Стасов Владимир Васильевич
Переписка M. A. Балакирева с В. В. Стасовым

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ПЕРЕПИСКА M. A. БАЛАКИРЕВА С В. В. СТАСОВЫМ

   Предисловие и комментарии В. КАРЕНИНА
   Вступительная статья Г. Л. КИСЕЛЕВА
   ОГИЗ--МУЗГИЗ Москва -- 1935
   
   Мысль сделать достоянием всех интересующихся русской музыкой переписку М. А. Балакирева и В. В. Стасова принадлежит ныне уже покойному Дмитрию Васильевичу Стасову. Перечитав летом 1910 г., вскоре после смерти Балакирева, его письма к Владимиру Васильевичу, Д. В. Стасов писал музыкальному критику Г. Н. Тимофееву 29 июля из с. Языкова: "Я здесь в деревне перечитываю переписку Балакирева с братом Влад. Вас. и нахожу в ней такие важнейшие указания, подробности, мысли о самых разных вопросах жизни, искусства, литературы, оценки людей, делавшиеся Балакиревым, каких не ожидал встретить, хотя всегда уважал Балакирева за ум, способности и душевные качества. Надо просто из этой переписки целый том напечатать, и тогда личность Балакирева представится весьма цельною и необыкновенною. Это ум и натура замечательная... представить личность Балакирева во весь рост -- вещь очень аппетитная, благодарная и, по-моему, необходимая..."
   Свое намерение Д. В. Стасов и стал немедленно приводить в исполнение. Он дал снять копии со всей переписки своего покойного брата с Балакиревым, мы вместе сделали к ней необходимые примечания, проредактировали всю рукопись для печати, исключив по необходимости некоторые места, в то время по цензурным условиям неприемлемые, и Д. В. заключил с фирмой Ю. Г. Циммерман договор о напечатании первого тома писем (с 1858 по 1869--70 гг.). Книга начала печататься в 1914 г., но наступила германская война, и Циммерман и типограф, в качестве германских подданных, должны были покинуть Петербург, а правопреемники их -- Лемберг и Лекайе, чтобы отпечатанные листы этого 1-го тома не пропали, поспешили издать эти отпечатанные 13 листов в качестве 1-го выпуска, без предисловия. Остальная часть приготовленной к печати рукописи была положена в сейф издательства, в надежде пустить ее в набор по окончании войны. Но этому не суждено было исполниться.
   Теперь, приступая вновь к изданию полностью всей переписки Балакирева и В. Стасова, мы печатаем заново первый том, причем, ввиду изменившихся общеполитических условий, с одной стороны, а с другой -- за смертью многих лиц, бывших в живых в 1916 г., восстанавливаем все тогда выпущенные отдельные строки, а часто и целые страницы, которые либо не были бы пропущены тогдашней цензурой, либо могли неприятно затронуть некоторых из друзей Балакирева, если б они их прочли, Теперь, когда все эти места восстановлены, еще более надо согласиться с мнением Д. В. Стасова, что при чтении этих писем личность Балакирева встает во весь рост.
   Мы видим сначала этого нервного, пылкого юношу, вибрирующего при всяком новом впечатлении, то восторженно радующегося, встретив сочувствие и понимание, то впадающего в отчаяние при малейшей неудаче, в преувеличенные фантастические страхи за близких людей, при временном своем или их отъезде или неполучении долго вестей от них. Мы видим, как он страстно привязывается к друзьям, разделяющим его стремления, к проявляющим музыкальное дарование новичкам, которые появляются на его горизонте. Мы видим, как страстно он загорается творческими замыслами и быстро принимается за выполнение какого-нибудь музыкального плана -- и так же быстро, от самых ничтожных причин, вдруг бросает эту работу, точно выбившись из колеи. Он вечно жаждет полного единения и общения с любимым другом -- в то же время способен по своей непреклонной и прямой натуре внезапно резко поспорить и почти враждебно отшатнуться от него. Он нуждается в полном сочувствии в поддержке своих замыслов и художественных убеждений и счастлив, когда встречает такое сочувствие со стороны своего друга Стасова или со стороны уважаемого им великого композитора Берлиоза, но он непреклонен в отстаивании своих музыкальных идеалов в столкновении с представителями других взглядов, как бы могущественны в общественных отношениях они ни были. Он интересуется всеми новостями литературы или исторических сочинений, с которыми знакомит его Стасов, он вечно жаждет узнать неизвестные ему и другу музыкальные творения или познакомить его с ними.
   Мы видим из этих писем и ту роль, которую Стасов играл в жизни, музыкальной деятельности и общем развитии молодого Балакирева; постоянно читал с ним все новое, что появлялось тогда в русской литературе, все значительное, с чем хотел познакомить его, из научных сочинений русских и западных. И в то же время постоянно "приставал" к нему с тем, чтобы медлительный уже в самые молодые лета свои музыкант не медлил, не откладывал бы в долгий ящик окончания начатых произведений, принимался бы скорее за новые. Он предлагает и присылает ему и тексты для новых романсов и программу симфонической поэмы -- ту самую программу "Садко", на которую впоследствии Римский-Корсаков написал свою увертюру. Но письма двух друзей -- особенно в первый период -- не ограничиваются одной областью музыки и искусства вообще, мы в них встречаем отзвуки и литературных и общественных явлений эпохи. Балакирев в 60-е годы настроен крайне радикально, он -- "вольнодумец" в области религии и политики и не скупится на крайне резкие и сатирические выражения по адресу правительства и отдельных представителей власти.
   Одновременно с этими отражениями личной жизни Балакирева пред нами проходит и целый период истории русской музыки. Мы присутствуем при зарождении "могучей кучки", при появлении в гнезде Балакирева первых птенцов его: сначала упоминаются Кюи и Гуссаковский, затем Мусоргский, потом появляется "прелестное дитя" -- Римский-Корсаков, еще позднее начинает встречаться имя Бородина, потом Лядова и, наконец, Глазунова. Мы читаем о том, как зародилась "Бесплатная школа" (одно название это уже типично для организации 60-х годов), о том, какую громадную затрату энергии и сил вложил Балакирев в устройство ее концертов, как старался исполнять мало известные или даже вовсе неизвестные, или неоцененные по достоинству гениальные произведения Берлиоза, Листа и Шумана и своих русских соратников, той "пятерки" -- "les cinq" (как впоследствии называли их французы),-- и как Стасов помогал ему в составлении программ концертов, в переводе текстов, в выписке партитур или даже заказе новых инструментов. Мы видим и настойчивую и упорную борьбу двух друзей за "Руслана", за восстановление и исполнение тех, по большей части гениальнейших, страниц оперы, которые безжалостно и бессмысленно пропускались со времени знаменитых "купюр", присоветованных Виельгорским при первой постановке "Руслана": антракта, трио и финала 3-го акта, финала хора "Погибнет" в 4-м, 1-й картины 5-го с дивным романсом Ратмира "Она мне жизнь". Стасов всеми силами, через кого только можно, хлопотал об этом, напоминал, настаивал, а Балакирев с самого начала концертов Бесплатной школы стал постоянно вносить в программы их эти пропускаемые в театре отрывки. И оба друга ревностно поддерживают тот культ Глинки, который составил один из основных догматов символа веры новой русской школы. Отсюда и негодование на Антона Рубинштейна, напечатавшего в немецком журнале статью о русской музыке со ставшей печально знаменитой фразой о том, что "Руслан" провалился (ist gescheitert), -- а отсюда и враждебное отношение к Рубинштейну и всякие, иногда довольно грубоватые, выходки по адресу "Грубинштейна", "Дубинштейна" и "Тупинштейна" в письмах тех лет и Балакирева и к Балакиреву (особенно Мусоргского -- см. "Мусоргский. Письма и документы" под редакцией А. Н. Римского-Корсакова). Отсюда вражда Стасова и к своему прежнему закадычному другу Серову, "изменившему" Глинке и особенно "Руслану" Отсюда и недоброжелательное отношение к только что основанному и возглавляемому Рубинштейном РМО. Это враждебное отношение временно стихает, когда приглашенный дирекцией РМО дирижировать симфоническими концертами Балакирев надеется внести в деятельность Общества новые начала, свежую струю, исполняя в них произведения композиторов западных и русских, которые шли новыми путями в искусстве. В 1868 г. Балакирев надеялся пропагандировать, например, произведения Берлиоза даже во вновь основанном Кавказском отделении РМО, -- особенно ценя то благородное отношение французского композитора к своему русскому товарищу, которое Берлиоз проявил во время конфликта Балакирева с главной дирекцией РМО. И все эти события музыкальной жизни России и личной жизни Балакирева отражаются в письмах втечение 1858-- 1872 гг.
   Этот первый период общемузыкальной жизни России и личной жизни Балакирева совпадает и с первым периодом переписки Балакирева и Стасова. Это -- период горячей дружбы; молодые люди видятся чуть не ежедневно, и тем не менее письма их очень многочисленны; идет постоянный живой обмен мыслей, совместное чтение, просматривание и проигрывание всего нового, им еще неизвестного или особенно любимого из произведений западной музыки, всего -- только что созданного членами Балакиревского кружка. Друзья делятся всеми своими новостями, настроениями, делами. Если что-нибудь случается экстренное, или один из них заболевает (особенно это относится до мнительного, легко впадающего в минорное настроение и -- надо прибавить -- одинокого Балакирева, тогда как Стасов жил среди большой семьи) -- и тотчас летят записки, умоляющие о непременном посещении больного, о том, что только этот приход может "разогнать тоску мою", согреть своим участием, утешить в одиночестве, поддержать и ободрить. Когда друзья временно расстаются -- уезжает Балакирев в Нижний или на Кавказ, или Стасов в Новгород или за границу -- и происходит маленькое замедление в получении писем, Балакирев уже впадает в отчаяние, ему начинают мерещиться всякие ужасы: значит, Стасов умер, или умерла хозяйка квартиры, заботливо ухаживавшая за ним, София Ивановна Эдиэт, или вообще что-то случилось. Такие же, и притом суеверные, страхи нападают на него и при пустяшных происшествиях, вроде потери палки (см. письмо No 19), или, наоборот, при какой-нибудь удаче или просто счастливой полосе жизни,-- по его мнению, это должно, как Поликрату, навлечь на него несчастье или горе. И Стасов, как натура более здоровая и уравновешенная, должен, то смеясь, то негодуя на такие фантастические страхи, успокаивать и ободрять его. Балакирев просто обожает своего "драгоценного Бахиньку", он нуждается в непрестанном обмене мыслей и чувств с ним по всякому поводу, при всякой малейшей болезни или волнении, он ждет от него указаний и объяснений по поводу всякой прочтенной книги.
   Менее образованный, чем Стасов, он просит перевести ему какого-нибудь иностранного автора, с которым один не может справиться, ожидает, что Стасов придет прочесть с ним только что вышедший том Белинского, роман Чернышевского, жаждет проиграть и просмотреть с ним неизвестный им ранее квартет Шуберта, показать только что написанный ко дню собственного рождения свой новый романс, или просто умоляет немедленно прийти, чтобы разогнать припадок налетевшей на него тоски или упадок настроения, при его нервности овладевавший им от самых незначительных причин. И Стасов отвечает ему тем же. В театре поставили в первый раз "Юдифь"; опера имеет шумный успех: публика -- в восторге, а Стасов в отчаянии, что этот успех выпал на долю произведения не только его принципиального врага, бывшего друга -- Серова, но на долю произведения, лишь внешне талантливого, ловко написанного, но не отвечающего идеалу последователей Глинки; Стасов -- в негодовании, что публика, та самая, которая покорно, равнодушно принимает все купюры в "Руслане", здесь не потерпела бы пропуска ни единой страницы, а он, Стасов, один все это сознает и чувствует. Балакирев далеко -- на Кавказе, и Стасов, точно влюбленный, пишущий предмету своей пассии, наполняет свое письмо такими возгласами: "Вы не можете себе представить, какое для меня несчастие, что Вас теперь здесь нет! С кем еще говорить, кому рассказать, с кем пойти делать анатомию, глубокую, настоящую, до корней, по всей правде, неподкупную ни враждой, ни дружбой, ни публикой, ни успехом, ничем на свете? Где мне взять человека? Я совсем один, не с кем говорить,.. Где же Вы, где же Вы? Зачем Вас нет здесь теперь, сейчас же? Вчера вечером, сегодня утром мы все были бы вместе... Как бы я с Вами об этом поговорил! Не с кем! Никого нет! Милий, я просто погибаю, я задыхаюсь. Куда пойти, с кем говорить!.."
   По временам оба друга -- оба непреклонные по характеру, страстные по темпераменту, часто резкие в выражении своих мнений и убеждений, споря до ссоры, уходят друг от друга или чуть не прогоняют один другого, полные вражды, озлобления. Но тотчас спохватившись, пишут один другому: "У меня и в мыслях не было делать трагедию из-за таких пустяков. Я думаю, что отношения наши слишком глубоки и серь езны для того, чтобы разойтись из-за слова, как прилично мальчишкам. Расходиться нам с Вами будет скверно, и эгого никогда не должно быть, что бы не случилось между нами. Какие бы ни были у нас неприятные сцены, все-таки бывали минуты, а вероятно -- и впредь будут, когда нам друг от друга хорошо и тепло... Если мы и можем еще чего-нибудь ждать хорошего, то только друг от друга..." Это пишет Балакирев, а Стасов, прочитав эти строки вписанные, как он отметил вверху страницы, "в ответ на мое извинительное письмо", спешит написать: "Пробегая Ваши строки, я мысленно прижал свои губы к Вашему лицу так, как никто еще никогда Вас не поцелует. Вы мне воротили то, на что я почти уже мало надеялся. У вас еще много впереди, а у меня одно остается -- умереть тотчас!!" Через шесть лет, из Кисловодска, Балакирев, возвращаясь к вопросу о том, что они двое значат друг для друга, и опровергая мнение Герцена в "Записках доктора Крупова" о том, что раздражающие друг друга супруги должны скорее разойтись, говорит, обращаясь как будто к Герцену, от имени такого супруга: "..."М. Г., я не могу с нею разойтись, как и она со мною. Мы прожили вместе самые лучшие годы жизни нашей. Нам так хорошо бывало друг от друга, как ни от кого никогда. Правда, мы во многом потом разошлись, но ни я, ни она не можем себе уже приискать новых сотоварищей в жизни, у нас уже нет ни прежнего пылу, ни сообщительности, ни юности натуры. Мы, может быть, загрызем друг друга, но разойтись не можем. Это одинаково чувствует и я и она". Ну, что, как бы он нам с Вами предложил такое же средство? Несмотря на то, что иной раз я готов Вас ругать на чем свет стоит, я бы не согласился. Полагаю, что и Вы тоже..."
   И однако настало время, когда это случилось, но гораздо позже, не в этот первый период. А в жизни и музыкальной карьере Балакирева это -- период развития, прогресса, восхождения: создание трех увертюр, музыки к "Л и ру", писание концерта, "Исламея", начало "Тамары", замыслы писать оперу "Жар-птица", целый цикл превосходных романсов, оркестровка "Ночного смотра" Глинки, переложение для фортепиано "Аррагонской хоты", "Жаворонка" и т.д. Затем -- основание Бесплатной школы, дирижирование ее концертами; две поездки в Прагу для дирижирования операми Глинки; приглашение дирижировать концертами РМО; приезд Берлиоза в Россию и дружеские с ним отношения -- путь восхождения.
   Но судьба к нему немилостива. Его самолюбивые надежды на завоевание славы первоклассного пианиста не сбываются, карьеру блестящего дирижера, вследствие неблагоприятных внешних условий, а главное -- недостатка средств, постигает ряд неудач. В 1869 г. умирает отец Балакирева, А, К., и Балакиреву приходится взять на свое попечение сестер, а концерты Бесплатной школы дают дефицит, публика их не поддерживает, личных средств для продолжения дела при всяких конъюнктурах, как мог это сделать впоследствии Митрофан Беляев, у Балакирева нет. И это дорогое ему дело, эта первая брешь, пробиваемая в косных вкусах и невежественных музыкальных понятиях русской большой публики--гибнет. Главная дирекция РМО отстраняет Балакирева и от дирижирования концертами РМО. Отставка Балакирева от управления этими концертами, как известно, глубоко возмущает Чайковского и всех, кто способен был оценить талант и значение Балакирева в русской музыке и культуре. Чайковский печатает негодующую статью. Стасов и другие друзья тоже протестуют, устраивают чествование Балакирева в зале городской думы. Но рана нанесена и не заживет. Неудачи продолжают преследовать Балакирева. Мы видим из писем 1869 и начала 70-х годов отчаянные усилия Балакирева не дать концертам Бесплатной школы погибнуть, видим, как Стасов помогает ему составлять программы, выписывать нотный материал, доставлять всевозможные сведения и справки, нужные для этих программ. Балакирев хочет прибегнуть к крайнему средству спасения, -- по совету В. Жемчужникова хочет дать концерт с участием кумира петербургской публики, знаменитой Аделины Патти, за что Стасов обрушивается на него в негодующем письме. Концерт этот не состоялся. Балакирев едет в Нижний, надеясь там дать свой концерт, как пианист, и доходом от этого концерта покрыть долги как Бесплатной школы, так и свои личные. Он терпит фиаско. Концерт успеха не имеет, и Балакирев называет его своим "Седаном". И великому художнику, горящему творческими замыслами, полному сил и энергии для дел искусства, приходится поступить на чиновничью службу в Управление железных дорог. У Балакирева не оказалось ни госпожи фон-Мекк, ни Беляева, чьи колоссальные средства дали бы ему возможность жить для одной музыки и в музыке. Удары самолюбию привели к разочарованию в собственных силах, к утрате веры в людей -- и привели наконец к катастрофе в жизни Балакирева.
   Все эти события неизменно отражаются в письмах Балакирева к Стасову до 1872 г. Потом вдруг наступает затишье: в 1873 -- по одному письму того и другого корреспондента; за 1874, 1876 и 1877 гг. мы не находим ни одного письма. Произошла та катастрофа в судьбе и душе Балакирева, которую мы, как могли, пояснили, о которой столько писалось и говорилось и которую, в сущности, до сих пор никто как следует не разъяснил. Балакирев замкнулся от всех своих музыкальных друзей и от самой музыки. Музыкант Балакирев пишет Стасову: "Если бы я оказался на что-нибудь пригодным, располагайте мною, кроме музыки". Неверующий вольнодумец становится глубоко верующим, ревностно исполняющим обряды православия, по мнению некоторых друзей, даже "ханжей". Радикал, писавший однажды: "мне сюжет "Жизнь за царя" делается все противнее", становится близким к людям консервативного образа мыслей и самым заведомым гонителем всякого радикализма. Что случилось? Строки, посвященные этому катасгрофичесхому перевороту в "Летописи" Римского-Корсакова, отличаются поверхностностью, и о непонятной для автора перемене в некогда боготворимом друге говорится с злорадной насмешливостью. Стасов тоже никогда не мог понять, что такое сломило весь душевный склад Балакирева, сделало его точно иным человеком, и приписал эту перемену ко всему тому ряду "падений" и "измен" прежним идеалам или прежнему собственному душевному облику, которые так глубоко его огорчили в целом ряде бывших единомышленников, друзей или великих людей, которых он почитал,-- Гоголя, Серова, Репина.
   После перерыва перед нами письма второго периода. Балак рев мало-по-малу возвращается к музыкальному общению с друзьями. Он пишет "дорогому Баху": "...Я весьма тронут Вашим письмом и скажу Вам, что крепко Вас люблю, хотя и не вижусь с Вами теперь..." Он хлопочет о концертах Бесплатной школы, которыми с 1874 г. дирижирует Римский-Корсаков; желает ему помочь во всем, не выступая сам в качестве прежнего главы школы. Он с Римским-Корсаковым и Лядовым редактирует предпринятое Л. И. Шестаковой издание партитуры "Руслана" и по этому поводу ведет деятельную переписку со Стасовым, особенно помогающим ему в держании корректуры текста партитуры, печатаемой у Редера в Лейпциге, и в сношении с этим последним. Писем этого периода очень много, за один 1878 год их сорок. Мы встречаем в них и отзвуки живого интереса Балакирева к таланту только что вышедшего из консерватории и примкнувшего к "могучей кучке" А. К. Лядова, живое участие к произведениям Н. В. Щербачева, известия о работе над "Тамарой". Он обещает для того, чтобы сыграть ее, прийти к Д. В. Стасову (с которым, кстати сказать, с одним, да еще с Л. И. Шестаковой не прекращал сношений и виделся в те годы, когда замкнулся ото всех). Но про себя самого, про свои интимные настроения, огорчения, радости, надежды -- ничего! Нет и прежних опасений и фантастических страхов от долгого неполучения писем. Нет прежних страстных призывов прийти и ободрить его, когда он болен или хандрит. Может быть, это -- признак возмужалости, большей сознательности, уравновешенности, свойственных зрелому возрасту. Но ни возраст, ни сознательность не меняют натуры; Стасов старше Балакирева на 12 лет, но в его письмах бьется прежний пульс, слышатся те же горячие призывы поскорее кончать "Тамару", то же прежнее восхищение при известии, что она кончена, те же страстные просьбы то "воскресить" Мусоргского, то вернуть к музыкальному творчеству Надежду Николаевну Римскую-Корсакову. Письма Балакирева -- сдержанные, спокойные, ни прежней мнительности, ни прежней возбужденности. Он попрежнему любит и ценит "дорогого Баха" и по всякому музыкальному поводу обращается к нему за советами, за помощью, за разрешением всяких вопросов. Но о своих внутренних чувствах, о своих новых убеждениях--философских, религиозных, политических -- он не говорит ни слова.
   В 1881 г. Балакирев возвращается к работе в Бесплатной школе и ее концертам. В это время появляется Глазунов -- почти Wunderkind-композитор. Балакирев, как некогда Гуссаковского, Мусоргского и Корсакова, с радостными надеждами встречает это необычайное юное дарование и занимается с ним, пока не решает сам, что Корсаков со своими теоретическими знаниями больше ему даст, и как бы передает гениального юношу в "высшую школу". Но вот является на сцену и Беляев. У Балакирева зарождается надежда на то, что этот миллионер, обожающий русскую музыку, поддержит Бесплатную школу, даст возможность ему, Балакиреву, продолжать и расширить это дорогое ему дело. Балакирев так привык видеть среди всех своих товарищей, членов "могучей кучки", полное отсутствие личных счетов и самолюбий, раз дело касается дорогих всем интересов русской музыки, ее успехов, ее торжества, что просто и прямо обратился к Беляеву с письмом, предлагая ему поддержать Бесплатную школу и ее концерты. Беляев ответил резким отказом, а сам основал "Русские симфонические концерты", так называемые "Беляевские", и дирижировать ими поручил Римскому-Корсакову. Балакирев был не только оскорблен, но и глубоко огорчен, видя, что любимое им дело спасти нельзя, что погибнут концерты Бесплатной школы,-- и никогда не простил этого Беляеву, который являлся в глазах его типом самодура-купца, из тщеславия организующим "собственные" концерты. Не простил он и тем товарищам, которые перешли к Беляеву и сгруппировались вокруг него. Не простил и Стасову, искренно восхищаяшемуся широким размахом, который Беляев проявил в деле материального поддержания русских композиторов, издавая и исполняя в концертах и премируя их сочинения. С такой же искренней симпатией относился Стасов и к самой личности этого оригинального, может быть, подчас и грубоватого, но прямого и откровенного, горячо преданного русской музыке человека.
   Балакирев совсем замкнулся в себе от своего друга Стасова. Они больше никогда не спорили, чувствуя, что теперь такие споры ни к чему бы не привели. Стасов остался на всех прежних своих позициях. Балакирев ушел совсем в другую сторону. Религиозный, но к представителям культа относившийся по большей части критически и скептически, он считал неверие Стасова недомыслием. Неверующий Стасов решил, что Балакирев -- ханжа и что для него обрядовая сторона религии неотделима от его верования. В политике они также не понимали друг друга и судили один о другом односторонне. Виделись они совсем редко. Балакирев ежегодно устраивал в квартире Стасова 11 мая -- в день рождения его нервнобольной племянницы -- clavierabend, для которого обыкновенно присылал и отличный рояль; иногда, но редко, играл у Стасова и 2 января -- в день его рождения. Обращался к Стасову и с разными просьбами за разных людей и по всевозможным поводам -- но это были только чисто деловые отношения. Виделись они так редко, что о праздновании 70-летнего юбилея Стасова он узнал лишь на другой день из газет (!) и прислал Стасову приветственное письмо, в котором благодарил его за прошлое, за прежние его заслуги перед русской музыкой. А Стасов в письмах и разговорах с третьими лицами постоянно то скорбит, то негодует на ту перемену, которая произошла в Балакиреве; он никогда не насмехается и не острит над странностями и привычками Балакирева, как то делапи члены "Беляевского" кружка -- вплоть до самых близких прежде к Балакиреву,-- но он не видит в Балакиреве ничего прежнего и не понимает, что вся прежняя страстность, горячность, внутренняя непоколебимость остались в Балакиреве, но спрятались глубоко, ушли от всех глаз и лишь прорываются иногда в резких отзывах, непонятно жестких отказах и ответах, что это глубоко страдающий человек, навсегда глубоко оскорбленный художник, к которому и судьба и люди, даже самые близкие, отнеслись жестоко и небрежно, не сумели оценить, что это личность и судьба -- трагические.
   И письма третьего периода точно и ясно отражают эти отношения этих двух когда-то так страстно привязанных друг к другу друзей.
   Одно только имя и в самый последний год жизни Стасова связывало их попрежнему -- это Глинка, это постановка памятника Глинке в Петербурге, на Театральной площади, и смерть сестры Глинки, Л. И. Шестаковой, не дожившей трех недель до этого события, всем им троим одинаково драгоценного. Первое письмо всей переписки Балакирева и Стасова, 1858 г., относится к Глинке, речь идет об издании его произведений, и последние два письма, и Балакирева я Стасова, 1906 г., относятся к Глинке. Ему оба друга остались всегда верны, и только имя Глинки попрежнему сближало и соединяло их в эти годы взаимного охлаждения и отдаления.

Влад. Каренин.

   
   Несколько замечаний:
   1. Почти на всех конвертах Балакирева, тщательно сохранявшихся Стасовым (тогда как при письмах Стасова сохранилась лишь часть), рукою В. В. Стасова карандашами -- черным и цветными -- сделаны заметки о главном содержании письма или обстоятельствах, его вызвавших. Мы их опускаем, так как из текста письма и комментария все это уже видно, и печатание этих заметок явилось бы лишь тавтологией; делаем иногда лишь представлявшиеся нам необходимыми исключения, особенно когда такое указание, сделанное впоследствии, являлось ошибкою памяти Стасова.
   2. Правописание, часто отступавшее в ранние годы у Балакирева от общепринятого, мы не сохраняем в подлинном виде, а ставим, за редкими исключениями, современное, равно как и пунктуацию.
   3. Почти на всех письмах первого периода год проставлен рукою Стасова, как иногда и вся дата; мы ставим эти числа и года в круглые скобки ( ). В прямые скобки [ ] мы ставим дату, если ее совсем не было, " мы имеем возможность определить ее по имеющимся у нас точным данным, а также когда она стояла под письмом, и мы ее ставим в заголовке.

В. К.

   

Г. Киселев.

Переписка Балакирева и Стасова как музыкально-исторический материал.

   Переписка Балакирева и Стасова, изданная частично впервые в 1917 г., мало известна широким кругам читателей по истории музыки, сравнительно мало использована и в исследовательской работе. А между тем именно здесь с наибольшей ясностью и полнотой обрисовывается мировоззрение руководителей "могучей кучки" -- Балакирева и Стасова, с наибольшей определенностью обнаруживается та общественная почва, на которой оно возникло. Этому способствуют принципиальная значительность затрагиваемых в переписке вопросов, а также определенность, с которой высказываются по ним Стасов и Балакирев. В их письмах мы находим н характеризующие реагирования на отдельные факты общественной жизни и отклики на основные общественные движения того времени, а нередко и развернутые высказывания по вопросам, вызывавшим раскол общества на враждебные лагери, вопросам, вокруг которых -- по образному выражению А. В. Луначарского -- "кипела классовая борьба".
   Наряду с общей интеллектуальной активностью в переписке Балакирева и Стасова проявлена большая активность в области мышления о музыке. В этом отношении, как и в отношении принципиальности музыкальных воззрений и симпатий, Балакирев и Стасов стоят на таком уровне, на какой никогда позже не поднимались музыкальные деятели впродолжение всего дальнейшего развития буржуазной музыкальной культуры. Многочисленные высказывания Балакирева и Стасова по вопросам музыки, характеристики и разборы музыкальных произведений, отдельных композиторов представляют большой интерес, а в целом составляют очень ценный материал для уяснения принципиальных основ музыкального мировоззрения руководителей "могучей кучки".
   Письма Балакирева и Стасова говорят более ясно, чем какой-либо другой материал, об источниках художественных воззрений "кучкистов": здесь с наибольшей определенностью выясняется значение произведений Белинского, Чернышевского, Добролюбова, как главного и непосредственного источника.
   Переписка ясно обрисовывает роль Стасова, как проводника, пропагандиста идей и произведений Белинского, Чернышевского, Добролюбова среди кучкистов, и его роль воспитателя, идейного руководителя Балакирева в период 1858--1863 гг.
   Особое значение переписка имеет как биографический материал. То, что дает она для выяснения личности Балакирева (до настоящего времени оставшегося в значительной степени загадкой), представляет едва ли не наиболее ценный материал из всего, чем мы располагаем.
   Широта кругозора Балакирева и в особенности Стасова, их обще-ственная чуткость, значимость роли, которую они сыграли в истории русской музыки, и в то же время их типичность как прогрессивно настроенных интеллигентов эпохи просветительства и первого подъема демократического движения -- все это определяет ценность их переписки не только как музыкально-исторического материала, но и как одного из интереснейших документов эпохи.

-----

   Ко времени начала переписки, 1858 г., Стасов -- уже зрелый, идейно определившийся человек. Представление о его взглядах мы получаем из первых же писем: "Я убедился, что другого нет счастья, как делать то, к чему всякий из нас способен, все равно, будет ли это больш