Старицкий Михаил Петрович
Вареники

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  
  
  
  
  
    

Михаил Петрович Старицкий

  

Вареники

  
   Оригинал здесь: Книжная полка Лукьяна Поворотова.
  
   Был конец февраля. Село Качки, занесенное снегом, оттаивало понемногу под
  дыханием мягкого южного ветра. С соломенных крыш, одетых в остеклившуюся белую
  броню, сбегала по сосулькам вода. По небу неслись светло-желтоватые клочья,
  в сыром воздухе уже пахло весной.
   За селом, возле водяной мельницы, стояло несколько подвод. Из мельницы
  доносился крупный разговор с перебранками. Двое односельчан, один в сивой
  шапке, а другой в картузе, сидели равнодушно на завалинке и, смакуя коротенькие
  трубочки, молча следили, как из проруба вырывалась с шумом пенистая вода
  и медленно вращала колесо, дробясь на противоположном конце его в целый дождь
  радужных сверкающих капель.
   У самой двери, облокотясь о косяк, стояла, подперши рукой голову, не
  молодая уже, но сохранившая остатки прежней красоты женщина. Нужда и горе
  положили на лице ее печать какой-то пришибленной и тупой покорности.
   Появился хозяин мельницы, Шлема, в длинном сюртуке, припудренный сильно
  мукой, и, почесав азартно бороду, крикнул по направлению к подводам:
   - Пане сотский, несите ваши мешки!
   - А когда же дождусь я? - робко запротестовала женщина. - Ведь и то,
  почитай, с утра стою, а у меня в хате деток четверо, сирот; некому-то
  и присмотреть за ними.
   - Что же ты, баба, хочешь, чтобы я ради тебя пропустил старшину или
  сотского?
   - Да у меня ж только полмешочка пшеницы да гречки полмерочки, духом бы
  смололи.
   - Духом? - прижмурил правый глаз жид. - Какая ты разумная! А после твоей
  гречки чисть камень? Сказано - баба! Не понимает, что такое гречка, а что
  начальство!!
   Сотский в это время взвалил на плечи два огромных мешка, и, влезая в двери,
  оттолкнул бедную женщину.
   Она отошла на дорогу и остановилась среди лужи, погрузив в воду свои босые,
  потрескавшиеся красные ноги.
   Стоит Софрониха в воде и не чувствует ее резкого, жгучего холода,
  а в голове у нее мелькает, как детки просили маму поскорее вернуться, как она
  обещала им к обеду сварить гречаные вареники. А вот и обед прошел, и полудник,
  а они, голодные, сидят в нетопленой хате да ждут... Хотя бы им, борони боже, не
  приключилось какой беды!
   - Намерзнется Софрониха, - заметила сивая шапка с завалинки, - особенно
  если простоит до вечера.
   - Одубеет, - лаконически ответил картуз.
   - Звисно - вдова, - философски закончила шапка, сплюнувши в сторону
  и передвинувши люльку во рту.
   В это время из переулка раздалось шлепанье конских копыт и на саночках
  выехал прямо на вдову сам старшина. Она посторонилась, но старшина все-таки
  счел долгом выругаться.
   - Ишь, стоит на дороге, - не видишь разве начальства?
   - Выбачайте, - извинялась, низко кланяясь, вдова.
   - Чего стоишь? Зачем пришла? - допытывался старшина, поворачивая к мельнице
  лошадь.
   - Да принесла на помол полмешочка пшеницы да полмерочки гречки, -
  докладывала Софрониха, шагая за санками старшины.
   - Гречки? - изумился последний, вытаращивая на нее глаза. - Да где бы ты
  могла раздобыть гречки? В прошлом году она вся на пне погорела.
   - У меня, пане голова, еще позаторишняя осталась, - улыбнулась самодовольно
  вдова, - славная гречка, сухая, зерно в зерно, деткам берегла на масляницу,
  вареничками гречаными побаловать.
   - Скажите на милость, какие нежности! - осклабился старшина. - Да у меня
  самого, на что уж начальство, а и то таких вареников не будет: негде гречаного
  борошна достать, хоть село запали!
   Он встал, почесал с досадой за ухом и начал привязывать к плетню лошадь.
  Мужики, завидя его, с завалинки поднялись и пошли в мельницу.
   - Так, так! - продолжал ворчать старшина. - А гречаные вареники - это
  первая вещь на свете, после горилки, конечно, - поправился он и пошел было
  к мельнице, но потом вдруг остановился.
   - А подойди-ка сюда, подойди, - поманил он вдову. - Покажи твою гречку.
   Покачиваясь почтительно, подошла Софрониха к завалинке, взяла небольшой
  мешочек и поднесла к старшине; тот вынул из него горсть гречихи, пересыпал
  зерно с руки на руку, понюхал его, а потом еще ткнул носом в самый мешочек,
  чихнул, утерся рукавом и одобрительно кивнул головой.
   - Хорошая гречка, добрая гречка! И кто б мог подумать? Все беднится,
  беднится, а какую гречку приберегла.
   - Для деток, - оправдывалась как бы виноватая в чем вдова.
   - Для деток? Придбать их постаралась, а для податей небось грошей не
  придбала? - все грознее допрашивал старшина. - Недоимка, почитай, не только за
  этот год, а и за тот?
   - Что же мне делать самой, да еще без надела? - дрожащим голосом испуганно
  взмолилась Софрониха. - Дело вдовье, только бог да я...
   - Знаем мы вашу братию: как только приструнь, так зараз до бога,
  а отвернись, так с чертом под руку. Ишь, туда же! Гречаные вареники! - уже
  совсем свирепел старшина. - Да постой, постой! - вспомнил он. - Ты ведь у меня
  прошлою весною позычила четверть овса и две меры гороху, а отдать и не думаешь?
   - Простите, пане голова, недород... чужая земелька... сами знаете, не
  вернулось и зерно... - уже плакала вдова, поминутно утирая нос. - Я бы всею
  душою... только что я с детками?
   - Да хоть бы честь знала, поклонилась бы подарочком, каким...
   - Где же мне, пане, достать? - простонала Софрониха.
   - Где? Захотела б - нашла. Да вот, - спохватился он, - хоч бы этой гречкой
  поклонилась начальству, так и оно б тэе... Да что я? След-таки этот мешочек
  взять за процент, - и старшина положил на него свою властную руку.
   - Воля ваша! - упавшим голосом всхлипывала вдова. - Детки только, ждут
  все...
   - Пустое! - решил голова, хотя у него заскребло что-то на сердце. - Они
  и пшеничным вареникам будут рады.
  
