Старицкий Михаил Петрович
Зарница

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Рассказ из невозвратного прошлого
    (Из эпохи 70-х годов)

  
  
  
  
    Михаил Петрович Старицкий
  
  
  
  

Зарница

   Рассказ из невозвратного прошлого
   (Из эпохи 70-х годов)
  
   Оригинал здесь: Книжные полки Лукьяна Поворотова.
  
   Ценой жестокой искупила
   Она сомнения свои...
   Лермонтов
  
   В небольшой полукрестьянской светлице было невыносимо парно и жарко. Яркий
  огонь в варистой, простой печи с широкими сводами шумно и весело пылал; у печи
  суетилась молодая женщина в очипке, повязанном темным платком, и в мещанской
  кофте. Молодица то подбрасывала в огонь толстые прутья, разламывая их ловко
  о колено, то забегала взглянуть на тесто, что всходило в макитре под кожухом,
  то подбегала к столу, на котором красовались и крашеные яйца, и масло,
  и ощипанная желтая курица, и оскобленный белый поросенок.
   Несмотря на полдень, смотревший через четыре маленьких окна светло и весело
  в хату, красноватые пятна от огня дрожали на полу и бегали по ближайшей стене,
  вспыхивая ярким блеском на рогаче и ухвате; когда же молодица наклонялась
  к очагу, то желтый платок загорался на ней чистым золотом, а раскрасневшееся
  молодое лицо светилось жизнерадостно.
   У ее ног вертелся лет пяти хлопчик в одной белой рубашке, подпоясанный
  красной тесемочкой; черные шустрые глазенки его сверкали любопытством
  и радостью, прехорошенькое личико, выпачканное в жир и сажу, горело здоровым
  детским румянцем. Мальчуган совался во все углы, все трогал своими ручонками.
  Молодица грозила своему сынку пальцем и ласково покрикивала на него.
   У окна, близ лежанки, на топчане, на высоко намощенных подушках, лежала
  молодая женщина, изможденная вконец тяжелым недугом; тощее ее тело было покрыто
  белым рядном, высохшие руки бессильно были закинуты за голову; из-под тонких
  пальцев выбивались целые волны черных волос, обрамляя темным овалом прозрачно-
  бледное, почти сквозящее на свету лицо с явной печатью интеллигентности.
  Красивые, строго очерченные черты его хранили следы не только физических
  страданий, но и душевных невзгод. По черным кругам под глазами, по запекшимся
  губам видно было, что больную снедает какой-то внутренний жар. Воспаленными
  глазами она смотрела в открытое возле нее окно и, видимо, наслаждалась
  ароматным дыханьем весны, щекотавшим живительной свежестью ее надорванную
  грудь.
   А весна уже царила в роскошном венчальном наряде.
   У самого окна, словно укрытая пушистыми комками снега, серебрилась цветущая
  вишня; несколько нежных лепестков занес ветерок на подоконник и на голову
  больной. За вишней дальше, внизу огорода, зеленела яркой зеленью распустившаяся
  верба, увешанная золотыми сережками, за ней вырезывался на ясной лазури неба
  пирамидальный тополь, весь унизанный красно-коричневыми листиками, а дальше,
  дальше за огородом синела полоска широкой, многоводной реки. В мглистой дали,
  заворачиваясь влево дугой, она яснела уже металлическим зеркалом, подернутым
  дымкой тумана; из-за нее подымались легкими очертаниями сизые с пестрыми
  пятнами горы, на верхней линии которых словно висел в воздухе и сверкал
  серебристыми куполами грациозный контур пятиглавой церкви стиля ренессанс.
  Издали доносился шум суетливой жизни и протяжный звон одиноких колоколов. Под
  окном чирикали веселые воробьи, сизые ласточки мелькали в воздухе быстро
  и взмывали у окошка крылом; в кудрявых кустах шныряли суетливые куры
  и сбегались взапуски на призывный крик петуха...
   Больная отвела тоскливый взор от чарующей дали, пытливо взглянула на синее
  безответное небо и, глубоко вздохнув, закрыла свои усталые очи.
   - Эй, сядь мне, не путайся под ногами! - крикнула молодица. - Смотри,
  Гриць, не серди мамы, а то вместо червоного яичка прикатится к тебе березовая
  каша!
   - Я не хочу березовой каши, ты мне, мама, молочной свари! - подбежал Гриць
  к молодице и закутал в ее сподницу свою головку.
   - Ишь, что выдумал в пост! Прочь, балованный, чуть не опрокинула горшка
  с кипятком, ступай играть во двор, не мешай тут, а то, помяни мое слово, не
  понюхаешь завтра ни поросятины, ни пасхи!
   - Мне не хочется... - плаксиво наморщился Гриць. Я буду тихо... Ей-богу,
  тихо...
   Больная открыла глаза и поманила слабым голосом хлопчика:
   - Ко мне, голубчик!
   Гриць подбежал и припал всклокоченной головой к подушке.
   Больная начала его гладить сухой и горячей рукой.
   - Вот, Гриць, сегодня святая великодная суббота... - заговорила она слабым
  голосом, прерывая мучительной задышкой свою речь, - а завтра... рано, рано...
  воскреснет Христос и всем, всем людям принесет... и счастье, и радость... и нас
  с тобой не забудет: тебе принесет он и пасху, и красные яички, и всякие ласощи,
  а мне пришлет мою донечку, дорогую мою Лесечку.
   - А какая она? - заинтересовался Гриць.
   - Немножко выше тебя... беленькая, хорошенькая, с каштановыми волосиками...
  с карими глазками... с серебряным голоском... Ты полюбишь ее... вы будете
  вместе играть, яички катать, взапуски бегать...
   - А она не пришибет меня?
   - Нет, она добрая, ласковая, - успокаивала Гриця тоскующая мать, но и от
  мысли о своей нежно любимой дочурке глаза ее уже загорались счастьем.
   - А ведь правда, вот-вот должна приехать ваша Леся, Анна Павловна, -
  заметила и молодица, сажая в печь тесто.
   - Да, да, я ее жду и не дождусь, - улыбнулось с подушек бледно-желтое
  личико, облокотившись на руку. - И кажется мне, что сейчас вот она радостно
  отворит дверь... А то вновь защемит такая тоска, что ее не увижу...
   - Полно, голубушка, - звякнула молодица заслонкой, закрывая печь. - К чему
  такие мысли? Даст бог, поправитесь!.. Вот весна только устоится, и сейчас же
  поправитесь, как и в прошлом году...
   - Эх, в прошлом году не та я была, - глубоко вздохнула больная, упавши
  вновь на подушку и сжимая костлявой рукой запавшую грудь, - в прошлом году еще
  много у меня было жизни... хоть и побитой, потоптанной лихими людьми, да все
  еще не потухшей, а теперь подправила меня вон та обитель...
   - И не вспоминайте, серденько! - смахнула с ресниц слезу молодица. - Знаю,
  знаю... Будь они... прости господи! Все по наговору, все за напраслину... вот и
  выявилось же, вышли вы оттуда, как и вошли - чистой голубкой...
   - Только без крыльев... - глухо простонала больная и попросила воды.
   Молодица всплеснула жестяную кружку, набрала из ведра свежей воды и подала
  Анне Павловне.
   А Гриць между тем нашел на лежанке в миске вареники с капустой и начал
  уплетать их втихомолку.
   - Если б не дед ваш... - глотая с паузами воду и ежась от какой-то
  внутренней боли, продолжала страдалица, - если бы не он приютил... то куда бы
  мне... такой... одно разве, под тыном пропадать...
   - Не думайте об этом... цур йому, - поставила молодица кружку на окно, -
  что с воза упало, то пропало, а вот лучше о живом подумаем... бог милостив...
   - Да я ни на кого не ропщу... Если претерпела, то, значит, это было
  нужно... значит, и моя слеза потребовалась для общего блага... Ох, много слез
  прольется, но... это благо все-таки придет.
   - Господь с ними, и со слезами, и с горем! - махнула рукой молодица. -
  Теперь не такие дни, теперь радоваться нужно и веселиться... Вот поговорим
  лучше о вашей донечке.
   - Да, о донечке, о моей радости, о единой утехе! - заволновалась больная. -
  Вот письмо от нее... я выучила наизусть... Пишет, родненькая, что мама меня
  простила и ждет к себе в деревню... - и больная дрожащей рукой достала из-под
  подушки письмо и начала его целовать да прижимать к сердцу.
   - Слава богу, слава богу, там наверно поправитесь, а то на родную, на
  единую доню да гневаться матери, и за что?
   - Было за что... мама ведь по-своему думает, а дочка по-своему... Ну,
  теперь уже простила... и Лесю взяла, как мне приключилась беда... приютила,
  и вот на великодные святки шлет ко мне похристосоваться и за себя, и за нее...
  обменяться писанками, а потом вместе с донькой к ней, к своему родному
  гнезду... Свое ведь гнездо, Оксаночко, хоть бы гвоздями было выстлано...
  а мягче чужого пуха... Ах, моя родненькая как мне хочется под свою кровлю! Как
  мне... - больная не смогла окончить фразы. Долгая взволнованная речь истощила
  последний остаток догорающих сил и сжала спазмами грудь.
   - Дышать тяжело... к окну... - прошептала она, закатывая глаза.
   Оксана с испугом бросилась к ней, подняла ее на своих мощных руках, словно
  перышко, и приблизила, придерживав за спину, к открытому окну.
   Жадно, раскрывши широко воспаленные уста и подымая с напряжением грудь,
  ловила больная живительный воздух. Через несколько минут она начала ровнее
  дышать, в побледневших зрачках снова появился слабый луч света, на желтых щеках
  выступили два ярких пятна.
   - Устала... положите... капель! - пошевелила бесцветными губами больная.
   Оксана уложила ее вновь на постель, поправила подушки, рядно, дала капель.
   - Только не говорите больше, вы еще слабенькие, лучше бы заснули, набрались
  сил, а то, почитай, неделю не спите.
   Больная грустно улыбнулась, пожала плечами и показала мимикой, что ей бы
  только похристосоваться с донечкой, увидеть ее, а там - воля божья.
   - И увидите, и приласкаете, и не наглядитесь...
   В это время в открытое окно влетела изумрудная мушка, а за ней в погоню
  ласточка; сделав круга два под потолком в хате, она изумилась, что попала
  в такую темную клетку, и со страху присела на изголовье больной.
   Гриць первый заметил нежданную гостью, крикнул: "Ластивка!" - и с вареником
  во рту бросился к ней.
   - Стой, не тронь! - остановила его жестом Оксана. - Это благодать божья,
  а ты хочешь вспугнуть... Видите ли, хворенькая моя, ласточка вас навестила, -
  это ведь она вам несет радостную весть. Вот побей меня бог, если сегодня же не
  прилетит к вам такое счастье, какого вы и не ожидаете!
   - Благовестница! - вскинула на птичку глазами больная и снова их закрыла
  в истоме.
   А ласточка чирикнула что-то приветливо, вспорхнула и улетела в открытое
  окно.
   Оксана, приметив ровное дыхание у больной, отошла на цыпочках от ее
  постели, надела на Гриця шапку и свитку и шепотом выпроводила его за дверь.
   - Налопался уже, так и поди погуляй по двору, да не бегай мне в хату: тетя
  заснула, и тесто может в печи маком сесть.
   Вырядив Гриця, она положила в продолговатую рынку поросенка и курицу,
  смазала их маслом и поставила тоже в печь, а сама умылась и начала уже по-
  праздничному одеваться... Да и было пора: солнце, обойдя большую половину неба,
  начало уже клониться к закату.
  
