# Переписка с Ф. М. Достоевским

Аполлинария Прокофьевна Суслова

## А. П. СУСЛОВА


## ГОДЫ БЛИЗОСТИ С ДОСТОЕВСКИМ


ДНЕВНИК -- ПОВЕСТЬ -- ПИСЬМА


ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ И ПРИМЕЧАНИЯ А. С. ДОЛИНИНА


ИЗДАНИЕ М. и С. САБАШНИКОВЫХ

1928


## ПИСЬМА ДОСТОЕВСКОГО К СУСЛОВОЙ *)


*) Зачеркнутые автором слова включены в квадратные скобки: [ ].


## 1.


Вторник [22/10 августа, 1865 г.]*).


{*) Датируем это письмо, как и следующие два, 1865 г. по следующим соображениям. Во-первых, письмо из Висбадена; Достоевский жил там в крайней нужде именно в этом, 1865 году; в 1864 г. он оставался весь год в Петербурге. Что касается более ранних годов: 1862 и 1863, то Надежда Суслова, которая упоминается в этих письмах, как находящаяся за границей,-- жила в эти годы в Петербурге (см. выше названные биографии ее; это же видно в из вашего очерка). Также в Герцен,-- о котором говорится и этих письмах, что он в Жевеве,-- проводил лето в Женеве только в 1865 г. (см. "Герцен", под ред. Лемке, т. 18, стр. 85 и дал.). Наконец, четверг 12 августа (дата Д. на 3-м письме) было в 1865 г. См. еще письма Достоевского к Врангелю из Висбадена же, сходные по своему содержанию с этими письмами (Страхов, биография... стр. 160--165).

Правда, смущает нас несколько тот факт, что Достоевский ждет денег из "Библиотеки для Чтения" от Воскобойникова, в то время как в 1864 г. он с редактором "Библиотеки" Боборыкиным резко разошелся (см. письмо Достоевского к Боборыкину, Страхов, стр. 158--160). Но, очевидно, позднее между ними произошло примирение, о чем свидетельствует то соглашение, в которое Достоевский вступил именно "Библиотекой", когда "Эпоха" прекратилась, и нужно было удовлетворить ее подписчиков.}

Милая Поля, во-первых не понимаю как ты доехала. К моей пресквернейшей тоске о себе прибавилась и тоска о тебе.

Ну что если тебе не хватило в Кельне и для третьего класса? В таком случае ты теперь в Кельне одна, и не знаешь что делать! Это ужас. В Кельне отель, извощики, содержание в дороге -- если и достало на проезд, то ты все-таки была голодная. Все это стучит у меня в голове и не дает спокойствия.

Вот уж и Вторник, два часа пополудни, а от Г--на ничего нет, а уж время бы. Во всяком случае буду ждать до послезавтрого утра, а там и последнюю надежду потеряю. Во всяком случае одно для меня ясно: что если никакого не будет от Г-на известия,-- значит его и в Женеве нет, т.е. может быть куда-нибудь отлучился. Я потому так наверно буду заключать, что с Г--ном я в очень хороших отношениях и стало-быть быть не может, чтоб он во всяком случае мне не ответил, даже еслиб и не хотел или не мог прислать денег. Он очень вежлив, да и в отношениях мы дружеских. А след. если не будет никакого известия, стало-быть его нет в Женеве в настоящую минуту.

Между тем положение мое ухудшилось до невероятности. Только что ты уехала, на другой-же день, рано утром, мне об'явили в отеле, что мне не приказано давать ни обеда, ни чаю, ни кофею. Я пошел об'ясниться и толстый немец-хозяин об'явил мне, что я не "заслужил" обеда и что он будет мне присылать только чай. И так, со вчерашнего дня я не обедаю и питаюсь только чаем. Да и чай подают прескверный, без машины, платье и сапоги не чистят, на мой зов нейдут и все слуги обходятся со мной с невыразимым, самым немецким презрением. Нет выше преступления у немца как быть без денег и в срок не заплатить.-- Все это было-бы смешно, но тем не менее и очень неудобно. И потому если Г--н не пришлет, то я жду себе больших неприятностей, а именно: могут захватить мои вещи и меня выгнать или еще того хуже. Гадость.

Если ты в Париж доехала и каким-нибудь образом можешь добыть хоть что-нибудь от своих друзей и знакомых, то пришли мне -- maximum 150 гульденов, а minimum сколько хочешь. Еслиб 150 гульденов, то я бы разделался с этими свиньями и переехал-бы в другой отель в ожидании денег. Потому что быть не может, чтоб я скоро не получил и во всяком случае тебе отдам задолго прежде от'езда твоего из Франции. Во-первых из Петербурга (из библ. для Чтения) наверно пришлют самое большее дней через 10 на имя сестры твоей в Цюрих, и во вторых еслиб даже Г--на и не было в Женеве, то во всяком случае если он надолго {Последние три слова написаны сверху над зачеркнутыми: "ему перешлю".} уехал из Женевы, то ему стало-быть пересылают приходящие на его имя в Женеву письма; а если он не надолго уехал, то стало быть, воротившись, сейчас ответит, а след. я во всяком случае скоро получу от него ответ. Одним словом, если что можешь сделать для меня, но не отягчая очень себя, то сделай. Адрес мой тот-же Viesbaden, Hotel Victoria.

До свидания милая, не могу поверить, чтоб я тебя до от'езда твоего не увидел. Об себе-же и думать не хочется; сижу и все читаю, чтобы движением не возбуждать в себе апетита. Обнимаю тебя крепко.

Ради бога не показывай никому письмо мое и не рассказывай. Гадко. Твой весь ФД.

-- подробно опиши мне свое путешествие если были неприятности. Сестре поклон.

Если-же Герцен пришлет до твоего письма, то я, во всяком случае, уезжая из Висбадена сделаю распоряжение, чтоб мне письмо твое переслали в Париж, потому что я туда немедленно поеду.


## 2.


Четверг, 24/12 Августа [1865 г.] *).

*) Датир.-- см. прим. к 1-му письму.


Я продолжаю тебя бомбардировать письмами (и все нефранкированными). Дошло ли до тебя мое письмо от третьего дня (от вторника)? Доехала-ли ты сама в Париж? Все надеюсь получить от тебя сегодня известие.

Дела мои мерзки до nec plus ultra; далее нельзя идти. Далее уж [следует] должна следовать другая полоса несчастий и пакостей, об которых я еще не имею понятия. [Гер.] От Герцена еще ничего не получил, никакого ответа или отзыва. Сегодня ровно неделя как я писал ему. Сегодня-же и срок, который я еще в Понедельник назначил моему хозяину для получения денег. Что будет -- не знаю. Теперь еще только час утра.

Быть не может, чтоб Герц. не хотел отвечать! Неужели он не хочет отвечать? Этого быть не может. За что? Мы в отношениях прекраснейших, чему даже ты была свидетельницею. Разве кто ему наговорил на меня? Но и тогда невозможно (даже еще более тогда невозможно) чтоб он ничего не отвечал мне на письмо мое. И потому я еще убежден, покамест, что письмо мое к нему или пропало (что мало правдоподобно), или он, к несчастью моему, теперь отлучился из Женевы. Последнее самое вероятное. В таком случае должно выдти вот что: или 1) Он отлучился не на долго, и в таком случае я все таки на днях (когда он воротится) могу надеяться получить от него ответ; или 2) Он отлучился надолго и в таком случае, всего вероятнее что ему перешлют письмо мое, где-бы он ни был, потому что наверно уж он сделал распоряжение о пересылке к нему писем, приходящих на его имя. А следств. я опять таки могу надеяться получить ответ.

Надеяться получить ответ буду всю неделю до воскресения,-- но разумеется только надеяться. Положение-же мое таково, что уж теперь одной надежды мало.

Но все это ничто, сравнительно с тоской моей. Мучит меня бездействие, неопределенность выжидательного положения без твердой надежды, потеря времени и проклятый Висбаден, который до того мне тошен что на свет не глядел-бы. Между тем ты в Париже и я тебя не увижу! Мучит меня еще Герц. Если он получил от меня письмо и не хочет отвечать -- каково унижение и каков поступок! да неужели я заслужил его, чем-же? Моей беспорядочностью? Согласен, что я был беспорядочен, но что за буржуазная нравственность! По крайней мере отвечай, или я не "заслужил" помощи (как у хозяина обеда). Но быть не может чтоб он не отвечал, его наверно нет в Женеве.

Я просил тебя чтоб ты меня выручила, если можешь занять у кого-нибудь для меня. Я почти не надеюсь, Поля. Но если можешь, сделай это для меня! Согласись что трудно сыскать положение хлопотливее и {Последние два слова написаны сверху.} тяжеле того, в котором я теперь нахожусь.

Это письмо мое будет последнее до тех пор пока не получу от тебя хоть какого нибудь известия. Мне все кажется, что в Hotel Fleurus письма как-нибудь залежатся или пропадут если ты не там сама. Потому не франкирую что нет ни копейки. Продолжаю не обедать и живу утренним и вечерним чаем вот уже третий день -- и странно: Мне вовсе не так хочется есть. Скверно то, что меня притесняют и иногда отказывают в свечке по вечерам, [особенно] в случае если остался от вчерашнего дня хоть крошечный огарочек. Я, впрочем, каждый день в три часа ухожу из отеля и прихожу в шесть часов, чтоб не подать виду что я совсем не обедаю. Какая хлестаковщина!

Правда есть отдаленная надежда: Через неделю и уж самое позднее дней через десять получится что-нибудь из России, (через Цюрих). Но до тех пор, мне без помощи добром не прожить.

Не хочу впрочем верить что не буду в Париже и тебя не увижу до от'езда. Быть того не может. Впрочем в бездействии так сильно разыгрывается воображение. А уж у меня полное бездействие.

Прощай, милая. Если не случится никаких приключений очень особенных, то больше писать не буду. До свидания. Твой весь Дос.

P. S. Обнимаю тебя еще раз, очень крепко. Приехала ли Над. Прок. и когда? Кланяйся ей.

4 часа.

Милый друг Поля, сию минуту получил ответ от Герц. Он был в горах и потому письме? запоздало. Денег не прислал; говорит что письмо мое застало его в самую безденежную минуту что 400 флор, не может, но что другое дело 100 или 150 гульд., и если мне этим было-бы можно извернуться, то он бы их мне прислал. За тем просит не сердиться и проч. Странно однако же: Почему-же он все таки не прислал 150 гульд.? {Написано сверху над строкой.} если сам говорит что мог-бы их прислать. Прислал-бы 150 и сказал-бы что не может больше. Вот как дело делается. А тут очевидно: или у него самого туго, т. е. нет или жалко денег. А между тем он не мог сомневаться что я не отдам: письмо-то мое у него. Не потерянный -- же я человек. Верно у самого туго.

Посылать к нему еще просить -- по моему невозможно! Что -- же теперь делать? Поля, друг мой, выручи меня, спаси меня! Достань где нибудь 150 гульденов, только мне и надо. Через 10 дней, наверно придет от Воскобойникова в Цюрих (а может и раньше) на имя твоей сестры. Хоть и мало придет, но все таки не меньше 150 гульденов и я тебе отдам их. Не захочу-же я, тебя, поставить в скверное положение. Быть того не может. Посоветуйся с сестрой. Но во всяком случае отвечай скорее. Твой весь


Ф. Достоевский.


Теперь то уж совсем не понимаю что со мною будет.


## 3.


Дрезден, 23 апреля/5 мая 1867 г. *)


{*) Письмо это было напечатано, с примечаниями Н. Л. Бродского, в сборнике "Недра" .No 2 -- под заглавием "Письмо Достоевского к неизвестной".

Н. Бродский привел целый ряд соображений, делающих вероятным его предположение, что письмо адресовано Сусловой. По совершенно понятной осторожности, он, однако, от категорического утверждения воздержался, так как ему не был известен тот материал, который находится в нашем распоряжении. Н. Бродский вполне прав; два следующих факта окончательно его подтверждают: 1) в дневнике Анны Григорьевны (изд. Центрархива на стр. 48) рассказывается о том, что Суслова в письме к Достоевскому почему-то называет ее, А. Г., Брылкиной; само собой разумеется, что А. Г. неправильно поняла слова Сусловой, на что уже указано было там в примечании к ст. 48. ("Дневник" стр. 273); но уж один этот факт, что Суслова называет, в письме к Д., ту самую фамилию, о которой Д. говорит в письме к Неизвестной, ясно свидетельствует, что неизвестная -- это он", Суслова (Кстати, заметим, что комментатор неправильно понял смысл слов Д: "она, Брылкина, сказала мне, что ей было очень грустно, что я счастлив с другой". Комментатор почему-то думает, что Брылкина разумела в этих словах себя, и потому делает такой вывод, что Достоевский "не сказывал о чувствах Брылкиной к себе". На самом деле разумела она здесь не себя, а Суслову; ей, Брылкиной, грустно, что Д. счастлив с другой, а не с Сусловой; см. пред. фразу: "она тебя любит").

В письме к А. Сусловой сестры ее, Надежды (см. сб. Достоевский, II, под моей ред. стр. 282), имеется несколько строк о С. Н. Глобиной, очевидно, подруге обеих сестер,-- у Достоевского здесь она так и названа: Брылкина (Глобина).

В силу уже одних этих двух фактов мы считаем вполне установленным, что письмо это писано именно Сусловой. И характеристика, которую Достоевский дает ей здесь, вполне согласуется, как с обликом ее, ними обрисованным в нашем очерке, так и со всем характером из взаимных отношений. Тем любопытнее самый тон этого письма, и высшей степени осторожный, определенно рассчитанный на самооправдание. Именно чувством неловкости, может быть стыда,-- само собою разумеется, если только не простой забывчивостью,-- можно об'яснить то, что он рассказывает ей здесь с такой излишней подробностью факты, которые, конечно, ей должны быть известны, так как она виделась с ним в Висбадене в августе 1865 г., уже после смерти брата и закрытия "Эпохи", видалась с ним в Петербурге в течение 2--3 месяцев пока она не уехала в Тамб. губ. к брату. Впрочем, в одном месте письма Достоевский и пишет: "тебе известно отчасти..." Но он все же заполняет все письмо тем, что ей уже известно, и быть может не совсем интересно, во всяком случае, менее интересно, чем то, чему посвящается всего несколько строк -- о женитьбе. Самооправдание, пожалуй, слышится также в тех словах, которые он говорит про Каткова -- для Сусловой то, что Д. печатался в "Руск. Вестн.", должно было быть равносильным измене прежним и теперешним политическим идеалам. Дважды повторяется Достоевским, что Катков больше платит, а при его теперешнем материальном положении это в известной мере оправдывает его.}

Письмо твое, милый друг мой, передали мне у Базунова очень поздно перед самым отъездом моим заграницу, а так как я спешил ужасно, то и не успел отвечать тебе. Выехал из Петербурга в страстную пятницу (кажется 14-го апреля), ехал до Дрездена довольно долго, с остановками, и потому только теперь улучил время поговорить с тобою.

Стало-быть, милая, ты ничего не знаешь обо мне, по крайней мере ничего не знала, отправляя письмо свое. Я женился в феврале нынешнего года. По контракту я обязан был Стеловскому доставить к 1 ноября прошедшего года новый роман не менее 10 печатных листов обыкновенной печати, иначе подвергался страшной неустойке. Между тем я писал роман в Русском Вестнике, написал 24 листа и еще оставалось написать 12. А тут эти 10 листов Столовскому. Было 4-го октября, а я еще не успел начать. Милюков посоветовал мне взять стенографа, чтоб диктовать роман, что ускорило бы вчетверо дело. Ольхин, профессор стенографии, прислал мне лучшую свою ученицу, с которой я и уговорился. С 4-го же октября и начали. Стенографка моя, Анна Григорьевна Сниткина, была молодая и довольно пригожая девушка, 20 лет, хорошего семейства, превосходно кончившая гимназический курс, с чрезвычайно добрым и ясным характером. Работа у нас пошла превосходно. 28 ноября роман Игрок (теперь уже напечатан) был кончен в 24 дня. При конце романа я заметил, что стенографка моя меня искренно любит, хотя никогда не говорила мне об этом ни слова, а мне она все больше и больше нравилась. Так как со смерти брата мне ужасно скучно и тяжело жить, то я предложил ей за меня выйти. Она согласилась, и вот мы обвенчаны. Разница в летах ужасная (20 и 44), но я все более и более убеждаюсь, что она будет счастлива. Сердце у ней есть и любить она умеет. Теперь вообще о моем положении. Тебе известно отчасти, что по смерти мо его брата я потерял окончательно мое здоровье, возясь с журналом, но истощившись в борьбе с равнодушием публики и т.д., и т. д. бросил его. Сверх того 3000 (которые получил, продав сочинение Стеловскому), отдал их безвозвратно на чужой журнал, на семейство брата и в уплату его кредиторам. Кончилось тем, что я наколотил на себя нового долгу, по журналу, что с неуплаченными долгами брата, которые я принужден был взять на себя, составило еще свыше 15000 долгу. В таком состоянии были дела, когда я выехал в 65 году за границу, имея при выезде 40 наполеондеров всего капитала. За границей я решил, что отдать эти 15000 смогу только, надеясь на одного себя. Сверх того, со смертью брата, который был для меня все, мне стало очень тошно жить. Я думал еще найти сердце, которое бы отзывалось мне, но не нашел. Тогда я бросился в работу и начал писать роман. Катков заплатил больше всех, я и отдал Каткову. Но 37 листов романа и еще 10 листов Стеловскому оказались мне не по силам, хотя я и кончил обе работы. Падучая моя усилилась до безобразия, но за то я развлек себя и спас себя сверх того от тюрьмы. Роман мне принес (со вторым изданием) до 14000, на это я жил и сверх того из пятнадцати тысяч долгу отдал 12. Теперь на мне всего-на-все до 3000 долгу. Но эти три тысячи самые злые. Чем больше отдаешь денег, тем нетерпеливее и глупее кредиторы. Заметь себе, если-б я не взял на себя этих долгов, то кредиторы не получили бы ни копейки. И они это знают сами, да и просили они меня перевести эти долги на себя из милости, обещаясь меня не трогать. Отдача 12000 только возбудила корыстолюбие тех, которые еще не получили по своим векселям. Денег у меня теперь раньше нового года не будет, да и то если кончу новую работу, за которой сижу. А как я кончу, когда они не дают мне покою; вот почему я и уехал (с женой) за границу. Сверх того за границей жду облегчения падучей, в Петербурге же, последнее время, почти даже стало невозможно работать.

По ночам уж нельзя сидеть, тотчас припадок. И потому хочу здесь поправить здоровье и кончить работу. Денег я взял у Каткова вперед. Там охотно дали. Платят у них превосходно. Я с самого начала об'явил Каткову, что я славянофил и с некоторыми мнениями его не согласен. Это улучшило и весьма облегчило наши отношения. Как частный же человек, это наиблагороднейший человек в свете. Я совершенно не знал его прежде. Необъятное самолюбие его ужасно вредит ему. Но у кого же не необъятное самолюбие?

В последние дни мои в Петербурге я встретился с Брылкиной (Глобиной) и был у нее. Мы много говорили о тебе Она тебя любит. Она сказала мне, что ей было очень грустно, что я счастлив с другою. Я буду с ней переписываться. Мне она нравится.

Твое письмо оставило во мне грустное впечатление. Ты пишешь, что тебе очень грустно. Я не знаю твоей жизни за последний год и что было в твоем сердце, но судя по всему, что о тебе знаю, тебе трудно быть счастливой.

О, милая, я не к дешевому необходимому счастью приглашаю тебя. Я уважаю тебя (и всегда уважал) за твою требовательность, но ведь я знаю, что сердце твое не может не требовать жизни, а сама ты людей считаешь или бесконечно сияющими или тотчас же подлецами и пошляками. Я сужу по фактам. Вывод составь сама.

До свидания, друг вечный! Я боюсь, что письмо это не застанет тебя в Москве. Знай во всяком случае, что до восьмого (8) мая нашего стиля я еще в Дрездене (это minimum, может быть пробуду и далее), а потому, если захочешь отвечать мне, то отвечай тотчас же по получении письма. Allemagne (Saxe) Dresden Dostoiewsky poste restante. Дальнейшие же адресы буду сообщать. Прощай, друг мой, жму и целую твою руку. Твой Ф. Достоевский.


## ДВА ПИСЬМА СУСЛОВОЙ К ДОСТОЕВСКОМУ


## 1.


Черновик письма *).


{*) Скобки [ ] обозначают зачеркнутое; * -- написанное над зачеркнутым; надписанное над строкой и зачеркнутое обозначаем [...*].}

Ты [сердишься] просишь не писать, что я краснею за свою любовь к тебе. Мало того, что не буду писать могу [даже| уверить тебя, что никогда не писала и не думала писать, [ибо] за любовь свою никогда не краснела: она была красива, даже грандиозна. Я могла тебе писать, что краснела за наши прежние отношения. Но в этом не должно быть для тебя нового, ибо я этого никогда не скрывала и сколько раз хотела прервать их до моего отъезда за границу.

|Я соглашаюсь, что говорить об этом бесполезно, но ты уже| [*я не против того, что для тебя они были приличны*].

Что ты никогда не мог этого понять, мне теперь ясно: они для тебя были приличны [как]. Ты вел себя, как человек серьезный, занятой, [который] *по своему понимал свои обязанности* и не забывает и наслаждаться, напротив, даже может быть необходимым считал наслаждаться, [ибо] *на том основании, что* какой-то великий доктор или философ утверждал, что нужно пьяным напиться раз в месяц.

[Ты не должен сердиться, если я иногда] *, что говорить об этом бесполезно, что выражаюсь я легко [я] правда, но * ведь не очень придерживаюсь форм и обрядов.


## 2.


Версаль, 1864 г. Понедельник [начало июня]*).

{*) Письмо не законченное, повидимому, тоже черновик, датируется оно "началом июня" по первой строке письма.}

На -- днях получила от тебя письмо от 2 июня и спешу отвечать. Вижу, что у тебя ум за разум зашел: писала тебе из Версаля и послала свой адрес, а ты сомневаешься, как мне адресовать письмо: в Париж или в Версаль.

Через две недели ровно поеду в Спа. Сегодня с доктором порешила окончательно. Ты можешь заезжать ко мне в Спа, это очень близко от Ахена, следовательно тебе по дороге. Мне не хотелось с тобой видеться в Спа, там я верно буду очень хандрить, но иначе нам видеться, пожалуй, не придется долго, так как ты недолго думаешь пробыть в Париже, а я не скоро возвращусь в Россию. Я не знаю, сколько буду в Спа времени, думала ехать на три недели, но теперь оказывается что нужно быть больше или меньше, но с тем, чтобы ехать на другие воды. Если вылечусь, то зиму буду жить в Париже, если нет -- поеду в Испанию, в Валенсию или ост. Мадеру.

Что ты за скандальную повесть пишешь? {"Записки из Подполья".} Мы будем ее читать; Ев. Тур имеет случай получать "Эпоху". А мне не нравится, когда ты пишешь цинические вещи. Это к тебе как-то не идет; нейдет к тебе такому, каким я тебя воображала прежде.

Удивляюсь, откуда тебе характер мой перестал нравиться [ты пишешь это в последнем письме]. Помнится, ты даже панегирики делал моему характеру, такие панегирики, которые заставляли меня краснеть, а иногда сердиться:-- я была права. Но это было так давно, что тогда ты не знал моего характера, видел одни хорошие стороны и не подозревал возможности перемены к худшему.

Напрасно ты восхваляешь Спа, там должно быть, очень гадко. Я ненавижу эту страну за запах каменного угля. Ты меня утешаешь, что в Брюсселе Висковатовы, но они давным-давно в Петербурге.

Прощай. Мне хочется посмотреть на тебя, каков ты теперь после этого года, и как вы там все думаете. Ты мне писал, как-то, убеждая меня возвратиться в Петербург, что там теперь так много хорошего, такой прекрасный поворот в умах и пр. Я вижу совсем другие результаты, или вкусы наши различны. Разумеется, что мое возвращение в Россию независимо от того, хорошо там думают или нет -- дело не в этом.

Благодарю за заботливость о моем здоровье, за советы его беречь. Эти советы идут в прок, так что скорее меня можно упрекнуть в излишней заботливости о себе, чем обвинить в причине болезни. Эти обвинения не имеют ни малейшего основания и я могу только их об'яснить твоей вежливостью.


## ПРИМЕЧАНИЯ


К стр. 161-й.

Публикуемые здесь письма Достоевского (за исключением последнего от 23 апреля 1867 г.) были взяты при обыске, произведенном в квартире брата Сусловой, в начале июня 1868 г. Эти последние, письма Достоевского, написанные ей незадолго до ее возвращения в Россию, составляют ничтожную часть их переписки. В записной книжке Сусловой имеются даты их переписки за годы: 1864, 1865 и начало 1866 г. За 1864 г. она получила от Достоевского всего девять писем (от 27 марта, 17 апреля, 16 мая, 3 июня, 11 июля, 2 августа, 2 сентября, 26 сентября, 18 октября); столько же писем написала ему и она (от 21 мая, 3 июня, 23 июня, 4 июля, 9 июля, 3 августа, 5 сентября, 27 сентября, и 29 декабря). За 1865 г. от Достоевского всего шесть писем (13 января, 6 марта, 15 апреля, 7 мая, 29 сентября, 5 октября), от Сусловой же к нему -- одиннадцать писем (18 февраля, 3 марта, 6 мая, 7 августа, 13 августа, 13 сентября, 26 сентября, 2 октября, 26 октября, 6 декабря и 15 декабря), и, наконец, за 1866 г. от Достоевского одно письмо от 4 февраля, от нее же к нему два письма: от 2 марта и 9 мая. Надо думать, в что записной книжке отмечена не вся переписка, так как печатающиеся здесь три письма Достоевского в книжке отсутствуют.