этого человека.
   -- Ты счастлива?
   -- Нет.
   -- Как же это? Любишь и не счастлива, да возможно ли это?
   -- Он меня не любит.
   -- Не любит!-- вскричал он, схватившись за голову, в отчаянии. Но ты не любишь его, как раба, скажи мне, это мне нужно знать! Не правда ли, ты пойдешь с ним на край света?
   -- Нет, я... я уеду в деревню -- сказала я, заливаясь слезами.
   -- О Поля, зачем же ты так несчастлива! Это должно было случиться, что ты полюбишь другого. Я это знал. Ведь ты по ошибке полюбила меня, потому что у тебя сердце широкое, ты ждала до 23 лет, ты единственная женщина, которая не требует никаких обязанностей, но чего это стоит: мужчина и женщина не одно и то же. Он берет, она дает.
   Когда я сказала ему, что это за человек, он сказал, что в эту минуту испытал гадкое чувство: что ему стало легче, что это несерьезный человек, не Лермонтов. Мы много еще говорили о посторонних предметах. Он мне сказал, что счастлив тем, что узнал на свете такое существо, как я. Он просил меня оставаться в дружбе с ним и особенно писать, когда я особенно счастлива или несчастлива. Потом предлагал ехать в Италию, оставаясь как мой брат. Когда я ему сказала, что он, верно, будет писать свой роман, он сказал: "За кого ты меня принимаешь! Ты думаешь, что все пройдет без всякого впечатления".-- Я ему обещала притти на другой день. Мне стало легче, когда я с ним поговорила. Он понимает меня.
   Я не дождалась письма Сальв[адора] и на всякий случай пишу ему такое письмо:
   "Ты не был в отеле во вторник и ничего не писал мне об этом. Может быть, ты не получил моего письма; но во всяком случае ты мог бы мне написать. Или ты не знаешь, как я тебя люблю; люблю до безумия. Я начинаю думать, что у тебя какое-нибудь большое несчастье, и эта мысль мутит мне ум. Я не умею сказать, как я люблю тебя, и если бы ты знал это, то не заставил бы меня испытать такие страдания, какие я перенесла в течение этих двух дней, ожидая от тебя известия".
   Я пишу ему еще письмо, которое отдам после.
   "Я хочу тебе сказать, как я тебя люблю, хотя я знаю, что не в силах выразить это словами. Надо однако, чтобы ты знал это. Я никогда не была счастлива. Все люди, которые меня любили, заставляли меня страдать, даже мой отец и моя мать. Мои друзья все люди хорошие, но слабые и нищие духом; богаты на слова и бедны на дела. Между ними я не встретила ни одного, который бы не боялся истины и не отступал бы перед общепринятыми правилами жизни. Они также меня осуждают. Я не могу уважать таких людей, говорить одно и делать другое -- я считаю преступлением. Я же боюсь только своей совести. И если бы произошел такой случай, что согрешила бы перед нею, то призналась бы в этом только перед самой собою. Я вовсе не отношусь к себе особенно снисходительно, но люди слабые и робкие мне ненавистны. Я бегу тех людей, которые обманывают сами себя, не сознавая,-- чтобы не зависеть от них. Я думаю поселиться в деревне среди крестьян и приносить им какую-нибудь пользу, потому что жить и не оказывать пользы другим, считаю не достойным человека".
   
   1 Сентября. Понедельник.
   Я не послала двух последних писем Сальвадору, потому что случилось такое происшествие: в один вечер я возвратилась домой от Ф[едора] М[ихайловича] довольно поздно, легла не засвечая огня и плохо спала ночь, думая о Саль[вадоре]. Я проснулась, когда было темно, едва рассвело. Я стала ходить по комнатам и вдруг нечаянно увидела на столе письмо; почерк был незнакомый. Это писал его товарищ. Он уведомлял, что Сальвадор в тифе, что он болен с самого того дня, когда я его в последний раз видела, и я не могу его видеть, потому что он у своих знакомых, рекомендованных его родными, что этот господин об нем заботится и будет иметь подозрение, если я приду. Я тотчас отвечала на это письмо, где говорила, что невозможность видеть Сальв[адора] считаю варварством, и что прошу писать мне чаще о состоянии здоровья своего друга. В этот же день я написала еще письмо Саль[вадору], которого я считала на краю могилы. Я писала, что он, верно, выздоровеет, иначе была бы несправедливость. Я была в страшном отчаянии, что эта болезнь особенно опасна для молодых людей. Ф[едор] М[ихайлович] меня несколько успокоил, сказав, что в здешнем воздухе и при этих медиках неопасно. Я переехала к Мир. и в субботу целый день ждала письма, в воскресенье его самого (я его приглашала, для того, чтобы его расспросить о Сальв[адоре]. В суб[боту] в 6 час. я пошла гулять в улицу Сорбонну и встречаю Саль[вадора]. Я его увидела издали, но никак не могла поверить, что это он. Так мне показалось это невероятным до тех пор, когда он подошел ко мне, улыбаясь, но очень бледный, и взял мою руку. Я едва устояла на ногах и несколько времени не могла ничего сказать. У меня не было еще никакого подозрения, но мне было больно, что он мне не писал. Первые его слова были, что он был очень болен и что выходит в первый раз.-- Да, ты очень бледен,-- сказала я. В это время я подняла на него глаза. На щеках у него были красные пятна.
   -- Ты сердилась на меня, что я не был во вторник, но ведь ты мне назначила четверг.
   При этих словах у меня начало проясняться в голове, но я так страдала, что меня недостало на негодование, слезы хлынули мне на глаза.
   -- Ты куда идешь?-- спросил он.
   -- Гуляю, а ты?
   -- Я к товарищу в улицу Суфль.
   -- Пойдем немного вместе. Я думала, что ты умираешь. Твой товарищ написал мне такое письмо. Вот оно -- (я вынула из пор[тфеля] письмо,-- посмотри, что тут, прочти. Я писала ему два раза и просила его притти.
   -- Я очень сержусь, что он написал так, я думал, что тиф, но обошлось иначе.
   Он смотрел на письмо и, повидимому, ничего не видел или оно ему было знакомо. Он подал мне его.
   -- Читай,-- сказала,-- прочти после, дома.
   Но он опять его развернул, для того, может быть, чтобы не говорить со мной. Не доходя до ул. Суфль, он мне сказал, что ему нужно итти налево (ему Сыло неловко со мной).
   -- В таком случае прощай -- сказала я,-- мне итти прямо.
   -- Но я могу итти с тобой,-- сказал [он]. (Было ли это угрызение совести, или жалость?)
   Мы молча дошли до Суфль (он читал письмо своего друга).
   -- Вот сюда я должен итти -- сказал он, указывая на дом, стоявший прямо [против] улицы, из которой мы вышли.
   Оставшись одна, я скоро поняла случившееся. Когда я осталась в своей комнате, со мной сделалась истерика, я кричала, что убью его. Этого никто не слышал. Потом я легла и несколько времени ничего не думала. Я чувствовала, как жар вступал в мою голову, я думала, что буду больна и радовалась. Потом я стала думать; что делать и решилась... Я даже хотела писать письмо сестре. Я все приготовила, сожгла некоторые свои тетради и письма (те письма, которые могла компрометировать меня). Мне было чудно хорошо. Только жаль было мать, да Хогерман, которые бы в этом случае по страдали. Я все думала, нельзя ли их выпутать, сказать, что я у них не жила. Я не спала всю ночь и на другой день в 7 час. утра пошла к Дост[оевскому]. Он спал. Когда я при шла, проснулся, отпер мне и опять лег и закутался. Он смотрел на меня с удивлением и испугом. Я была довольно спокойна. Я ему сказала, чтоб он сейчас же ко мне шел. Мне хотелось рассказать ему все и просить его быть моим судьей Я у него не хотела оставаться потому, что ждала Сальв[адора]. Когда Ф[едор] М[ихайлович] ко мне пришел, я вышла к нему из-за завтрака с куском хлеба, который я ела. -- Ну вот видишь, что я спокойна,-- сказала я смеясь.
   -- Да,-- сказал он,-- и я рад, но, впрочем, кто тебя разберет?
   После некоторых неважных расспросов, я ему начала рассказывать всю историю моей любви и потом вчерашнюю встречу, не утаивая ничего.
   Ф[едор] М[ихайлович] сказал, что на это .не нужно обращать внимания, что я, конечно, загрязнилась, но это случайность, что Саль[вадору] как молодому человеку нужна любовница, а я подвернулась, он и воспользовался; отчего не воспользоваться. Хорошенькая женщина и удовлетворяющая всем вкусам.
   Ф[едор] М[ихайлович] был прав, я это совершенно понимала, но каково же было мне!
   -- Я боюсь только, чтоб ты не выдумала какой-нибудь глупости (я ему рассказывала о своих мыслях, которые были у меня, когда я однажды не застала Сальва[дора]).
   -- Я его не хотела бы убить,-- сказала я,-- но мне бы хотелось его очень долго мучить.
   -- Полно,-- сказал он,-- не стоит, ничего не поймет, это гадость, которую нужно вывести порошком; что губить себя из-за него глупо.
   Я согласилась. Но все -- таки я его очень люблю и готова отдать пол-жизни, чтоб заставить его почувствовать угрызение совести до того, чтоб он раскаялся передо мной. Этого, конечно, от него не дождаться, ко мне иногда возвращается тоска, и сейчас у меня явилось желание того, что уже я думала прошло,-- желание мщения, но как? чем? У него, верно, есть любовница, какая-нибудь дама, у которой бездна поклонников. Он, верно, с ней поссорился и за то сошелся со мной, но теперь, должно быть, они помирились.
   Он не был вчера, не придет, конечно, ни сегодня, ни завтра, но что ж он будет делать? Ведь он же обещал притти, когда я не просила его еще только об этом. Его тщеславие, кажется, не позволит ему остаться в моих глазах лжецом. На что же он надеялся, сочиняя историю о болезни? Я решаюсь послать ему деньги за {Дальше слово не разобрано.} Ф[едор] М[ихайлович] скажет, что это лишнее, он слишком его презирает, и притом он, как видно, находит, что я должна страдать (остаться без отмщения) за свою глупость, но эта глупость имела смысл.
   
