# Московские компрачикосы

Михаил Матвеевич Стасюлевич

## МОСКОВСКІЕ КОМПРАЧИКОСЫ.


Урокъ "Современной Лѣтописи", прилагаемой къ "Московскимъ Вѣдомостямъ".


Описывая, въ отвѣтъ "Русскому Вѣстнику", въ майской книгѣ маневръ противниковъ вашей школьной реформы, а именно г. Каткова, ех-профессора московскаго университета, и г. Леонтьева, архипрофессора того же университета, мы не могли отказать имъ въ ловкости клоуна, съ которою они перебѣгаютъ изъ "Русскаго Вѣстника" въ "Московскія Вѣдомости" и обратно; но въ маѣ они повели свое искусство дальше, и къ двумъ лошадкамъ литературнаго цирка присоединили третью -- "Современную Лѣтопись". 18-го мая, эти трехжурнальные редакторы выѣхали на третьей лошадкѣ, и помѣстили въ No 18 "Современной Лѣтописи" пасквиль подъ заглавіемъ: "Господинъ Стасюлевичъ и его діалектическіе и иные пріемы". Подъ статьей подписался г. М. (ужъ не Магницкій-ли воскресъ?), вѣроятно, только для того, чтобы всѣ знали, что, когда гг. Катковъ и Леонтьевъ желаютъ помѣстить что-нибудь, доходящее до типа пошлаго и исполненное всякой грязи, то они обращаются въ такомъ случаѣ къ г-ну М.

Весь этотъ пасквиль перевитъ защитою классицизма, которая прерывается или какою-нибудь гнусною клеветою на лицо редактора. "Вѣстника Европы", или намекомъ на его гражданскую неблагонадежность, или наконецъ, любимою, вѣроятно, пѣснью пасквилянта: "ѣдетъ чижикъ въ лодочкѣ; не выпить ли намъ водочки" (въ статьѣ г. М. эта пѣсенка помѣщена in extenso). Пусть г. М. клевещетъ, пусть онъ пьетъ водочку, а мы между тѣмъ займемся отвѣтомъ тѣмъ редакторамъ, которые печатаютъ произведенія его пера, руководимое вышеприведенною пѣсенкой пасквилянта.

Гг. Катковъ и Леонтьевъ -- истинные "компрачикосы" нашего времени. Да простятъ они намъ это сравненіе: въ "Русскомъ Вѣстникѣ" они назвали же редактора "Вѣстника Европа" Джойсомъ, героемъ романа Диккенса, печатаемаго въ "Современной Лѣтописи". Отчего же намъ не заимствовать названіе для нихъ въ новомъ романѣ Виктора Гюго: "L'homme, qui rit" -- а сходство поразительное! Наши московскіе компрачикосы, т. е. дѣтопокупатели, подобно англійскимъ компрачикосамъ XVII ст., бродятъ между насъ съ книгою доктора Конквеста и читаютъ оттуда во всеуслышаніе методъ образованія юношества: Висса fissa usqu% ad aures, genzivis denudatis, masca eris et ridebis semper; т. e.: распоровъ ротъ до ушей (въ настоящемъ случаѣ: латинскими и греческими склоненіями) и обнаживъ десна, получишь, вмѣсто человѣка, маску съ вѣчною улыбкою. Катковско-Леонтьевскій классицизмъ, какъ понимаютъ его авторы, не имѣетъ также другихъ цѣлей, какъ облеченіе всѣхъ физіономій въ классическую маску съ мыслью, которая сохраняетъ этотъ мыслящій видъ даже тогда, когда голова ни о чемъ не мыслитъ. Московскіе компрачикосы хотятъ намъ, конечно, доставить со временемъ хорошій экземпляръ "L'homme qui pense", въ pendant къ роману Виктора Гюго "L'homme qui rit"; но мы уже предупреждены и знаемъ, что бѣдный человѣкъ у Гюго вовсе не смѣется, а человѣкъ фабрики Каткова и Ко вовсе не мыслятъ. Можетъ быть, г. Леонтьевъ будетъ извинять свое издѣліе тѣмъ, чѣмъ, увидимъ ниже, онъ извинилъ г. Иванова, классическаго учителя его лицея, при снабженіи его мѣстомъ профессора и соотвѣтствующимъ жалованьемъ въ московскомъ университетѣ, а именно тѣмъ, что этотъ по скромности не держалъ экзамена на ученую степень и ничего не писалъ. Но г. Леонтьевъ забылъ классическій стихъ римскаго сатирика:


"Scire team nihil est, niai te scire hoc sciât alter!


T. e. твое знаніе -- пуль, если другимъ неизвѣстны твои познанія.

Впрочемъ, наши компрачикосы весьма ошибутся, если предположатъ въ насъ охоту вести съ ними дальнѣйшую полемику о классицизмѣ и реализмѣ, надоѣвшую публикѣ "хуже горькой рѣдьки". Компрачикосы московскіе дополняютъ нынѣ дѣятельность "дѣтопокупателей" дѣятельностью пасквилянтовъ: имъ мало обезобразить будущія поколѣнія, имъ нужно по возможности истреблять все честное и въ современномъ, а для того они обратились къ пасквилю. Вышеупомянутый нами пасквиль имѣетъ мало себѣ подобныхъ въ литературѣ, по крайней наглости и дерзости его сочинителя. Можно думать, что мы возвратились къ эпохѣ Булгарина, который первый изобрѣлъ полемическое средство, а именно, нападать не на мысль, не на журналъ, а на частное лицо редактора; по рецепту Булгарина, гг. Катковъ и Леонтьевъ поставили въ оглавленіи своего пасквиля имя редактора "Вѣстника Европы". Остановимся на этомъ безобразномъ произведеніи сочинителя, пишущаго и распѣвающаго: "ѣдетъ чижикъ въ лодочкѣ" и т. д.

Сочинитель начинаетъ съ указаній, которыя по своему духу напоминаютъ доклады по начальству. Онъ доказываетъ, что "г. Стасюлевичъ, ех-профессоръ спб. университета, какъ извѣстно (?), ведетъ постоянную и самую ожесточенную агитацію (1) противъ той раціональной системы образованія (разумѣй: классической), которое нынѣшнее управленіе народнаго просвѣщенія, къ величайшей его чести, силится замѣнить невообразимый хаосъ, до сего существовавшій въ нашихъ учебныхъ заведеніяхъ, вслѣдствіе колебаній въ основаніяхъ ихъ организаціи {При этомъ онъ дерзко утверждаетъ, что "С.-Петербургскія Вѣдомости", какъ говорятъ, находятся въ личномъ владѣніи у г. Стасюлевича". Эта клевета опровергнута достаточно и въ своемъ мѣстѣ.}. Постоянная "ожесточенная агитація" противъ какого-нибудь вѣдомства запрещена закономъ о печати; никогда главное управленіе по дѣламъ печати не пропустило бы преслѣдовать насъ за нарушеніе закона о печати, дозволяющаго одну критику министерскихъ распоряженій, но мы не получали ни одного замѣчанія по министерству народнаго просвѣщенія. Какое право имѣетъ г. М. усматривать "агитацію", которой не видятъ тѣ, до которыхъ дѣло касается? Критика можетъ быть непріятна, но и это пасквилянтъ могъ узнать только въ томъ случаѣ, если онъ состоитъ, напр., чиновникомъ особыхъ порученій при министерствѣ и беретъ свое жалованье за составленіе пасквилей подобныхъ настоящему. Но пасквилянтъ, по своей привычкѣ, самъ не замѣтилъ, что онъ написалъ тутъ же пасквиль и на министерство: министерство имѣетъ всю власть для проведенія той или другой системы, а онъ насъ извѣщаетъ, что нынѣшнее министерство "силится". Что это: насмѣшка, дли привычка пасквилянта выражаться неприлично.

Затѣмъ сочинитель переходить къ разбору оружія, которымъ воюетъ "передовой" редакторъ Вѣстника Европы".