   Уже в сумерки возвратился старшина в свою хату и весело окликнул жену:
   - Жинко! А угадай, что я тебе привез?
   - А что бы такое? - выскочила на зов немного полная, еще молодая женщина
  с вздернутым носом и масляными глазами. - Бьюсь об заклад, что мне набрал на
  корсетку или купил парчовый платок, чтобы урядничиха носа не драла|
   - Вот и видно зараз, что баба: только про свои тряпки и думает.
   - Ну, так что ж? - сконфузилась жена. - Я и в думку не возьму, что бы?..
  Разве, может быть, доброе намисто, что я торговала у дьячихи?
   - Тьфу! - даже плюнул старшина.- Ей про образа, а она все про лубья.
   - Так не знаю, что бы могло тебя так обрадовать? Уж не люлька ли какая,
  чтобы табачищем чадить по хате?
   - Нет, не люлька, а вот что! - и старшина торжественно поставил на лавку
  мешочек с мукой.
   - Борошно? - презрительно улыбнулась жена. - Эка невидаль!
   - Борошно! Да какое только? - развязывал зубами затянутый узлом снурок
  старшина. - Гречаное, взгляни-ка! - и он внушительно поднес ей кулек.
   - Гре-ча-ное? Откуда взял? - изумилась теперь и жена.
   - Откуда? Отнял у Софронихи за проценты, и баста: ей это баловство лишнее,
  а у нас вот на масляницу вареники важные будут.
   - Уж на что лучше, как гречаные вареники: сыр у меня есть свежий, только
  что оттопленный, масло хорошее, да и сметана - хоч ножом режь.
   Старшина только чмокал и глотал слюни, поглаживая руками уже заметно
  округленное брюхо.
   - Знаешь что, жиночко моя любая, уж я тебе и гостинца за это куплю: навари
  ты этих вареников полную макитру, чтобы их и на вечер, и на ночь, и на завтра
  хватило.
   - Добре, добре! - засуетилась и жена, любившая тоже покушать, а главное
  заинтересованная подарком. - Я сейчас с наймичкой и примусь.
   - Только знаешь, любко, не меси очень круто тесто, а так, чтобы вроде
  лемишков, - смаковал старик, - да в сыр яичек вбей, да разотри хорошенько,
  посоли по вкусу; а с горшка на сковородку, подрумянь, а потом в масло,
  в сметану и ложкою... Эх, важно! - обнял жену он игриво. - А я бегом к Шлеме,
  да возьму доброй, неразведенной горилки; а наливка у тебя припасена, вот мы
  и начнем масляницу. Да, вот еще что, - остановился он у дверей, - как думаешь,
  не пригласить ли и кума?
   - Ну его! - махнула рукою жена. - Он все полопает, утроба.
   - И то правда, - согласился супруг, - наперво сами всласть наедимся,
  а потом уж и гостям...
  
   А Софрониха добрела до своей хаты с заплаканными, распухшими глазами,
  усталая и голодная; она со стоном опустилась на лавку, сбросив с плеч мешок
  пшеничной муки. В нетопленой хате было холодно и сыро. Дети, укрывшись рядном и
  кожухом, сидели за печкой; много было пролито без матери слез, но голод да
  холод укачали младших, и они заснули, а старшие, мальчик и девочка, притаились
  со страху. Завидев мать, они бросились к ней с радостью:
   - Мамо, мамо! Нам хочется есть! Чи будут гречаные вареники?
   - Нет, мои детки, - обнимала и ласкала их мать, - гречаного борошна нема.
   - Как нема? - вскрикнул старший мальчишка. - Ведь вы понесли гречку?
   - Понесла, да старшина отнял... Бог с ним!
   Дети подняли плач, а Софрониха, вместо того чтоб утешать их, и сама
  расплакалась:
   - Беззащитные мы; кто не захочет, тот лишь не обидит! Только, деточки мои,
  кветики милые, все от бога, все от его ласки. Нет у вас другого защитника...
  Молитесь ему единому... - крестилась она, шепча какую-то бессвязную, но горячую
  молитву и прижимая к груди своих сирот.
   Прошло несколько тяжелых минут; наконец вдова Софрониха встала и бодро
  подошла к печи.
   - Годи, детки! Не такое еще это горе, чтобы так побиваться: вместо
  вареников я вам зараз нажарю млынцив. У меня масло есть, заробила, а яичек нам
  рябушка снесла, вот и у нас будет праздник.
   Коротко детское горе. Материнское слово сразу прогнало его и осветило их
  личики радостью.
   - Млынци! Млынци! - забили они в ладоши и начали помогать матери.
   Вскоре запылал в печке огонь, и мрачная хата улыбнулась, оживившись
  светлыми пятнами.
  
   Когда возвратился старшина с двумя сулеями в руках, то в его хате уже
  носился приятный запах поджаренного гречаного теста. Наймичка кидала со
  сковороды в огромную миску вареники, перекладывала их кусками свежего масла
  и, покрывши другой миской, усердно трясла, а жена старшины снимала с нескольких
  глечиков белую да густую сметану.
   - Эх, добре пахнут, славно пахнут! - повел плотоядно старшина носом
  и, поставив горилку на стол, потер себе руки. - Что-то значит господь: всякий
  праздник пошлет, и на всякий праздник призначит тебе всякую утеху - на
  великдень, например, пасха, порося, яйца; на риздво - сало, колбаса, буженина;
  на масляну - вареники и млынци...
   - А на Петра, - отозвалась жена, - мандрыки, на Семена - шулики, на
  Столпника - стовпци, на Варвару...
   - Стой, жинко! - перебил старшина. - Всего милосердия божьего не сочтешь, а
  лучше вот что: внеси-ка к горилке, к первым чаркам, шаткованой капусты
  и огурчиков, годится при встрече с масляной напомнить ей и о великом посте,
  чтобы не очень чванилась, да не забудь и наливки вточить.
   Когда все было принесено и наймичка, покрывши стол белой скатертью,
  поставила на нем три пляшки, три тарелки, миску кислой капусты и миску соленых
  огурцов с кавунами, тогда старшина, помазавши оливою чуб, залез, кряхтя,
  в почетный угол, под образа, а против него поместилась и дородная супруга, уже
  принарядившаяся в красную с зелеными усиками корсетку и в глазетовый блестящий
  очипок.
   - Ну, Палажко, - обратился старшина к наймичке, несколько рябоватой, но
  здоровенной девке, - садись и ты за стол, на то свято.
   Палажка поклонилась низко и уселась почтительно при конце.
   - А теперь, - налил чарки хозяин, - боже, благослови, поздравляю
  с масляницей, дай господь и на тот год ее дождать, и чтобы все християне по
  всему свету встречали ее за чаркой да за варениками.
   Все пожелали того же самого и выпили. Старшина посмаковал капустой,
  похвалил огурцы и кавуны. Хозяйка отдала в этом честь своей наймичке. Выпили
  еще по другой и по третьей, и за здоровье хозяина, и хозяйки, и даже за
  наймичку, причем старшина как-то особенно крякнул.
   - Ну, теперь подавай, Палажко, вареники, торжественно произнес он,
  расстегивая жупан, - пора и им, голубчикам, честь воздать.
   Наймичка поставила на стол дымящуюся соблазнительным паром макитру, где
  в растопленной золотой влаге плавали сероватые подрумяненные с боков вареники.
   Старшина пододвинул к себе макитру, полюбовался содержимым и, положив
  в миску белой дрожащей сметаны, стал погружать в нее вареники, приговаривая
  выученную от бурсака виршу:
  
   Вареники, вареники!
   Вареники ви мученики:
   В окропі кипіли,
   Тяжку муку терпіли,
   Очі маслом позаливані,
   Боки сиром позатикані...
   Чим же вас величати?
   Хіба в сметану вмочати!
  
   Закончил старшина и, опрокинувши шестую чарку, послал в рот целого
  вареника.
   Смакуя и чавкая, старшина только мычал одобрительно и в промежутках между
  глотками произносил, давясь, едва внятно: "Добри вареники, настоящие". Дальше,
  впрочем, за недосугом и эти короткие восклицания прекратились.
   Жена глотала вареники тоже усердно, но с некоторыми передышками, обращаясь
  изредка то к мужу, то к наймичке:
   - Пухкие вышли. Вот положишь в рот, трошки придавишь, и сразу тебе
  расплываются, так и тают... так и тают... и сыр хороший, аж рыпит... Борошно
  хорошее попалось: и сухое, и белое; такой гречаной муки давно не видывала!
   Миска быстро опорожнилась, на дне только плавало два-три вареника. Наймичка
  подала новую макитру.
   - Только ты, голубь сизый, не жри без толку, - предупреждала супруга, -
  а переливай наливочкой, так оно легче пойдет...
   Несколько медленнее, с большими паузами для наливки, и вторая макитра
  опросталась.
   Старшина еле дышал, сильно качался и два раза угодил чубом в самую миску
  с сметаной. Жена уже не обращала на него никакого внимания, а рассказывала,
  пошатываясь, наймичке смелые анекдоты, от которых последняя хохотала до упаду.
  Дошло до того, что хозяйка, обнявши Палажку, вскрикнула:
   - Эх, отчего у тебя усов нет?
   Наконец старшина, ударившись порядочно лбом, промычал: "Спать!" - и тем
  прекратил пиршество.
   Лег старшина, да не легче от этого стало. В голову молотами стучит, а на
  груди пудовики лежат, дышать трудно.
   Храпит старшина, онемели руки и ноги, да крикнуть сил нет, что-то сдавило
  за горло, а очи раскрыты широко.
   И видит он, как в темной хате месяц играет на глиняном полу, как от этого
  блеска сгущается в углах мрак и принимает странные формы; и слышит он, что
  далеко что-то воет и стонет, что от этого стона дыхание у него становится
  невыносимо тяжелым, так что жизнь улетает. Мороз пробежал по спине старшины,
  и холодный пот на лбу выступил: он хотел крикнуть, но ужас сковал его голос.
   Безвладно лежит старшина, устремив в угол неподвижные очи, а в углах уже
  волнуется не мрак, а темнеют какие-то силуэты, словно католические монахи,
  закутанные сверху донизу в серые мантии с насунутыми на головы капюшонами;
  хочет старшина сомкнуть глаза, но не слушаются веки, а раскрываются еще шире.
   А месяц светит все ярче да ярче; пятна от его света горят на полу каким-то
  фосфорическим блеском и наполняют всю хату светящимися зеленоватыми волнами.
  Монахи в углах шевелятся, делаются серые, принимая форму треугольных мешков.
  Всматривается старшина - нет, это не мешки, не монахи, а огромные вареники, да,
  гречаные вареники!.. Они уже злобно глядят на него залитыми сметаной очами,
  оскаливши белые, сырные зубы... Вот они встали и шипят, словно на сковородке,
  только шепот их мрачный, зловещий, от этого шепота цепенеет мозг, сжимается
  сердце, и чует старшина всем существом, что изрекается над ним приговор,
  приговор смертный...
   Стоны и плач раздаются уже близко, под окнами... А воздуху становится
  в хате все меньше да меньше; дышать нечем, с страшным усилием едва уже
  подымается грудь. В соседней комнате молотками сколачивают гроб; протяжный
  похоронный звон врывается в окна: от него шатаются рамы и гнутся стекла...
   А вареники в серых мантиях медленно приближаются к неподвижному старшине, и
  видит он, что нет у них ни милосердия, ни пощады.
   - Смерть тебе! Смерть грабителю! - шипят вареники-судьи. - Давите его,
  братья, пока из этого хищника не выйдет душа!
   Застонал старшина, но уже и стон не вылетел из окоченевшей груди,
  а остановился в сдавленном горле. А вареники у его изголовья шепчут надгробные
  речи:
   - Натешился ты, налопался на этом свете, да не своим добром, нажитым
  честным трудом, а чужим, накраденным тобою, награбленным; с чужого, кровавого
  поту ты себе брюхо припас и жену свою раскормил, распоил... Куда ни глянь - все
  твое богатство смочено сиротскими да вдовьими слезами, и нет за них прощенья
  у бога...
   - Нет, нет! - повторило эхо.
   Раздался дикий хохот, и вздрогнула от него хата; полетели стекла из окон на
  землю... Яркий месячный свет помрачился уродливыми, страшными тенями...
  Холодный ужас остановил в жилах старшины кровь.
   А вареники продолжают мрачно:
   - Что ты сделал с Софронихою? Когда скоропостижно умер ее муж, ты, вместо
  того чтобы поддержать вдову, отобрал у нее надел и отдал его за взятку своему
  куму, а вдову начал жать за недоимки. К кому перешли и овцы ее, и волы,
  и коровы - к тебе, да еще задарма! У тебя и без того были коровы, а у нее
  детки-сироты остались без молока, на сухом хлебе. Берегла она для них хоть
  гречневой мучицы на масляную, а ты и последнее лакомство у детей ее отнял,
  поласился на сиротские крохи... Так вот слезы-то их и прожгут твою душу
  и потянут ее в самое пекло!
   - В пекло! В пекло! - загоготали чудовища и начали по старшине выплясывать
  адского гопака.
   Умирающий собрал последние силы, крикнул ужасным, отчаянным воплем и...
  проснулся.
   В хате было все мирно; месяц заглядывал в окна... но перед глазами старшины
  еще реяли страшные образы и в ушах его стоял сатанинский хохот.
   Схватился он с постели, перекрестился перед образом, утер рукавом холодный
  пот и выступившие на глазах слезы да и стал торопливо одеваться.
   - Жинко! Палажко! - растолкал он и супругу, и наймичку. - Вставайте живо!
  Разведите сейчас мне в печке огонь и разогрейте макитру с варениками!
   - Что ты? Очумел? - начала было протестовать сонная жинка, но муж на нее
  так притопнул, что она сразу вскочила и стала помогать наймичке.
   А старшина, надевши кожух и шапку, пошел быстро к Софронихе. Перепугалась
  страшно вдова, думая, что воры к ломятся в сени, а, услыхав голос старшины, еще
  пуще того затряслась.
   - Не бойся, Софрониха, отвори! Я с добром к тебе, а не с лихом, - успокоил
  ее старшина и вошел в хату, освещенную уже трепещущим светом каганца.
   Недавно здесь кутил он с покойным Софроном, и тепло было, и всякого добра
  полно, а теперь в хате ютилась промозглая сырость и дырьями да заплатами
  смотрела бедность с углов.
   - Прости меня, Софрониха, - поклонился низко старшина, - виноват я перед
  тобой, согрешил, нечистый попутал алчностью! И надел у тебя отобрал я не по
  правде, не по закону, и худобу твою перевел, и на последний сиротский кусок
  поласился... Так прости ты мне и пробач милосердно, несчастная вдова, а то моей
  душе несказанно тяжко.
   Большими глазами смотрела на него ошеломленная Софрониха, а сама все
  кланялась низко; слезы у нее беззвучно лились из очей и уста шептали:
   - Бог простит, бог простит!
   - Надел я тебе поверну, вот перед угодником Николаем клянусь, поверну на
  первой же сходке, - глотая слезы, дрожащим голосом продолжал старшина, - корову
  свою возьми и сейчас, без гроша отдаю: я и без того попользовался...
   - Благодетель наш, батько родный! - повалилась в ноги вдова, громко
  рыдая. - Пусть за это милосердный бог... и на том... и на этом свете.
   - Мне у тебя нужно валяться в ногах, а не тебе! - поднял ее старшина.
   Но Софрониха под наплывом нежданной радости бросилась к печи, разбудила
  своих детей и поволокла их до начальства.
   - Детки! Целуйте руки и ноги нашему пану голове, нашему батьку! Бог через
  него нам счастье послал!
   - Нет, вот что, - гладил их по головкам растроганный старшина, - зараз
  одевайтесь и идем со мною в мою хату: я у тебя отнял ихнее гречаное борошно,
  так вот, чтобы они ели у меня целую масляницу и вареники, и млынци, и всякие
  ласощи.
   Живо собрала вдова деток, и все отправились к старшине да и начали весело
  вместе и вареники есть, и запивать их всякою всячиною; вареники легко и игриво,
  как по маслу, отправлялись в желудки, разливая на лицах потребителей добродушие
  и довольство.
   Светлое, сверкающее утро заглянуло в маленькие окна начальничьей хаты
  и застало масляничный пир в самом разгаре. Развеселившийся не в меру хозяин,
  разгоряченный напитками, танцевал с бабами по хате, обнимал их и просил
  умилительно:
   - Жинко! Софронихо! Палажко!.. Потешьте меня, голубочки, потешьте,
  зозулечки, повезите на санках вашего старшину по селу... ведь теперь
  масляница!..
   Бабы охотно исполнили просьбу господаря, запряглись тройкою в сани
  и покатили по селу свое начальство; с визгом и хохотом побежали за санками
  дети, а счастливый старшина только покрикивал:
   - Гей! Набок! Прибавь ходу! Пристяжные; не затягивай!..
  
  _______________________________________________________________________________
  
  

Комментарии

   1. Намисто - монисто.
  
   2. Мандрыки - род блинов. Шулики - род сырников. Стовпци - гречневые пышки.
  
  
   Подготовка текста - Лукьян Поворотов
  _______________________________________________________________________________
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru