Страхов Николай Николаевич
Письма Ф. M. Достоевскому

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Шестидесятые годы: сб. / АН СССР, Институт литературы (Пушкинский дом)
   Москва; Ленинград, 1940.
   

ПИСЬМА H. H. СТРАХОВА Ф. M. ДОСТОЕВСКОМУ

I

<Петербург> 14 Сент. 1863.

   В четверг, 12-го числа является из деревни Майков.1 "Ну что, рассказывайте, что тут у Вас было в Петербурге?" -- Ничего не было, отвечал я; Петербург молчит и не двигается, как будто его совсем нет на свете. Сущая правда! Федор Михайлович. А в Среду на этой же неделе я встретился с Лавровым." "А! Здравствуйте!" -- радостно воскликнул он и сжал мою руку своими пухлыми белыми руками. "Пока меня тут не было, Вы сделались тут страшным публицистом, взволновали всю Россию, наделали шуму в Европе..." -- Скажите лучше, отвечал я, меня сделали страшным публицистом: В "Русском Вестнике" меня сделали даже пророком. Вы читали? -- "Русский Вестник!" Не читал, никогда не читаю, не могу я читать ни "Р. Вестника", ни "Московск. Ведомостей""... и т. д.
   В самом деле все ужасно глухо в настоящую минуту. Ап. Григорьев,8 попавшись в дурацкое положение при Стелловском, половину времени пьет и ко мне не ходит. Впрочем мы великие друзья. Не давно, только что сблевавши он нежно обнимал и цаловал меня, и хотя я подставлял ему щеку, добирался до моих губ.
   Серов 4 блаженствует. Он пишет "Рогнеду", должно быть отличную вещь; там будет изумительный трепак; жаль только, что маестро кроме Юдифи и Рогнеды ни о чем говорить не способен. Ф. Берг в затеял издать "Полное собрание" Гейне. Первый том скоро будет готов. Я участвую в переводах, преимущественно по части философии. Но я хотел сказать не то, да лучше помолчу до личного свидания. Покровская вышла замуж за Алексеева и уехала заграницу. Может быть для вас это и не важная новость,, а здесь многих удивила и для многих была неожиданна. Полонский в получил место цензора и переселился к Харламову мосту. С ним поселился Бибиков.7 У Бибикова великолепная мебель -- я сегодня видел; сам Полонский пасует и завидует.
   

II

18 Сент. <Петербург, 1863 г.>

   И так Вы увидите Рим и Неаполь. Что я Вам душевно завидую, в этом Вы fie можете сомневаться. Тем более завидую, что когда Вы вернетесь назад, Вы мне поставите на вид, что я не видал всего того, что Вы видели. Шутки в сторону -- желаю Вам только бодрости и свежести для созерцания этих красот. У нас осень начинается хорошо; до сих пор тепло. Это не помешало мне прийти в такое пакостное расположение духа, какое только можно представить. Мне все мерещится: что было, то не будет вновь! Вот я уже успел поссориться с людьми, сближение с которыми было для меня очень радостно. Скверное существо человек! Еще сегодня мне показалось, что самыми мудрыми правилами в жизни будут: ни в чем никому не обязываться; ничего никому не доверять; одним словом быть постоянно вооруженным и готовым к борьбе. Потому что -- обяжись -- тебя упрекнут; доверься -- употребят во зло. Но что же это за гнусное положение! Быть всегда на стороже! Вы недоумеваете о чем я говорю? Да я изливаю Вам мое скверное настроение духа. Я с нетерпением жду Вашего приезда. Есть один предмет, о котором мы с Вами никогда откровенно не говорили. Может быть когда приедете -- откровенность как нибудь удастся.
   Что я делаю теперь? Согрешил -- написал статейку против Каткова "По поводу статьи "Рус.<ского>В.<естника>"". Моя статья называется "Нечто о Р. В." и без подписи помещена в Библ.<потеке> для Чт.<ения>. Теперь пишу две статьи; одна "Толки Р. Вестника о 1861 годе"; другая -- о новом рассказе1 Щедрина за подписью Косицы. Только дурно пишется. Куда их помещу -- не знаю. Желалось бы мне нечто предоставить Андрею Александровичу.2
   Для "Времени" или того, что будет на его место, я задумал статью "О народных началах в нашей изящной литературе"; а мысль ее я беру прямо у Ап. Григорьева, и постарался бы только развить ее и подкрепить примерами до очевидности.
   Вам кланяется Евгения Карловна.3 Она теперь мила как нельзя больше. Тиблен работает по прежнему; почему-то он почти прекратил свои литературные связи и никогда ничего не знает. Чернышевский и Писарев по прежнему в крепости.4 Писарев напечатал в последнем No Рус.<ского> Слова очень милую статью "Наша университетская наука", где рассказывает свою студентскую историю.
   Ссыльных студентов5 до сих пор не возвращают; университет открыт, но в нем нет ни одного из профессоров, обнаруживших сочувствие студентам. Зачем все это -- бог один знает. Вероятно Вы читали (Revue de deux Mondes 1 Août) ссылку на мою статью, которая приписана Вам. Статейка Masad'a {Над строкой.} дурно написана, но в ней есть доля правды. Я слышал от приезжих из-за границы, что моя статья служила для тамошних русских патриотов орудием против увлеченья польским делом, что на нее указывали как на истинно-патриотический взгляд... Это странное известие меня очень порадовало. Нашлись же понимающие люди!
   "Роковой вопрос" для меня все еще новость, все еще полон интереса. Это верно даже буквально: у меня теперь нет денег, я кругом в долгах -- и все это вследствие "роковой" статьи.
   До свидания Федор Михайлович! Если Вы мне напишете, я буду очень рад и тому, {И тому -- над строкой.} что хоть не был в Неаполе, а получил оттуда письмо. Veder Napoli e Dapoi morire! Будьте здоровы! Я не читал ни одного Вашего письма к Михаилу Михайловичу, да и из расспросов {И из расспросов -- над строкой.} почти ничего не знаю об Вас. Да хранит Вас небо!

Ваш Н. Страхов.

   

III

<Петербург 29 сентября 1863 г.>

   Дело было таким образом, Федор Михайлович!
   Письмо Ваше я получил часу во втором и тотчас же отправился к Боборыкину. Надо Вам заметить, что у нас вот уже две или три недели стоит прекраснейшая осенняя погода, так что я был рад погулять. Боборыкин говорит, что он очень рад случаю, что дело самое подходящее и что он может. Совершенно довольный возвращаюсь домой. На другой день заходит ко мне Михайло Михаиловичь. Я ему ничего не говорил по той причине, что у Вас ничего об этом не сказано. Вы было написали: спросите... да потом густо зачеркнули это спросите; поэтому я и не спрашивал. И вот я закутался перед Михайло Михайловичем в совершенную таинственность. "Вы получили от брата письмо?" спрашивает он. -- Получил, отвечаю я. "Он вам дает поручение?" -- Дает, говорю я. "Вы еще ни у кого не были?"
   -- Нет был, отвечаю я, и мне уже обещано. "Погодите, однако же, я сам может быть найду денег". -- Не могу ждать, ибо в письме сказано торопиться. "Я найду завтра".-- Хорошо, ищите. Вечером отправляюсь к Боборыкину и объявляю ему, что нужно торопиться, что кто скорее найдет, тому и достанется повесть.
   Была Федор Михайлович для меня {Для меня -- над строкой.} некоторая светлая минута удовольствия, когда я таким образом натравил двух редакторов на-перегонку гнаться за Вашей повестью.
   Теперь дело кончено. Михайло Михайлович отказался. Завтра или после завтра будут к Вам отправлены деньги Боборыкина.
   Не удивляйтесь Федор Михайлович, что говорю об этом с некоторым злорадством. Бывают для меня весьма несносные минуты. Есть, например, вещи, о которых я не могу равнодушно слушать; а между тем, при этом случае мне довелось их услышать. Михайло Михайлович любит говорить на тему: нам дорого стоит издавать журнал! Темы этой я страх не люблю и когда он начнет хоть так: Да, прошли нынче времена, когда редакторы строили себе дома и пр., то мне делается ужасно жутко.
   О журнале 1 до сих пор ничего еще не решено. Я уже выбрал тему для первой статьи: о народных началах в нашей изящной литературе, но до сих пор и не думаю приниматься. Между тем, если бы Михайло Михайлович хоть раз повидался с Валуевым, то конечно все бы мы знали определенно свое положение и могли бы спокойно располагать занятиями. Теперь я завален корректурами 3-го тома Куно Фишера.2
   На письмо Ваше я очень жалуюсь -- Вы ничего не пишете о своем здоровье, а это -- сведение весьма любопытное.
   Жду Вас с нетерпением. Юлия Петровна кланяется Вам также усердно, как Вы ей. Ап. Григорьев недавно запил. Долгомостьев пьянствует непрерывно и щеки у него совсем в рот втянулись. Полонский выздоровел. Разин3 благоденствует. Павел Николаичь 4 уехал в Финляндию. Читали Вы в R. de deux Mondes об "роковом вопросе"? Статья приписана Вам.
   День5 меня защищает и ставит в число своих. Не шутя -- очень лестно! Тороплюсь и этим кончаю. Будьте здоровы!

Ваш Н. Страхов.

   1863
   29 Сентября.
   

IV

<Петербург, средина марта 1868 г.>

   Поздравляю 1 Вас, Федор Михайлович и Вас, Анна Григорьевна, с Сонею!
   Простите, Федор Михайлович, что до сих пор не собрался написать к Вам. Зима эта была для меня так тяжела, как еще никогда никакая зима не бывала. Осенью я простудился, [зат] дела 2 в журнале шли хуже и хуже, а тут смерть принялась косить моих знакомых и приятелей. Умерли -- Долгомостьев и Эдельсон,3 люди, которые в последние годы с небольшими перерывами заседали у меня сплошь {Над строкой.} по три раза в неделю, по Вторникам, Четвергам и Субботам от 6 до 9. Кроме того здесь умерли Валентин Семенович Костров, Василий Николаевич Карпов,4 за границею Николай Николаевич Филиппов, Артур Иванович Вени.5 Может быть я и забыл еще кого-нибудь, только известия о смерти и зов на похороны просто не давали мне опомниться. Долгомостьев умер страшно; он сошел с ума у меня на квартире и я был свидетелем зрелища почти невыносимого.
   И так не было у меня духа писать к Вам, и ничего веселого я не мог бы Вам сообщить. Я и теперь не весьма далек от уныния; пусто мне и холодно.
   Что касается до литературных дел, то всего лучше я сообщу Вам письмо, которое я только-что написал Каткову. Вот оно от слова до слова:
   "Пишу к Вам, высокопочитаемый Михаил Никифорович, с тем, чтобы просить места в Вашем журнале для своей статьи.
   "Краевский выдернул из под моих рук Отеч. Записки в то самое время, когда я только-что расписался и у меня образовались большие планы относительно литературной критики и статей философского содержания. Я не сделал впрочем ни малейшего усилия, чтобы удержать его от этого шага, в сущности недобросовестного и постыдного. Краевский признает и исповедует один принцип -- священное право собственности; его полное равнодушие к делу, вследствие этого скаредное и неумелое ведение дела, и в то же время упорное нежелание отдать журнал вполне в мои руки,-- измучили меня в продолжение года, и я был рад развязке, давшей вещам более естественный порядок.
   "Впрочем не мало тут виноват и тот по истине дрянной литературный кружок, который я застал в От. Зап. (для Вас, Ф. М., поясню: Крестовский,6 Стебницкий,7 Зарин,8 Щеглов, Загуляев), и некоторые из тех, которых я привел с собою (для Вас, Ф. М.: Аверкиев,9 Долгомостьев, Чупров, Погребов, Полонский). Виноват и я сам отсутствием энергии и слабою производительностью; но я очень старался и могу еще привести в свое извинение то, что мое здоровье несколько пошатнулось и что личные мои обстоятельства еще никогда не давили меня так тяжело, как в этот год.
   "Как бы то ни было, журнал с 4-мя или 5-ю тысячами подписчиков, могший иметь доброе направление, обратился в кафедру свистунов и нигилистов.10
   "Впрочем Краевский как собственник сохраняет над ним верховный надзор, т. е. оставил за собой право не допускать в журнале ничего, что угрожало бы его существованию.
   "Что касается до меня, то я остался на мели со своими планами, с некоторыми сотрудниками и даже с готовыми их статьями.
   "Прошу Вас покорно, если найдете удобным это со своей стороны, дать мне некоторый выход из этого положения.
   "1. Примите от меня статью 11 о Войне и Мире гр. Толстого. Роман этот представляет воплощение лучших преданий нашего художества; он ведет свой род от Капитанской Дочки и отвечает на те требования реализма, которые так сильно участвовали в развитии нашей литературы после Пушкина.
   "Но так как у нас предания не сохраняются, и масса читающих и пишущих не помнят и не видят связи настоящих явлений с прошлыми, то я хотел бы составить свой разбор из двух частей:
   "Статья первая. Наша критика. Характеристика Белинского. Его теория прогресса в литературе, теория до сих пор господствующая в наших школах (гимназиях). Характеристика Ап. Григорьева. Его органическая критика и взгляд на литературу с этой точки зрения".
   "Так как, Михаил Никифоровичь, у нас действительно есть два взгляда и никаких других нет, то мне кажется полезным сопоставить их в сжатом очерке, выяснить один посредством другого, и показать необходимость держаться более ясного и глубокого, т. е. Григорьевского.
   "Вторая статья состояла бы в приложении этих общих начал к Войне и Миру, как к частному случаю, т. е. в указании всех нитей, связывающих это произведение с предшествовавшими явлениями литературы.
   "Задача хорошая, и я твердо уверен, что именно такую задачу следовало бы выполнить в настоящем случае; но как я ее выполню -- другой вопрос. Я сделал некоторые приготовления, напр. штудировал Григорьева, и обещаю работать усердно, если Вы дадите мне разрешение, иначе же мне негде печатать.
   "2. Вторая моя просьба -- об одном из сотрудников. Некто Незеленов,12 молодой человек, кончающий курс в университете, написал большую статью -- Пушкин и его поэзия. Статья требует обработки, которой мы ее и подвергнем общими силами, -- но отличается столь большими достоинствами, таким тонким и глубоким пониманием, что вполне заслуживает такого почетного места, как Ваш журнал.
   "Вот и все мои желания и просьбы. Само собой разумеется, я не имею претензии получить от Вас согласие напечатать статьи, которых Вы еще не знаете, но трудно работать не имея хотя некоторой надежды на помещение труда. Что же касается до разбора Толстого, то я готов думать, что это дело принадлежит мне по праву, и своим предложением хотел бы предупредить появление второй статьи г. Щебальского,13 которая, если будет походить на первую, никак не составит действительного разбора романа (Петр Карловичь, как видно, и не ставит себе такой задачи).
   "Вот Вам, Михаил Никифорович, некоторого рода отчет о моей деятельности. Для меня было бы очень дорого, если бы в Вашем мнении Вы не отказали этой слабой деятельности в свойствах искренности и серьезности. А затем -- Ваш суд и Ваша власть.

"С глубочайшим уважением, и пр."

   Теперь скажу Вам, Федор Михайлович, то, что Вы может быть и без меня знаете, именно, что Вы -- молодец. Так работать, как Вы работаете, победить все обстоятельства и завоевать публику, -- ведь это просто богатырские дела. Ваш Идиот интересует меня лично чуть ли не больше всего, что Вы писали. Какая прекрасная мысль! Мудрость открытая младенческой душе и недоступная для мудрых и разумных, -- так я понял Вашу задачу. Напрасно вы боитесь вялости; мне кажется с Преступления и Наказания Ваша манера окончательно установилась и в этом отношении я не нашел в первой части Идиота никакого недостатка.
   Пожалейте меня, Федор Михайлович. Меня теперь никто не читает. Даже для приятелей, Майкова, Полонского, Аверкиева и пр. мои статьи как будто не существуют. Полонский все изучает Писарева, а Аверкиев, которому мои статьи всегда попадают в руки, положительно не удостоивает их прочтения; если же перелистывая мельком запомнит какое нибудь место, считает долгом горячо восставать против него. Между тем, злодей! каждую свою вещь он мне читает по двадцати раз, начиная от первого зародыша до полной формы.
   С грустью вспоминаю я о веселых редакционных временах, и как хорошо я понимаю теперь Ап. Григорьева, который всю жизнь тосковал о времени молодой редакции Москвитянина. Весь этот год мне было очень тяжело. Я считаю неудачными свои статьи 13 о Вас и о Дыме 14 Тургенева. Но все таки они не глупы. Но за тем, напрягая свой голос вопиющего в пустыне, я написал Бедность11 нашей литературы, статью, которою весьма доволен. В конце концов все таки оказывается, что в 1866 и 1867 годах лучшие философские и критические статьи принадлежат мне.
   Знаете ли, к чему я веду эту хвастливую речь? Для меня необыкновенно дорога честь и значение нашего литературного кружка. Я до сих пор полагаю, что это главная струя нашей литературы. Посмотрите. О Тургеневе лучшие вещи писаны у нас,15 и он у нас печатался.16 Островский теперь сбрендил,17 но связан с Ап. Григорьевым неразрывно и в лучшей поре своей деятельности. Некрасов изменник 18 литературы и о нем говорить нечего. Теперь очень высоко стал Л. Толстой; но ведь мудрые Современники его пропустили. Я просматривал недавно курс истории Р. Словесности, Петрова. В нем подробно трактуется о Григоровиче, Добролюбове и пр., а Л. Толстой едва упоминается и смешан с А. Толстым. Причина -- об нем не было ни одной статьи в Современнике.
   Это наши связи, наше положение. За тем -- наши предания -- Ап. Григорьев, восстановление памяти которого последует неминуемо, если в России суждено умнеть, а не глупеть. Кроме того -- то направление, которое Вами было дано Времени и Эпохе; наша борьба с Современником. Ведь не пропадет же это все. Напр. Щедрин теперь стремится блистать; но мне смешно, когда подумаю, что ведь ему подписан ненарушимый приговор, подписан Вами19 и отчасти мною,-- а он только недогадывается.
   Затем наличные силы: Вы идете блистательно, Аверкиев развивается, я еще не пропал. Признаюсь я не без радости видел даже успех беспутного В. Крестовского или истинно даровитого Стебницкого. Часто в эти два года мне приходилось с радостью замечать: все наши! все наши на первом плане! Даже Н. И. Соловьев 20 совершил блистательную карьеру с Вашего благословения.
   Ну прощайте, Федор Михайлович! Так дорого достается мне писанье, что простите за этот недоконченный листок.

Ваш покорнейший
Н. Страхов.

   P. S. Новые журналы 21 -- положительно оплошали. А то ли еще будет в половине года. Они как эмигранты -- ничего не забыли и ничему не выучились; а время-то не даром идет. В сущности, как они не усиливайся, ни воротить им никогда 1860 года.
   

V

1868. <Петербург>. 24 Ноября.

   И так, многоуважаемый Федор Михайлович, начинается новый журнал, Заря.1 Его непременно нужно было начать, а то, как выражается один из моих новых и юных знакомых, Незеленов, написавший большую и прекрасную статью о Пушкине -- совсем было прекратилась литература. А знаете ли с которых пор он считает прекращение литературы? Со времени прекращения Эпохи. А знаете ли кто г. Кашпирев, наш редактор? Познакомившись с ним ближе, я увидел, что он воспитанник Времени и Эпохи, что он воспитался на них, как другие русские люди на Современнике, Русском Слове и пр. И так есть плоды и нашей деятельности; они редки; но действительные плоды, а не пустоцвет.
   Затеянное дело идет с успехом, превосходящим наши ожидания. К нам примкнула лучшая, преимущественно молодая часть университета; затем статьи и сотрудники притекают со всех сторон. Самое трудное -- организовать чисто-журнальную, текущую часть журнала; думаю об этом каждый день -- и очень плохие питаю надежды. Но уверен в одном -- если журнал держать только чистым, и тогда он будет иметь успех, будет обилен статьями.
   Что до моих работ, о которых Вы так благосклонно отзываетесь в письме к А. Н. Майкову, то на себя я надеюсь меньше всего. Увы! Федор Михайлович, охота писать почти пропала; пишу статью о Л. Н. Толстом через силу, и в месяц приготовил печатный лист... Нет, вы на меня не надейтесь.
   Новый журнал уже имеет историю. Уже было несколько скандалов в печати {"В печати" над строкой.} и ссор в портфеле самой редакции. Расписывать все это было бы слишком долго; общий смысл -- неопытность редактора, впрочем человека осторожного и твердого -- к моему великому утешению; затем -- безмерное самолюбие и своекорыстие одного сотрудника и жена-нигилистка другого (А. Н. Серова). А еще общее смысл -- отсутствие усердия к общему делу,-- явление очень простое, хоть и печальное.
   Скажу кой-что об остальной литературе. "Отеч. Зап." под Некрасовым -- плохи до нельзя. Целый год нечего было читать. Щедрин стал писать такие вещи, что ничего понять нельзя, в роде "старой замыкаемости" и "новой поглощаемости". Критики ужасные, повести невозможные для чтения (кроме переводных). Всего лучше идет "Вестник Европы" благодаря обилию дельных статей по русской истории, русскому быту и пр. Кой-что мы от него оттянем. В нашем объявлении я глубоко сожалел об отсутствии двух имен -- Вашего и Гильфердинга.2 Он тоже был за границею в самое горячее время составления {Над строкой.} журнала. Без Вашего разрешения я не мог поставить Вашего имени; все собирался писать к Вам и догнал до того, что уже некогда было дожидаться. Но мы непременно воспользуемся Вашим дозволением (в письме к Майкову) и выставим при следующем объявлении в газетах.
   Самое капитальное произведение, намеченное для журнала, -- это ряд статей Ник. Яковл. Данилевского,3 которого Вы вероятно помните по истории 47--48 годов и по ссылке в Вятку. Он теперь действ. с. советник и в первый раз выступает на поприще литературы с рядом статей Россия и {"Россия и" над строкой.} Европа. Это -- целое учение, славянофильство в более определенных и ясных чертах. Всего листов 40 печатных.
   В эти дни мы все слушаем роман Писемского: Люди сороковых годов, главную нашу вещь по беллетристике. Написано со всеми достоинствами и недостатками Писемского. Как целое слабо по идее и по выполнению, но по частям прекрасно и занимательно.
   Катков ничего мне не отвечал, на мои предложения; потом я еще послал ему статью за подписью Косицы -- не напечатал. Я впрочем не имею никаких претензий на него. Я слишком его уважаю, да и вообще признаю за каждым право быть хозяином в своем журнале. Притом чувствую, что в "Русском Вестнике" был бы не на месте. Аверкиев поживает благополучно; нынче он театральный рецензент "Голоса".
   Затевается еще у нас "Иллюстрация",4 которая будет великолепна по типографскому исполнению и которой я буду редактором (если утвердят). Вообще дела гибель -- гораздо больше, чем ей. Пока прощайте. Мое душевное почтение Анне Григорьевне, и искреннее желание Вам всего лучшего.

Ваш
Н. Страхов.

   1868 г.
   25 ноября,
   СПб.
   
   P. S. Простите за беспорядок и неполноту письма; если бы повидаться -- то-то бы я сказал Вам!
   

VI

1869. 29 Янв. <Петербург>

   Кончивши статью для второй книжки, я обстригся, сходил в баню и к Вам первому принимаюсь писать, многоуважаемый Федор Михайлович. Хлопот действительно много, не, нужно правду сказать, в них много приятного. Дело идет на лад, хотя не мало было помех и дурных влияний. Первая книжка отзывается еще неурядицей: она мала, дурно напечатана, на дурной бумаге ив дурной обертке; виновата в этом неопытность редактора и нерасчетливая гоньба за дешевизной. Вторую книжку выпустим толще и лучше.
   Я, как Вы увидите, расходился и пишу так много, что сам себе удивляюсь. Спасибо Вам, Федор Михайловичь, за то, что Вы меня ободрили, это не мало мне помогло. А тут еще другое -- полная свобода; во второй статье я смело пустился хвалить Ал. Григорьева.. Видите, как мы сходимся в мыслях! поставил его выше Белинского1 -- чего, конечно, ни в одном журнале нельзя было сделать, кроме Зари. Кстати: вспоминая мое вступление на литературное поприще, я всегда чувствую глубокую благодарность к Вам: как хорошо было писать при таком нежном внимании, тонком и сочувственном понимании! Вы меня избаловали и с тех пор я все досадую на отсутствие сочувственной атмосферы, хотя казалось бы пора человеку и на своих ногах стоять и обходиться наконец без ласки и поощрения. Открою Вам, что нынче я опять встретил это поощрение: первая статья о Толстом привела в восторг некоторых новых моих знакомых: Градов-окого,2 Данилевского (старые -- увы! -- кроме Вас, очень умеренны в оценке меня). Похвалы этих умных людей очень ободряют меня: вот отчего я дорожу ими, хотя никому не говорю об них, к Вам нишу не для хвастовства.
   
   31 Янв.
   
   Начал писать Вам с радостным духом и с самохвальством, а сегодня готов только ругаться и плакаться. Типография медленно работает и задерживает выход книжки. И все оттого, что выбрана подешевле и не умеют держать в руках. Кашпирев -- чудесный человек, но такой хомяк, так привык к дворянской лени и бездеятельности, в добавок так холоден и спокоен, что выводит меня из себя. А в сущности человек не ленивый и не скупой. Не стану Вам всего рассказывать, но Вы легко поймете, что было и есть {"и есть" над строкой.} не мало и других дурных элементов, с которыми нужно было и есть бороться. В этих волнениях и заботах теперь вся моя жизнь. Надеюсь, что к концу года я успею совершенно устроить журнал. Теперь уже больше двух тысячь подписчиков; я вполне надеюсь, что к концу года доберем третью тысячу. Я очень горжусь тем, что соорудил такое здание, и вместе ужасно боюсь за него и болею очень от его недостатков.
   Напишите Вы нам[,] что-нибудь -- покорно просим и Кашпирев, и Данилевский (он тот самый фурьерист, которого Вы помните; из {Над строкой.} его статьи вы знаете только две вступительные главы, а всего их около двадцати), и Градовский, и я. Нужно ли Вам говорить, что в Заре Вам также развязаны руки, как во Времени? Это ведь не Русский Вестник. Нужно ли Вам напоминать, что Вы сами знаете, что может быть интересно и полезно для журнала?
   Московные славянофилы благосклонны к Заре. Аксаков 3 сделал экстраординарные визиты -- мне и Градовскому, привез обещание от Кохановской 4 -- дать новое ее произведение, прислал некоторого Рачинского 5 со статьею и пр. Разумеется тут надо многого беречься; но я недаром десять лет работаю в журналах; кажется я научился тактике. Полемики мы пока не думаем вести. За нас ее будут вести нигилисты. Антоновичь6 (уже появилась статьи в "Космосе") и Жуковский6 (говорят печатает книгу) намерены растерзать Некрасова -- в добрый час!
   Островский -- падает; после плохих драм в стихах стал писать комедии -- тоже плохие и падающие на сцене. За то наш друг Аверкиев -- подымается. Его комедия о Фроле Скабееве имела огромный успех и в самом деле очень не дурна. Вы должны были получить "Бедность"7 и 1-ую книжку Зари. Напишите о них все, что думаете. А я обещаюсь Вам написать об "Идиоте",8 которого читаю с жадностью и величайшим вниманием.
   Адрес мой: Вас. Остр. Загибенин переулок, д. ЦЭ (или Цея).
   Следующую статью думаю писать о Тургеневе (его новая повесть 9 должна явиться в Р. В.). Я нашел некоторые новые точки зрения на "Дым" и вообще на последнюю полосу его писания. В противоположность Вам он хнычет и унывает, но нужно из него вытянуть все хорошее, что он дает. "Дым" имеет большой успех -- в один год два издания -- не мудрено, тут высший свет. Кстати Обрыв10 Гончарова есть истинное безобразие. Эти лица из какого-то большого света -- чистая выдумка, на ногах не стоят, а публику очень интересуют. В первый раз я [нынче] видел Писемского 11 (когда он читал свой роман). Что за говядина! Какой здоровенный, и в то же время низменный талант! Всего интереснее он, -- когда говорит об искусстве, об изящном, о любви. Он пренаивно уверен, что он все это понимает, или как он говорит, понимат.
   
   1 Февр.
   
   Вчера я был у Вазунова12 и убедился, что первая книжка произвела дурное впечатление, это ужасно скверно; прийдется долго поправляться. Но все-таки совершеннв верно, что у нас две тысячи подписчиков.
   Прощайте, Федор Михайлович. Вы ничего не пишете о себе лично. Что Ваше здоровье? Я поражен какою-то хроническою болезнью, от которой однако же понемногу оправляюсь. А с год назад было ужасно скверно.
   Анне Григорьевне мое усердное почтение.

Ваш душевно преданный
Н. Страхов.

   1869 г.
   С. П. б.

VII

1869 г. СПб. 8 Марта.

   Тороплюсь отвечать Вам, многоуважаемый Федор Михайлович, и напишу не много, только важнейшее. Вот ответ Кашпирева: в настоящую минуту он ничего сделать не может; в Апреле нужно уплатить 2000 Писемскому, по условию; но в Мае будут деньги и тогда я тотчас напишу Вам. При этом Каш