На этотъ разъ г. М., не довольствуясь указаніемъ на всю грязь, помѣщенную по поводу такого же вопроса въ "Москов. Вѣд." и "Русскомъ Вѣстникѣ", черпаетъ широкою рукою изъ другого пасквиля, помѣщеннаго въ томъ журналѣ, который сдѣлался извѣстенъ въ Петербургѣ по крайнему безпристрастію этого органа: а именно, этотъ органъ печатаетъ въ акростихахъ и прозѣ пасквили какъ на самого себя, такъ и на другихъ. Пасквиль, помѣщенный въ этомъ журналѣ на насъ носилъ заглавіе: "Юбилей С. Петербургскаго университета и Вѣстникъ Европы". По мнѣнію г. М., этотъ пасквиль "изобличалъ до-нага ту степень добросовѣстности, съ какою г. Стасюлевичъ нашелъ возможнымъ отнестись въ своемъ изданіи къ учрежденію, къ коему онъ нѣкогда принадлежалъ, а нынѣ не принадлежитъ, по независящимъ отъ него обстоятельствамъ". Послѣдняя клевета столь нагла и безстыдна, что достаточно назвать ее только по имени: г. М. забываетъ, что есть живые люди, которые могутъ ему сказать прямо въ лицо: вы лжете 1

У своего союзника московскій сочинитель заимствуетъ "совѣтъ г. Стасюлевичу оставитъ путъ доносовъ общественному мнѣнію, которые насколько не лучше другихъ доносовъ". Мы не имѣемъ понятія объ этихъ другихъ доносахъ, и потому не можемъ быть компетентными судьями, что лучше: доносы ли общественному мнѣнію, или тѣ другіе доносы. Предоставляемъ рѣшить этотъ вопросъ автору статейки, помѣщенной въ томъ "безпристрастномъ" журналѣ, совокупно съ г. М.; если имъ близко знакомы упоминаемые ими оба рода доносовъ, то они должны знать, который изъ нихъ лучше. Если же нашъ пасквилянтъ, какъ онъ говоритъ дальше, не понимаетъ, "какъ можетъ вязаться понятіе, заключающееся въ выраженіи доносъ, съ понятіемъ о печатномъ словѣ", и упрекаетъ даже своего клеврета въ томъ, что онъ "обмолвился", назвавъ дѣятельность редакціи "Вѣстника Европы" -- доносомъ общественному мнѣнію; то для просвѣщенія г. М. мы можемъ ему рекомендовать подписаться на "Русскій Вѣстникъ" и "Московскія Вѣдомости" или, наконецъ, внимательнѣе прочесть свою статью въ No 18 "Современной Лѣтописи", и тогда онъ все пойметъ.

"Вѣстникъ Европы" не старался унижать с.-петербургскій университетъ, сознавая ясно, что унизить учрежденіе могутъ одни его собственные же органы. Если "Вѣстникъ Европы" дѣлаетъ доносы общественному мнѣнію, какъ свидѣтельствуютъ о томъ сами его противники, то лучшей похвалы ему и нельзя было сказать: никакое кумовство, ни другія соображенія, не вынуждаютъ его скрывать то, что направлено къ униженію учрежденія. Мы понимаемъ удобство нѣкоторыхъ, чтобы "все было шито и крыто"; но наша обязанность расшить и раскрыть, и гробъ называть гробомъ, хотя бы онъ былъ и "позолоченъ".

"Я -- говоритъ г. М.-- одна изъ тѣхъ мелкихъ единицъ, изъ которыхъ составляется болѣе или менѣе тяжеловѣсная сумма общественнаго мнѣнія". Можно ли нанести общественному мнѣнію большее оскорбленіе, какое дѣлаетъ г. М., предполагая, что оно есть сумма пасквилянтовъ, выполняющихъ различныя порученія. Не для борьбы съ пасквилями предназначается журнальная дѣятельность, и если мы теперь ъряемъ время сами и покушаемся на досугъ нашихъ читателей, то только потому, что "добрая слава лежитъ, а худая бѣжитъ", и узду на такихъ бѣгунчиковъ, какъ г. М., наложить необходимо, каковы бы порученія ему ни дѣлались, и на чью пріятную ему, улыбку онъ ни разсчитывалъ бы, вооружаясь пасквилемъ.

Назвавъ дѣятельность бывшаго профессора Стасюлевича "ораторскимъ канканомъ", хотя всего вѣроятнѣе, что канканъ, и не ораторскій, а самый непосредственный, былъ однимъ изъ подвиговъ самого г. М., онъ переходитъ къ дѣятельности того же профессора, какъ члена ученаго комитета министерства народнаго просвѣщенія до 1866 года. При этомъ онъ подогрѣваетъ давно опровергнутую клевету относительно того, что г. Стасюлевичъ пропустилъ учебникъ г. Овсянникова, написанный будто бы à la Воссасіо, и учебникъ Даніеля, гдѣ будто бы Польша вводится въ границы 1772 года. Никакой Боккачіо не сравнится съ самимъ г. М. въ безстыдствѣ, если послѣдній рѣшается вновь опираться на клевету, давно опровергнутую. Но г-ну М. нужно было этими ссылками сказать вовсе не то, что онъ говорить; онъ очень хорошо знаетъ, что въ учебникѣ Даніеля нѣтъ и тѣни того, что онъ утверждаетъ, но ему нужно сказать, что именно г. Стасюлевичъ (обратите, молъ, вниманіе на конецъ фамиліи) вводитъ Польшу въ предѣлы 1772 года.

Наконецъ, г-ну М. необходимо объяснять, почему г. Стасюлевичъ возстаетъ противъ классицизма. Тутъ нашъ герой превзошелъ самого себя, и превратился въ гимназиста. По его соображенію, "г. Стасюлевичъ припоминаетъ себѣ также свои неудачи на полѣ классицизма". Какія же неудачи? Онъ, видите, въ своей диссертаціи утверждаетъ, что олимпіада имѣетъ 5 лѣтъ, а не 4 года, и противное ему указали Пропилеи г. Леонтьева. Неужели нужно кончить курсъ въ университетѣ, чтобы основательно знать, сколько годовъ заключаетъ въ себѣ олимпіада? Да наконецъ, во всемъ этомъ было бы удивительно не то, что г. Стасюлевичъ не имѣлъ понятія, кончивъ курсъ въ университетѣ, объ олимпіадѣ, а то, что историко-филологическій факультетъ, разсматривающій диссертаціи въ рукописи, могъ пропустить какую-нибудь дичь, да еще послѣ диспута удостоить автора ученой степени. Гораздо бы лучше сдѣлалъ г. М., еслибы онъ намъ повѣствовалъ, какъ одинъ новопоставленный профессоръ исторіи въ московскомъ университетѣ написалъ краснорѣчивое изслѣдованіе о днѣ мараѳонскаго сраженія, и вычислилъ этотъ день по старому и по новому стилю.

Но г-ну М. показалось самому, что злоба г. Стасюлевича на классицизмъ, даже еслибы онъ и въ самомъ дѣлѣ ошибся, вмѣстѣ съ историко-филологическимъ факультетомъ, относительно олимпіады, не могла же основываться на одномъ этомъ. А потому вотъ и другая причина! Г. Стасюлевичъ не можетъ простить московскимъ компрачикосамъ того безкорыстія и безвозвратныхъ (!) пожертвованій деньгами и тяжкаго труда (печатать пасквили?), съ которымъ они основали лицей. "Позорно-грошевыми цѣлями, восклицаетъ г. М., онъ хочетъ истолковать болѣе, чѣмъ понятное желаніе гг. Каткова и Леонтьева достолюбезнымъ и незабвеннымъ въ Россіи именемъ Царственнаго Юноши, котораго кратковременная жизнь вся принадлежитъ порѣ приготовленія къ высокому служенію Россіи,-- осѣнить заведеніе" и т. д.

Г. Стасюлевичъ имѣетъ болѣе причинъ, чѣмъ гг. Катковъ и Леонтьевъ и какой-нибудь г. М., дорожить именемъ Царственнаго Юноши я не поминать его всуе, и именно быть можетъ потому самому выразилъ только свои опасеніи за будущность лицея, выражавшаго желаніе осѣнить себя его именемъ, не доказавъ ничѣмъ своихъ педагогическихъ заслугъ, ни даже финансовыхъ средствъ. Какъ бы мы ни были противъ лицея, но если этотъ лицей удостоенъ величайшей чести, то мы, естественно, будемъ современемъ обязаны, несмотря ни на какія пожертвованія со стороны казны, поддерживать этотъ лицей, если онъ придетъ въ упадокъ. Александровскій лицей можетъ намъ дать приблизительное понятіе о бюджетѣ лицея г. Каткова; не потому ли г. М. счелъ позволительнымъ, съ цѣлью исказить нашу мысль, сдѣлать фальшивую цитату изъ нашей майской статьи? Вотъ наши слова; "Основатели этого пансіона, прежде нежели доказали свою состоятельность и заслуги будущаго заведенія, должны были искать самой высокой чести, которой удостоился Царскосельскій лицей, послѣ многихъ лѣтъ своего существованія, а именно названіе лицея Цесаревича Николая Александровича." Г. М. цитуетъ наши слова такъ: "основатели его, прежде нежели доказали свою состоятельность и заслуги будущаго заведенія, должны были искать высокой чести носить названіе" и т. д. Все, показанное у насъ курсивомъ, выпустилъ г. М., и понимаете ли, для чего? Ему нужно было дать почувствовать, что будто бы г. Стасюлевичъ не понимаетъ желанія г. Каткова назвать лицей именемъ Цесаревича; дѣйствительно, за пропускомъ того мѣста, оно такъ и выходитъ. Оказывается, что этотъ Стасюлевичъ мелкій либералъ и человѣкъ вреднаго образа мыслей. Вотъ оно что! Но въ сущности оказывается, что г. М. занимается фальшью. Желаніе г. Каткова всякому понятно, но дѣло идетъ не о желаніи г. Каткова, а о сравненіи царскосельскаго лицея съ его лицеемъ. А еще г. М. прикидывается въ началѣ своего пасквиля непонимающимъ, какъ можетъ вязаться понятіе, заключающееся въ выраженіи "доносъ", съ понятіемъ о печатномъ словѣ. Понимаетъ ли это г. М. теперь?!

Въ заключеніе своего пасквиля, г. М. цитуетъ изъ той же май ской книги нашего журнала статью г. В.: "Спеціальное образованіе въ Россіи", гдѣ говорится между прочимъ: "У насъ совершенно не въ обычаѣ то, что у французовъ называютъ de fortes études..."

"Осмѣлюсь -- восклицаетъ г. М. по этому случаю, предложить ученому редактору "Вѣстника Европы" небольшой рядъ вопросовъ: что именно понимаютъ французы подъ выраженіемъ: des études fortes?" Отвѣчаемъ: Г-нъ М.! французы подъ этимъ выраженіемъ не разумѣютъ ни малѣйше ежедневнаго упражненія, съ раздираніемъ рта до ушей, въ склоненіяхъ и спряженіяхъ латинскихъ и греческихъ. Въ Политехнической школѣ въ Парижѣ, какъ и въ Сорбоннѣ, воспитанники этой школы, не будучи классиками, имѣютъ одинаковое притязаніе на des études fortes. А г. М. полагаетъ, что подъ "крѣпкимъ ученіемъ" разумѣется зубреніе латинской и греческой грамматики Онъ очень ошибается, и мы нѣсколько разъ приводили слова Французскаго министра народнаго просвѣщенія Дюрюи: въ наше время, говорилъ онъ недавно, горе тѣмъ народамъ, которые останутся позади другихъ въ положительныхъ знаніяхъ! Кто же изъ насъ, мы или г. Катковъ и Ко заботится, "чтобы серьезный уровень образованія никогда не под' вимался въ любезномъ отечествѣ" -- этимъ вопросомъ, обращеннымъ къ намъ заключаетъ г. М. свой пресловутый пасквиль? Судя по словамъ г. Дюрюи, это не мы!

Sapienti sat! и можно было бы ограничиться сказаннымъ нами, если бы сегодня мы не встрѣтили въ здѣшнихъ газетахъ любопытную корреспонденцію изъ Москвы, которая обнаруживаетъ все благодѣтельное вліяніе московскихъ компрачикосовъ даже на самый университетъ.

Изъ Москвы пишутъ въ "С.-Петербургскія Вѣдомости" отъ 18 мая: "Московскій университетъ все болѣе и болѣе запутывается въ паутинѣ, которою обвиваетъ его какая-то закулисная интрига. На дняхъ всѣ истинные друзья университета были поражены извѣстіемъ что С. М. Соловьевъ, деканъ историко-филологическаго факультета, нашелся вынужденнымъ отказаться отъ деканства до окончанія срока. Онъ занималъ эту должность въ теченіе 14-ти лѣтъ съ самой смерти Грановскаго, и въ это продолжительное время, своею гуманностью и безпристрастіемъ въ отправленіи своей должности, снискалъ даже уваженіе тѣхъ людей, которые не были къ нему расположены. Имя С. М. Соловьева безспорно самое громкое и почетное въ московскомъ университетѣ, и если онъ считаетъ невозможнымъ для себя стоять во главѣ факультета, которому онъ служилъ лучшимъ украшеніемъ, то это очень дурной признакъ для состоянія московскаго университета.

"Въ послѣднее время совѣтомъ университета постоянно нарушаются не только права отдѣльныхъ лицъ, но и цѣлаго факультета, какъ скоро это нужно для чьихъ либо интересовъ. Въ вашей газетѣ было въ свое время заявлено, что совѣтъ забаллотировалъ профессора всеобщей исторіи г. Герье, предложеннаго факультетомъ въ экстраординарные профессору. Читатели вашей газеты помнятъ также случившуюся недавно исторію съ г. Куторгой. Этотъ профессоръ петербургскаго университета пожелалъ перейти въ Москву, чтобъ занять каѳедру всеобщей исторіи, для приготовленія къ которой г. Герье былъ отправленъ университетомъ за границу, и которую онъ по возвращеніи оттуда занималъ въ теченіе 4-хъ лѣтъ. Историко-филологическій факультетъ, желая сохранить своего прежняго преподавателя, забаллотировалъ г. Куторгу. Въ совѣтѣ профессоръ Куторга также былъ забаллотированъ, ибо не получилъ необходимыхъ двухъ третей голосовъ; но, не смотря на это, совѣтъ, по предложенію г. Леонтьева, ходатайствовалъ объ утвержденіи его на основаніи будущаго закона о баллотированіи профессоровъ простымъ большинствомъ. Еще до полученія отвѣта отъ министерства, совѣтъ устроилъ вторичные выборы для г. Куторги, и носятся слухи, что профессоръ Куторга на дняхъ будетъ баллотироваться въ третій разъ. Послѣднее дѣло, послужившее поводомъ къ отставкѣ С. М. Соловьева, еще страннѣе. На дняхъ профессоръ Леонтьевъ, одинъ изъ издателей "Московскихъ Вѣдомостей" и содержателей классическаго лицея, предложилъ въ совѣтѣ кандидата Иванова, состоящаго доцентомъ латинскаго языка въ университетѣ и преподавателемъ въ лицеѣ, въ исправляющіе должность экстраординарнаго профессора. Это предложеніе было вдвойнѣ беззаконно. Во-первыхъ, новый уставъ не допускаетъ повышеній профессоровъ безъ надлежащей степени. Г. Ивановъ не написалъ ни одной диссертаціи, а экстраординарный профессоръ долженъ быть по уставу докторомъ; исправляющимъ же должность новый уставъ не признаетъ. Во-вторыхъ, предложеніе г. Леонтьева было сдѣлано безъ вѣдома и согласія факультета. Несмотря на это, совѣтъ принялъ предложеніе и поставилъ на очередь баллотировку г. Иванова.

