Сумбатов-Южин Александр Иванович
Мои заметки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Мои заметки", 1889 год
    Автобиография 1857-1882 годы
    "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
    "Солнечный блик"
    Обрывок воспоминаний "Записи всего, что я найду важным"
    "Студент и 38-й No галлереи Малого театра"
    Сезоны 1882/83-1908/09 годов
    "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
    Дневник
    Речь на Волковских торжествах
    Письма: И. А. Всеволожскому, П. П. Гнедичу, А. М. Кондратьеву, А. А. Остужеву, Л. И. Прокофьевой, П. М. Пчельникову, А. С. Суворину, М. Н. Сумбатовой, Г. Н. Федотовой, С. А. Черневскому, H. E. Эфросу
    Сезоны 1909/10-1915/16 годов
    Речь труппе Малого театра
    Дневник сезона 1909/10 года
    "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
    Письма: П. П. Гнедичу, О. А. Правдину
    1917-1927 годы
    "Записи всего, что я найду важным"
    Письма: П. П. Гнедичу, П. А. Кропоткину, Д. X. Пашковскому, Вл. И. Немировичу-Данченко, П. Н. Сакулину, А. А. Яблочкиной

   "Мои заметки", 1889 год
   Автобиография 1857--1882 годы
   "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
   "Солнечный блик"
   Обрывок воспоминаний "Записи всего, что я найду важным"
   "Студент и 38-й No галлереи Малого театра"
   Сезоны 1882/83--1908/09 годов
   "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
   Дневник
   Речь на Волковских торжествах
   Письма: И. А. Всеволожскому, П. П. Гнедичу, А. М. Кондратьеву, А. А. Остужеву, Л. И. Прокофьевой, П. М. Пчельникову, А. С. Суворину, М. Н. Сумбатовой, Г. Н. Федотовой, С. А. Черневскому, H. E. Эфросу
   Сезоны 1909/10--1915/16 годов
   Речь труппе Малого театра
   Дневник сезона 1909/10 года
   "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
   Письма: П. П. Гнедичу, О. А. Правдину
   1917--1927 годы
   "Записи всего, что я найду важным"
   Письма: П. П. Гнедичу, П. А. Кропоткину, Д. X. Пашковскому, Вл. И. Немировичу-Данченко, П. Н. Сакулину, А. А. ЯблочкинойАлександр Иванович ЮЖИН-СУМБАТОВ. ЗАПИСИ СТАТЬИ ПИСЬМА
   М., Государственное издательство "ИСКУССТВО", 1951
   

МОИ ЗАМЕТКИ*

* Звездочка везде указывает, что к данному месту текста имеются дополнительные материалы или примечания, которые помещены на стр. 545 и дальше.

ОГЛАВЛЕНИЕ

   "Мои заметки", 1889 год
   Автобиография 1857--1882 годы
   "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
   "Солнечный блик"
   Обрывок воспоминаний "Записи всего, что я найду важным"
   "Студент и 38-й No галлереи Малого театра"
   Сезоны 1882/83--1908/09 годов
   "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
   Дневник
   Речь на Волковских торжествах
   Письма: И. А. Всеволожскому, П. П. Гнедичу, А. М. Кондратьеву, А. А. Остужеву, Л. И. Прокофьевой, П. М. Пчельникову, А. С. Суворину, М. Н. Сумбатовой, Г. Н. Федотовой, С. А. Черневскому, H. E. Эфросу
   Сезоны 1909/10--1915/16 годов
   Речь труппе Малого театра
   Дневник сезона 1909/10 года
   "Краткий перечень главнейших событий моей жизни"
   Письма: П. П. Гнедичу, О. А. Правдину
   1917--1927 годы
   "Записи всего, что я найду важным"
   Письма: П. П. Гнедичу, П. А. Кропоткину, Д. X. Пашковскому, Вл. И. Немировичу-Данченко, П. Н. Сакулину, А. А. Яблочкиной
   
   Восемь лет спустя после моего переезда в Москву я начинаю писать эти заметки. Увидят ли они свет после моей смерти или при жизни и найду ли я возможным издать их -- вопрос будущего. Но, принимаясь за них, я, во-первых, прекрасно понимаю" насколько важна правда и действительное освещение несомненных фактов, которые войдут в эту тетрадь, а во-вторых, -- какое значение будет им придано в то время, когда театр, как ему уж давно подобает, займет одно из первенствующих мест в общественной жизни, освободившись предварительно с течением времени от тех позорных подвесок, которые -- в форме опереток или пошлых фарсов, или пародий на драму и в особенности бытовую комедию -- пятнают крупными и частыми пятнами благородное и необходимое искусство.
   Русское общество -- общество серьезное, и с явлениями, которые признаны им за серьезные, шутить не любит. Оно одно из первых, если не первое, в Европе освободит серьезную сцену от постыдной связи с балаганом и кафе-шантаном, выделит ее в особое, независимо стоящее учреждение и придаст [театру] то значение, которое лежит в самом существе дела. Тогда-то всякое правдивое и дельное слово, воспоминание, картина прошлого дадут много поддержки будущим деятелям этой важной, необходимой работы. Я испытал на себе самом, как ободряюще действует на артиста малейшее подтверждение того, что и в отдаленном прошлом с людьми, имена которых привык вспоминать с любовью и уважением, бывали все те тяжелые и удручающие столкновения с непониманием, недобросовестностью, невежеством и интригой, столкновения, отравлявшие им жизнь, но не смогшие помешать ни росту их дарования, ни ходу дела, ни их посмертной репутации. Ничто не дается без тяжелых жертв, и, пробираясь сквозь колючки и репейники, неминуемо придется оставить на них клочья своего платья, а часто и тела.
   Из десяти лет моей сценической деятельности я вывел несколько существеннейших выводов, справедливость которых каждый проверит на практике, если захочет их применить к делу. Не знаю, что будет дальше, но пока я не вижу тени заблуждения в этих результатах моего личного опыта.
   1. Надо любить свое ремесло или свое искусство больше, чем себя. Не жалеть для него ни здоровья, ни денег. И то и другое отдавать целиком на свое дело.
   2. Надо все слушать и ничему не верить из того, что называется критикой печати и в особенности знатоков. Если артист заслуживает действительно этого имени, если в нем есть творческая сила, -- она должна работать свободно, и только при этом условии работа эта плодотворна, Все, что могут тебе указать другие, укажет свое собственное чувство, наблюдательность и работа. Все, что не выросло в самом артисте органически, все, сделанное по указаниям, есть вымученное тепличное растение, блеклое и жалкое. Как бы ни было справедливо указание, что надо сделать или чего делать не надо, -- артист не может воспринять этого умом, раз дело идет об искусстве. Надо, чтобы в нем самом выросло и окрепло сознание неизбежности той или другой поправки в его замысле, чтобы взамен неверных или слабых сторон созданного им творческого образа, путем этого же творчества как совокупной работы рассудка и фантазии, анализа и увлечения и еще чего-то такого, чего ни назвать, ни определить не может человеческий язык (потому что это недоступно формулировке), чтобы этим путем взамен прежнего выросло новое и более сильное. Кто не может так отнестись к критике (в обширнейшем смысле этого слова), тому лучше игнорировать ее совершенно, потому что тогда она не даст ничего, кроме сбивчивости и путаницы в деле, более всех других требующем определенности и ясности. Представьте себе, что перед вами дерево в полном расцвете, покрытое чудной листвой, с извилистыми и капризными ветвями и сучьями, с прихотливо изогнутым стволом, разросшееся вширь и вверх. Это цельно и сильно" Представьте себе это дерево и скажите, если бы умнейший и образованнейший садовник нашел, что тут слишком выдается сук, тут ветви густы, а там несколько жидки и т. д., -- все очень умно и справедливо, -- неужели дело было бы поправлено, если бы сук был обрезан, тут ветви раздвинуты кольями, а там притянуты веревками? Мы согласны с садовником и знаем, что недостатки этого дерева те самые, которые он указывает, но не можем согласиться, что поправки уничтожат их, не породив новых, в тысячу раз худших. Я уже не говорю о том, что часто самые недостатки лучше многих шлифованных достоинств.
   3. Надо много читать. Сколько можно больше. Талант и творчество заразительны. Конечно, здесь наблюдается то же, что и в заразительных болезнях. В холерное время не все болеют холерой, а двадцать-тридцать процентов. Так и тут нужна почва, на которой могло бы проявиться заражение, нужен темперамент, сила восприимчивости и подготовка, чтобы вызвать симптомы творческой горячки. Кто считает себя обладающим этой способностью, пусть читает все, глядит на все картины, любуется всеми статуями, смотрит всех артистов. Его индивидуальное "я" возьмет, выработает и заразится тем из виденного, слышанного и прочитанного, чем оно способно по самому существу своему заразиться...
   
   [1889 год]
   

АВТОБИОГРАФИЯ*

1857-1882 годы

   4 сентября 1857 года родился в сельце Кукуевке, Ефремовского уезда, Тульской губернии, и ребенком был перевезен в именье матери моей * -- Муравлевку, Одоевского уезда, Тульской губернии. В августе 1863 года именье это было продано отцом, и мы всей семьей в начале сентября переехали в Грузию, где у отца было много неразделенных с братьями, отчасти спорных с родственниками имений. Благодаря деньгам с продажи имения матери (около тысячи десятин), не помню, за какую цену, но не выше сорока рублей десятина, мы жили 1864, 1865, 1866 и часть 1867 года очень широко. Выстроен был в 1864 году дом в Телетах, заведены лошади, экипажи, богатая обстановка, зиму мы проводили в Тифлисе.
   Весной 1864 года отец был назначен мировым посредником первого отдела Тифлисской губернии, вводил первый положенин 1861 года, и при нем совершилось освобождение крестьян в Грузии. Наш дом в Тифлисе был центром, где собирались благодаря уму и развитию мамы лучшие и умнейшие, передовые люди Тифлиса, сосланные на Кавказ студенты и пр. Помню Илью Чавчавадзе, Нико Чавчавадзе, впоследствии пред[седателя] д[епартамен]та судебной палаты Максимовича, тогдашнего попечителя Кавказского учебного округа Ивана Игнатьевича Полторацкого, Илью Ив[ановича"] Циномсгварова, Чимишкианца -- будущего основателя армянского театра, красавца, ныне камергера, Шакро Магалова, музыканта Совонели и многих других. Первая опера, которую я слышал, была "Вильгельм Телль". Еще с Одоеве, пятилетним мальчишкой, я играл в любительском спектакле казачка в водевиле Соллогуба "Беда от нежного сердца".
   К концу 60-х годов отец оставил службу из-за неприятностей с неким Бороздиным, чиновником особых поручений при губернаторе Орловском. Еще до того отец и мать бывали на балах у великого князя Михаила Николаевича; дядя Давид и дядя Василий беспрерывно занимали у отца деньги и жили неделями на его счет, а дядя Василий и годами; Давид, впрочем, всегда держался вдали от отца и его не любил.
   В 1865 году состоялся раздел между братьями: отец получил на свою долю все мухранские имения матери своей, рожденной княжны Багратион-Мухранской, и вместе с ними межевые споры по ним со многими ветвями дома Мухранских, главным образом с князем Иваном Константиновичем Мухранским (по подкупу которого, как говорят, были убиты в Квишхетах наемными убийцами дед мой князь Ал[ександр] Ив[анович] Сумбатов, жена его княгиня Софья Ливановна Сумбатова и несколько моих старших и младших дядьев). Споры по именьям заключались в том, что князь Иван Константинович Багратион-Мухранский в период времени с убийства деда и бабки и до того, как выросли их уцелевшие, воспитывавшиеся в Петербурге в дворянском полку дети Давид и Иван, отец мой, захватил большинство спорных имений Самухрано и утверждал, что владеет ими но земской давности или по раздельным актам 20-х годов. Дмд мой, ведший с ним споры, а впоследствии отец утверждали, что раздела не существовало и все имение подлежит разделу в соответственных долях. Споры эти, широкая жизнь, страстная и увлекающаяся натура отца, все развивавшаяся болезнь матери, продажность и кумовство межевых членов суда, влияние Ивана Мухранского на администрацию суда в лице старшего председателя палаты Оголина и др. довели отца до полного разорения, и лишь к концу семидесятых годов часть имений была возвращена отцу -- часть самая ничтожная, и то на бумаге, так как по статье 82 положения о размежевании Закавказского] края решения по имениям одного рода не приводились в исполнение по просьбе одной из сторон до тех пор, пока не решится спор по всем имениям.
   С 1866 года мы уже перестали проводить зиму в городе.
   В 1869 году я поступил во второй класс классической гимназии. Кроме зла, как оказалось, гимназия не дала мне ничего. Не выучила ни одному из новых языков, заставила забыть и тот французский, какой я знал; затормозила мое развитие, так как даже лучшие учителя словесности, вроде Н. В. Горяева, не смели выходить из программ; дала мне аттестат зрелости после того, как меня советом заподозрили в том, что я переписал какую-то формулу сложных процентов. По чистой совести именно этого я не делал. Все мы переписывали у лучших учеников переводы на латинский язык, и все это знали. Но к алгебраическому экзамену и вообще к экзамену по математике я готовился добросовестно и вообще имею претензию думать, что по математике я не был бы так плох*, если бы не учителя, которые совсем со мной не занимались, не приучали меня вдумываться в математические комбинации, не обуздывали моей фантазии. Странно! Вот семнадцать лет в театре меня считают сильным и добросовестным работником, в пьесах своих, в своих делах я упорен, настойчив и способен к труду. Но гимназия не вызывала во мне ни малейшей любознательности, ни малейшего интереса, ввиду бесцельности всего, чему в ней учили. И действительно, из ста двадцати учеников, бывших со мной во втором классе, до восьмого дошло всего пятнадцать, из грузин же -- я один. Это в Грузии! Мешало мне заниматься и то, что дома условия были ужасные. Второй класс я жил у тетеньки Тассии. Она была женщина мелочная, но упорная и твердая. Спасла свою семью от полного разорения, но меня своей скупостью довела до голодного тифа. Тогда же я сильно под ее влиянием поддался религиозной мании -- я был влюблен в архиерея (Евсевия), не пропускал ни одной службы, увлекался службой в ее внешней стороне и не знал евангелия. Мама, напротив, поселила во мне искреннюю веру в бога и увлекательно проходила со мною священную историю. Третий класс я жил в землянке, в одной комнате с чахоточной женой нашего управляющего Саакадзе и ее тремя детьми Мишей, Мелико и Ваней; она была добрая женщина, влюблена в отца и любила меня, но болезнь и бедность (десять рублей неаккуратного жалованья мужу) делали жизнь невыносимой. Ни свечей, ни стола, на котором можно было бы работать... Я страстно любил мою умную, развитую, нервную и чуткую мать и жил с ней врозь, зная, что она рвется в город, задыхаясь без книг, без фортепиано, с восьми-десятилетним Володей и семи-восьмилетней Катей в деревне, терпя нужду в самом необходимом, с болезнью, развивавшейся не по дням, а по часам. Летом она страдала бессонницей, будила меня, и я со слипавшимися от сна глазами выслушивал ее жалобы на болезни, которые она в себе предполагала, перемешанные с литературными беседами, чтением Гейне, Виктора Гюго, мадам де Севинье, "Современника" начала 60-х годов и разнообразными романами.

"Краткий перечень главнейших событий моей жизни" *.

   

СОЛНЕЧНЫЙ БЛИК *

(Обрывок воспоминаний)

   Я был гимназистом четвертого класса. В яркий февральский день, в среду, на масленице 1872 года, в Тифлисской классической гимназии, после "большой перемены", назначены были по расписанию подряд два урока латинского языка, и этим занятия должны были кончиться до первой недели. В перспективе рисовался Корнелий Непот и семидесятипятилетний, глухой, как тетерев, злой, как оса, немец-учитель, который любил ставить отметки "по вирашению лица". Иначе поступать ему было трудно: он ничего не слышал. Мое "вирашение" не внушало ему симпатии: он его находил "неблаготарным", хотя для благодарности к нему у меня не было никаких оснований, да и вообще этих оснований древние языки представляют не много, особенно для четырнадцати лет, а пожалуй, и позднее.
   Принести домой памятку с колом значило лишиться обещанного театра вечером -- первого настоящего драматического театра. Как это ни странно, но до этого возраста в театр меня не пускали.
   Вследствие ожидаемого "кола" настроение мое было тем, которое принято называть угнетенным. Снисхождением меня не баловали. Вдруг внезапная радость -- приоткрылась дверь, и вместо "глухаря" появился бодрый, красивый надзиратель, черный, как смоль, и южным баритоном объявил, весело подмигнув: "Стройся домой, последних классов не будет".
   У меня был рубль. Обыкновенный желтый рубль, представлявший для меня исключительную ценность. На него я должен был купить задачник Евтушевского для моего младшего брата, а остальные деньги, в размере, кажется, тридцати пяти копеек, были моим личным состоянием, которое я имел в виду растратить со всем безумием молодости на предметы роскоши: десяток тайных папирос, подержанный карманный ножик, долгое время превосходивший мои средства, и на засахаренные орехи. Я убежден, что, кроме гимназистов четвертого класса, никто не понимает, как они вкусны именно перед обедом.
   В мечтах обо всем этом я вышел из гимназии. Володя Данченко (теперь Владимир Иванович Немирович-Данченко), и тогда уже превосходивший нас своей сосредоточенной серьезностью, вышел вместе со мной и остановился у афиши. "Какую чушь играют", -- уже тогда сказал он. "Какую?" -- "Аскольдову могилу".-- "Да это роман!" -- "А ты читал?" -- так презрительно спросил он, что я покраснел как рак. "Охота мне читать всякий вздор, -- сказал я. -- Я слышал". В действительности я прочел роман Загоскина семь лет назад раз пять подряд и под его влиянием даже обращал нашего кучера, казанского татарина Абдуллу, в христианскую веру ежедневно года полтора, но ничего не вышло.
   "Врешь", -- невозмутимо и проникновенно сказал Володя Данченко.
   "Не веришь, так прощай", -- и я быстро стал удаляться от дальнейших щекотливых расспросов.
   Итти мне было мимо театра. "Аскольдова могила" дразнила глаза, мелькала на всех углах. Я прочитывал каждую афишу, как новую, предвкушая наслаждение вечера! Как сейчас, я вижу эти строки через тридцать шесть лет: "Неизвестный -- г-н Надлер, Надежда -- г-жа Качевская, Всеслав..." И я шел дальше.
   И все это увидеть! И сегодня же вечером!
   Дошел до театра. Он помещался внутри Караван-сарая (торговых рядов). Мне захотелось посмотреть хоть на двери, за которыми вечером совершится великое таинство воплощения мечты... И я вошел в ряды искать... книжный магазин, чтобы купить порученного Евтушевского, желая честно соединить исполнение долга и осуществление затаенного желания. Таковы были гимназисты четвертого класса 1872 года: они еще раздваивались между долгом и желанием.
   Книжный магазин не подвертывался, да его, кажется, и не было в этих суровских рядах. Но подвернулось окошечко театральной кассы. Что было делать человеку по пятнадцатому неисполнившемуся году и -- я в этом глубоко теперь убежден -- далеко не вполне нормальному, как никогда не бывает нормален влюбленный жених в день своей свадьбы? Такому человеку ничего не оставалось, кроме как подойти к кассе и ответить кассиру на его вопрос -- что вам нужно, молодой человек? -- глубоким, но глупым молчанием. Этот кассир был известный всему Тифлису и всем актерам 60-х, 70-х и 80-х годов хромой строгий Петровский.
   В самом деле, чего ему нужно, этому молодому человеку?
   Ему нужен театр.
   Но ведь нельзя сказать -- дайте мне театр. И человек по лятнадцатому году спрашивает:
   -- В котором часу начало?
   Видеть молодых идиотов Петровскому не в диковину. Петровский говорит:
   -- Уже началось...
   -- Как? Что началось?
   -- Утренний спектакль.
   -- Не может быть. "Аскольдова могила"?
   -- Да вам что? Билет?
   Рубль заплачен за рублевый стул с безрассудной поспешностью. Евтушевский растрачен, десяток папирос, подержанный ножик и засахаренные орехи забыты, ранец и пальто безропотно отданы по требованию капельдинера без мысли о том, каких унижений будет стоить выпросить их обратно, так как все состояние ушло на билет, -- и молодой идиот в первый раз в жизни входит в партер.
   Останавливается. Стоит. Его шопотом ругают. Капельдинер несколько неосторожно его толкает в ряды. Дальше подробностей тот, кто когда-то был этим счастливым молодым идиотом, не помнит.
   Но что он помнит -- это огромные, голубые, как небо, глаза Всеслава.
   Да, я помню и глаза, и голос, и всю небольшую стройную фигуру молодого красавца, изящного, умного, согретого мягким теплом, светящегося мягким светом. Я совершенно забыл об "Аскольдовой могиле" и обо всех связанных с ней воспоминаниях. Я не видел и не помню теперь ни декораций, ни песни Торопки, ни всей мишуры театральщины. Но Всеслав передо мною сейчас, через тридцать шесть лет, как живой... Я не преувеличиваю ни одного штриха из пережитого мною тогда. Я отчетливо помню, что весь мой интерес сосредоточился на человеке с голубыми глазами, с несколько ленивым, глубоким и чистым голосом. Я помню его малиновый кафтан, его русую бородку. Я помню, как он на скале обнял девушку, игравшую с ним. Я помню, как после окончания спектакля я стал искать на афише -- кто это? Все, что я помню, связано с ним, а между тем весь этот день так был для меня значителен, что я запомнил прочитанные до спектакля на улице строки афиши: "Надежда -- г-жа Качевская, Неизвестный -- г-н Надлер..." Помню, что тогда меня смутили иностранная фамилия Неизвестного, буквы "г-жа" и "г-н" и прочий вздор. Помню весь свой путь от гимназии до театра, все свои ощущения, но из самого спектакля я помню рельефно, отчетливо, неизгладимо только Всеслава и только то, что связано с ним. Помню, как я выручал свое пальто и ранец с лихорадочной поспешностью, потому что я боялся пропустить его, когда он будет выходить из театра. Помню, как он вышел* но уже без своей светлой бородки, закутанный с ног до головы в бледносерый плед фасоном, который так врезался мне в память, что через шесть лет в Петербурге, будучи студентом, я сильно шокировал благообразных старцев в бобровых "дипломатах", разгуливая по Невскому в три часа дня в своем студенческом пледе, навернутом, в подражанье ему, через левое плечо вокруг талии и ниспадающем назад через правое на манер плаща. Городовые же явно свирепели, видя такую наглую утилизацию ненавистного им пледа.
   Помню, как он в своем пледе перешел через площадь, как я шел за ним, как он вошел в библиотеку фон Вихмана, как я ждал и там его выхода, как бегло усмехнулся он, взглянув на человека четвертого класса, и как у человека четвертого класса все провалилось в пропасть влюбленного конфуза, счастья и смущения от небрежной ласки этого взгляда Всеслава.
   Всеслав был Ленский.
   Тесную дружбу, глубокую связь дала нам с ним жизнь вообще, а особенно на сцене Малого театра, в течение последних двадцати семи лет.
   И потучневший, часто нахмуренный старик последних лет, болевший за каждую боль родного ему театра, раздвигал свои сдвинутые брови, когда я ему, бывало, говорил о том, чем были его дорогие голубые глаза для молодого идиота четвертого класса. В эти редкие минуты сентиментальных воспоминаний, на которые ни он, ни я не были щедры, нам обоим рисовался тот идеал властителя и царя сцены -- артиста, -- который он воплотил в себе с такой могучей полнотой.
   И часто, играя вместе с ним, глядя в его незабвенные лучистые глаза, я переживал их могучее обаяние в тот февральский день, когда я увидел его в первый раз. Почему именно он, в самой бесцветной роли, в глупом либретто, -- он один вырос и заслонил все -- и первые впечатления театра и мальчишеское увлечение вздорным романом, -- все заставил забыть чем-то неуловимым, властным, бессознательно для него самого проступавшим из его обаятельного существа? И сейчас, в последний день того года, в котором я проводил этого бесконечно дорогого человека в могилу, я неотступно думаю о нем, и он выступает передо мною в том чистом сиянии, которое окружало его в моих глазах в этот молодой февральский южный день. Воистину, это был солнечный блик...
   Особенно дороги нам обоим были эти воспоминания в те дни, когда слабее и слабее верилось в то, что артист стряхнет с себя наконец завалившую его бутафорию и выпрямится во весь рост на сцене, своем наследственном троне. И опять загорались тихим, лучистым светом его прекрасные глаза, а во мне пробуждалось все, что переживал, глядя в них, молодой, ополоумевший от счастья человек четвертого класса.
   Пусть последней данью благодарности ему и горя о нем будет в этом году воспоминание о том, как великий артист завоевал себе на всю жизнь, до гроба, вихрастого гимназиста 1872 года.
   
   31 декабря 1908 года.

* * *

   Четвертый, пятый, шестой, оба года -- седьмой и восьмой классы -- мы уже жили зимой в городе, так как Володя и Катя тоже поступили в гимназию, но жизнь всегда шла в тесных квартирах, с затруднениями в учебниках, с невозможностью приглашать к себе кого-либо из опасения какого-нибудь скандала со стороны больной мамы. Нельзя обвинять отца за поиски на стороне развлечений от царившего в доме ада. Тем не менее я всегда был бодр, весел, энергичен и изыскивал разные средства как-нибудь скрасить жизнь.

"Краткий перечень..."

   
   В 1875 году гимназистом шестого класса вместе с товарищами, среди которых были Владимир Иванович Немирович-Данченко, князь Вассо Абашидзе, М. И. Черников, А. В. Гусев и другие, снял на последние гроши пустую квартиру в Чугуретах (в Тифлисе), составил спектакль: "Мастерская русского живописца" гр. Соллогуба, "Девушка себе на уме" Григорьева, которую, за неимением экземпляра, сам написал напамять. В ней играл какого-то старика майора, в пьесе Соллогуба -- Ганю.

"Записи всего, что я найду важным" *

   
   В конце 70-х годов отец был избран сперва директором от дворянства приказа общественного призрения, а затем членом-оценщиком дворянского поземельного банка. В обеих должностях он был до своей кончины.

"Краткий перечень..."

   
   Летом 1876 года сыграл под псевдонимом Сольцова "Жобара" в оперетте "Парики" в Тифлисском летнем театре.

"Записи..."

   
   Наш Телет с его горными ветрами, ключевой водой, свежим чудным воздухом, дружба с Володей, наши игры без игрушек на воздухе закалили наше здоровье, а книги без разбора" опера и затем в 1877 году летом драма окончательно указали мне, -- даже бессознательно для меня, -- к чему меня тянет. В июне 1877 года, через два месяца по объявлении войны, я кончил гимназию.

"Краткий перечень..."

   
   В гимназии я а) должен был играть Чацкого, но спектакль не состоялся, хотя Степан Иванович Рыжов, наш учитель русского языка, был настолько мною доволен, что с тех пор считал меня лучшим учеником за одно это и очень долго, и Ь) на домашнем спектакле, на балконе у Габо Мирзоева, играл в дамской юбке Григория Отрепьева, кажется, осенью 1874 года. В 1877 году летом в Тифлисском летнем театре сыграл в двух публичных спектаклях в пользу двух "студентов": М. И. Черникова "Гражданский брак" (роль старшего Новосильцева, младшего играл Вл. И. Немирович) и свою "Перемелется -- мука будет" (роль графа, Ганю -- Вл. И. Немирович-Данченко). Затем летом 1878 года сыграл Юсова, Краснова, Ацепина ("Светские ширмы") там же в Тифлисе. В спектаклях этих участвовал и Немирович (Жадов).

"Записи..."

   
   В 1877 году 6 августа я выехал из Тифлиса, заехал к Жюли, живущей с больной тетей Катей, к мачехе мамы в Елец (Соф. Дм. Недзветской, урожденной Левшиной), в Москву, где впервые около 15--17 августа был в Малом театре и видел Шумского и Самарина в ролях Черемухина и князя в комедии Сарду "Le voyage de M-r Perrichon" {"Путешествие господина Перришона" -- водевиль Лабнша. Южин ошибочно приписывает его Сарду. -- Прим. ред.} в переводе Тарновского "Тетеревам не летать по деревам". Шумский в начале пьесы мне не понравился, увы, я предпочитал С. Пальма. В конце он меня увлек. Самарин был обаятелен.

"Краткий перечень..."

   

СТУДЕНТ и 38-й No ГАЛЛЕРЕИ МАЛОГО ТЕАТРА *

   В половине августа 1877 года в погожий летний день я вышел из курского поезда и вступил на московскую территорию. Я только что кончил Тифлисскую гимназию и направлялся в тогдашний Санкт-петербургский университет.
   Здесь необходимо сделать небольшую, отчасти автобиографическую предпосылку, чтобы читатель знал, на каком экране отражалось все то, о чем пойдет речь.
   И тогда, как и теперь, как и в промежутки этих "тогда" и "теперь", и ранее этого "тогда" в молодом пласте русского мира всех классов и всех национальностей существовал довольно обширный слой молодежи, для которого литературная и театральная часть общерусской жизни была неотделимой -- смело * можно сказать, -- доминирующей надо всем остальным стороною его духовных устремлений, его жизненного тяготения. Все вопросы и общего и личного характера в душах юношей, образовывавших этот слой, возникали и разрешались в преломлении театра и литературы, как для других слоев того же молодого пласта -- в политическом, социальном, научном, религиозном преломлениях, а для слоев менее идеологического свойства -- в преломлении их личного приспособления к жизненной борьбе за себя. Принадлежность к тому или другому слою обусловливалась и природой каждого индивидуального организма и обстоятельствами, лежащими вне его воли. Осуждать кого-либо за то, что он входил в состав того или иного слоя, было бы так же несправедливо, как осуждать рыбу за то, что она не порхает по деревьям, и птицу, что она не ныряет на дно реки.
   В числе органических крупиц, образовавших -- коротко говоря -- "литературно-театральный" слой молодежи того времени, был и я вместе с немногими друзьями моего детства, из тесного и немногочисленного кружка которых двое -- Вл. И. Немирович-Данченко