# Царь Иоанн четвертый. Хроника в пяти действиях. Князя А. И. Сумбатова. Москва, 1889 г

Александр Иванович Сумбатов-Южин

Царь Іоаннъ четвертый. Хроника въ пяти дѣйствіяхъ. Князя А. И. Сумбатова. Москва, 1889 г. Страшное на Руси время отъ вступленія на престолъ московскій ребенка Іоанна IV, до избранія на царство Михаила Ѳедоровича Романова представляетъ собою непрерывный рядъ драмъ, далеко еще не исчерпанныхъ нашими писателями-беллетристами и драматургами. Князь Сумбатовъ взялся за интересную и благодарную задачу дать читателямъ начало этого рода драмъ, изобразить основныя причины, создавшія личность Грознаго и имѣвшія своими послѣдствіями все то, что представили намъ Лермонтовъ, въ своей знаменитой сказкѣ Про купца Калашникова, гр. А. Толстой -- въ драмѣ Смерть Іоанна Грознаго и въ романѣ Князь Серебряный, Островскій -- въ драмѣ Василиса Мелентьева, Костомаровъ -- въ Кудеярѣ, Рѣпинъ -- въ своей картинѣ, Антокольской -- въ мраморѣ... Перечисляя эти произведенія въ предисловіи къ лежащей передъ нами хроникѣ, авторъ забываетъ упомянуть о трагедіи Лажечникова Опричникъ и о картинѣ Маковскаго Смерть Іоанна Грознаго. Картина Маковскаго къ характеристикѣ Грознаго прибавляетъ очень немногое, тогда какъ въ трагедіи Опричникъ мы видимъ весьма существенныя черты, дополняющія многократно воспроизведенный образъ царя Ивана Васильевича. "Хроника" князя Сумбатова обнимаетъ собою періодъ времени отъ 1542 до 1560 года, т.-е. до смерти царицы Анастасіи, первой супруги царя, когда совершился крутой переломъ, не скажемъ -- въ характерѣ Іоанна, а въ проявленіяхъ этого характера, сдерживавшихся до тѣхъ поръ вліяніемъ протопопа Сильвестра, Алексѣя Адашева и, въ особенности, молодой супруги царя. Съ внѣшней, исторической стороны мы ничего не можемъ сказать противъ хроники князя Сумбатова; встрѣчающіеся въ ней анахронизмы, но нашему мнѣнію, не имѣютъ значенія и всегда допустимы въ беллетристическомъ произведеніи. Серьезными погрѣшностями ея мы считаемъ недостаточную рельефность драматизма и неполную выясненность характеровъ, какъ главнаго дѣйствующаго лица, такъ,-- въ особенности,-- лицъ, непосредственно за нимъ слѣдующихъ, Сильвестра, Адашева и Анастасіи. Съ исторіей они вѣрны; но драматическая хроника -- не исторія и не иллюстрація только исторіи. Это -- художественное произведеніе; какъ таковымъ, мы извиняемъ историческимъ романамъ и драмамъ анахронизмы и неточности; за то и требованія къ нимъ предъявляемъ большія, Нѣмъ къ историческимъ этюдамъ и монографіямъ. Исторія намъ говоритъ: подъ благотворнымъ вліяніемъ кроткой юной царицы Анастасіи смягчился нравъ Іоанновъ. Отъ исторіи мы не вправѣ требовать иного, кромѣ достовѣрности самаго факта. Въ художественномъ произведеніи авторъ обязанъ показать намъ не только фактъ, но раскрыть его внутреннюю, задушевную сторону; Авторъ долженъ показать, какъ и почему совершился такой фактъ. Въ хроникѣ же кн. Сумбатова мы не видимъ, какими чарами, какимъ обаяніемъ смягчила царица нравъ своего супруга; мало этого, изъ хроники мы не убѣждаемся даже въ дѣйствительности историческаго факта, о которомъ идетъ рѣчь. Въ произведеніи кн. Сумбатова царица Анастасія является слишкомъ безцвѣтною, можно сказать -- ничтожною фигурой, а вліяніе ея на Іоанна -- весьма незначительнымъ. Протопопъ Сильвестръ и Адашевъ оказываются такими же неопредѣленными и неясными. Говорятъ они много, но изъ всѣхъ ихъ разговоровъ нельзя составить себѣ надлежащаго представленія о томъ, что такое сами-то они и чѣмъ съумѣли подчинить себѣ молодаго царя. Въ нихъ мы не видимъ достаточной для того силы, какую обнаруживаетъ, напримѣръ, Борисъ Годуновъ въ драмѣ гр. А. Толстаго. Есть въ хроникѣ кн. Сумбатова намеки на честолюбіе и властолюбіе Сильвестра, но только намеки, ничего не доказывающіе и затемняющіе дѣло, такъ какъ они остаются ничѣмъ не подтвержденными и ничѣмъ неопровергнутыми. Относительно Сильвестра и Адашева, этихъ двухъ важнѣйшихъ дѣятелей царствованія Ивана Грознаго, изъ хроники мы узнаемъ ничуть не болѣе того, что напечатано въ любомъ учебникѣ, такъ же точно какъ и относительно "кроткой и юной" царицы. Для читателя остается неизвѣстнымъ, чего они собственно хотятъ и къ чему стремятся, къ достиженію ли какихъ-либо высокихъ цѣлей, или къ захвату власти. Неизвѣстно также, какими внутренними мотивами вызваны совѣты Іоанну старца Вассіана и Басманова,-- ихъ глубокимъ убѣжденіемъ или иными соображеніями. Драмы, въ смыслѣ внутренней борьбы въ человѣкѣ добра и зла, въ хроникѣ нѣтъ, дѣйствія мало; оно замѣняется разсказами. Изъ разсказовъ мы узнаемъ о томъ, что Іоаннъ проявляетъ жестокость и дурныя черты характера въ своей юности. Поворотъ его на путь добродѣтели совершается подъ вліяніемъ страха, нагнаннаго на него московскимъ пожаромъ и угрозами протопопа Сильвестра гнѣвомъ Божіимъ. Такъ что вліяніе молодой царицы оказывается тутъ не причемъ. Царь, просто, струсилъ и растерялся передъ смѣлымъ протопопомъ. Въ концѣ хроники Москва опять горитъ, царь опять струсилъ и, поддаваясь совѣтамъ Басманова, неизвѣстно откуда явившагося, рѣшается установить "опричнину" и расправиться съ "ворогами". Читатель знаетъ, разумѣется, что такое "опричнина" и какъ Иванъ Васильевичъ расправлялся; и, только благодаря такому знанію читателя, конецъ хроники получаетъ нѣкоторое значеніе. Если же книжка попадетъ въ руки человѣка, незнакомаго съ исторіей, то для такого читателя заключительная сцена будетъ лишена ея настоящаго смысла. Къ тому же, изъ нея явствуетъ, что не смерть Анастасіи была главною причиной перемѣны въ настроеніи царя, а еще разъ пожаръ, которымъ неизвѣстно для какихъ цѣлей воспользовался неизвѣстный человѣкъ. Выходитъ такъ, что не случись перваго пожара, не было бы Іоанна, славнаго доблестями; не случись втораго, не было бы опричнины и Іоанна, грознаго своими жестокостями. Мы думаемъ, что въ томъ и въ другомъ случаяхъ произошло неудачное перемѣщеніе причинъ, и на первый пленъ выдвинуты не только второстепенныя, но чисто случайныя; настоящія же основныя причины, крывшіяся въ душѣ самого Іоанна, остались въ сторонѣ, на нихъ есть лишь слабые намеки, совершенно ускользающіе отъ вниманія читателя, а тѣмъ болѣе зрителя, еслибы пьеса была поставлена на сцену. Мы говоримъ о постепенно нароставшемъ въ умѣ молодаго царя преувеличенномъ и превратномъ пониманіи значенія своего сана, подъ вліяніемъ чтенія. Съ Іоанномъ случилось то же самое, что происходитъ съ начетчиками, равными ему по подготовкѣ и развитію. Какъ истый начетчикъ, каковымъ и былъ Іоаннъ въ дѣйствительности, отыскивая "истину" въ Писаніи, онъ находилъ въ немъ, подобно Сильвестру, лишь подтвержденіе тому, въ чемъ самъ желалъ внутренно укрѣпиться. На такой способъ саморазвитія могъ навести его протопопъ Сильвестръ, самъ вычитавшій изъ Писанія свой Домострой. На это есть указаніе у кн. Сумбатова, но указаніе слабое и сдѣланное вскользь. Въ хроникѣ недостаточно оттѣнено и не развито то положеніе, что Іоаннъ "зачитался" и сталъ кривотолкомъ. Зачитался же онъ до того, что возмнилъ или, быть можетъ, на самомъ дѣлѣ "перечиталъ" Сильвестра, а, во всякомъ случаѣ, изъ чтенія составилъ въ своей головѣ свой кодексъ "государственнаго домостроительства", который и началъ приводить въ практику съ неуклонностью ничѣмъ неограниченнаго владыки, убѣжденнаго въ непогрѣшимости своего внутренняго "Домостроя". И вотъ, когда царь почувствовалъ, что доросъ до своего учителя протопопа и даже переросъ его, когда увѣровалъ, что его собственный кодексъ "домостроительства" расходится съ кодексомъ протопопа, все же ограничивающимъ власть земныхъ владыкъ властью духовною, тогда Іоаннъ увидалъ въ Сильвестрѣ перваго "супротивника" и прогналъ его въ ссылку, а затѣмъ уже началъ расправляться и со всѣмъ, представлявшимся ему "супротивнымъ". Дойдя до такого убѣжденія, царь, естественно, не могъ удержать при себѣ и Адашева -- "мужа думы и совѣта", ибо Іоанну уже ненужными оказывались ни совѣты, ни совѣтники, ни "думы" съ кѣмъ-либо сообща: его непогрѣшимый кодексъ былъ готовъ, и нужны были только исполнители, не дерзающіе ни разсуждать, ни даже выражать свое мнѣніе. Отъ этого до "опричнины" -- одинъ шагъ; она является логическимъ послѣдствіемъ предъидущаго. И тутъ уже не причемъ пожаръ и Басмановъ. Вмѣшательство въ дѣло пожара и Басманова въ хроникѣ кн. Сумбатова умаляетъ только Іоанна и закрываетъ собою истинныя причины совершившагося. Мы находимъ, что эта "хроника" воспроизводитъ правильно внѣшній ходъ событій, но не даетъ имъ достаточнаго объясненія, а равно не представляетъ и развитія характеровъ въ яркихъ и энергически выраженныхъ чертахъ. Желаніе автора какъ можно точнѣе изобразить исторію въ лицахъ заставило его растянуть свою хронику на десять картинъ, тогда какъ капитальные моменты могли бы быть съ большою пользой для произведенія выражены въ пяти шести картинахъ. При такомъ же построеніи пьесы получились длинноты. Хроника написана бѣлыми стихами, страдающими нерѣдко искусственностью и тяжеловѣсностью. Отъ нихъ не вѣетъ тою стариной, какая чувствуется въ языкѣ,-- не говоримъ уже Пушкина въ Борисѣ Годуновѣ, а и другихъ авторовъ, перечисленныхъ выше. Въ стихахъ князя Сумбатова нѣтъ силы, безусловно необходимой для такого рода произведеній.


"Русская Мысль", кн.IX, 1889