"Чрезвычайно забавно объясненіе, которымъ г. Леонтьевъ оправдывалъ свое противузаконное предложеніе. Онъ заявилъ, что г. Ивановъ не написалъ до-сихъ поръ ни одной диссертаціи по крайней добросовѣстности. Мы представляемъ себѣ, съ какимъ сочувствіемъ были встрѣчены эти слова тѣми членами совѣта, которые, подобно г. Иванову, обременены крайней добросовѣстностью и потому лишили русскую публику столькихъ интересныхъ сочиненій. Но не совсѣмъ ловко, по нашему мнѣнію, будетъ при баллотировкѣ г. Иванова положеніе тѣхъ профессоровъ, которые получили свои должности естественнымъ путемъ; ибо имъ придется награждать своего товарища за добродѣтель, которой они лишены, и они должны будутъ устыдиться того, что огорчали русскую публику своими диссертаціями и сочиненіями. Намъ становится теперь совершенно понятнымъ, почему такъ безплодна латинская каѳедра въ Москвѣ, несмотря на близкое сосѣдство съ очагомъ классицизма. Русская публика, узнавъ истинные мотивы, почему какъ самъ г. Леонтьевъ, такъ и его помощникъ, воздерживаются отъ всякихъ литературныхъ трудовъ по своему предмету, уже не будетъ болѣе удивляться этой безплодности.

"Вамъ понятно также, почему содержатель лицея счелъ себя въ правѣ вознаградить одного изъ своихъ преподавателей повышеніемъ въ университетѣ. Вѣдь самъ г. Леонтьевъ получилъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ докторство и ординарную профессуру вовсе не за какое-либо сочиненіе по латинскому языку, а въ награду за его патріотическую дѣятельность. Многіе изъ москвичей полагали тогда, что университетъ, ради такого необыкновеннаго случая, создастъ и новую ученую степень: "докторство передовыхъ статей" или "двойной бухгалтеріи", но потомъ оказалось, что сотрудничествомъ въ "Московскихъ Вѣдомостяхъ" можно добывать себѣ степень доктора римской словесности также удобно, какъ и писаніемъ латинскихъ сочиненій...

"Вопросъ, впрочемъ, слишкомъ серьезенъ, чтобъ имъ шутить. Въ московскомъ университетѣ полторы тысячи студентовъ и образованіе и развитіе ихъ въ значительной степени зависятъ отъ духа, господствующаго между профессорами. Московскій университетъ находитъ, сравнительно съ другими, въ худшемъ положеніи; въ немъ есть наростъ, который портитъ здоровые соки и даетъ имъ ложное направленіе. Одинъ изъ его членовъ пользуется чрезмѣрною силой, потому что въ его рукахъ находится самое опасное орудіе нашего времени газета; помимо этого случайнаго явленія, есть причины зла, которях коренятся въ отсутствіи гласности.

"Перебирая миролюбивые протоколы, печатающіеся въ университетскихъ извѣстіяхъ, никакъ нельзя вообразить, что въ совѣтѣ происходятъ драмы. Можетъ быть, при существованіи большей гласности, поискуснѣе бы пряталась рука, высовывающаяся иногда неосторожно изъ-за университетскихъ кулисъ. Можетъ быть, въ этомъ случаѣ, лица, прославившіяся нѣкогда своимъ пристрастіемъ къ англійской конституціи и англійскому самоуправленію, правда, нѣсколько искупившія потомъ свою вину, постыдились бы быть виновниками беззаконныхъ предложеній и нарушеній чужаго права".

Прочитавъ такую исповѣдь человѣка, очевидно, близкаго къ мѣсту описываемыхъ имъ событій, невольно воскликнешь: Quousque tandem, compracicosi mosquenses!?


А.


"Вѣстникъ Европы", No 6, 1869