   Анна Павловна была дочерью зажиточной дворянской семьи, принадлежавшей
  к старым малорусским родам Свичек; родители ее необычайно кичились своей
  фамилией.
   Анеточка родилась в начале пятидесятых годов, чрез пять лет после появления
  на свет божий первородного братца ее Пьера, и закончила собой продолжение
  славного рода. Первые годы ее прошли в родном селе Жовнине, в просторных,
  светлых комнатах старинного помещичьего дома, под тенистыми липами роскошного
  парка, на золотом песке игривой речки Сулы.
   Нежная заботливость и ласки родителей, - особенно отца, - любовь всех
  окружающих, улыбающийся рассвет ее дней - все это клало на ее детскую душу
  светлые блики и наполняло головку радужными мечтами.
   Когда Анета со своей maman, институткой Смольного монастыря Катериной
  Степановной, прошла и поглотила всю мудрость из "Education Maternélle", то для
  восполнения образования дворянской дочери была приглашена гувернантка с музыкой
  m-lle Adéle.
   Сначала Анета дичилась своей новой наставницы, не хотела с ней заниматься,
  но потом вскоре заметила, что m-lle Adéle очень покладиста и что с ней
  заниматься гораздо легче, чем с maman.
   Вскоре, впрочем, старики решились для воспитания детей переехать в К.
  Тоскливо прощалась Анета со своим дорогим, родным гнездышком; но вскоре шумная
  городская жизнь, полная новых впечатлений, заглушила ее сердечную пустоту
  и тоску. В городе Екатерина Степановна отдала дочь в гимназию, а репетиторами,
  вместо гувернантки, приглашены были студенты.
   И вот у Анеты, предоставленной почти самой себе, под влиянием молодых
  горячих умов начали складываться мировоззрения и стал формироваться характер.
   Между студентами-преподавателями нашелся один из малорусских народников,
  некто Ткаченко, и, подметив у своей ученицы врожденные симпатии ко всему
  сельскому, простонародному - языку, песне, поэзии, - начал приносить Гале - как
  она теперь просила себя называть - разные книжки на малорусском языке.
  С искренним восторгом читала она всю эту беллетристику, заучивала наизусть
  лучшие стихи Шевченко и других современных поэтов. Для укрепления интереса
  к родной словесности студент подбивал Галю писать и саму на малорусском языке
  или переводить, но Галя чувствовала, что для успешных литературных работ ей
  недостает знаний и широкого умственного развития. Тут-то впервые и заронилось в
  ее душу желание продолжать учение дальше гимназии, на женских курсах. Молодежь
  одобряла и поддерживала в ней эту мысль, но маменька вооружилась страшно против
  "хохлацких тенденций" и против курсов. Она серьезно грозила отречься от дочери,
  если той вздумается когда-либо поступить в толпу "стриженых девок".
   Страшно возмущали Галю мнения матери, поддерживаемые братцем, но она, не
  смея пока возражать на них громко, таила в душе неуклонное решение пойти по
  избранному пути, когда дорастет до своей собственной воли.
   В занятиях, в чтении и в спорах с молодежью, кружок которой все возрастал,
  проходили юные годы Галиного развития.
   Смутно, обрывочно все это наслоялось в ее молодом мозгу и будило к тревогам
  и борьбе ее чуткую душу. Уже иногда ей казалось, что одни литературные труды
  вряд ли удовлетворят ее деятельную, увлекающуюся натуру, уже она мечтала
  о многом... как вдруг неожиданная смерть отца прервала сразу нить ее мечтаний и
  перевернула всю жизнь.
   Похоронивши отца, единственного своего друга, Галя молча переживала тяжелое
  первое горе. Она как-то ушла в себя и занемела... А жизнь вокруг текла своим
  чередом... Брат отправлялся в столицу; ему нужны были деньги, а имение,
  запутанное в долгах, не давало уже почти никаких доходов. Нужно было
  закладывать его в банке, продавать леса... И Екатерина Степановна, для спасения
  последних ресурсов, должна была бросить шумный город и возвратиться в свое
  скучное пепелище. Галя даже обрадовалась этой перемене декораций; ее влекло
  и прежде село, а теперь уединение ей казалось особенно привлекательным...
  И точно, - постаревший, погнувшийся дом и заглохший, одичавший парк приняли ее
  в свои дружеские объятия и навеяли элегическое затишье на душу.
   Освоившись со своей душевной тоской, Галя принялась с новым вниманием
  наблюдать крестьянскую жизнь; познакомилась со многими дивчатами и молодицами,
  расспрашивала о их житье-бытье, вникая в их злобу дня, собирала этнографические
  материалы. Изредка лишь доносились к ней в письмах друзей отголоски
  студенческой жизни, которая начала бурлить и обостряться...
   Несмотря на земельные банки, дела их имения становились все хуже и хуже;
  все выручаемые суммы уплывали в столицу на братца, а недоимки и долги
  возрастали.
   Мать с каждым получением нового требовательного письма от Пьера становилась
  все раздражительнее и злее и срывала свои обиды на неповинной Гале. Эти сцены
  сначала возмущали ее, потом досадовали, а потом просто надоели: ей становилось
  дома скучно, и она с нетерпением ждала своего совершеннолетия.
   Наконец оно настало, и Галя почтительно заявила матери о своем непременном
  желании учиться. Поднялась целая буря и слез, и истерик, и угроз,
  и проклятий... Галя выдержала стойко первый натиск сопротивления, но от своей
  воли не отступила.
   Мать выписала Пьера, и кончилось дело тем, что Галя подписала какие-то
  бумаги, получила три тысячи рублей на руки и сундук тряпок, простилась холодно
  со своими родными, трогательно с селом и отправилась в К.
   Вырвавшись из дому родительского, Галя вздохнула полной грудью
  и почувствовала всю сладость свободы, но вместе с тем и непривычность к ней.
  В силу последнего обстоятельства, она приютилась в К. у давней хорошей
  знакомой, Марьи Ивановны Матковской, отнесшейся к ней родственно.
   Новая покровительница посоветовала ей не ехать в столицу, а остаться пока в
  городе К. и дождаться здесь открытия женских медицинских курсов, о чем слух
  циркулировал уже довольно упорно; этот совет пришелся по сердцу Гале, так как
  она и сама побаивалась столиц. Подготовляясь в элементарных занятиях для
  будущего слушания медицинских наук, Галя решила прослушать пока и акушерские
  курсы. Лихорадочно, страстно принялась она за давно желанную работу; обложилась
  книжками, тетрадками и начала читать, зубрить, бегать на лекции акушерии
  и, наконец, ходить в родильное отделение. Прежних ее воспитателей, друзей из
  серии мирных украинцев, уже в городе не было; один получил где-то место учителя
  гимназии в провинции, а другой место судебного следователя. От новых знакомств
  и сближений Галя уклонилась и держала себя в стороне.
   Занимающиеся в клинике студенты относились вообще к акушеркам несколько
  свысока и фамильярно, а к ней холодно и даже отчасти враждебно, особенно один
  из них, Васюк, как его звали товарищи, оканчивающий курс медик. Остриженный
  низко, с всклокоченной русой бородой, в запачканной блузе, он властно
  распоряжался в своем отделении и давил авторитетом товарищей. На бледном личике
  Гали он останавливал иногда свои серые проницательные глаза и смущал ее
  презрительным взглядом. Галя боялась его, но вместе с тем и питала некоторое
  уважение к его нравственной силе.
   Раз как-то им пришлось работать возле новорожденного ребенка. Васюк был
  видимо не в духе и с раздражением на крикнул:
   - Да держите же, барышня, пуповину!
   - Укажите где, а не кричите, - вспыхнула Галя.
   - Вот где, - еще более раздражался студент, - да не брезгайте, не бойтесь
  загрязнить свои дворянские ручки.
   - Не беспокойтесь, дворянские руки в иных случаях постоят за мужичьи.
   - Будто бы? - прищурился он.
   - Верно! - взглянула и Галя смело ему в глаза.
   - Значит, мы с перцем?
   - Не с перцем, а с щирым сердцем.
   - Любопытно! - загадочно произнес он и отошел к больной.
   С этого времени он иногда перекидывался с Галей то деловым словом, то
  остротой, на которую и она не оставалась никогда в долгу; эта перестрелка
  начинала даже ей нравиться, и когда ей удавалось тонко отпарировать удар, она
  была весьма счастлива.
   - Что вам за охота здесь пачкаться? - задел он как-то ее. - Не барышнянское
  развлечение.
   - Я не для развлечения здесь, а для приобретения знаний, - строго заметила
  Галя.
   - А на кой вам черт такого рода знания?
   - Для возможности быть полезной, не черту, конечно, а людям.
   - То есть чтобы отбивать хлеб у этих голодных? - указал он на акушерок. -
  Истинно дворянское призвание!
   - Простите, но это истинно мужицкая манера бросать оскорбление, не ведая
  обстоятельств! Во-первых, я, быть может, бескорыстно желаю народу служить...
   - Тем сильнейшая конкуренция.
   - Но тем больше дающая доступ для помощи истинно нуждающимся и больным... а
  во-вторых, я могу быть и сама из толпы голодных...
   - А! Из разоренных дворян, лишенных средств на форейтора или на восьмое
  блюдо к жратве, тоскующих об утрате крепостного права...
   - Да, из дворян, конечно, - вспылила она, - а не из чумазых,
  набрасывающихся на нас с завистливой злобой и жаждущих при первой возможности
  поехать в той же карете с форейтором.
   - Ну, нет, - ядовито улыбнулся Васюк, - настоящий чумазый кареты не купит.
   - Совершенно не цивилизованный, репаный - да, зато он сумеет выжать сок из
  своего селянина-собрата получше пана... А цивилизованный непременно заведет
  карету.
   - По каким это законам социологии предполагаете вы, что идеалы
  образованного чумазого должны слиться с идеалами вашей маменьки?
   - Законов социологии я не знаю, но едва ли порядочно затрагивать в споре
  третьих лиц! Вы матери моей не знаете, наконец, я с ней не живу... Я сама по
  себе.
   Васюк саркастически поклонился ей, Галя не обратила на это внимания
  и продолжала с оскорбленным достоинством:
   - Пора бы уже передовым людям, к которым несомненно вы себя причисляете,
  относиться к другим просто, как к людям, без предвзятых ненавистничеств...
   "Гм! Она не без мозгов", - подумал Васюк и начал осматривать больных. Но,
  выходя из клиники, он вдруг небрежно спросил Галю:
   - Где же вы квартируете?
   Галя сообщила свой адрес, и он отошел мирно, пожавши ей крепко, дружески
  руку.
   Галя, возвратясь домой, долго не могла потушить поднятого душевного
  волнения: ее возмущали наглые нападки этого злобного "выскочки", но вместе