   2 сентября.
   Ф[едор] М[ихайлович] действительно сказал, что деньги посылать лишнее, что это пустяки. Он думал, что этим я бессознательно ищу предлога сблизиться с Саль[вадором]. Ф[едор] М[ихайлович] сказал, что это поведет к тому, что тот оправдается и обманет меня.-- Так неужели же бояться этого, не верить себе,-- сказала я,-- бояться, что обманут, тогда не нужно уважать себя.
   Ф[едор] М[ихайлович] решительно не понял меня и не знал, что это за письмо, вот оно:
   "Милостивый государь, однажды я позволила себе получить от вас услугу, за которую обычно платят деньгами. Я думаю, что можно получать услуги только от людей, которых считаем за друзей и которых уважаем. Я посылаю вам эти деньги, чтобы исправить свою ошибку по отношению к вам. Вы не имеете права мне помешать в этом намерении.
   P. S. Я хочу еще добавить, что вам незачем от меня прятаться и меня бояться: я не имею желания вас преследовать. Вы можете меня встретить (может быть, это случится) так, как будто мы никогда не знали друг друга, даже я прошу вас об этом. Я вам говорю это, предполагая, что вы возьмете мои деньги; в противном же случае я советую вам действительно прятаться от меня подальше, как только можете (потому что тогда я на вас рассержусь, что довольно опасно).
   Это будет лучше для вас, так как я особа некультурная (я вполне варварка) и не знаю совершенно искусственных ваших шуток. Говорю это серьезно".
   Я рассказала это письмо Ф[едору] М[ихайловичу]. После этого он сказал, что, конечно, послать можно, потому что это по крайней мере не будет пассивно. Я послала это письмо третьего дня и до сих пор нет (и верно не будет) ответа. Признаюсь, я этого не ожидала. Человек этот не настолько развит, чтобы молчать из достоинства и не настолько бесстыден, чтоб -- от наглости, он струсил. Может быть, впрочем, он что-нибудь придумает ответить, но едва ли. Судя по его характеру, я предполагаю, что если б он не трусил, то прислал бы мне деньги, хоть без письма. Это письмо должно было очень уязвить не только самолюбие, у него есть даже своего рода честь, которая не в натуре и даже не в голове, а в памяти, почерпнутая из католического катехизиса.
   
   5 сентября. Баден-Баден.
   Перед отъездом из Парижа мне было очень грустно. Это не просто чувство привычки, Пет[ербург] я оставляла легко; я уезжала из него с надеждами, а в Париже потеряла многое. Мне кажется, я никого никогда не полюблю. Чувство мщения еще тлело во мне долго и я решила, если не рассеюсь в Италии, возвратиться в Париж и исполнить то, что было задумано. Дорогой мы разговорились с Ф[едором] М[ихайловичем] о Лермонтове. Я вспомнила этот характер, и все случившееся со мной показалось мне так мелочно, так недостойно серьезного внимания...
   "И ничего на этом свете благословить он не хотел".
   Он был прав. Зачем же увлекаться.
   Мне кажется, что я больна. Это было бы слишком несправедливо. Мне кажется, что в природе есть какие-нибудь законы справедливости.
   
   6 сентября. Баден-Баден.
   Путешествие наше с Ф[едором] Михайловичем] довольно забавно; визируя наши билеты, он побранился в папском посольстве; всю дорогу говорил стихами, наконец здесь, где мы с трудом нашли 2 ком[наты] с двумя постелями, он расписался в книге "Officier", чему мы очень смеялись. Все время он играет на рулетке и вообще очень беспечен. Дорогой он сказал мне, что имеет надежду, хотя прежде утверждал, что нет. На это я ему ничего не сказала, но знала, что этого не будет. Ему понравилось, что я так решительно оставила Пар[иж], он этого не ожидал. Но на этом еще нельзя основывать надежды -- напротив. Вчера вечером эти надежды особенно высказались. Часов в 10 мы пили чай. Кончив его, я, так как в этот день устала, легла на постель и попросила Ф[едора] М[ихайловича] сесть ко мне ближе. Мне было хорошо. Я взяла его руку и долго держала в своей. Он сказал, что ему так очень хорошо сидеть.
   Я ему говорила, что была к нему несправедлива и груба в Пар[иже], что я как будто думала только о себе, но я думала и о нем, а говорить не хотела, чтобы не обидеть. Вдруг он внезапно встал, хотел итти, но запнулся за башмаки, лежавшие подле кровати, и так же поспешно воротился и сел.
   -- Ты куда-ж хотел итти? -- спросила я.
   -- Я хотел закрыть окнр.
   -- Так закрой, если хочешь.
   -- Нет, не нужно. "Ты не знаешь, что сейчас со мной было!-- сказал он с странным выражением.
   -- Что такое?-- Я посмотрела на его лицо, оно было очень взволновано.
   -- Я сейчас хотел поцеловать твою ногу.
   -- Ах, зачем это?-- сказала я в сильном смущении, почти испуге и подобрав ноги.
   -- Так мне захотелось, и я решил, что поцелую.
   Потом он меня спрашивал, хочу ли я спать, но я сказала, что нет, хочется посидеть с ним. Думая спать и раздеваться, я спросила его, придет ли горничная убирать чай. Он утверждал, что нет. Потом он так смотрел на меня, что мне стало неловко, я ему сказала это.
   -- И мне неловко,-- сказал он с странной улыбкой.
   Я спрятала свое лицо в подушку. Потом я опять спросила,-- придет ли гор[ничная], и он опять утверждал, что нет.
   -- Ну так поди к себе, я хочу спать -- сказала я.
   -- Сейчас,-- сказал он, но несколько времени оставался. Потом он целовал меня очень горячо и, наконец, стал зажигать для себя свечу. Моя свечка догорала.
   -- У тебя не будет огня,-- сказал он.
   -- Нет, будет, есть целая свечка.
   -- Но это моя.
   -- У меня есть еще.
   -- Всегда найдутся ответы,-- сказал он улыбаясь, и вышел. Он не затворил своей двери и скоро вошел ко мне под предлогом затворить мое окно. Он подошел ко мне и посоветовал раздеваться.
   -- Я разденусь,-- сказала я, делая вид, что только дожидаюсь его ухода.
   Он еще раз вышел и еще раз пришел под каким-то предлогом, после чего уже ушел и затворил свою дверь. Сегодня он напомнил о вчерашнем дне и сказал, что был пьян. Потом он сказал, что мне, верно, неприятно, что он меня так мучит. Я отвечала, что мне это ничего, и не распространялась об этом предмете, так что он не мог иметь ни надежды ни безнадежности. Он сказал, что у меня была очень коварная улыбка, что он, верно, казался мне глуп, что он сам сознает свою глупость, но она бессознательна.
   
   Того же дня вечером.
   Я сейчас вспомнила сестру, она осудила бы меня за поездку в Италию, но я себя не осуждаю. Какая-то страсть влечет меня путешествовать: знать, видеть, и что же, разве она не законна? Вообще тот катехизис, который я прежде составила и исполнением которого гордилась, кажется мне очень узким. Это было увлечение, которое повело бы к ограниченности и тупости. Не есть ли, однако, это переход к тому совер[шенно] новому и противоположному пути.... Нет, тогда бы я призналась себе, ведь я же его обдумала и притом теперь я спокойна. Я замечаю, что в мыслях у меня совершается переворот.
   Ф[едор] М[ихайлович] проигрался и несколько озабочен, что мало денег на нашу поездку. Мне его жаль, жаль, отчасти, что я ничем не могу заплатить за эти заботы, но что же делать -- не могу. Неужелиж на мне есть обязанность -- нет, это вздор.
   
   14 сентября. Турин. 1863.
   Вчера мы обедали с Ф[едором] М[ихайловичем] в нашей гостинице за table d'hôte. Обедающие были все французы, молодые люди; один из них очень нагло посматривал на меня, и даже Ф[едор] М[ихайлович] заметил, что он как-то двусмысленно кивал на меня своему товарищу. Ф[едора] М[ихайловича] взбесило и привело в затруднение потому, что ему довольно трудно в случае нужды меня защищать. Мы решились обедать в другой гостинице. После того, как француз кивнул на меня своему соседу, Ф[едор] М[ихайлович] подарил его таким взглядом, что тот опустил глаза и начал острить очень неудачно.
   
   17 сентября, Турин. 1863.
   На меня опять нежность к Ф[едору] М[ихайловичу]. Я как-то упрекала его, а потом почувствовала, что неправа, мне хотелось загладить эту вину, я стала нежна с ним. Он отозвался с такой радостью, что это меня тронуло, и стала вдвое нежнее. Когда я сидела подле него и смотрела на него с лаской, он сказал: "Вот это знакомый взгляд, давно я его не видал". Я склонилась к нему на грудь и заплакала.
   Когда мы обедали, он, смотря на девочку, которая брала уроки, сказал: "Ну вот, представь себе, такая девочка с стариком, и вдруг какой-нибудь Наполеон говорит: "истребить весь город". Всегда так было на свете".
   
   22 сентября, Генуя. Вторник.
   Ну, город! Дома с колокольню, а улицы в 2 вершка шириной. Дома расписаны и архитектуры чудовищной, крыши поросли травой; по улицам этим ходят итальянцы с открытой грудью и женщины с белыми покрывалами на голове; покрывало заменяет шляпку и мантилью.
   Вчера в Турине читала о философии и сверх ожидания кое-что поняла. Авт[ор] говорит, что Кант остановился на положении: "Мы не можем понимать вещей в них самих". А Гегель дошел до того, что вещи существуют только в понятии. Под словом понятие он разумеет не личное понятие, но понятие, которое содержится в самих вещах. Потом авт[ор] делит понятие и понимание. Понимание у него общее, абсолютное, а понятие -- частное, личное. Потом о понятии и реальности. Он говорит, что они хоть и посредственны, но диаметр[ально] противоположны: понятие существует о вещи, которая есть или может быть, а реальность -- вещь, о которой существует или может существовать понятие.
   
   24 сентября. Четверг. Ливорно. На палубе.
   Вчера была сильная качка, я думала, что мы погибаем. На корабле есть матрос, говорящий по-русски, и норвежец-писатель, который переводил и читал кое-что из русской литературы, пожилой человек. Сегодня мы должны целый день стоять в Ливорно, затем, что корабль наш берет новый груз. Матрос, говорящий по-русски, водил меня по кораблю, когда это было мне нужно, и при этом говорил мне "ты", что мне очень понравилось (это напоминает русского мужика, который не употребляет "вы"), да ведь он и учился у мужиков.
   Сейчас пришли два итальянца, с которыми вместе мы переезжали "Мон-Сенис": один очень молодой, другой -- лет 32, оба очень серьезные, даже строгие; дорогой старший читал "Petit Napoleon". Младший предлагал тогда мне виноград. Они оба мне нравятся. Тот итальянец, что у нас на корабле, который так усердно спрашивает меня о здоровы и ухаживает за всеми больными, мне не нравится, он больше похож на француза, особенно, когда разговаривает с молоденькой девочкой, за которой он приударяет как-то на французский лад.
   В эту минуту я