  с тем и льстило ее самолюбию то, что она его срезала. Она принялась было за
  записки, но занятия в этот вечер не спорились: все почему-то стоял перед
  глазами этот воинственный Васюк, и ей хотелось доказать ему воочию, что она
  хотя и дворянка, а больше всего способна на всякие лишения и жертвы ради идеи.
   Прошло несколько времени, как вдруг неожиданно, не постучав даже в дверь,
  появился в ее комнате Васюк.
   - Вот я и тут, сердитая барышня, - сказал он весело. Галя смешалась, подала
  как-то неловко руку и бросилась приводить в порядок свой туалет.
   - Чего вы всполошились, барышня? - улыбнулся он, разваливаясь в кресле. - Я
  ведь не паныч, не сумею даже оценить ваших оснащений - я из чумазых,
  чернорабочих.
   - Ишь, все еще злится... - оправившись, присела и Галя.
   - Ничуть, видите - даже пришел. Я люблю и сам называть все настоящими
  именами, а не деликатными псевдонимами: проще и яснее... Курить, конечно,
  можно?
   - Сделайте одолжение, - Галя подвинула спички.
   - А вот бы еще что, - закуривая папиросу, заявил неожиданно Васюк, -
  распорядитесь-ка, барышня, насчет бутылочки пива, мы разопьем ее и поболтаем.
   - Сейчас, сейчас! - засуетилась Галя и послала горничную в пивную. Ей
  понравилась такая товарищеская бесцеремонность.
   С этого времени Васюк начал заходить к Гале довольно часто и принялся за ее
  развитие. На столе у его воспитанницы появились и Спенсер, и Маркс, и "Азбука
  социальных наук".
   Галя читала, читала, но усвоить себе многого не могла, а со многим не могла
  согласиться. Она чувствовала, что в ее голове произошел какой-то сумбур,
  в котором она не могла разобраться: старые вехи мышления были поломаны,
  выброшены из гнезд, а новых никто не давал.
   О всех этих жгучих вопросах она часто спорила с Васюком за полночь. Эти
  споры их сближали невольно. Конечно, он бил ее своей эрудицией и хлесткими
  фразами, но она в душе сознавала, что правда была в стороне, что и Васюк, и она
  бродили вокруг да около и что ей не хватало знаний для уяснения верной дороги.
   Все это подзадоривало ее к новым пытливым стремлениям.
   Раз вечером пришел Васюк к Гале особенно чем-то взволнованный. Не
  поздоровавшись даже, он молча сел и начал курить папироску за папироской,
  уставившись в одну точку. Галя знала, что это случалось с ним, когда на него
  обрушивалась серьезная неприятность или когда настигала беда кого-либо из его
  друзей, а потому не только извинила ему грубость, но даже почувствовала прилив
  симпатии.
   - Чем вы взволнованы? - спросила она его наконец тихим, ласковым голосом. -
  Случилось что-нибудь? - дотронулась она слегка до его руки. - Неприятность
  какая?
   - Коля и Дикий заболели внезапно и взяты в больницу, - сказал он. -
  Простите, Галя, - поднял он свое бледное с сверкающим взглядом лицо, - пошлите
  за водкой, у вас ее, вероятно, нет, так пусть из ближайшего кабачка принесут
  мне косушку... вот деньги!
   - Что вы! Не нужно, не нужно, я распоряжусь! - выскочила Галя в другую
  комнату и чрез минуту возвратилась с графинчиком и рюмкой.
   - У хозяйки нашлась, еще настоянная на чем-то хорошем... хвалила... Вот
  только закуски нужно...
   - Никаких закусок! - остановил Галю жестом Васюк. - Мне просто нужно
  защемить боль, вот как заливают водкой у скота раны.
   Он налил рюмку и сразу ее выпил, а потом, перегодя немного, выпил еще две.
   - Жалко, пропадут хлопцы... - несколько будто спокойнее, но давясь каждым
  словом, начал он снова. - Сильные верой, теплые душой... так и рвались на
  доброе дело и вот заболели! Дикий еще, быть может, выдержит: у того крепкая,
  мужицкая натура, а вот Коля хрупкий, да нежный, да сердечный... куда ему,
  бедному дворянчику!
   - Да, может быть, ничего опасного и нет... и выпустят из больницы... а вы
  все так мрачно...
   - Эх, нет! Знаем мы эти больницы! - махнул он рукой и выпил с ожесточением
  еще одну рюмку. - Они не выпускают легко своих жертв... То вы, незлобивая душа,
  на все привыкли смотреть благодушно, с христианским смирением и верить, что мир
  может обновиться любовью, подвигами отдельных добродетельных лиц... Нет, тысячу
  раз нет! Нужно изменить условия, тогда и вашим добродетелям будет больше места.
  Мир полон гадов и скорпионов, а и друг человечества не может на них смотреть
  без желчи, без злобы, и должен с ними бороться насмерть.
   - Но вы же говорили, что гады эти и скорпионы от миазмов, - кротко
  возразила Галя, - так уничтожьте прежде миазмы, оздоровите воздух, допустите
  больше света, тепла, и гады исчезнут...
   - Да поймите же, невинная голубица, что эта гнилятина, питаясь миазмами,
  сама их размножает, так что одиноким силам с вашим оздоровлением и не
  справиться...
   Он хотел было снова налить себе рюмку, но потом раздумал и отставил
  графинчик:
   - Уберите это, а то я напьюсь и толку никакого не выйдет. Теперь вот
  и в современных, настоящих войнах, этих омерзительных бойнях, побеждает не
  удаль, не мужество, а капитал...
   - А все-таки современные войны по результатам менее губительны, чем прежние
  рукопашные: они по быстроте наносимого вреда хотя более ужасны, но зато
  скоротечны, и этот самый ужас есть лучший стимул для их уничтожения.
   - Черта пухлого! - ударил по столу Васюк кулаком. - Ваша наука прислужится
  еще и создаст такую разрушительную силу, которой одна из воюющих сторон взорвет
  земной шар!
   - Значит, прислужиться вашим! - ядовито заметила Галя. - Но я верю, что
  разумная борьба идет и будет идти в мире за жизнь, а не за смерть...
   - Да, за жизнь, но насмерть! - взглянул строго на Галю Васюк и притих,
  и задумался.
   - Нет, - начал он после длинной паузы более спокойным и глубоко убежденным
  тоном, - я сам не стою за разрушительные теории: они всегда поднимали темную
  силу и понижали общественную свободу... Конечно, бурный поток может увлечь и на
  нежелательный путь; но нашей задачей должна быть тоже, если хотите,
  просветительная деятельность, только направленная исключительно в лагерь
  обиженных и безоружных. Мы только выбираем для достижения блага кратчайшие,
  и хотя рискованные пути, а не блуждаем по окольным дорогам. Мы можем ошибаться
  в ближайших результатах, но не можем ошибаться в стремлениях; нас могут сметать
  со сцены и топтать под ногами, но уничтожить и искалечить нравственно - нет! Мы
  фанатики, пусть и так, но фанатизм есть результат глубокой, неизменчивой веры!
   Васюк встал и отворил окно, очевидно, нуждаясь в струе чистого воздуха.
   - Есть вот и такие благодушные просветители, особенно из ваших, которые
  додумались до следующего абсурда, что для воздействий на ход прогресса нужно
  стремиться стать поближе к рубке судна, а для этого-де нужно пока припрятать
  свои заветные идеалы и поступиться временно даже символом веры, чтобы потом
  уже... и так дальше. Такой синтез принимается всеми охотно - во-первых, потому,
  что он льстит зашкурным интересам, во-вторых, не налагает никакого срока для
  обязанностей и, в-третьих, избавляет от нареканий и угрызений собственной
  совести... а в результате-то выходит, что самые искренно убежденные люди при
  этих компромиссах теряют душевную чистоту, привыкают к грязи и никогда не имеют
  решимости остановить разыгравшийся аппетит, - я уже и не говорю о настоящих
  шулерах убеждений и мошенниках слова....
   Чем более увлекался Васюк, тем речь его становилась плавнее, восторженнее и
  даже подымалась до красноречия; в эти мгновения черты его лица преображались -
  глаза темнели и загорались огнем, бледные, бесцветные щеки покрывались
  румянцем, во всех движениях мускулов пробивалась сила и отвага. Гале,
  находившей его обычно неуклюжим и грубым, он казался в такие минуты даже
  красивым. Она и теперь не хотела своими возражениями прерывать потока его речи,
  а молча лишь любовалась им. А Васюк долго и увлекательно говорил.
   А теплая, нежная ночь смотрела в открытое окно мириадами кротких очей
  и наполняла комнату благоуханием цветущих белых акаций.
   Когда Васюк ушел, было давно уже за полночь, но Галя, несмотря на дневную
  усталость, не могла уснуть и все прислушивалась к трепетанию своего сердца: она
  не могла еще уяснить себе, новый ли прилив неведомого чувства вторгается
  властно в ее сиротливую душу, или это просто неулегшееся волнение мысли. Не
  соглашаясь во многом с Васюком, она находила, что во многом он прав и что
  бурное море заманчивее тихой реки. Широта его задачи и молодецкая удаль
  охватывали ее восторгом.
   Уже при свете бодрого, свежего дня сон на время смежил ее очи, но и он под
  сетью золотисто-розовых лучей утра был полон радужных грез о затерянном людском
  счастье.
   С этого времени чаще и чаще начал заходить к Гале Васюк: и состояние
  больных требовало дружеских услуг, и разные другие осложнения вызывали новые
  хлопоты. Галя незаметно, силой вещей, втягивалась в интересы партии Васюка
  и становилась его помощницей. Теоретические споры уступали место практическим
  нуждам, на которые откликнулась Галя искренно, горячо. К Васюку она совершенно
  привыкла, и их дружеские отношения принимали все более и более сердечный,
  теплый характер. Когда поднятая бурей тревога поулеглась и жгучая опасность для
  больных миновала, то Васюк не только не прекратил хождений к Гале, а даже
  участил их.
   - Вот и опять я к вам, моя барышня, - бывало, весело растворит он к ней
  дверь. - Надоел, должно быть, чертовски!
   - Ничуть, я даже сердилась, что вы запоздали, - ответит просто Галя и даже
  не покраснеет.
   - О! - улыбнется он широко, пожимая в мощных дланях ее нежную ручку. - Да
  этак скоро "барышня" потеряет у меня бранное значение и примет оттенок самой
  нежной ласки!
   - Что же? Я рада: по крайней мере нами не будут браниться.
   - Нет, без шуток, - уже рассаживался он в кресле, - вы хороший человек,
  честный - не гнилье... Вот я и по вашим деликатным вкусам работу принес:
  прочитайте-ка эти книжки да переведите их по-хохлацки или лучше даже
  переделайте подоступнее - это составит для народа здоровую пищу.
   Галя охотно бралась за такие работы и занималась ими с увлечением под
  наблюдением Васюка.
   Эти занятия сближали их еще больше и радовали взаимным обучением. Нередко
  беседы их продолжались за полночь, и Васюк от текущих вопросов переходил
  к своему прошлому: рассказывал Гале про свое раннее беспомощное сиротство, про
  свою безотрадную юность, полную лишений и борьбы за право знания, за право быть
  человеком; описывал ей картины насилий, с которыми ему пришлось познакомиться с
  детства и которые наложили на его характер печать непримиримой злобы ко всяким
  баловням мира. Между прочим он как-то раз ей сообщил, что он женат, что женился
  без любви, без всяких прав на лицо, а лишь ради идеи, чтобы дать преследуемой
  девице права.
   Последнее известие страшно поразило Галю. Не раз до этого задумывалась она
  над своими чувствами к Васюку и не допускала даже и мысли, чтобы он мог для нее
  стать чем иным, как другом; но теперь она в сердце почувствовала какую-то
  неопределенную обиду и боль: или ее поразила неожиданность, или поднялась на
  друга досада за позднюю откровенность, или... кто его разберет, почему иногда в
  сердце девушки после шутливого смеха поднимаются скрытые слезы... Одним словом,
  Галя, браня самое себя за несдержанность, простилась с Васюком сухо, сославшись
  на головную боль, и долго проплакала, бросившись ничком в подушки. Успокоившись
  несколько, она снова проанализировала свои чувства и даже засмеялась,
  подумавши, что ее слезы вызваны были ревностью.
   Вздор! Она любила Васюка лишь как друга, это было ей ясно и неопровержимо;
  но почему известие о его жене причинило ей боль, она объяснить не могла, и эта
  загадка вызывала снова досаду и гнала Галю из душной комнаты в сад, где уже
  стройные лилии готовы были распустить свои серебристые лепестки. Однако
  и ночная прохлада не умерила наплыва бурных мыслей и едких волнений.
   "Правда, - думалось Гале, - его поступок очень красив и возвышен, ведь он
  для блага ближнего пожертвовал своей личной свободой, но вместе с тем это
  рисует и его безразличность: в его сердце, вероятно, нет и инстинктов для
  теплых симпатий, нет и позывов к личному счастью. Да! Он не прав: он должен был
  до дружеских сближений об этом оповестить... Хорошо, что я застрахована, но
  этого могло и не быть!" - и досада не улеглась, а разрасталась еще в какое-то
  нервное раздражение.
   Прошло несколько дней. Васюк не показывался на глаза.
   Сначала Галя была тому рада, находила даже, что это с его стороны в высшей
  мере тактично, она боялась, что неулегшееся волнение помешает ей взять прежний
  простой дружеский тон, и хотела побыть несколько наедине с собой и со своим
  настроением... Но временное волнение улеглось и досада притихла, а Васюк все не
  приходил. Галя начинала уже о нем беспокоиться, не случилось ли снова беды, как
  вдруг, будто угадывая ее тревогу, он неожиданно отворил дверь и молча, подавши
  ей руку, уселся в свое любимое кресло и закурил папиросу.
   Галя смотрела на него с тоской, ожидая потрясающего известия, но Васюк
  долго молчал, а потом каким-то несвойственным ему голосом ошарашил ее следующим
  вопросом:
   - Скажите, как вы насчет попов и обрядов? Пристрастны или свободны от этих
  привычек?
   - Я бы вас просила, - оторопевши и несколько обиженно ответила Галя, - этих
  вопросов не касаться и над этим не трунить: я религиозна и нахожу в этом для
  себя большое утешение.
   - Положим... но не в том дело, - зачастил как-то Васюк, ища спичек. -
  И в религии, как и в жизни... есть более ценные и менее ценные догмы. Как вы
  думаете, последними можно поступиться для высших целей?
   - То есть, - остановила она на нем пристальный, недоумевающий взгляд, -
  следует ли жертвовать менее важным для более важного?
   - Да, именно так, - кивнул он головой.
   - Конечно, ведь я не враг логики; но только в этих вопросах всегда трудно
  решить, что важнее.
   - Да вот, например, - оживился Васюк, - какого вы мнения насчет брака, то
  есть насчет обряда? Ведь во всяком случае это акт юридический, устанавливающий
  известные правовые отношения.
   - Согласна. Но брак - одно из важнейших людских отношений, порождающих
  сложные права и обязанности. У нас они устанавливаются и констатируются
  религиозным таинством, а за границей нотариусом... Но так или иначе, а нельзя
  же оставить вне закона такой факт, от которого зависит судьба третьих лиц.
   - Ерунда! Все это можно оградить и другими мероприятиями... несколько более
  сложными...
   - И более ломкими, - добавила тихо Галя.
   - Поверьте мне, что не в тех или других мероприятиях сила этого
  общественного учреждения, а в нас самих. Крепки мы в слове и своих
  обязанностях - и все будет крепко... Но дело не в том, - закурил он снова
  папиросу, - иногда этот факт становится настолько необходимым в жизни,
  настолько кричащим и вяжущим по рукам и ногам борца, что тот готов бы был для
  его достижения пройтись по всем религиям и обрядам, да если окажется это
  невозможным?..
   - Как невозможным?
   - Да просто: субъект может быть на это лишен прав... так что тогда
  делать? - он облокотился на обе руки и уставился глазами в нее.
   - Если так, то, конечно, отказаться... - смущенно ответила Галя.
   Разговор этот и волновал ее, и тревожил: она вспомнила последнее признание
  Васюка и вспыхнула заревом.
   - Но если этот отказ, это самоотречение выше сил... если он обращает
  человека в тряпку, в негодную подошву, не способную ни на какое дело...
   - Но ведь второе лицо неповинно в этом...
   - Хотя бы и так; но неужели оно могло бы быть настолько жестоким, чтобы
  ради личного, пустого удобства решилось отнять от нуждающегося единственное
  утешение в жизни, единственную поддержку на тернистом пути, единственную среди
  пыток общественных ласку?
   - Не знаю... - все более краснела и чаще дышала Галя. - Тут все зависит от
  убеждений, от сердца, от чувств; если кто беззаветно любит другого, то может
  пожертвовать для него многим...
   - Да, если любит искренно, - вздохнул он глубоко, закрывши ладонью глаза, -
  но какой черт полюбить может нашего брата, бездомного бродягу, бесправного
  сироту, да еще полюбить беззаветно? Проклятые ведь! А между тем я всем своим
  бренным существом теперь сознаю, что самое слово любви, над которым я прежде
  смеялся, имеет страшную силу эмоции, способной поднять энергию в человеке на
  подвиг и убить ее окончательно...
   - Откуда это у вас такое романтическое настроение? - попробовала было
  отшутиться Галя, боясь, что не справится с возрастающим волнением, но шутка
  прозвучала грубо, неловко.
   - Откуда? Вы сами хорошо это знаете! - горьким, укорительным тоном ответил
  Васюк. - Вы даже знаете, в каком отчаянном положении находится ваш друг,
  лишивший сам себя легкомысленно права на легальное счастье. Ведь на жертвы
  способны лишь героини, да и нам ли, общественным отброскам, мечтать о таких
  жертвах? Эх, что и толковать! - встал он и порывисто прошелся несколько раз по
  комнате. - Однако жарко у вас, воздуху мало... - спохватился он, ища свою
  с широчайшими полями шляпу. - Прощайте! - подал он вдруг руку Гале. - Мне от
  всех этих треволнений становится очень дурно...
   - Бедный вы, бедный! - пожалела она его искренно. Васюк не выпускал ее руки
  и непривычно нежным голосом попросил:
   - Проводите меня, ночь чудная - освежиться нужно.
   Они вышли вместе и молча пошли по опустевшим уже улицам. Ночь была светлая,
  благоухающая, но даже на обрыве - над темной рекой, не дышало прохладой.
   - Присядем здесь на скамеечке, - остановил он Галю, - в воздухе чересчур
  душно, вероятно, перед грозой.
   - Да, - ответила она как-то странно, - вдали сверкают зарницы...
   Они замолчали и так просидели довольно долго. Наконец Васюк порывисто взял
  Галю за руку:
   - Нет, не могу больше... - начал он словно не своим голосом, давясь
  словами. - Вся машина к черту пошла... Сердце расшаталось, мозги не реагируют.
  Вы мне стали необходимы, как этот воздух!
   Галя ждала этого слова, и все-таки оно ее поразило; но не чувство радости
  захватило ее дыхание, а скорее чувство страха, смешанного с ядом гордости; она
  молчала и только ниже наклонила голову.
   - Скажите мне, только короче и яснее, - продолжал он, - питаете ли вы ко
  мне чувство привычки, или физиологического родства, или... ну, одним словом...
  вы понимаете... - ему, видимо, трудно было досказать мысль.
   - Не знаю, - ответила она, вся растерявшись, и схватилась руками за виски:
  сердце ее сжималось от усиленного прилива крови, в голове стучало.
   Она этого не знала действительно: до сих пор она еще не испытывала
  настоящего чувства любви; прежнее обожание своего ментора было детской
  вспышкой, а после жизнь не дала материала. К Васюку она сначала чувствовала
  страх и обиду, потом чувство это заменилось некоторой долей уважения к его уму
  и нравственной силе, потом она начала преклоняться перед широтой его задач,
  потом привыкла к нему и сблизилась в спорах, а потом начала опьяняться
  торжеством самолюбия.
   - Нет, не барышнянствуйте, довольно! - встал он и так сжал себе руки, что
  они хрустнули. - Вы должны сказать, имеете ли настолько чувства ко мне, чтобы
  побороть предрассудки... принести жертву для погибающего через вас безумца?
   - Стойте! Этак нельзя, - встала она и пошла частыми шагами, как бы убегая
  от грозящего нападения, - ведь это выше сил... всю жизнь на карту, - торопливо
  говорила она. - Разве так рискуют безумно... сразу... очертя голову?
   - Чего ж вы боитесь? Общественного мнения? - шел он по пятам.
   - Самой себя... жизни... вас... всего окружающего, - шептала она.
   - Значит, вы не любите меня? Мужик вам противен? - почти скрежетал он
  зубами. - Ах, а я-то, я-то!.. - он рванул себя с ожесточением за бороду.
   - Боже мой! Я не хочу причинить вам страданий, но ведь это ужасно! -
  послышалась мольба в ее дрогнувшем голосе.
   - Стойте! - крикнул он хрипло. - Здесь моя квартира... Я хочу попрощаться с
  вами. Пора положить конец этому безумству... пора! Ну, оказался тряпкой,
  неспособным противустоять искушению, так и долой!
   - Что вы, что вы? - остановилась она и раскрыла испуганно глаза, на которых
  блестели уже капли слез.
   Он схватил ее за руки и привлек к себе:
   - Или прощай навеки, или спаси! - шептал он порывисто-страстно. - Сила моя,
  упование мое! Войди в этот дом подругой моей на всю жизнь, товарищем на боевом
  пути!
   Она ничего не ответила, но только побледнела страшно и шатнулась к нему...
  
   В каком-то смутном чаду потекли первые дни семейной Галиной жизни. Но не
  трепетание счастья, не опьянение жизнерадостной, новой отрадой волновали ее
  потрясенный внутренний мир, а скорее преобладало в ней чувство унижения
  и обиды. Галя не могла еще разобраться в хаосе своих ощущений и дать себе
  в них полный отчет; но она с первых же дней начала предугадывать, что чувства
  любви и влечения к Васюку у нее не было и что на бурные ласки его она могла
  отвечать лишь стыдом да возмутительным самопринуждением.
   Пылкий темперамент Васюка, встретив в Гале отталкивающий холод пассивного
  сопротивления, раздражался капризом страсти, а потом и обидой.
   Чем дальше шло время, тем более их взаимные отношения теряли дружеский
  характер и становились натянутыми, нервными. Возрастающее у Гали чувство
  недовольства собой ложилось на все окружающее, и те идеалы, что увлекали ее
  прежде величием и заманчивой прелестью опасной борьбы, теперь порождали уже
  горечь сомнения и едкий анализ. Вскоре она начала разочаровываться и в Васюке:
  никакие ловкие софизмы не могли обелить в ее глазах хотя бы и нравственного над
  ней насилия, не могли оправдать и ее самое перед собственной совестью: логика
  говорила одно, давала ему сухие выводы, а в сердце обида росла. Прежде,
  появляясь перед ней изредка и эффектно, Васюк казался загадочной натурой,
  терзающейся мировыми скорбями, мощной по силе, таинственной по необъятным
  намерениям, - и она перед этим величием души умилялась, перед этой мощью падала
  ниц, теперь же, наблюдая его ежедневно, без грима и без подмостков, она
  находила в нем и избыток самомнения, и деспотизм авторитета. Кроме того, она
  никак не могла примириться с бесцеремонностью взаимных отношений некоторых
  членов кружка, доходивших иногда, с точки зрения Гали, до цинизма; она не могла
  освоиться с той неряшливой бравадой, какой являлся иногда протест молодых,
  увлекающихся сил против изветшалых, вредных традиций, против общественных
  неправд; она не могла успокоиться, что и сам Васюк в общем потоке с каждым днем
  становился более крайним и непримиримым.
   Гуманно-просветительные идеи шестидесятых годов, начавшиеся великим фактом
  освобождения народа от рабства, породили множество других вопросов, касавшихся
  развития народного благополучия. На некоторые из них европейская жизнь и наука
  давали свои выводы, хотя и не подходившие к условиям нашей жизни, но тем не
  менее поражавшие молодые умы своими новыми, смелыми перспективами, на другие -
  подыскивались априорные решения. Отрицание существующего общественного строя
  и его катехизиса, начавшегося далеко еще раньше, получало теперь новую, более
  острую окраску и вливало в юную энергию заманчивый яд.
   Живая и чуткая к движениям мысли юность, подогретая лихорадочным пульсом
  Европы, искренно увлекалась новыми теориями, доводя их иногда в своем увлечении
  до крайности, до фанатизма.
   При горячих спорах собиравшихся у них единоверцев-друзей Галя чаще молчала
  и этим молчанием, раздражавшим Васюка, подчеркивала свой пассивный протест
  против грубых выражений, против отрицания всего, что было ей дорого, против
  ненавистничества и деспотизма... Но иногда она не выдерживала своей роли
  и прорывалась в бурном неодобрении их парадоксов.
   - Вы на каждом шагу противоречите себе, господа! - бывало, встанет она,
  побледневшая, с сверкающими глазами, с дрожащими от внутреннего волнения
  ноздрями. - Презираете кодексы, основанные на привилегиях, а свои мнения
  желаете возвесть в беспощадный абсолютизм; оплевываете выработанную веками
  мораль, а взамен ее предлагаете разнузданность, оправдываемую какими-то целями,
  то есть, предлагаете старые, иезуитские правила; боретесь против насилия
  и предлагаете те же насилия!
   - Во-первых, similia similibus curantur, - отвечает ей кто-либо свысока, -
  во-вторых, à la guèrre, comme à la guèrre, голубица; на войне не миндальничают
  и одеколоном рук не моют, а каждая сторона старается нанести противнику
  побольше вреда.
   - Да ведь вы же, господа, теоретически восстаете против войн, обзываете их
  узаконенным разбоем; вы же утверждаете, что этот разбой и был прародителем
  великих мировых неправд, и рабства, и привилегий, и захвата; вы же кричите, что
  войны всегда понижали и мысль, и свободу, и общественную мораль.
   - Война войне рознь! За что дерутся! - раздаются уже приподнятые со всех
  сторон голоса. - Знамя оправдать может вооруженную руку!
   - Да ведь для каждого, поднимающего меч, свое знамя священно,
  а результат-то один: погибают лучшие силы, теряется уважение к людским правам и
  закону... - начнет нервно, раздражительно Галя, но ее слабый голос терялся
  в возрастающем крике.
   - Плевать! - покроет всех какой-нибудь зычный голос и, не желая давать Гале
  серьезного возражения, бросит лишь ходячую фразу: - Наша задача развалить
  негодное общественное здание, расчистить площадь... А новой постройкой займутся
  другие поколения.
   - А какое вы имеете право разрушать здание, воздвигнутое не вашими
  руками? - вспыхнет полымем Галя. - Это здание строил совместно и народ, так его
  в этом вопросе решающий голос...
   - Собственно, не ломать, - поправит Васюк, - а вразумить жильцов, что
  здание становится неудобным для жизни и что полезно перестроить некоторые его
  части.
   - Да разрушенное здание и не расчищает места, а забрасывает его еще больше
  мусором, - кричит уже Галя, надрывая свою слабую грудь.
   Но ее крик заглушает буря упреков:
   - У вас заскорузлые, отсталые взгляды, дворянская кровь!
   - Вы ретроградка легальная, неспособная к широте мысли!
   - Барышня, попавшая с бала в дом рабочих!
   Кончалось дело тем, что Галя не выдерживала града ругательств, выкрикивала
  сама какое-либо оскорбительное слово и заливалась слезами, обнаруживая, к вящей
  досаде Васюка, действительную слабость своих нервов. Хотя потом за пивом
  и восстановлялось перемирие, но внутренняя связь с каждым разом рвалась больше
  и больше.
   - Нет, не могу я примириться, Вася, с царящей у вас безапелляционностью
  мнений, доходящих до возмутительных парадоксов, - обратится, бывало, Галя
  наедине к мужу. - Топчется в грязь и наука, и культура, и прогресс человеческой
  мысли, а вместо всего этого предлагается вера в какие-то чудеса, которые по
  мановению вашей чародейской руки будто бы изменят все законы этого мира, даже,
  пожалуй, и самое тяготение.
   - Нам до законов, созданных не человеческой волей, дела нет, - ответит ей
  брезгливо Васюк, - а мы только имеем в виду общественные законы; что же создано
  человеком, то им может быть и пересоздано, да-с! Не нужно быть и пророком,
  чтобы ясно видеть, что наша программа ведет к общему счастью, которое, при
  известных положениях, должно без всякого чуда, а неизбежно настать.
   - Законы человеческой природы так же неподвижны, как и законы физики,
  химии, - горячится Галя. - Хотя бы, например, эгоизм, управляющий людской
  волей, а если даже и он может подлежать изменению, то чрезвычайно медленному
  и ограниченному, под долгим давлением цивилизации и культуры, а не вследствие
  ваших тоже полицейских предписаний, упраздняющих личную волю... И вообще этот
  цинизм, проявляющийся у некоторых твоих друзей, просто претит мне душу,
  переворачивает меня всю.
   - Да, ты оказалась действительно пришибленной дворянской культурой, - язвил
  уже Галю Васюк, - ты, главное, не можешь ужиться с демократизмом, который не
  моет хорошим мылом рук, одёры-то чернорабочих тебя и мутят.
   - Да неужели же и чистоплотность есть зло?
   - А чистоплотность, сударыня, есть тоже удел известной обеспеченности,
  зажиточности, это тоже своего рода привилегия избранных.
   - Нет, нет и нет! Она уживается и с бедностью... возьмите крестьян...
   - Дослушайте же, наконец, - уже напряженным, сдавленным голосом подчеркивал
  Васюк, - перебивать речь ведь, кажется, и у вас считается неприличием.
  Я повторяю, что чистоплотность стоит и денег, и труда; вот хотя бы перемена
  белья: или его нужно иметь большой запас, или его нужно через день мыть...
  А если наш труд и наши силы требуются для высших целей, то вашу мелочную,
  барскую чистоплотность нужно побоку!.. Как вы полагаете? Апостолы,
  проповедовавшие слово божье, ходили по тернистым путям с запасами белья и мыла?
  Постойте! - остановил он ее раздражительный жест, - я ваши возражения знаю,
  слыхал не раз, я имею право провесть параллель, - она не так возмутительна, как
  вам кажется. Если бы вы могли предпослать кому-либо из наших укор в заведомой
  фальши, в умышленной лжи, в гаерстве, - вы были бы правы, но упрекнуть нас
  в неискренности вы не смеете: все это хотя и до фанатизма горячие, но честные
  головы и сердца. Горячность, экзальтация может возбуждать иногда мысль и до
  парадоксов, а самую практику в жизни во имя протеста доводить до смешных
  крайностей, до ошибок, до проступков, но ведь это в природе вещей: за такие,
  хотя бы и болезненные увлечения, нельзя порицать беспощадно огулом людей,
  посвятивших себя на служение общественному благу!
   - Да я и не осуждаю, а желаю только отрезвления, - пробовала возразить
  Галя, - я ценю...
   - Я сам не принадлежу к крайним, - продолжал, не слушая Галю, Васюк, -
  и готов даже руку поднять за просветительную энергическую эволюцию, но
  в горячем деле строго разбираться нельзя: регулярные войска на что уже
  дисциплинированны, а и там мародерства бывают... Так-то! Конечно, кто трус, тот
  сиди за печкой...
   - Я не трус, - вспылит Галя, - и где будет, по-моему, нужно - отдам
  и жизнь! Себя-то я - знаете сами - не очень щажу... - съежится она, уйдет
  в себя и замолкнет надолго.
   Васюк тоже закусит с болью себе губу и отвернется, не будучи в силах
  подавить внутренней муки.
   Таким образом, отношения между молодой четой обострялись: взаимная
  уступчивость падала, дружба тускнела, страсть, не встречая отзывчивости,
  озлоблялась. Жизнь с каждым днем становилась невыносимой для Гали, обрывала ее
  надежды и радости, как ветер осенний рвет с дерева померзшие листья; все это
  довело бы Галю до крайних порывов отчаяния, если бы неожиданное открытие не
  ворвалось ярким лучом в ее душевную темень и не разбудило умиравшего интереса к
  жизни: Галя почувствовала себя матерью. Она не сказала пока ничего Васюку,
  а затаила в себе эту искру будущей радости. Думая постоянно о ней, она верила и
  убеждалась, что это будет новым звеном их мирных супружеских отношений, что во
  имя этой третьей ожидаемой жизни сделаются взаимные уступки, возродится дружба,
  доверие... А может быть, у этой колыбели приютится и счастье...
   Но не судилось сбыться этим надеждам...
   Налетел нежданно-негаданно ураган, разрушил легкомысленно устроенное гнездо
  и разметал чету в разные стороны...
   Галя, впрочем, меньше пострадала от бури и могла возвратиться в свою
  прежнюю квартиру, к своей покровительнице Матковской.
   Марья Ивановна приняла ее трогательно, не коснувшись ни одним намеком до
  открытой раны; молча в ее объятиях выплакала Галя резкую боль подступившей муки
  и молча по селилась в своей комнате.
   Жизнь ее после бурных порогов снова начинала входить в русло, хотя и мутной
  струей. Впрочем, внешнее спокойствие восстановлялось, тем более что и Васюк
  вскоре скрылся из города.
   На акушерские курсы Галя не возобновляла хождения, а принялась за чтение
  исторических и общеобразовательных книг, причем и малорусская словесность вновь
  привлекла ее симпатии. Вскоре получены были положительные известия, что
  в К. женских курсов вовсе не будет, что Бестужевские отживают свой век,
  а новые, преобразованные, последуют в отдаленном будущем. Это известие,
  совершенно упразднявшее задуманную карьеру, поразило ее как-то тупо: она уже
  и раньше потеряла к ней прежнюю веру; ей, полупришибленной, прошедшее казалось
  каким-то кошмаром, который она старалась, хотя и напрасно, забыть; будущее
  представлялось неинтересным туманом, а настоящее текло безразличными тусклыми
  днями. Один только жгучий вопрос стоял теперь перед ней, вокруг которого
  группировались все ее желания и надежды. Марья Ивановна вскоре догадалась об
  этом и с крайней деликатностью заговорила с Галей, боясь, чтобы последняя
  в отчаянии не наделала каких-либо глупостей; но после беседы она на этот счет
  совсем успокоилась и начала вместе с Галей, как нежная мать, готовить приданое
  для желанного гостя. Такое участие тронуло до слез Галю и оживило ее скорбную
  душу: она теперь после работы часто болтала с Матковской, как с другой матерью,
  строила с ней разные планы. Наконец трепетно ожидаемый момент наступил, и Галя
  стала матерью. Вся сила таившейся в ее сердце любви вспыхнула теперь ярким
  пламенем и обвила ее донечку; весь мир с его невзгодами, с его бурями и грязью
  словно исчез там вдали, а сконцентрировался лишь возле люльки, кокетливо
  задрапированной белой кисеей и розовыми бантами. Галя просто переродилась,
  развилась, похорошела, стала снова веселой и жизнерадостной, только иногда
  нарушала эти безоблачные дни тревога за здоровье боготворимой Лесюни.
   Раз, когда она, счастливая мать, держала у груди свою донечку и следила
  восторженным взором за расцветающей на крохотных губках улыбкой, хозяйка подала
  ей заказное письмо: оно было адресовано из далекого края неизвестной рукой.
  С тревогой и любопытством распечатала Галя письмо и сразу же узнала, что оно
  было писано Васюком. От неожиданности или от волнения кровь ей ударила
  в голову; она положила ребенка, глотнула воды и все-таки не могла себя взять
  в руки...
   "Что с ним? Почему вспомнил? Новое ли горе или старая блажь?" - били ей
  в голову вопросы и раздражали в ране притихшую боль. "И почему я волнуюсь?" -
  досадовала на себя Галя и все-таки еще больше волновалась. Наконец она решилась
  и стала читать. Мотивом для письма, видимо, послужило известие, полученное
  Васюком, о ребенке. Сознание, что он отец, что у брошенной им женщины трепещет
  на руках новая жизнь, новое проявление его бытия, умилило его сердце до
  непростительной слабости. Письмо вообще было написано искренно, тепло и дышало
  неподдельным чувством. "Простите, - писал он между прочим, - что я мужичьими
  руками дотронулся до вашей нежной жизни и невольно сломал ее; я вас любил
  и люблю, и это не по нашему рылу чувство ослепило меня, опоило сладким угаром
  мой мозг: потворствуя своему эгоизму, я забыл, что воину, идущему в битву,
  нельзя обзаводиться семьей, что голубица не может быть счастлива с ястребом...
  Нет! Это была фальшь, она породила между нами разрыв... Правда, и вы меня
  полюбить не смогли... Эх, вспомнить больно! Все так случилось... потому что
  сложившиеся обстоятельства были всесильны: они сломали тогда нашу волю, как
  другая, необоримая сила ломает теперь нашу жизнь. Но и эта сломанная жизнь,
  и наша даже смерть делают свое дело, подвигают микроскопический винт движения
  человечества к благу... Мы - дрожжи для роста общественного самосознания, для
  подъема его жизненных эмоций; смерть единиц вызывает новые ферменты брожения.
  Химическая работа произведет благодетельный подъем... без ломки, без ужасов...
  этому и я верю так же, как и вы. Я знаю: вы отдаете всю силу сохранившейся
  у вас любви этой сиротке, так не завейте же в ее чистую душу презрения
  к бродяге-отцу, а шепните ребенку хоть один раз, что его любит дико, без границ
  и отверженец доли, увлекаемый в водоворот неизбежности..." Рыдая, окончила
  чтение письма Галя и положила его под подушечку Леси.
   - Сиротка ты, моя донечка! - шептала она, склонясь над люлькой и омывая
  разгоревшееся личико своими слезами. - Много у тебя впереди и стыда, и горя...
  Только ты не кляни ни твою мать, ни отца - они тоже были страдальцами.
   Долго потом, унявши слезы, сидела Галя с поникшей головой и с глубокой
  тоской на сердце: ей было жаль своего прошлого: если оно принесло и много
  разочарований, много невзгод, так зато дало много и высоких порывов... Да и сам
  Васюк, несмотря на многие несимпатичные черты своего озлобленного нрава,
  все-таки был человеком хорошим. Теперь, когда от нее отлетела разъедавшая ее
  жизнь атмосфера, ей уже вдали и все герои пережитого эпизода казались не
  демонами, а увлекающимися энтузиастами, и фигура самого Васюка принимала
  в тумане доблестный облик.
   Она хотела сейчас же ему писать, и писать много, но не знала адреса. Месяца
  три-четыре справлялась она о муже, но все безуспешно... Наконец поднятая было
  сердечная тоска вновь улеглась при возрастающих радостях, какими дарила ее
  ненаглядная Леся.
   Так прошло почти два года, самых счастливых у Гали, но как ни отгоняла она
  докучной заботы о будущем, а нужда разбудила ее. Из Галиного капитала пятьсот
  рублей были прожиты раньше, тысячу пятьсот она отдала на неотложные нужды,
  а последнюю тысячу упорно сохраняла для будущего ребенка - и она была на
  исходе. Сидеть на шее у Марьи Ивановны, женщины небогатой, Галя ни за что бы не
  согласилась, и вот она начала искать себе службы или работы.
   Раз как-то случайно встретила она на улице своего прежнего ментора Ткаченко
  и, обрадовавшись, пригласила его к Марье Ивановне. Ткаченко, как оказалось из
  разговоров, был уже отцом семейства, занимал место инспектора в одной из южных
  губернских гимназий и стоял на пути к повышениям, но тем не менее оказался
  человеком сердечным. Пораженный судьбой своей прежней ученицы, дочери богатых
  помещиков, он принял в ней большое участие: пригласил к себе в семью, обласкал
  и, выслушав ее печальную повесть, выхлопотал ей место учительницы в местечке
  Заньках. С неописанной радостью и трогательной благодарностью приняла Галя это
  место. Она в нем видела не только отраду, но и безбурную, последнюю пристань.
  На прощанье Ткаченко пригласил Галю в кабинет и сказал ей теплым, искренним
  голосом:
   - Мои юношеские симпатии вам известны, они и теперь вот здесь, - показал он
  рукой на сердце, - но скрыты в глубине, чтоб никто не открыл их. Состоя на
  службе, мы должны не только подчиняться прямым требованиям закона и его
  представителей, но мы должны идти навстречу их желаниям, Помните изречение:
  "Рабы, своим господием повинуйтесь!" Вот, видите ли, меня уже жизнь помяла,
  время юношеский пыл остудило, а опыт на служебном пути умудрил, а вы еще юны
  и с фантазией; так знайте, что такого рода симпатии у нас не в чести, а потому
  прячьтесь с ними и не обнаруживайте их никому - ниже словом, ниже делом, ниже
  помышлением... Ну, а теперь храни вас господь!
   Так как это было каникулярное время, то Галя заехала сначала в К. погостить
  у Марьи Ивановны, отдохнуть и взять свою Лесю. Здесь она раз встретила
  какого-то деда, привезшего Матковской дрова; оказалось из разговоров, что он
  родом из Галиного села, служил в молодости у старых панов поваром и ее помнит,
  когда она еще крохотной по двору бегала. Старик растрогался воспоминаниями,
  даже прослезился и просил убедительно Галю посетить его хатку; он-де теперь
  остался один-одинешенек на свете, лишь со внучкой, которую, слава богу, замуж
  отдал, а сам, пока ноги служат, сторожем состоит при черном дворе тюрьмы, чтобы
  все-таки не садиться детям на шею. На другой день Марья Ивановна с Галей
  посетили старика в той самой хатке, в которой теперь лежала больная, и потом
  каждый раз, когда приходилось Гале бывать в К., она не забывала деда со
  внучкой, навещала их, привозила гостинцев, и они все полюбили ее, как родную.
   Отдохнувши летом и вооружившись всякого рода учебниками и элементарными
  книжками, Галя под осень отправилась со своей Лесей на место служения,
  в Заньки. Сразу же она была приятно поражена: и школа, и ее квартира оказались
  чистыми, уютными, ребятишки - смирными, девочки - ласковыми, местечко -
  довольно живописным. Галя познакомилась там с одним лишь батюшкой, очень
  симпатичным старичком, у которого она по субботам, бывало, и отводила в кротких
  беседах свою душу. За школьные занятия она принялась с увлечением,
  с энтузиазмом: они захватывали ее всю и приносили отраду усталой душе, а успехи
  детей доставляли ей истинное счастье. Дети вскоре почувствовали, что
  учительница относится к ним сердечно, с материнской лаской, и полюбили ее
  по-своему - крепко, стараясь друг перед дружкой угодить ей в занятиях; когда
  между ними и "учителькой" установилась крепкая связь, дела учения пошли еще
  быстрее. Галя давно уже не чувствовала себя так покойной душой и счастливой,
  как в эту зиму: в школе радовали ее успехи и старания учеников, замеченные даже
  посторонними, дома ее утешала подраставшая умница Леся и наполняла часы отдыха
  счастьем... Чего же еще было нужно? Разве одного здоровья, так как после
  серьезной прежней простуды грудь у Гали ныла и силы падали, а школьные занятия
  переутомляли.
   На лето Галя снова ездила в К. и, не застав Марьи Ивановны, поселилась
  у деда. Там она отдохнула и совершенно поправилась к осени. В Заньках встретили
  ее дети шумно и радостно, как старого друга, и занятия опять потекли своим
  чередом. Положение ее в школе казалось вполне прочным и надолго обеспеченным.
  Правда, местная администрация - в лице старшины, писаря и урядника - смотрела
  на нее несколько искоса за нежелание водить с ними знакомство, но значение этой
  администрации для учительницы было неважно и ограничивалось лишь содержанием
  здания, топливом, огородом.
   Старшина даже ни разу не заглянул к ней, а урядник, однако, не выдержал
  и явился по какому-то предлогу, чтобы иметь возможность, как он сам выразился,
  "проникнуть в обиталище таинственной незнакомки". После первого визита он
  бесцеремонно явился к ней на квартиру и начал "отпущать" комплименты
  относительно ее преподавания, ума и красоты. Галя хотя и заметила ему, что не
  любит, когда ее хвалят в глаза, но на первый раз отнеслась к гостю довольно
  снисходительно, прощая ему многое ради его невежества. Но когда он, придя
  в третий раз, начал вести себя развязно и объясняться в любви, то она осадила
  его сразу, выгнала вон и пригрозила написать об этом мировому посреднику.
  Урядник с злобной угрозой отомстить - и отомстил. Он донес надлежащему
  начальству, что учительница завела склад малорусских книг и читает их по
  вечерам у себя на квартире сельским детям. Налетел ревизор; склада, конечно, не
  оказалось, но несколько дозволенных цензурой малорусских книг он нашел у нее
  и удостоверил дознанием факт, что раз она читал какую-то книжку мальчику.
  Ревизор сказал ей, уезжая, что хотя он не нашел важных правонарушений, но тем
  не менее обнаружил в ней украинофильские симпатии, каковые для учительницы
  неудобны.
   Ревизор уехал, и Галя, всполошенная неожиданной напастью, ждала уже
  решительного удара; но время шло, а его не было, надежда начала воскресать.
   Но как-то вечером был получен пакет о ее отставке, а через день становой
  потребовал ее к себе, и пошла она, горемычная, скитаться по мытарствам,
  оставивши на произвол судьбы свою пятилетнюю Лесю, успевши лишь написать
  отчаянное письмо Марье Ивановне.
   Время шло. Неизвестность о судьбе ребенка, губительная душевная тоска
  и всякого рода лишения быстро подтачивали хрупкий организм Гали; наконец
  сырость и новая простуда ожесточили ее прежний недуг, и больная отправлена была
  в госпиталь, но медицинская помощь при окружающих условиях оказалась
  бессильной.
   Марья Ивановна, получивши от Гали письмо, стремительно полетела в Заньки,
  взяла Лесю и отвезла ее к бабушке, рассказала той все про Галю и подействовала
  так на больную, забытую совершенно сыном старуху, что она разрыдалась и начала
  проклинать себя за жестокость к дочери. Само собой разумеется, что внучка была
  обласкана и водворена под родительским кровом, а бабушка с Матковской стали
  ходатайствовать об освобождении ни в чем не повинной страдалицы. Хлопоты
  увенчались успехом, так как само следствие обелило пострадавшую и она через
  полгода была освобождена и перевезена на днях из больницы, по просьбе деда,
  в его гостеприимную хату.
  
   * * *
  
   Оксана, одевши чистое белье и праздничную, но еще темную юбку, подошла тихо
  к больной, посмотрела на нее пристально и подумала: "Спит, дал бы бог, чтобы
  подольше: сил бы набралась, а то тонко прядет..." Потом она подошла к скрыне,
  вынула яркий очипок, шелковый золотисто-сизый платок, синюю с красными усиками
  корсетку и хотела было вынуть материнскую дорогую картатую плахту, да
  вспомнила, что в городе их не носят, и отложила, а вместо нее достала шерстяную
  мененую сподницу, - все это она сложила на лаве и прикрыла скатертью; потом она
  вынула из печи пасху и бабу, положила их бережно на подушку и начала
  осматривать, выпеклось ли тесто. Осмотр оказался удовлетворительным: пасха
  и баба были легки, зарумянены и разливали по хате аромат сдобного теста. Оксана
  улыбнулась, ее хозяйская гордость была удовлетворена: ожидаемый ею на
  завтрашнее утро супруг, вероятно, одобрит все ее хлопоты... А может быть, он
  приедет и раньше?
   Дверь отворилась. Оксана вздрогнула и шатнулась к ней. На пороге стоял
  сгорбленный дед и молча крестился к иконам, что занимали целый парадный угол.
  Вдавленная между плеч лысая голова старика была обрамлена серебристой
  бахромкой, красные, словно осокой прорезанные, глаза едва светились из-под
  нависших косматых бровей, жиденькая, желто-бурого цвета бородка висела клочьями
  вокруг беззубого запавшего рта, и только длинные седые усы, не знавшие никогда
  бритвы, выделялись внушительно на этом скомканном и изрезанном морщинами лице.
   - Причащаться сподобился, - зашамкал дед, садясь на лаве возле стола, - вот
  вам и просфорка с часточкой за здравие болящей.
   - Спасибо, дидусю, поздравляю вас со святым причастием, - поклонилась
  внучка Оксана и поцеловала у деда почтительно руку.
   - А что, как ей? - еще тише спросил он, приставивши к глазам руку.
   - Ох, дидусю, - прошептала Оксана ему на ухо, - я так было переполошилась:
  вот-вот отходит... А теперь что-то затихла, как будто заснула.
   - Спит, - успокоился дед, отходя к лаве и тряся головой, - а только травки
  ей не топтать...
   - Ох, ох, ох! - вздохнула Оксана. - Дидусь мой любесенький! Я бы пошла
  теперь с Грицем к плащанице... приложиться, а вы тут посидите.
   - Добре, добре, побеги, поклонись святой и за нашу страдницу ударь поклон.
   Оксана вышла из хаты.
   Долго сидел дед, остановивши на лежавшей против него Гале свои мутные очи.
  "Вот оно, - думалось ему, - какие мы все темные перед божьим разумом: мне бы
  давно пора на тот свет, и кости тяжело носить, а все дыбаю... А оно молодое,
  только что расцвело и в цвету вянет... В счастье да роскоши родилась, бегала
  веселенькая, здоровенькая, счастливая, всех тешила, а вот же без всякой вины,
  без всякой причины как начала бить ее доля, дак горше нашего брата: мы-то
  к битью привыкли, научены смалку, а ей-то, деликатной да нежной, было оно
  невмоготу, - не выдержала, сдалась. Вот и лежит тень тенью... А сердце какое
  было - золотое сердце! Видно-то, всем добрым да милосердным тут не житье, туда,
  до божьей хаты, требуются..."
   - Воды! - слабо простонала больная, метнувшись, и открыла глаза.
   - Зараз, зараз, моя сердечная, - засуетился дед, поднося ей кружку, - вот и
  просфорка от великомученицы... А как вам, квиточко? Кажется, лучше? Веселее
  будто глазки глядят... чтоб только не сглазить! - взглянул он на ногти и три
  раза в сторону плюнул.
   - Диду мой, спасибо вам... спасибо и за просфору, - поцеловала она ее, -
  и за все... как у отца родного, у вас мне... Пусть вот распятый Христос помянет
  вашу ласку...
   - Полно, полно, дитятко мое... - начал он как-то неловко утирать слезящиеся
  очи. - Недостоин я... пусть его ласка святая на вас упадет да на вашу донечку!
   - Я ее, диду, во сне видела... - беззвучно и несколько торопливо зашептала
  Галя. - Такая славненькая, моя зоренька ясная, бегает, яичком катится,
  серебряным голоском ко мне отзывается... меня аж зажгло от радости...
  Я и проснулась...
   - Хороший сон, добрый сон... - кивал бородой дед. - Вот, того и гляди,
  впорхнет сюда в хату Леся наша, и стены засмеются от радости...
   - Ах, когда б зглянулась матерь божья, когда б послала мне это счастье!..
   Галя опять смолкла и закрыла глаза, вытянувшись пластом; только изредка
  поднимавшаяся грудь обнаруживала еще тлеющую жизнь.
   Дед, согнувшись, молча сидел у изголовья и, закрыв глаза, или думал свою
  старческую думу, или от истощения и усталости дремал.
   - Дидуню! - дотронулась до него через несколько времени Галя и взяла его за
  руку. - Мне как будто легче, заснула немного, и в груди ничего не щемит. Так
  вот я хочу сказать вам... когда меня не станет, то попросите Марью Ивановну,
  чтобы она заменила меня для Леси... ей я верю... жаль вот, что ее нет в городе,
  не увижу., а то мама моя слаба, брат может приехать... я мамы моей не хочу
  обидеть... я ей все прощаю... и всем, всем, они тоже по-своему были глубоко
  верующие... и мама... только ошибалась, а по-своему любила меня... лишь бы она
  меня простила... Так и передайте, что вот у вас за нее... прошу прощения, -
  и она неожиданно поцеловала его мозолистую, сморщенную руку.
   - Галочка, Анна Павловна, что вы? Меня, мужика, слугу вашего! - разрыдался
  навзрыд дед, всхлипывая по-детски и ловя ее руки. - Не думайте... господь
  смилуется...
   Он отошел в угол и, склонивши голову на руки, начал что-то беззвучно
  шептать.
   В это время вошла в хату с Грицем Оксана и, заметив, что Галя несколько
  бодрее на вид, стала весело рассказывать ей про нарядность церквей божьих, про
  суету в городе... А Гриць, подбежавши к Гале, поцеловал ее и торжественно
  объявил:
   - Теперь ты будешь совсем, тетю, здорова: завтра встанешь и будешь...
  навбитки яичком биться... Я кланялся бозе и просил его... чтобы тебя не держал
  на подушке: он добрый и послушается...
   Галя поцеловала Гриця в кудрявую головку и, приподнявшись на одном локте,
  начала смотреть в окно. Солнце садилось уже за горой; его не было видно, но
  прощальные лучи горели еще на верхушках тополей ярким, красным огнем и сверкали
  на кресте колокольни. На огороде и ближайшей улице лежали длинные тени
  с расплывающимися линиями контуров; между деревьями сгущался уже сумрак, а вся
  даль с светлым зеркалом реки покрывалась лиловатой мглой, одевавшей горы
  легкими, чарующими тонами; только на потемневшем фоне небес еще ярче
  и фантастичнее вырезывались силуэты далеких церквей.
   Галя жадно с тоской смотрела на эту картину, словно желая остановить
  потухающий день. Солнечный луч вдруг вспыхнул на золотом кресте и через
  мгновенье сразу погас; все потемнело.
   Галя отвернулась от окна и опять легла на подушку. А Оксана убирала уже
  праздничный стол: покрыла его белой скатертью, декорировала по краям зеленью,
  барвинком и начала уставлять на нем яства.
   Послышался густой металлический звук далекого колокола; за ним через
  несколько мгновений донесся дрожащий второй, и, наконец, с ближайшей церкви
  раздался благовест. Дед встал, перекрестился и начал собираться на всенощную.
  Гриць тоже засуетился искать свою шапку.
   - Гриць, ты не ходи теперь, с вечера, - остановила его мать, - не выстоишь
  всю ночь, а лучше вот ляжь дома, сосни, а я тебя разбужу, когда дочитают до
  Христа... Ведь я дома останусь, так и разбужу.
   - Оксана, вы для меня остаетесь? - отозвалась Галя. - И не думайте! Мне,
  слава богу, легче... Я здесь с Грицем дождусь великой минуты... Только вот воды
  приготовьте, а то мне хорошо...
   - Я, мама, возле тети не засну, буду лучше сидеть и ждать, а то не
  разбудите, как и торик, - надул губы Гриць.
   - Да как же вы одни... - пробовала слабо возразить Оксана; ей, видимо, было
  жаль и пропустить такое торжество, и оставить больную.
   - Нет, нет, идите... Мы с Грицем отлично тут... мне лучше...
   - Коли лучше, хвала богу, то, может быть, и вправду... тут недалечко... дед
  в Лавру пойдут, а я в свою приходскую, - радовалась Оксана. - Если не дай бог
  что, так Гриць меня вызовет; ты знаешь ведь, где наша церковь?
   - Еще бы не знал, знаю! - даже обиделся Гриць. - Зараз за дубильнею,
  направо.
   - Так, так, ты у меня молодец, - поцеловала сынка своего молодица. - Так ты
  прибеги на бабинец - я буду с краю стоять, у дверей.
   - Добре, - кивнул головой Гриць и, подбежав к Гале, начал тереться возле
  подушек. - А тетя мне про красное яичко расскажет и про рахманский великдень...
   - Расскажу, расскажу... - погладила она его по голове, - только мне чего-то
  холодно сделалось... руки и ноги окоченели, - обратилась она к Оксане.
   - Еще бы не холодно, - всполошилась та, - окно до сих пор отворено! - и она
  бросилась запереть его и укрыть лучше Галю, а потом торопливо стала одеваться в
  приготовленный праздничный наряд.
   Когда Оксана и дед вышли из хаты, Галя, опершись на локоть, посмотрела
  с грустной улыбкой на стол. По ее бледной, дрожавшей при трепетном свете щеке
  медленно скатилась слеза и беззвучно упала на землю.
   Гриць смирно и тихо все ждал, но наконец не вытерпел:
   - А про яичко, тетя?
   - Про яичко? - вздрогнула Галя, оторвавшись от глубоких, неразрешенных
  вопросов и дум. - Расскажу, расскажу, родненький мой, - и она прижала к себе
  его головку.
   - Далеко, далеко, - начала она тихо и с частыми передышками и паузами, - за
  семью морями и за семью горами есть долина, а в той долине никогда не бывает ни
  морозу, ни снегу, а вечно цветут деревья и зеленеют луга, там растет сад, такой
  славный, такой роскошный, какого нет нигде на земле.
   Хотя Галя говорила и тихо, с большими передышками, остановками, но речь до
  того утомила ее, что больше не имела силы не то что продолжать рассказ, а ни
  шевельнуться, ни вздохнуть, кроме того, видимо, у нее начался жар - губы сохли,
  внутри жгло... Она простонала слабо и попросила Гриця подать ей железную
  кружку, но тот давно спал безмятежным сном. Галя собрала последние силы,
  потянулась к окну, где стояла кружка, и, расплескав ее наполовину, отпила
  глотка три холодной воды. В ушах у нее поднялся какой-то звон, и она бессильно
  упала на подушку, но и сквозь закрытые веки она видела ясно, как светлица
  начинала вертеться, сначала медленно, а потом скорее и скорее... В вихре
  водоворота показалось Гале, что она погружается в какие-то горячие, кровавые
  волны, которые жгут ей мозг, забивают удушьем дыхание... Но вот мутные воды как
  будто немного светлеют и превращаются в прозрачную мглу, среди которой словно
  плавает, то приближаясь, то удаляясь, знакомая тень.
   - Бедная ты, несчастная! - шепчут его побелевшие губы. - Зачем ты, слабая и
  кроткая, оторвалась от охранявшего тебя крова и бросилась на трудный путь,
  в бурю? Вот она тебя и сломила, и лежишь ты, беззащитная, и несешь не
  заслуженную, а чужую кару... Прости и меня, виноватого перед тобою, - у тебя
  ведь всепрощающая душа!
   Галю давят слезы, ей жаль этого бледного, изможденного человека; прежнее
  чувство симпатии шевельнулось в ее источенном муками сердце; она хочет даже
  протянуть к нему руку, но боится.
   Галя крикнула от боли и очнулась, но сознание медленно вступало в свои
  права: впечатления внешнего мира едва проникали к ней и снова подергивались
  туманом.
   Галя смутно узнавала хату; перед ее воспаленными глазами мелькали и окна,
  и убранный стол, и печь... Но она не могла, как ни силилась, фиксировать их
  форм: они то удлинялись, то съеживались и принимали фантастические очертания.
  Галя чувствовала страшную муку, - ей казалось, что она брошена в какую-то
  огненную печь; раскаленный воздух жжет ей все внутренности, пепелит мозг и не
  дает силы собрать разбежавшихся мыслей. Пол горит, кровать колеблется,
  изголовье понижается больше и больше. Галя инстинктивно взмахнула рукой, хотела
  удержаться за Гриця, но тот лежал уже на полу, раскинувшись привольно на
  скатившейся к нему подушке.
   Спасенья нет! Она пробует крикнуть, позвать кого-либо помощь, но железная
  рука схватила ее за горло и прижала к кровати... Галя присматривается
  к владельцу ее - она видела где-то это лицо, желтое, с маленькими бачками,
  с приторной и ядовитой улыбкой, с злобными оловянного цвета глазами и портфелем
  в руках... Галя мечется, хочет вырваться, но бачки только хихикают и бьют ее
  портфелем по голове.
   Все покрывается непроницаемым мраком...
   Сквозь шум, похожий на падение воды, ей слышится говор и спор, сначала
  бесформенный, непонятный, а потом... вдруг обращается кто-то к ней:
   - Для чего вы у себя держите написанные на малорусском наречии книги?
   - Для того, что люблю их читать, - отвечает просто и искренно Галя, - люблю
  родину...
   - А отечество? При чем же останется отечественная литература? - что-то
  черное вытянулось до потолка вопросительным знаком.
   - Любовь к родине не исключает любви к отечеству, а даже обусловливает
  ее, - преодолевши страшную боль, отвечает Галя и ощущает у себя на шее какое-то
  кольцо, холодное, мягкое... оно сжимает ей горло.
   Гадливый ужас поднял ее с кровати: она схватилась обеими руками за кольцо,
  силится оторвать, но оно сжимается все сильней и сильней, а по рукам скользит
  раздвоенный язык.
   Ей кажется уже, что бегает она в лесной чаще, прутья ее хлещут, а она
  кличет на помощь... За ней, перескакивая с ветки на ветку, гонятся обезьяны со
  смехом, а другие звери воют...
   Этот смех и гадливый вой становятся Гале невыносимы, она отмахивается
  и кричит, теряя самообладание:
   - Что вам от меня нужно?
   - А вот что! Скажите, в каких вы отношениях были с Василевским, именуемым в
  просторечии Васюком?
   Галя смутилась; кровь бросилась ей в лицо, дыханье сперлось в груди; она
  отшатнулась за сосну и замолчала.
   - Ну-с, так в каких, сударыня, состоите отношениях?
   - Он был моим мужем... - с воплем негодования хочет вырваться от него Галя,
  но напрасно.
   - Венчались вкруг ракитового куста или в овраге в темную ночь?
   - Не издевайтесь! Я не позволю! - крикнула возмущенная Галя, но тут
  поднялся такой гвалт и лай, что она почти потеряла сознание. В хаосе ощущений,
  в какой-то бессильной борьбе она сознавала лишь смутно, что все ее тело
  содрогается от мучительных жал скорпионов, голова трещит от ударов, нервы
  рвутся от пытки.
   - Оставьте меня! Пощадите! Я ничего худого не сделала, я никому не думала
  делать зла! - молит она напрасно, ломая слабые руки. - Мама! Где ты? Заступись
  за свою бесталанную дочь!!
   Но вот клубы черного смрадного дыма врываются и покрывают все непроницаемым
  мраком... Галя мечется, силится уйти, убежать, но со всех сторон сдвигаются
  железные стены и заграждают ей выход; она бьется о них до крови, но в мертвой
  тишине сдвигаются стены все больше и больше. Галя уже не может двигаться, ей
  тесно, ее давит со всех сторон холодное железо... Грудь стиснута, мозг
  застывает... дыхания нет... смерть... смерть!
   Рванулась Галя с последним напряжением отчаяния, и на минуту озарило ее
  сознание, но эта минута была таким ужасом, который испытывает человек только
  раз в жизни. С страшными, мучительными натугами силится Галя вдохнуть воздух,
  но неподвижна ее грудь, как гробовая доска, и последним содроганием трепещет
  в ней жизнь.
   Наконец прорвался из сдавленного горла раздирающий душу крик: "Воздуху!" -
  и разбудил даже Гриця; тот схватился и большими глазами, стал смотреть на
  бедную тетю, а она конвульсивно металась и рвала на груди рубаху, подкатывая
  глаза и обливаясь кровавой пеной... Гриць зарыдал и, перепуганный насмерть,
  бросился на улицу бежать в церковь.
   В конвульсиях агонии Галя как-то ударила рукой в окно и оно отворилось;
  струя чистого воздуха попала несколькими глотками в ее истлевшие легкие
  и раздула опять на мгновение потухавшую искру. Беспомощно склонила страдалица
  голову на окно, как смертельно подстреленная птица, только вздрагивала иногда
  да трепетала; но ей, видимо, становилось легче: хотя в голове и стоял смутный
  хаос, мешавший ясности самосознания, но зато какая-то нечувствительность
  охватывала все члены, боли унимались в груди и зарождалось взамен их
  безотчетное чувство блаженства.
   Ночь стояла благодатная, южная; глубокое темно-синее небо широко обняло
  землю, нагнувшись к ней ласково и любовно; на его необъятном куполе
  торжественно сверкал и мерцали мириады лампад; дальние горы казались теперь
  силуэтами причудливых облаков; на них по всем направлениям, словно светлячки,
  двигались разноцветные огоньки; ветер совершенно утих и едва колыхал сонный,
  напоенный ароматной влагой воздух.
   Галя устремила свои полузакрытые глаза в волшебное небо, что с материнской
  нежностью раскинуло над ней свои драгоценные ризы; ей чудится, что в природе
  совершается что-то торжественное, что она таинственно занемела в ожидании
  великой минуты; ей грезится, что плавно движутся звезды и строятся в дивные
  сочетания, что между ними реют светозарные, легкие образы и тонут в безбрежной,
  недосягаемой выси... Но вот ее чарующие глубины становятся яхонтовыми,
  прозрачными, и все загадочное, непонятное прежде, кажется доступным ее
  облегченной душе.
   Галя уже не чувствует ни тяжести своего болящего тела, ни его мучительных
  ран; вместе с тем и душевные ее бури и скорби отлетели куда-то далеко, далеко и
  уступили место неизведанному еще умилению и покою.
   Голова Гали сползла с подоконника на подушку, а с нее скатилась вниз
  и повисла над полом, одна рука упала и коснулась земли... В хате воцарилось
  глубокое молчание смерти, а в открытое окно неслись звуки ликующей ночи...
  
   * * *
  
   Молодица прибежала и упала с рыданием к не охладевшему еще трупу: ей было
  невыносимо жаль этой молодой, безвременно увядшей жизни.
   Гриць тоже тихо и безутешно плакал, уткнувшись в подушку; его потрясла до
  ужаса картина насилия смерти.
   Поголосила над покойницей панной Оксана и начала снаряжать ее в последнюю,
  далекую дорогу: надела на нее вышитую занызуванням рубаху, коричневую сподницу
  и синюю с красными кантиками корсетку, на голову положила венок из зеленого
  барвинка и, принарядив ее в лучший любимый костюм, положила на лавке,
  застланной ковриком, под образами.
   Загоралось уже ясное утро; голубоватый свет врывался в окно и обливал
  с одной стороны холодными тонами худое и прозрачное лицо Гали, а с другой -
  красновато-желтый свет от свечи отражался теплыми бликами на ее безмятежно
  спокойном челе.
   Оксана, обрядив усопшую, долго и пристально всматривалась в эти милые
  и дорогие черты; смерть еще не коснулась их своим тлетворным дыханием, и лицо,
  в кудрявой зелени барвинка, при эффектной игре двух освещений, было величаво-
  прекрасно и улыбалось застывшей улыбкой.
   Вошел, спустя несколько времени, дед и, не удивившись давно ожидаемой
  картине, ударил набожно три поклона и дрожащим от слез голосом начал причитать
  ей:
   - Настрадалась, натомилась, моя дытыночка, все за других побиваючись,
  а теперь легла отпочить.
  
   * * *
  
   С шумом растворилась дверь, и маленькая девочка, раскрасневшись от ходьбы и
  волнения, влетела в светлицу с веселым криком: "Мама!" Но, подбежав к маме, она
  занемела от ужаса и, всплеснувши руками, упала перед ней на колени.
  
  _______________________________________________________________________________
  
  

Комментарии

   1. "Материнское воспитание" (фр.).
  
   2. Подобное излечивается подобным (лат.).
  
   3. На войне, как на войне (фр.).
  
   4. Запахи.
  
   5. Особенный вид вышивания.
  
  
   Подготовка текста - Лукьян Поворотов
  _______________________________________________________________________________
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru