Станюкович Константин Михайлович
Письма "Знатнаго иностранца".

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
К. М. СТАНЮКОВИЧА.

Томъ X--XI.

Картинки общественной жизни. Письма знатнаго иностранца.

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.
Типо-литографія Г. И. Простакова, Петровка, д. No 17, Савостьяновой.
1898.

ПИСЬМА "ЗНАТНАГО ИНОСТРАНЦА".
1878--1897.

http://az.lib.ru/

OCR Бычков М. Н.

  

ПРЕДИСЛОВІЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

   Предлагая благосклонному вниманію читателя, частью въ переводѣ, а частью въ извлеченіи, случайно доставшіяся намъ въ подлинникѣ письма, считаемъ долгомъ предварить, что хотя нѣкоторыя изъ похожденій, сообщаемыхъ "знатнымъ" иностранцемъ, повидимому, и принадлежатъ къ области фантазіи, обычной, впрочемъ, у путешественниковъ,-- тѣмъ не менѣе мы сочли долгомъ перевести ихъ, въ предположеніи, что мнѣнія иностранцевъ о нашей общественной жизни, быть можетъ и нѣсколько одностороннія, не лишены интереса. Впрочемъ, читатель убѣдится, что вообще характеръ предлагаемыхъ писемъ доброжелательный къ намъ, русскимъ.
  

Письмо первое.

Дорогая Дженни!

   Уже въ "странѣ милліардовъ" я пожалѣлъ, что мои покойные родители (да сохранится во-вѣки ихъ память!) не имѣли завиднаго права называться высокорожденными лордами, а назывались просто Смитами. Я не смѣю утверждать, чтобы въ "странѣ милліардовъ" меня постигли особенныя непріятности, но замѣчу только, что, во всякомъ случаѣ, гораздо удобнѣе путешествовать, если на визитной карточкѣ напечатанъ завѣтный титулъ. Тѣмъ понятнѣе станутъ тебѣ, дорогая Дженни, мои опасенія по мѣрѣ приближенія поѣзда къ русской границѣ, особенно въ виду послѣднихъ извѣстій объ озлобленіи русскаго общества противъ англичанъ вообще и ловкаго Дизи въ особенности. Я, конечно, зналъ, что русская полиція отличается бдительностью и представляетъ достаточныя гарантіи, особенно для иностранцевъ, относительно сохраненія ихъ жизни, но на столько-ли гарантирована была личность твоего вѣрнаго Джонни, въ этомъ, признаюсь тебѣ, я нѣсколько сомнѣвался. И вотъ на основаніи подобныхъ соображеніи и во избѣжаніе могущей возникнуть изъ-за меня дипломатической переписки,-- и безъ меня довольно есть поводовъ для взаимныхъ препирательствъ,-- я рѣшился при остановкѣ на границѣ обратиться въ знатнаго иностранца.
   При помощи юркаго еврея и двухъ фунтовъ стерлинговъ я выправилъ новый паспортъ и изъ простого Джонни Смита сдѣлался лордомъ Джономъ Розберри и, смѣю тебя увѣрить, отъ такой перемѣны сословіе высокорожденныхъ лордовъ не почувствовало никакого нравственнаго ущерба, а я, напротивъ, выигралъ, разсчитывая на большія удобства при путешествіи и на большую внимательность со стороны петербургскихъ дамъ въ томъ случаѣ, если-бы захотѣлъ заняться въ русской столицѣ весьма благодарной профессіей медіума или духовной дѣятельностью по обращенію свѣтскихъ дамъ изъ лона православія въ лоно духовныхъ женъ. Пожалуйста, не дѣлай, Дженни, заранѣе гримасы, такъ-какъ я не рѣшилъ еще въ выборѣ профессіи; быть можетъ, имѣющихся у меня средствъ достаточно хватитъ на то, чтобы, оставаясь простымъ туристомъ, не прибѣгнуть къ помощи названныхъ профессій.
   Мы благополучно миновали границу. Таможенный осмотръ былъ одной формальностью. Какая-то почтенная русская дама, правда, жаловалась, что у нея будто-бы солдатъ отобралъ газету "le Nord", въ которой были завернуты купленныя ею въ Берлинѣ туфли, но вскорѣ оказалось, что таможенный солдатъ сдѣлалъ это частью по недоразумѣнію, частью изъ желанія достать бумаги для скручиванія папиросъ. Когда почтенная дама заявила объ этомъ таможенному чиновнику, то послѣдній выразилъ по этому поводу сожалѣніе и тутъ-же сталъ дѣлать такія замѣчанія солдату, что почтенная дама то краснѣла, то блѣднѣла, и видимо заявляла желаніе, чтобы это дѣло было оставлено. Но энергичный агентъ, возмущенный такимъ поступкомъ подчиненнаго, не хотѣлъ оставить безъ удовлетворенія претензіи дамы и продолжалъ въ томъ-же тонѣ. И только когда, по его мнѣнію, рыцарскія его обязанности относительно дамы были вполнѣ добросовѣстно выполнены и когда лицо дамы успѣло въ теченіи четверти часа перемѣнить нѣсколько окрасокъ, тогда только почтенный джентльменъ обратился съ граціей къ дамѣ и сказалъ:
   -- Надѣюсь, сударыня, вы теперь довольны?
   -- Очень довольна, совсѣмъ довольна!-- поспѣшила отвѣтить дама, еще разъ краснѣя, быть можетъ, отъ мысли, что ѣхавшій вмѣстѣ съ нами турецкій паша -- весьма молодой и интересный человѣкъ, принимавшій участіе еще въ недавней войнѣ, могъ понять выраженія ея соотечественника.
   -- Мнѣ остается извиниться передъ вами, сударыня, что я не могу возвратить вамъ нумера вашей газеты, такъ-какъ, онъ, увы! уже разорванъ неловкимъ солдатомъ на бумажки, но если вамъ будетъ угодно, я могу вамъ взамѣнъ дать нумеръ "Голоса".
   Тѣмъ дѣло и кончилось. Изъ этого разсказа ты можешь, Дженни, убѣдиться, на-сколько русскіе строги въ исполненіи своихъ обязанностей и на-сколько безкорыстіе русскихъ таможенныхъ выше безкорыстія нашихъ лондонскихъ доковыхъ крысъ таможеннаго office.
   Въ нашемъ вагонѣ перваго класса ѣхало нѣсколько весьма презентабельныхъ русскихъ джентльменовъ, съ которыми я въ теченіи дороги нѣсколько сошелся. Нѣкоторая холодность ко мнѣ была замѣтна, этого я не скрою, но тѣмъ не менѣе одинъ изъ джентльменовъ, узнавъ, что я знатный англійскій иностранецъ, откровенно сказалъ мнѣ, что во всемъ прискорбномъ недоразумѣніи виноватъ одинъ Дизи, но что онъ, русскій джентльменъ, ничего противъ англійской націи не имѣетъ, любитъ ростбифъ и особенно портеръ и дружески пригласилъ меня, вручивъ свою карточку, побывать у него какъ-нибудь въ Петербургѣ вечеромъ и попробовать счастія въ рулетку.
   -- Она развѣ у васъ дозволена?
   -- Нѣтъ... домашняя... Надѣюсь, между нами.
   Я, разумѣется, далъ слово и потомъ только узналъ, что названный джентльменъ держитъ игорный домъ, послѣ того какъ многочисленныя его помѣстья были проданы въ обществѣ поземельнаго кредита, а остальное состояніе погибло въ банкротствѣ московскаго банка.
   Я не стану тебѣ описывать, Дженни, суровой природы края, по которому мы проѣзжали. Кругомъ снѣжныя поля. заметенныя деревни, и волки, иногда спокойно (?) взиравшіе на пролетавшій мимо поѣздъ. Не удивляйся этому, Дженни. Русскіе чувствуютъ замѣчательную любовь къ этимъ животнымъ (такую-же, какъ и къ клопамъ) и, несмотря на то, что эти хищники ежегодно поѣдаютъ дѣтей и вообще приносятъ странѣ большой убытокъ, они пользуются всѣми правами русскаго гостепріимства и бывали даже случаи, что они забѣгали въ земскія управы справляться: получены-ли отвѣты на ходатайства объ ихъ истребленіи (?). Я не разъ пробовалъ любоваться изъ окна прелестными морозными ночами, но, признаюсь, мысль о томъ, что машинисты на русскихъ желѣзныхъ дорогахъ часто бываютъ пьяны, и поѣзда терпятъ часто крушенія, отравляла мое состояніе духа, хотя, имѣя въ виду вашу судьбу, я, конечно, застраховалъ мою жизнь -- не безпокойся. Я пробовалъ заснуть, но не могъ.
   -- Вы, кажется, не спите?-- обратился ко мнѣ на прекрасномъ англійскомъ языкѣ одинъ изъ пассажировъ, весьма благообразный, респектабельный джентльменъ, среднихъ лѣтъ, все время молча сидѣвшій въ углу.
   -- Нѣтъ, сэръ.
   -- И я не могу заснуть. Пробовалъ нѣсколько разъ, но не могу.
   Онъ помолчалъ и затѣмъ снова заговорилъ:
   -- Скажите пожалуйста, милордъ, чего собственно хочетъ вашъ кабинетъ?
   Я поспѣшилъ довольно уклончиво отвѣтить, что я сторонникъ Гладстона и не раздѣляю политики правительства.
   -- Очень радъ, что имѣю честь бесѣдовать со сторонникомъ почтеннаго государственнаго человѣка. Вы изволите быть членомъ министерства?
   -- Нѣтъ, я уклонился отъ этихъ трудныхъ постовъ.
   -- Будто ужъ они такъ трудны?-- улыбнулся джентльменъ.
   Замѣчу здѣсь, Дженни, въ скобкахъ: русскіе удивительно любопытны, и на желѣзныхъ дорогахъ, вступая въ разговоръ, часто безцеремонно спрашиваютъ не только о профессіи, но даже о количествѣ годового дохода и о числѣ родныхъ.
   -- Отвѣтственность большая!-- отвѣчалъ я.
   -- И у насъ тоже отвѣтственности не менѣе, но мы, русскіе, мы народъ отважный и не боимся ея. Я, напримѣръ, все время служилъ по коннозаводству, а теперь ѣду, чтобы получить мѣсто по народному просвѣщенію, но я, съ божьей помощью, надѣюсь оправдать довѣріе начальства и такъ-же хорошо дрессировать молодое поколѣніе, какъ дрессировалъ лошадей.
   Джентльменъ при этотъ громко засмѣялся, вѣрнѣе -- заржалъ. Вѣроятно, отъ долгаго сообщенія съ лошадьми джентльменъ перенялъ особенности ихъ ржанія.
   -- А у васъ бывали такіе примѣры, милордъ?
   -- Бывали, сэръ...
   -- То-то... Одно меня нѣсколько безпокоитъ... Впрочемъ, вы извините, милордъ, не мѣшаю-ли я вамъ своей болтовней?..
   Я, конечно, поспѣшилъ отвѣтить отрицательно и джентльменъ продолжалъ:
   -- Одно меня нѣсколько безпокоитъ и даже гонитъ прочь сонъ -- это экзамены...
   -- Почему-же, сэръ, васъ могутъ безпокоить экзамены?
   -- А потому... потому... Я буду съ вами вполнѣ откровененъ... Я очень хорошо знаю ветеринарное искусство, но въ другихъ наукахъ... отсталъ...
   -- Мнѣ кажется, это препятствіе едва-ли можетъ служить поводомъ къ серьезному безпокойству.
   -- У васъ въ Англіи бывали подобные примѣры?-- опять спросилъ онъ.
   -- О, разумѣется!..-- поспѣшилъ успокоить я собесѣдника.
   -- И экзамены сходили благополучно?..
   Онъ снова заржалъ и сказалъ, что любитъ Англію. Тамъ хорошія лошади и приличные люди. Но за то онъ не любитъ англійской прессы. Но его мнѣнію, русская гораздо лучше, хоть и она оставляетъ многаго желать. Мой собесѣдникъ сказалъ еще нѣсколько словъ и, откланявшись, пробрался въ свой уголъ и скоро захрапѣлъ. Я, какъ видишь, Дженни, успокоилъ его насчетъ экзаменовъ.
   На утро мы подъѣзжали къ маленькому городку. Это было въ воскресенье. Я, какъ слѣдуетъ приличному англичанину, раскрылъ библію и началъ было читать, какъ вдругъ почувствовалъ сперва толчки, потомъ качку и, наконецъ,-- не пугайся пожалуйста, Дженни, я цѣлъ совершенно,-- услышалъ отчаянные крики моихъ спутниковъ. Я заглянулъ въ окно. Мы двигались по насыпи какими-то скачками. Мой сосѣдъ громко кричалъ, что у него жена и дѣти и что онъ будетъ жаловаться губернатору. Я спокойно ожидалъ участи, зная, что полисъ на застрахованную мою жизнь лежитъ у тебя. Въ это время поѣздъ остановился, и мы въ нашемъ вагонѣ отдѣлались, по милости божіей, только страхомъ. Мы вышли и скоро узнали отъ начальника станціи, что несчастіе было еще, слава Богу, не особенно велико: всего пять человѣкь убитыхъ и десять раненыхъ, между которыми не было ни одного министра и ни одного человѣка высокаго положенія. Хотя начальникъ станціи былъ очень блѣденъ, но скоро успокоился, тѣмъ болѣе, что убитые всѣ были самые обыкновенные люди, которымъ, по его словамъ, жить годомъ менѣе или двумя болѣе не составляло особеннаго расчета.
   Пришлось ожидать на станціи около шести часовъ. Я воспользовался этимъ временемъ, чтобы посѣтить маленькій городокъ -- названіе его я забылъ, эти русскія названія такъ трудно удерживаются въ памяти! Городокъ оказался довольно грязнымъ, улицы хотя и широкія, но не мощеныя, дома маленькіе и всѣ точно покосились въ одну сторону. Я хотѣлъ посмотрѣть древнее укрѣпленіе за городомъ и съ этой цѣлью пошелъ было по небольшой, короткой улицѣ, въ которой прогуливалось большое стадо свиней, какъ вниманіе мое было возбуждено слѣдующимъ обстоятельствомъ: у одного изъ домовъ стояли нѣсколько гражданъ и оживленно между собою бесѣдовали. Я подошелъ поближе и не безъ робости (помня газетныя статьи противъ англичанъ) обратился съ вопросомъ на своемъ не особенно чистомъ русскомъ языкѣ, какъ пройти за городъ. Русскіе граждане оказались весьма обязательными людьми. Хотя всѣ шесть джентльменовъ и указали мнѣ шесть разныхъ дорогъ, но тѣмъ не менѣе сдѣлали это съ любезностью, для меня не ожиданной. Когда одинъ изъ нихъ спросилъ, не нѣмецъ-ли я, и получилъ въ отвѣтъ, что я англичанинъ, то мой отвѣтъ не только не вызвалъ въ каждомъ изъ нихъ желанія сдѣлать изъ меня ростбифъ по англійски, но, казалось, не произвелъ на нихъ особеннаго впечатлѣнія. Тогда ни, въ свою очередь, спросилъ, зачѣмъ они дожидаются у крыльца.
   -- Расчета дожидаемся. Этотъ чортъ (ты прости меня, Дженни, но я передаю то, что я слышалъ) съ ранняго утра насъ держитъ!
   -- Какой чортъ? спросилъ я, не вполнѣ понимая, въ чемъ дѣло.
   -- Да Ефимъ Кузьмичъ. Тугъ онъ разставаться съ копейкой, а ужъ обчесть -- это его дѣло.
   Въ то время, какъ я, увлекаемый любознательностью, бесѣдовалъ съ русскими поселянами, къ намъ незамѣтно подошелъ полисменъ -- весьма тощій и непрезентабельный на видъ джентльменъ въ полушубкѣ и кепи, которая, казалось, попала на его голову съ другой, большаго діаметра -- и взглянулъ на меня нѣсколько подозрительно. Полисменъ приблизился ко мнѣ и спросилъ:
   -- Вы кто такіе будете?
   Я отвѣчалъ, что я лордъ Розберри, англійскій подданный.
   Но джентльменъ, повидимому, не совершенно понялъ все значеніе этого титула и продолжалъ:
   -- Зачѣмъ же вы, господинъ, безпорядки заводите? Это, братецъ (brother), не годится!
   Я, конечно, поспѣшилъ завѣрить, что я никакихъ безпорядковъ не завожу, что я ѣду изъ Лондона въ Петербургъ, но что, вслѣдствіе несчастной случайности на желѣзной дорогѣ, я имѣлъ намѣреніе осмотрѣть достопримѣчательности города и обратился за надлежащими разспросами къ почтеннымъ русскимъ джентльменамъ, вполнѣ полагаясь на ихъ обязательность.
   Но чѣмъ съ большею деликатностью я составлялъ русскія фразы, тѣмъ добродушное лицо моего собесѣдника омрачалось болѣе и болѣе, и въ головѣ его, казалось, происходила какая-то борьба. Ясно было изъ брошеннаго имъ на меня взгляда, что онъ не вѣрилъ моимъ словамъ. "Не на такого, молъ, дурака напалъ!" словно бы говорилъ его испытующій взоръ.
   -- Какія такія примѣчательности? У насъ нѣтъ примѣчательностей! подозрительно сказалъ онъ.-- А бунтовать у насъ нельзя!
   -- Да во всей Европѣ, сэръ, нельзя.
   -- Ты и не бунтуй. Гдѣ твой паспортъ?
   Я подалъ, но такъ какъ полисменъ по-французски читать не умѣлъ (да и по-русски, кажется, тоже), то онъ повертѣлъ въ разныя стороны книжку, внимательно посмотрѣлъ на нее и вдругъ, точно рѣшившись на что то, спряталъ мою книжку въ карманъ и сказалъ мнѣ:
   -- Гайда со мной. Тамъ прочитаютъ.
   Я, признаться, Дженни, струсилъ и хотѣлъ было телеграфировать немедленно лорду Дерби, но полисменъ самъ же успокоилъ меня.
   -- Да вы, господинъ, не бойтесь. Коли вы добрый человѣкъ, ничего вамъ дурного не будетъ. Мы добраго человѣка обижать не станемъ. Зачѣмъ намъ обижать добраго человѣка? весело и привѣтливо говорилъ онъ, идя со мною на главную улицу.-- Добрый человѣкъ вездѣ себѣ найдетъ защиту. Доброму человѣку нечего бояться!
   Мы пришли въ police station, но тамъ кромѣ сторожа, чинившаго такой же старый сапогъ, какъ онъ самъ, и курицы съ пѣтухомъ, никого не било. Сторожъ равнодушно взглянулъ на насъ и снова занялся своимъ сапогомъ. Тогда между полисменомъ и сторожемъ произошелъ короткій обмѣнъ фразъ, изъ коихъ можно было заключить, что кто-то пьянъ и что кромѣ сторожа никого "собаками не сыщешь".
   -- Вы, господинъ, будьте добры, носидите минутку здѣсь, а я сбѣгаю къ начальнику... Ты, Трифонычъ, погляди за бариномъ, какъ-бы онъ не убѣжалъ!
   Признаюсь, несмотря на серьезность положенія, добродушная патріархальность этихъ двухъ джентльменовъ меня просто разсмѣшила. Съ одной стороны, полисменъ меня же проситъ посидѣть, а съ другой -- поручаетъ присмотрѣть дряхлому старику, который и съ мухой не могъ бы справиться. Это было для меня до того неожиданно, что я не могъ воздержаться отъ- улыбки. Я посмотрѣлъ на часы и, убѣдившись, что остается еще цѣлыхъ пять часовъ до отхода поѣзда, согласился исполнить просьбу.
   -- Я мигомъ слетаю! добавилъ полисменъ и, мигнувъ сторожу, ушелъ, оставивъ насъ вдвоемъ.
   Старикъ продолжалъ, какъ ни въ чемъ не бывало, чинить сапогъ, а я отъ нечего дѣлать смотрѣлъ, какъ въ его костлявой, худой рукѣ быстро двигается шило. Прошло съ добрыхъ четверть часа. Я сталъ безпокоиться и сообщилъ объ этомъ сторожу.
   -- А вы, баринъ, не безпокойтесь. Онъ проворно обдѣлаетъ дѣло. Онъ у насъ человѣкъ скорый. А вы покурите! Вы изъ какихъ будете? спросилъ онъ, поднимая на меня свои выцвѣтшіе, полинялые глаза.
   -- Я англичанинъ.
   -- Англичанинъ? Издалече?
   -- Изъ Лондона.
   -- Хорошая у васъ сторона? Хорошо ли народъ живетъ? началъ онъ спрашивать такимъ добродушно задушевнымъ тономъ, точно увѣренный, что мнѣ доставитъ большое удовольствіе продолжать съ нимъ долгую бесѣду.
   Я не могъ, однако, не удовлетворить его добродушныхъ вопросовъ и, какъ умѣлъ, отвѣтилъ ему. А время шло. Я начиналъ сердиться.
   -- Да вы не сердитесь. Онъ у насъ мигомъ... Онъ у насъ скорый человѣкъ!
   -- Помилуйте, ужъ цѣлый часъ прошелъ.
   -- Вы куда ѣдете... въ Питеръ?
   -- Да, въ Петербургъ... Послушайте, я больше ждать не могу!
   -- А вы подождите... Куда торопиться? Сегодня опоздаете -- завтра поѣдете. Да онъ скоро придетъ. Онъ у насъ скорый.
   Старикъ начиналъ меня сердить своимъ добродушнымъ спокойствіемъ. Онъ замолчалъ и снова занялся сапогомъ. Прошло еще пять минутъ.
   -- А народъ у васъ изъ себя крупный, сытый? спросилъ онъ опять.
   -- Послушайте, сэръ, началъ я.-- Это, наконецъ, насиліе.. Я буду телеграфировать нашему посланнику.
   -- Что-жь, дѣло хорошее... Вонъ тамъ бумага есть.
   Очевидно, онъ не понималъ или не хотѣлъ понять всей важности моихъ словъ. Тогда я сказалъ, что я, наконецъ, считаю себя несвязаннымъ своимъ словомъ и уйду.
   -- Да какъ-же вы уйдете?
   -- Въ двери.
   -- Да онъ ихъ заперъ! А вы не сомнѣвайтесь. Онъ сейчасъ. Онъ скорый человѣкъ.
   Ты поймешь, Дженни, что я перечувствовалъ за эти часы. Прошло еще нѣсколько времени, какъ вдругъ къ подъѣзду подкатили сани, изъ нихъ выскочилъ джентльменъ въ формѣ и черезъ минуту отворились двери; раскланиваясь, ко мнѣ подошелъ пріѣзжій и привѣтствовалъ меня слѣдующими словами:
   -- Здѣшній исправникъ! Очень огорченъ, что такой знатный иностранецъ... Прискорбное недоразумѣніе... Глупый солдатъ...
   Однимъ словомъ, высокій худощавый господинъ металъ въ меня краткими періодами на манеръ "общаго друга" въ Пиквикскомъ клубѣ Диккенса и все извинялся. Я сказалъ, что мнѣ самому прискорбно такое недоразумѣніе, но что я, кажется, еще не опоздалъ, на что онъ мнѣ отвѣтилъ не безъ грустной улыбки, что поѣздъ ушелъ, но что онъ проситъ меня посѣтить его домъ.
   Я былъ очень раздраженъ, но дѣлать было нечего. Я простился со сторожемъ и мы поѣхали вмѣстѣ съ исправникомъ домой. Тамъ меня такъ накормили и напоили, Дженни, и притомъ супруга исправника, еще не старая женщина, оказалась на-столько любезной женщиной и такъ просила меня погостить у нихъ подолѣе (ты, Дженни, пожалуйста не дѣлай гримасы), что я забылъ свое приключеніе и, отлично выспавшись, на слѣдующее утро, сопровождаемый исправникомъ до станціи, отправился далѣе.
   Мѣстный администраторъ долго еще просилъ меня забыть о недоразумѣніи и не разглашать этого дѣла.
   -- Я самъ глубоко опечаленъ вашимъ приключеніемъ, но, сами знаете, вездѣ, во всѣхъ странахъ, возможны ошибки!.. говорилъ онъ, задушевно пожимая мнѣ руку.
   Однимъ словомъ, это былъ весьма либеральный администраторъ, у него была прекрасная наливка и не мало остроумія.
   О Петербургѣ и о прочихъ впечатлѣніяхъ до слѣдующаго письма. А теперь не могу. Усталъ и уже предвкушаю удовольствіе хорошо заснуть послѣ долгой дороги.
  

Письмо второе.

Дорогая Дженни!

   Вообрази себѣ длинныя, прямыя и широкія улицы съ большими, средними и малыми казармами по бокамъ, и ты будешь имѣть нѣкоторое понятіе о внѣшнемъ видѣ сѣверной столицы, "этой красѣ и дивѣ полночныхъ странъ", по выраженію русскаго поэта Пушкина. Если затѣмъ ты вообразишь, что судъ Королевской скамьи присудилъ твоего бѣднаго Джонни кататься по сухому, кочковатому болоту, при чемъ кочки каменныя, то ты до нѣкоторой степени представишь себѣ петербургскія мостовыя. Но чтобы судить о снарядѣ, въ которомъ наказанный долженъ былъ-бы исполнить приговоръ суда, для этого надо имѣть фантазію итальянца и, во всякомъ случаѣ, предварительно ознакомиться съ орудіями пытки, употреблявшимися въ средніе вѣка. Напряги, Дженни, свое воображеніе и представь себѣ инструментъ или снарядъ, возможный для сидѣнья одному и невозможный для двухъ, который, словно мячикъ, прыгаетъ по каменнымъ кочкамъ, внушая со стороны зрителей соболѣзнованіе за цѣлость внутренностей сѣдока, и ты будешь имѣть слабое понятіе о томъ адскомъ экипажѣ, который называется здѣсь дрожками. Если бы мы рискнули, Дженни, сѣсть вдвоемъ въ этотъ снарядъ, то, конечно, я, какъ порядочный джентльменъ, былъ-бы въ этомъ снарядѣ только отчасти и во все время путешествія принужденъ былъ-бы не упускать изъ виду закона равновѣсія тѣлъ. Насколько я успѣлъ собрать свѣдѣнія, этотъ снарядъ, въ которомъ русскіе, однако, ухитряются помѣщаться иногда цѣлыми семействами, составляетъ ихъ патріотическую гордость, какъ дѣйствительно вполнѣ самобытное изобрѣтеніе,-- вотъ почему они и не разстаются съ нимъ. Что-же касается мостовыхъ, то, по словамъ одного весьма почтеннаго гласнаго, дума сохраняетъ подобныя мостовыя въ виду ихъ воспитательно-политическаго значенія. По словамъ названнаго джентльмена, не только большинство господъ гласныхъ, но и прочіе чиновники и клерки разныхъ учрежденій, отправляясь на службу, находятся въ томъ состояніи полуспячки, которая по прибытіи къ мѣстамъ службы легко и скоро переходитъ въ летаргію и, такимъ образомъ, дѣла, и дѣла иногда весьма спѣшныя, часто остаются безъ движенія, въ ожиданіи окончанія перемежающейся летаргіи. Обыкновенно, пробужденіе начинается въ двадцатыхъ числахъ, когда раздается жалованье, и затѣмъ снова наступаетъ тотъ-же сонный періодъ. Во избѣжаніе остановки всѣхъ дѣлъ, дума, говорятъ, въ 1868 году отправилась большой процессіей къ Казанскому собору и, отслуживъ тамъ молебенъ, продолжала свое путешествіе на Сѣнную площадь, гдѣ торжественно, въ присутствіи нѣсколькихъ полисменовъ, произнесла трижды клятву сохранять мостовыя въ настоящемъ видѣ впредь до дальнѣйшихъ распоряженій. Дѣло въ томъ, что ѣзда по здѣшнимъ мостовымъ, да еще въ вышеописанномъ снарядѣ, производитъ такое общее сотрясеніе въ организмѣ, послѣ котораго самый сонливый человѣкъ чувствуетъ сильное возбужденіе силъ. Разумѣется, эта мѣра имѣла въ виду людей, неимѣющихъ возможности ѣздить въ каретахъ (отъ этого и процессія не возбудила никакихъ подозрѣній). Ты, конечно, будешь удивлена, если я тебѣ сообщу, что швейцары часто выносятъ изъ каретъ такихъ сонныхъ джентльменовъ, директоровъ правленій и прочихъ соотвѣтственныхъ агентовъ, снимаютъ съ нихъ шубы и несутъ въ совѣщательныя комнаты, гдѣ сажаютъ ихъ въ кресла и даютъ каждому въ ротъ по одному пшеничному леденцу, и никто изъ нихъ не просыпается. Затѣмъ, по окончаніи совѣщаній, тѣмъ-же порядкомъ выносятъ ихъ обратно. Но такъ-какъ, по большей части, господамъ директорамъ приходится переѣзжать въ теченіи дня изъ одного правленія въ другое, изъ другого въ третье (здѣсь на одного человѣка иногда приходится до двѣнадцати мѣстъ), то ты очень хорошо поймешь, какую способность къ спячкѣ развиваетъ эта привычка и почему менѣе сонные, но болѣе ловкіе ихъ товарищи не только свободно трогаютъ ихъ за носы, но еще суютъ ихъ въ кассы для того, чтобы засвидѣтельствовать, что въ кассахъ все цѣло. Сонливость эта, однакожъ, исчезаетъ въ дни полученія жалованья или "жетоновъ" и потому, по словамъ знающихъ людей, когда видишь на улицѣ этихъ джентльменовъ весело выглядывающими изъ каретъ, то это значитъ, что они ѣдутъ за жалованьемъ, и тогда ѣзда бываетъ очень быстрая, такъ-какъ въ одинъ день иногда приходится расписаться въ десяти мѣстахъ.
   Въ качествѣ "знатнаго" иностранца я поѣхалъ съ желѣзной дороги въ каретѣ, при чемъ объявилъ извозчику, что я знатный нѣмецъ, пріѣхалъ съ особеннымъ порученіемъ отъ Бисмарка, и потому просилъ взять съ меня дешевле. Сдѣлалъ я это, Дженни, потому, что на желѣзной дорогѣ прочиталъ въ русскихъ газетахъ, будто-бы на совѣщаніи извозчиковъ, на которое были допущены редакторы-издатели нѣкоторыхъ болѣе патріотическихъ газетъ, рѣшено было не возить англичанъ и англичанокъ до тѣхъ поръ, пока англійскій флотъ не оставитъ Мраморнаго моря. Впослѣдствіи я имѣлъ несомнѣнный случай убѣдиться, что означенное сообщеніе было совершенно ложно (извозчики возятъ англичанъ такъ-же охотно, какъ и русскихъ), но ты поймешь, почему я имѣлъ сперва поводъ къ опасенію остаться съ багажемъ подъ открытымъ небомъ въ положеніи Робинзона. Узнавъ, что я нѣмецъ, и даже знатный, извозчикъ, однако, не нашелъ нужнымъ ѣхать скорѣе, а, напротивъ, мнѣ показалось даже, что объявленіе мною національности подѣйствовало удручающимъ образомъ не только на него самого, но даже и на его лошадей, такъ что я принужденъ былъ высунуться изъ окна и просить его ѣхать бодрѣе, при чемъ обѣщалъ ему дать "на чай" (подъ словомъ "чай" русскіе извозчики разумѣютъ всѣ спиртные напитки) двадцать копеекъ. Мои слова произвели на него такое-же ошеломляющее дѣйствіе, какъ послѣдняя рѣчь Бисмарка на Австро-Венгрію. Онъ вытаращилъ на меня глаза и, выразивъ сомнѣніе, что я нѣмецъ, стегнулъ лошадей кнутомъ и карета покатилась по кочкамъ, слегка подбрасывая меня. Подъѣзжая къ одной площади, которая, какъ я послѣ узналъ, называется Сѣнной, я почувствовалъ такой странный запахъ, что принужденъ былъ прибѣгнуть къ платку. Теперь, послѣ пятидневнаго пребыванія въ Петербургѣ, я уже привыкъ, Дженни, къ этому запаху, носящему здѣсь даже спеціальныя названія, подъ именемъ "гутуевскихъ амбре", "выборгскаго душистаго горошка" и "сѣнного букета", и вдыхаю въ свои легкія этотъ воздухъ совершенно свободно; но первые дни я, признаться, вспоминалъ мое посѣщеніе полей удобренія и выходилъ на улицу не иначе, какъ съ запасомъ солей. Русскіе, которымъ я выражалъ потомъ нѣкоторое сомнѣніе въ благотворномъ дѣйствіи подобнаго воздуха на человѣческій организмъ и въ необходимости удобренія улицъ, весело смѣялись, повторяя свою поговорку: "что русскому здорово, то нѣмцу смерть", а нѣкоторые даже доказывали, ссылаясь на ученыя изслѣдованія спеціальной при думѣ комиссіи, что этотъ воздухъ полезенъ для слабогрудыхъ, и что вообще, такъ-какъ все на землѣ происходитъ по волѣ Провидѣнія, то дума и не хочетъ слабую человѣческую волю впутывать въ неисповѣдимые пути Промысла. Русскіе люди, Дженни, какъ видишь, имѣютъ похвальную привычку подкрѣплять свои доводы божественнымъ ученіемъ и поговорками, которыхъ у нихъ очень много, и мнѣ даже указывали на двухъ, весьма уважаемыхъ персонъ, которыя, только благодаря знанію поговорокъ и умѣнію ими пользоваться, получаютъ такое жалованье, отъ котораго у тебя можетъ закружиться головка.
   Рядомъ со мной въ Европейской гостиницѣ, гдѣ я остановился, живетъ Реуфъ-паша, пріѣхавшій сюда для ратификаціи мирнаго договора.
   Русскіе репортеры вчера цѣлое утро сновали въ корридорѣ, изыскивая возможность увидать Реуфа-пашу и даже съ нимъ побесѣдовать, если только будетъ малѣйшая возможность. Въ качествѣ знатнаго иностранца, Реуфъ-паша представлялъ, конечно, лакомый кусокъ, на которомъ легко можно выказать не только блескъ и силу фантазіи, но, кромѣ того, и заработать приличный гонораръ. Сегодня я уже прочиталъ въ одной газетѣ отчетъ о свиданіи репортера съ турецкимъ посланникомъ. Это весьма распространенная газета, издаваемая весьма способнымъ, но крайне экзальтированнымъ человѣкомъ. Ненависть этого издателя къ туркамъ, а отчасти и къ англичанамъ, объясняли мнѣ довольно загадочнымъ и страннымъ происшествіемъ, бывшимъ съ нимъ въ дѣтствѣ. Разсказываютъ, что однажды одна, извѣстная въ свое время, колдунья предсказала ему будто-бы, что никто, какъ онъ, завоюетъ Россіи Константинополь и посадитъ на престолъ коканскаго принца, обративъ его сперва въ православіе. Послѣ этого предсказанія мальчикъ тогда-же далъ клятву завоевать Константинополь и посадить на престолъ коканскаго принца. Прошло много времени и уже зрѣлый мужъ совсѣмъ забылъ о своей клятвѣ, какъ вдругъ въ 1875 году къ нему явилась колдунья и напомнила его клятву. Съ тѣхъ поръ бѣдный издатель съ большимъ усердіемъ сталъ изыскивать средства къ исполненію клятвы. Уже съ полгода, какъ найденъ былъ подходящій коканскій принцъ, обращенный въ православіе; а къ нему въ воспитатели пріисканъ свѣдущій, образованный и либеральный наставникъ, но сан-стефанійскій миръ, какъ извѣстно, помѣшалъ осуществленію намѣренія, вслѣдствіе чего издатель скорбитъ, хотя и не теряетъ надежды.
   По словамъ репортеровъ, Реуфъ-паша очень пріятный человѣкъ, и мало того, что пріятный, но и обходительный, такъ-какъ не только предложилъ репортеру сѣсть на кресло, но и протянулъ руку. Изъ этого описанія ты, конечно, убѣдишься, Дженни, какіе восторженные люди русскіе репортеры, какъ они цѣнятъ даже и такую обычную вѣжливость, какъ подача руки, и какъ ихъ трогаетъ приглашеніе садиться, данное хотя-бы и турецкимъ знатнымъ иностранцемъ. Только впослѣдствіи, когда репортеры сдѣлали мнѣ честь и посѣтили меня, я узналъ, что ласковое съ ними обращеніе со стороны "знатныхъ" персонъ такъ трогаетъ ихъ по той простой причинѣ, что дома русскіе журналисты вообще не пользуются особенными преимуществами, такъ-какъ считаются въ чинѣ "разночинца", что немного повыше дворника и немного пониже околодочнаго {Очевидно, "знатный" иностранецъ введенъ въ заблужденіе, такъ какъ между нашими журналистами есть даже и дѣйствительные статскіе совѣтники. Пр. переводчика.}, и, слѣдовательно, не всегда могутъ разсчитывать на кресло или даже на стулъ. Впрочемъ, долженъ замѣтить, что между ними есть много весьма респектабельныхъ джентльменовъ.
   Реуфъ-паша, между прочимъ, счелъ долгомъ сказать репортеру, что Россія и Турція имѣютъ много общихъ точекъ соприкосновенія и потому дружба между обоими народами имѣетъ много шансовъ. Если репортеръ не сочинилъ этой фразы подъ обаяніемъ, весьма, впрочемъ, понятнымъ, привѣтливости знатнаго иностранка и удобнаго сидѣнья въ креслѣ, то, надо сказать правду, Реуфъ-паша весьма любезный человѣкъ. Онъ хорошо понялъ, что представителю Турціи, которой оставили ровно столько, сколько оставляютъ обыкновенно человѣку для того, чтобы не совсѣмъ его раздѣть,-- ничего другого и не оставалось сказать, кромѣ того, что онъ сказалъ.
   Я ужъ и не знаю, кто сообщилъ о моемъ пріѣздѣ (впрочемъ, паспортъ у меня спросили тотчасъ, какъ я пріѣхалъ въ гостиницу), но только черезъ два дня я еще лежалъ въ постели, какъ въ мою дверь постучали. Я окликнулъ и получилъ отвѣтъ, что представитель прессы желаетъ меня видѣть. Я извинился, что еще въ постели и не могу принять, и просилъ прійти черезъ часъ. Въ назначенное время весьма солидный на видъ джентльменъ вошелъ ко мнѣ и отрекомендовался представителемъ той самой знаменитой газеты, которая, если припомнишь, такъ допекала одно время бѣднаго Дизи, что онъ даже хотѣлъ подать въ отставку. Нечего тебѣ и объяснять, что я радъ былъ видѣть представителя этого органа, особенно любимаго въ Россіи чиновниками, и предложилъ по-просту напиться вмѣстѣ кофе. Представитель "газеты" оказался весьма пріятнымъ джентльменомъ, онъ на своемъ вѣку много путешествовалъ, былъ въ Индіи, прошелъ пѣшкомъ Сахару, проѣхалъ на ослѣ всю Корею, имѣлъ счастіе представляться многимъ королямъ и принцамъ и показывалъ мнѣ, между прочимъ, окурокъ, данный ему лично покойнымъ королемъ Викторомъ-Эмануиломъ, который онъ хранитъ, какъ святыню, и, боясь потерять ее, держитъ постоянно при себѣ въ жилетномъ карманѣ. Окурокъ поэтому истрепался, но все еще сохранилъ всѣ признаки сигарнаго окурка. Я обязательно посовѣтовалъ почтенному джентльмену сдѣлать для него футляръ, съ чѣмъ онъ вполнѣ согласился. Послѣ того, какъ названный джентльменъ сдѣлалъ маленькій привалъ въ одномъ изъ оазисовъ сахарійской пустыни, я весьма осторожно постарался навести его на цѣль посѣщенія, такъ какъ мнѣ, въ качествѣ знатнаго иностранца, предстояло еще сдѣлать нѣсколько визитовъ. Тогда онъ попросилъ позволенія задавать мнѣ вопросы, и между нами произошелъ слѣдующій разговоръ:
   -- Съ какою цѣлью вы пожаловали сюда, милордъ? Имѣетъ ли вашъ пріѣздъ цѣлью улаженіе затрудненій?
   На этотъ вопросъ я отвѣчалъ уклончиво.
   -- Думаете ли вы, что нельзя примирить британскихъ интересовъ съ нашими?
   -- Думаю, что возможно. Впрочемъ, я не хочу въ настоящее время объяснять подробности.
   Ты догадываешься, Дженни, что я, въ качествѣ знатнаго иностранца, не могъ говорить иначе. Иначе какой бы я былъ знатный иностранецъ.
   -- Въ случаѣ войны будете ли вы посылать къ намъ портеръ?
   -- Едва ли.
   -- Боитесь вы за Индію?
   -- Признаюсь, сэръ, начинаю бояться съ тѣхъ поръ, какъ ваши "газеты" заявили о томъ, что Индію завоевать, что выпить стаканъ воды -- рѣшительно это и то же, такъ какъ "ширь и удаль русскаго солдата" заставитъ его сдѣлать шутя прогулку въ Индію. Признаюсь, сэръ, одно время я возлагалъ надежды на недостатокъ вашихъ финансовъ, но ваша почтенная газета окончательно срѣзала меня, доказавъ, что на что другое, а на войну всегда будутъ деньги.
   -- Такъ что вы думаете, милордъ, что послѣ всего этого вашъ кабинетъ призадумается?
   -- И даже очень!
   -- Вы уполномочиваете меня сообщить печатно этотъ разговоръ?
   -- Охотно, сэръ.
   Мы дружески простились и на другой день я прочиталъ, Дженни, большой отчетъ о нашемъ свиданіи, при чемъ въ этомъ отчетѣ были приписаны мнѣ такія слова, которыхъ я и не думалъ говорить. Вмѣстѣ съ тѣмъ я описывался, какъ весьма привѣтливый "знатный" иностранецъ, хотя и англичанинъ, и -- да проститъ Господь-Богъ почтеннаго репортера -- онъ сочинилъ обо мнѣ такую біографію, которая дѣлаетъ честь его фантазіи, но весьма мало похожа на подлинную. Затѣмъ почтенный репортеръ хвасталъ тѣмъ, что получилъ будто-бы отъ меня на память трубку, изъ которой курилъ лордъ Пальмерстонъ (оказавшійся въ его отчетѣ моимъ дѣдушкой), исторія которой тоже доказывала пылкое воображеніе русскихъ. На третій день въ "Нивѣ" былъ помѣщенъ портретъ Вальтеръ-Скотта съ объясненіемъ, что это я, лордъ Розберри, знатный англичанинъ, пріѣхавшій будто-бы сюда съ спеціальнымъ порученіемъ. Такимъ образомъ, въ короткое время имя мое сдѣлалось въ Петербургѣ крайне популярнымъ и я, несмотря на принадлежность свою къ націи "торгашей", сдѣлался героемъ дня.
   Удивительно довѣрчивые люди эти русскіе, Дженни. Очень ужъ они просты.
  

Письмо третье.

Дорогая Дженни!

   Однажды утромъ, прочитавъ газеты, я думалъ, что меня немедленно убьетъ слуга и заслужитъ благодарность отечества, такъ газеты сильно выражали ненависть къ нашей націи; но когда я сказалъ нѣсколько словъ со слугой, оказалось, что онъ не имѣлъ никакихъ враждебныхъ намѣреній и по обыкновенію такъ же поздно приходилъ на мой зовъ, какъ и въ первые дни. Вообще надо тебѣ сказать, что большая часть здѣшнихъ газетъ весьма горячи къ внѣшней политикѣ; что же касается внутренней, то о ней онѣ говорятъ очень мало. Происходитъ это, по объясненію одного литератора, вслѣдствіе весьма сложныхъ причинъ, изъ которыхъ главная -- крайняя скромность русскихъ дѣятелей и нежеланіе ихъ подвергаться хотя бы самымъ горячимъ похваламъ въ печати. Въ этомъ отношеніи скромность ихъ не знаетъ предѣловъ и бывали даже случаи, что величайшія похвалы на столько оскорбляли ихъ чувство скромности, что дѣлали не мало затрудненій авторамъ. Какъ щекотливы въ этомъ отношеніи русскіе и сколь не любятъ малѣйшаго намека на похвалы, хотя бы не личныя, а относящіяся вообще ко многимъ, лучшимъ доказательствомъ служитъ слѣдующій разсказъ, переданный мнѣ однимъ русскимъ. Въ одномъ изъ маленькихъ городковъ (изъ той же скромности имя городка осталось неизвѣстнымъ) казанской губерніи любители давали спектакль въ пользу Краснаго Креста. Въ первомъ актѣ означенной пьесы одно изъ дѣйствующихъ лицъ говоритъ, между прочимъ: "Какіе добрые и добродѣтельные люди наши начальники! Господи, какъ пріятно, что у насъ такъ много добродѣтельныхъ особъ и мы можемъ по справедливости гордиться передъ Европой!" Эта весьма скромная сравнительно похвала оскорбила, однако, Дженни, скромность бывшей на представленіи мѣстной особы и немедленно было приказано не продолжать болѣе представленія, такъ какъ такая хвастливость противна нравственности, питаетъ гордыню и можетъ дурно вліять на правы. "Я уже не говорю, сказала особа,-- что вы не пощадили моей скромности, прослужившей ровно сорокъ два года отечеству въ евангельскихъ правилахъ дѣлать одною рукою такъ, чтобы другая о томъ не знала, но я не могу допустить, чтобы граждане, слыша такое неумѣренное восхваленіе, не вообразили въ самомъ дѣлѣ, что у насъ все совершенно". Напрасно распорядители упрашивали особу позволить хотя на этотъ только разъ продолжать пьесу, напрасно представляли, что сія піеса была разрѣшена къ представленію цензурой, напрасно они, наконецъ, обращали вниманіе на то, что зрители заплатили деньги съ благотворительной цѣлью, разсчитывая увидать цѣлую пьесу, а не одинъ только первый актъ,-- добродѣтельный русскій былъ неумолимъ. И только, когда распорядители предложили во второмъ актѣ измѣнить текстъ пьесы и вложить въ уста одного изъ дѣйствующихъ лицъ фразу, что не всѣ начальники добродѣтельны и потому нечего гордиться, что есть между ними и грѣшники,-- только тогда, Дженни, русскій скромный господинъ позволилъ докончить представленіе и нѣсколько успокоился {Знатный иностранецъ, какъ кажется, былъ нѣсколько введенъ въ заблужденіе. Мы не отрицаемъ, конечно, возможности приведеннаго имъ факта, но обстоятельства, сопровождавшія это происшествіе, совпадаютъ съ другимъ фактомъ, разсказаннымъ корреспондентомъ въ 725 No "Нов. Врем.". По словамъ корреспондента выходитъ, что, напротивъ, мѣстная особа обидѣлась по слѣдующему поводу: Въ маленькомъ городѣ казанской губерніи любители давали пьесу Островскаго "На бойкомъ мѣстѣ". "Когда, сообщаетъ корреспондентъ,-- въ 1 дѣйствіи этой комедіи вышелъ на сцену "Жукъ", работникъ Безсуднаго, сказавъ, что капитанъ-исправникъ ѣдетъ, и когда Безсудный, отдавая деньги женѣ, говоритъ: "Поди, скажи, что нездоровится, съ похмѣлья, молъ, головой мается",-- мѣстная особа вдругъ разсердилась и, едва выждавъ окончанія дѣйствія, явилась за кулисы, гдѣ и запретила продолженіе пьесы, усмотрѣвъ въ словахъ Безсуднаго личное для себя оскорбленіе и угрожая тутъ же составить объ этомъ формальный актъ (какъ жаль, что не составила!) Напрасно докладывали особѣ, что дѣйствіе происходитъ 40 лѣтъ назадъ; что нынѣ, при существованіи разъѣздныхъ отъ земства, "особа" изъ города никуда и никогда не выѣзжаетъ, о чемъ извѣстно всѣмъ и каждому, а слѣдовательно и подозрѣній въ дѣлахъ съ дворниками родиться ни у кого не могло; что нынѣ, за полученіемъ земской субсидіи, не представляется и надобности прибѣгать къ тѣмъ грубымъ формамъ, къ каковымъ вынуждались прежніе "капитанъ-исправники", и что, наконецъ самъ же онъ разрѣшилъ поставить пьесу и т. п.-- Ничто не помогло, особа продолжала юпитерствовать. Кто-то догадался, наконецъ, привезти печатную книгу, изъ коей грозный начальникъ во-очію увидѣлъ напечатанными тѣ слова Безсуднаго, которыя онъ по своему невѣдѣнію приписалъ личной выходкѣ исполнявшаго роль. Только тогда онъ сдѣлался помягче. Разрѣшеніе продолжать пьесу было дано; для уничтоженія же въ публикѣ дурного впечатлѣнія, произведеннаго грубымъ поведеніемъ Безсуднаго, предложено, чтобы при поднятіи занавѣса для 2-го дѣйствія на сцену вышла жена Безсуднаго и, возвращая мужу обратно деньги, заявила бы, что вотъ-де капитанъ-исправникъ не только денегъ не взялъ, но и порядочно-таки поругалъ ее за это". Прим. переводчика.}.
   Вслѣдствіе такой похвальной черты русскіе журналисты стараются щадить pruderie своихъ соотечественниковъ и избѣгаютъ внутренней политики, усиленно занимаясь внѣшней. Притомъ они увѣрены, что иностранцы до того испорчены, что и чрезмѣрная похвала, и чрезмѣрная брань уже болѣе испортить ихъ не могутъ; вотъ почему они такъ восторженно хвалятъ князя Бисмарка и неумѣренно бранятъ нашего Дизи. И въ томъ, и въ другомъ случаѣ нечего опасаться дипломатической переписки и, слѣдовательно, русскіе читатели не остаются безъ матеріала для ежедневнаго чтенія.
   Меня поразилъ только слѣдующій странный фактъ, Дженни: среди именъ издателей можно встрѣтить имена людей всевозможныхъ профессій, начиная отъ военнаго и кончая торговцемъ піявками, но за то имена литераторовъ встрѣчаются чрезвычайно рѣдко. Я просилъ объяснить, почему литераторы не занимаются этимъ дѣломъ, и получилъ въ отвѣтъ, что дѣлается это въ виду поощренія просвѣщенія, такъ-какъ издательская дѣятельность все-таки волей-неволей заставитъ, напримѣръ, торговца старыхъ платьевъ выучиться правильно писать и, пожалуй, научить тому-же и своихъ родственниковъ. Литераторамъ же это безполезно, такъ-какъ они и безъ того умѣютъ писать и имъ, слѣдовательно, нечего въ этомъ оказывать содѣйствіе. Кромѣ того, торговые люди въ качествѣ издателей представляютъ еще и большія гарантіи въ томъ, что направленіе изданій можетъ быть предметомъ торговли и, слѣдовательно, страна имѣетъ у себя новую отрасль торговыхъ занятій, отчего страна, разумѣется, можетъ несомнѣнно выгадать. Почтенный русскій обязательно сообщилъ мнѣ списокъ издателей, и изъ этого списка видно, что въ числѣ издателей находятся: одинъ генералъ, два ветеринара, четыре бакалейныхъ торговца, одинъ биржевой маклеръ, одинъ зубной врачъ, одинъ мозольный операторъ, одинъ содержатель питейнаго дома, три продавца стараго платья, одинъ содержатель балагана, два торговца сырьемъ, пять владѣльцевъ конскихъ заводовъ и только семь настоящихъ журналистовъ. Такимъ образомъ Россія, какъ видно, не только подражаетъ Европѣ, но даже и превзошла ее въ этомъ отношеніи. Затѣмъ редакторы здѣсь по большей части сами ничего не пишутъ, а лишь подписываютъ газеты, такъ какъ остальное время заняты посѣщеніемъ мировыхъ судей по разбирательствамъ объ оскорбленіи скромности, крайне щекотливыхъ въ этомъ отношеніи, гражданъ.
   Я хотѣлъ было посѣтить судъ и имѣть случай видѣть здѣшнихъ знаменитыхъ юристовъ, но оказалось, что по недостатку мѣста попасть въ этотъ день было нельзя (мнѣ, какъ знатному иностранцу, обѣщали на другой же день прислать билетъ), и я поѣхалъ изъ суда во второе страховое общество, гдѣ, какъ мнѣ передавали, въ числѣ директоровъ находится такой, котораго туристу видѣть любопытно. Въ качествѣ знатнаго иностранца, я прошелъ на это собраніе безъ предъявленія акцій; мнѣ предлагали, правда, записать на мое имя акціи, но съ тѣмъ только, чтобы я подалъ голосъ за избраніе предлагавшаго мнѣ эту сдѣлку джентльмена, но я, не зная русскихъ законовъ, признаться, побоялся принять подобное предложеніе. Примѣръ Струсберга хорошо извѣстенъ въ Европѣ.
   Предсѣдатель позвонилъ. Засѣданіе было открыто. Все шло прекрасно. Но когда поднялся вопросъ объ избраніи новаго директора, вмѣсто того знаменитаго, на котораго туристъ обязанъ взглянуть, то въ собраніи поднялся такой шумъ, какой бываетъ у насъ на Дерби. Однакожъ, собраніе выразило "знаменитому" недовѣріе, какъ объяснили, вслѣдствіе того, что онъ, этотъ знаменитый, совершенно нечаянно однажды переправилъ цифру 4 въ 40 (чтобы имѣть болѣе голосовъ). Всѣ думали, что послѣ недовѣрія директоръ сейчасъ же скромно опуститъ глаза и провалится сквозь полъ (здѣсь часто люди проваливаются, такъ что ищутъ, ищутъ, и, несмотря на старанія полиціи, не могутъ отыскать человѣка; поэтому здѣсь существуетъ выраженіе: провалился сквозь землю), но, къ общему изумленію, онъ не только не провалился, а, напротивъ, поднялся съ своего кресла, обвелъ яснымъ взоромъ присутствующихъ и сказалъ:
   -- Хотя, милостивые государи, мнѣ и прискорбно, что большинство противъ меня, но я, какъ человѣкъ скромный, буду довольствоваться и тѣмъ, что останусь служить меньшинству.
   Тогда почтенные акціонеры страхового общества пришли въ негодованіе:
   -- Какъ, вы остаетесь!? Ваши поступки разоблачены, и вы остаетесь? Мы васъ не хотимъ!
   Но подъ градомъ этихъ восклицаній русскій директоръ остался непоколебимъ, какъ скала. Онъ опять обвелъ яснымъ взоромъ собраніе и, когда нѣсколько стихъ шумъ, отвѣчалъ:
   -- Это, конечно, ваше дѣло, но я хочу остаться, и откровенно вамъ объясню, почему. Я выбранъ директоромъ на пять лѣтъ, но прослужилъ всего два года, слѣдовательно, скажите, господа, по совѣсти, кто-бы изъ васъ захотѣлъ лишиться, по крайней мѣрѣ, 18 тысячъ? Кто изъ васъ, господа, способенъ на такое геройство, пусть выходитъ и я тогда посмотрю, что мнѣ дѣлать!
   Онъ хотѣлъ было продолжать, но гулъ пронесся по залѣ. Никто, однако, не вышелъ, но поднялся дьявольскій крикъ:
   -- Вонъ, вонъ! Мы васъ не хотимъ... Это наглость! Ключи, ключи! Отдайте ключи! Двѣ акціи за ключи!
   Но директоръ былъ дѣйствительно героемъ. Въ качествѣ кассира онъ не хотѣлъ разстаться съ вѣрными друзьями -- ключами, и, въ отвѣтъ на гулъ, снова поднялся, трагически сложилъ руки на груди и сказалъ два слова:
   -- Не отдамъ!
   Тутъ поднялся такой шумъ, что я, Дженни, въ качествѣ внятнаго иностранца, поспѣшилъ уйти, такъ какъ боялся, какъ-бы комонеры страхового общества не перешли къ боксу. Уходя, я выразилъ свое удивленіе геройскому поступку директора, котораго не могли донять ядра брани, пущенныя акціонерами.
   Но мой спутникъ объяснилъ это очень просто и просилъ меня внимательно взглянуть на проходившаго въ это время неустрашимаго директора. Я взглянулъ -- и вообрази, Дженни, совершенно ясно разглядѣлъ, что у него лобъ былъ изъ бронзированной мѣди. Сообщи пожалуйста объ этомъ феноменѣ мадамъ Тиссо. Не пригласитъ ли она его въ свои музеумъ за приличное вознагражденіе, и тогда, быть можетъ, онъ разстанется съ ключами и русскіе избавятся съ нашей помощью отъ ненавистнаго имъ директора. Сами они едва ли въ состояніи отъ него избавиться.
   Сейчасъ пришелъ молодой мой русскій другъ звать меня ѣхать осматривать достопримѣчательности. Въ качествѣ знатнаго иностранца, отказаться неловко, а потому ставлю точку и обнимаю тебя.
  

Письмо четвертое.

Дорогая Дженни!

   Многія несомнѣнно прекрасныя стороны моего положенія, какъ "знатнаго" иностранца, имѣютъ, однако, и свои неудобства. Я сплю очень мало и просто не знаю, куда дѣваться отъ приглашеній. Особенно дѣлаютъ мнѣ честь здѣшнія дамы, съ тѣхъ поръ, какъ узнали, что я умѣю вызывать духовъ. Между нами сказать, Дженни, о послѣднемъ обстоятельствѣ я какъ-бы невзначай обмолвился при представленіи одной весьма красивой леди, знаменитой спириткѣ, проведшей, какъ говорятъ, всю свою жизнь въ тѣсномъ общеніи съ духами разныхъ особъ загробнаго міра и вслѣдствіе того весьма богатой и вліятельной. Вскорѣ молва о моей способности разнеслась по Петербургу. Ко мнѣ пріѣзжалъ одинъ извѣстный спиритъ съ двумя репортерами и просилъ показать хоть одинъ опытъ для опубликованія его во всеобщее свѣдѣніе, но я наотрѣзъ отказался. Многія лэди, и старыя, и пожилыя, и молодыя (преимущественно, однако, пожилыя) настойчиво обращаются ко мнѣ съ просьбами показать имъ мои медіумическія способности, но я, опять-таки, Дженни, отказываюсь, такъ, какъ связанъ договоромъ съ мистеромъ Следомъ, знаменитымъ спиритомъ, проживающимъ здѣсь и огребающимъ большія деньги съ русской публики. Дѣло въ томъ, Дженни, что Следъ явился ко мнѣ и откровенно предложилъ мнѣ тысячу фунтовъ съ тѣмъ, чтобы я не мѣшалъ ему своей конкуренціей, такъ какъ, по его словамъ, такой красивый и здоровый парень, какъ твои Джонни, несомнѣнно принесетъ ему убытокъ, если тоже станетъ вызывать духовъ.
   Спиритизмъ здѣсь, Дженни, въ большой модѣ, не только среди дамъ высшаго общества, но даже и между мужчинами, особенно тѣми, кто ищетъ мѣста или выгоднаго подряда. Сколько я успѣлъ замѣтить, русскіе имѣютъ большое пристрастіе къ "духамъ" и многіе изъ нихъ положительно утверждаютъ и даже приводятъ факты, что помощь этихъ безплотныхъ существъ, скрывающихся часто въ оболочкѣ очаровательныхъ женщинъ, играетъ важную роль въ жизни этихъ нѣсколько суевѣрныхъ людей; однимъ словомъ, безъ помощи "духовъ" русскіе рѣдко что-либо предпринимаютъ съ надеждой на успѣхъ.
   Мистеръ Следъ, смѣясь, разсказывалъ мнѣ, что въ послѣднее время къ нему особенно часто стали ѣздить интендантскіе чиновники и все спрашивали, будетъ-ли война или нѣтъ, при чемъ выражали нескрываемое желаніе, чтобы была война, если не съ англичанами, то хотя-бы съ болгарами, такъ какъ и въ послѣднемъ случаѣ патріотическія ихъ чувства, возбужденныя только что окончившеюся войной, все-таки найдутъ себѣ исходъ.
   Признаюсь, Дженни, я-бы не повѣрилъ такому суевѣрію среди образованныхъ русскихъ, еслибъ не имѣлъ случая убѣдиться въ достовѣрности разсказа Следа собственнымъ опытомъ. Дѣло въ томъ, что на-дняхъ, едва я успѣлъ выбрать удобную минуту, чтобы побриться, какъ мнѣ докладываютъ, что баронъ Гершке фонъ Іозефшталь очень проситъ со мною повидаться. Нечего дѣлать -- согласился. Баронъ началъ, конечно, съ извиненій, что обезпокоилъ, и, конечно, перешелъ очень скоро къ предложенію безвозмездно получить пай въ устраиваемомъ имъ обществѣ по снабженію войскъ персидскимъ порошкомъ, въ случаѣ похода въ Индію. Я ему замѣтилъ было, что мнѣ, какъ англичанину, не совсѣмъ прилично участвовать въ подобномъ предпріятіи, но онъ, не отвѣчая по существу моего замѣчанія, весело подмигнувъ, сказалъ, что съ удовольствіемъ вмѣсто одного пая дастъ два. Очевидно, онъ не понималъ смысла моихъ словъ. Тогда я поинтересовался узнать, почему именно онъ хотѣлъ мнѣ подарить два пая.
   -- Вы, говорятъ, отлично вызываете духовъ?
   -- Но какое отношеніе, сэръ, имѣетъ моя способность къ обществу персидскаго порошка?
   Онъ сталъ объяснять мнѣ, что ужъ такъ водится у русскихъ (я, впрочемъ, сомнѣваюсь, русскій-ли мой гость): надо передъ дѣломъ посовѣтоваться съ духами.
   -- Съ какимъ-же духомъ вы бы хотѣли посовѣтоваться?
   -- А съ духомъ Василія Ивановича, столоначальника въ интендантствѣ (бѣдняга умеръ три года тому назадъ, не успѣвъ попасть подъ судъ) и съ духомъ покойной Анны Петровны, содержательницы табачной лавки.
   Очень я былъ удивленъ, что русскій баронъ хотѣлъ совѣтоваться съ такими неважными духами. Я, впрочемъ, коротко объяснилъ барону, что помочь ему не могу.
   -- Я три пая дамъ! сказалъ тогда баронъ.
   -- Прошу васъ, сэръ, прекратить эти разговоры. Я, право, не могу.
   -- Такъ вы бы, милордъ, прямо бы и сказали, что у васъ Іонъ Іоновичъ былъ и что вы ему уже вызывали духовъ! смѣясь замѣтилъ баронъ, прощаясь со мною.
   Такъ онъ и ушелъ, увѣренный, что я вызывалъ духовъ для какого-то Іона Іоновича. Замѣчательно суевѣрный народъ, Дженни!
   Напрасно, Дженни, вездѣ о насъ пишутъ, что мы драчуны и любимъ боксъ. Русскіе гораздо болѣе насъ любятъ боксъ, но только не выработали правилъ и потому драки ихъ не имѣютъ надлежащаго характера. Дерутся они вездѣ, не стѣсняясь ни временемъ, ни мѣстомъ, ни пространствомъ. Дерутся и въ общественныхъ собраніяхъ, дерутся въ публичныхъ мѣстахъ, дерутся на улицѣ, дерутся дома. Ни полъ, ни возрастъ часто ихъ не останавливаютъ и поэтому у многихъ лэди синяки подъ глазами. Передъ дракой обыкновенно ругаются, при чемъ въ ругательствахъ достигли такого совершенства, что если бы былъ составленъ подробный лексиконъ, то смѣло можно сказать, что на парижской всемірной выставкѣ онъ занялъ бы первое мѣсто... Но при этомъ я долженъ заявить, что русскіе незлопамятны и тотчасъ же послѣ того, какъ обойдутся съ лицами другъ друга, какъ съ завоеванной страной, цѣлуются другъ съ другомъ. На-дняхъ въ одномъ изъ акціонерныхъ обществъ, гдѣ я имѣлъ случай быть, одинъ директоръ оторвалъ другому ухо, а другой оторвалъ первому верхнюю губу. Я думалъ, что послѣ этого пошлютъ за полиціей, но оказалось, что только послали за свинцовой примочкой, и на моихъ глазахъ эти джентльмены помирились, объяснивъ, что все произошло изъ за недоразумѣнія... Русскіе часто даже держатъ пари не на деньги, такъ какъ въ деньгахъ чувствуютъ недостатокъ, а, такъ-сказать, на собственное лицо, а иногда даже и на другую часть тѣла.
   Послѣ этого ты, конечно, Дженни, не удивишься, если я тебѣ скажу, что русскіе купцы очень часто ходятъ съ подвязанными щеками и что на улицахъ женщины часто подвергаются опасности получить совсѣмъ неожиданное привѣтствіе отъ кавалеровъ.
   Вообще надо тебѣ сказать, Дженни, что въ сношеніяхъ съ русскими надо быть весьма осторожнымъ, чтобы не рисковать боксомъ. Разумѣется, мнѣ, какъ знатному иностранцу, опасности никакой не предстоитъ, но, во всякомъ случаѣ, посѣщая общественныя собранія, я не забываю надлежащей осмотрительности.
  

Письмо пятое.

Дорогая Дженни!

   По совѣсти долженъ признаться тебѣ, что мнѣ очень нравится въ Россіи, хотя, разумѣется, разлука съ тобой нерѣдко отравляетъ мое веселое житье. Впрочемъ, я утѣшаю себя тѣмъ, что поѣздка моя въ Россію дастъ хорошіе денежные результаты, и я надѣюсь привезти домой довольно кругленькую сумму.
   Въ качествѣ знатнаго иностранца здѣсь можно жить весьма весело, пріятно, не испытывая особенныхъ стѣсненій, особенно, если держишь себя на улицахъ и въ общественныхъ собраніяхъ съ приличіемъ, подобающимъ джентльмену, не входишь въ черезчуръ рискованныя финансовыя предпріятія и не забываешь время отъ времени сказать полисмену, стоящему около гостиницы, нѣсколько ласковыхъ словъ.
   Я уже сообщалъ тебѣ, Дженни, въ одномъ изъ писемъ, что мнѣ съ разныхъ сторонъ и отъ джентльменовъ самыхъ приличныхъ (the most respectable) дѣлались весьма разнообразныя предложенія, сопровождаемыя притомъ комплиментами, что такой красивый молодой человѣкъ, какъ твой Джонни, въ качествѣ знатнаго иностранца, обладающаго способностями медіума, весьма свободно могъ бы имѣть успѣхъ въ различныхъ дѣлахъ. Но, несмотря на самыя заманчивыя предложенія, я все-таки отказываюсь, хотя мнѣ довольно настойчиво объясняли, что въ дѣлаемыхъ мнѣ предложеніяхъ нѣтъ ничего рискованнаго. При этомъ, въ доказательство мнѣ указывали какъ на бывшихъ поставщиковъ арміи, мистеровъ Грегера, Горвица и Когана, которые, какъ говорятъ, въ одинъ годъ нажили 60 милліоновъ, такъ и на многихъ другихъ джентльменовъ, столь-же скоро обдѣлавшихъ свои дѣлишки и притомъ безъ всякаго риска ознакомиться съ бубновымъ тузомъ на спинѣ. (Здѣсь, Дженни, если человѣкъ попадется въ предосудительномъ поступкѣ, то ему накалываютъ на спину карточнаго бубноваго туза и съ этимъ знакомъ обязываютъ ходить по улицамъ втеченіи извѣстнаго періода.)
   Хотя русскіе по отношенію къ общественной собственности имѣютъ чрезвычайно своеобразныя понятія и отличаются замѣчательнымъ добродушно-фамильярнымъ обращеніемъ съ замками и ключами отъ кассъ и сундуковъ (этой чертѣ русскихъ нравовъ я посвящу современемъ особое письмо), но, въ то же время, они такъ легкомысленны и отважны при поддѣлкѣ ключей, что впутываться въ эти дѣла, въ виду недостаточнаго знакомства съ русскими законами и въ виду не особенно комфортабельнаго устройства здѣшнихъ тюремныхъ полицейскихъ застѣнковъ я не намѣренъ, тѣмъ болѣе, что и безъ рискованныхъ предпріятій дѣла мой здѣсь идутъ, благодареніе Богу, очень хорошо.
   Тѣмъ не менѣе я продолжаю получать предложенія въ подобномъ родѣ и не далѣе, какъ недѣлю тому назадъ, мнѣ было предложено принять участіе въ весьма грандіозномъ предпріятіи, мысль о которомъ несомнѣнно свидѣтельствуетъ, что въ этой области русскіе безспорно обладаютъ большой творческой фантазіей, несмотря на составившееся въ Европѣ мнѣніе, будто русскіе лишены этой способности. Дѣло шло ни болѣе, ни менѣе, какъ о нападеніи на кладовыя государственнаго банка при помощи новѣйшихъ усовершенствованій въ области техники.
   -- Насъ будетъ, милордъ, говорилъ мнѣ одинъ изъ учредителей этого предпріятія,-- нѣсколько пайщиковъ. При помощи разрывныхъ снарядовъ мы проведемъ подземный ходъ къ кладовымъ и легко можемъ обработать нѣсколько милліоновъ. Предпріятіе это, во-первыхъ, вѣрное, а во-вторыхъ, едва ли рискованное {Едва ли нужно объяснять читателю нелѣпость приводимаго знатнымъ иностранцемъ сообщенія. Мы перевели это мѣсто, какъ образчикъ тѣхъ тенденціозныхъ выдумокъ, которыми вообще изобилуютъ иностранныя извѣстія. Пр. переводчика.}.
   -- Что вѣрное -- я не смѣю спорить, сэръ, но что касается второго...
   -- Право такъ, перебилъ меня джентльменъ.-- Мы обдумали это дѣло и просимъ васъ, милордъ, принять въ немъ участіе, какъ просвѣщеннаго иностранца, который могъ бы взять на себя техническую часть дѣла. Какъ вамъ не безъизвѣстно, мы -- классики и страдаемъ именно отсутствіемъ техниковъ. А насчетъ риска вы не безпокойтесь. Въ государственномъ банкѣ столько денегъ, что выборка какихъ-нибудь десяти милліоновъ едва ли будетъ замѣтна.
   Ты, Дженни, разумѣется, вообразишь себѣ, что я былъ пораженъ, но ты въ этомъ случаѣ впадешь въ заблужденіе, такъ какъ я, пробывъ въ этой гостепріимной странѣ нѣсколько мѣсяцевъ, привыкъ уже къ самымъ фантастическимъ въ этой области проектамъ.
   Несмотря, однако, на убѣдительность доводовъ, я рѣшительно уклонился отъ участія и даже выразилъ сомнѣніе предлагавшему мнѣ это джентльмену, по виду весьма обстоятельному, насчетъ успѣшности задуманнаго предпріятія, такъ какъ изъ его словъ я убѣдился, что никакой выработанной программы у господъ учредителей не было, а была лишь одна мысль и неутолимое желаніе.
   Но вообрази мое удивленіе, Дженни, когда, черезъ три дня послѣ описаннаго разговора, я проходилъ по Большой Садовой улицѣ и увидалъ, какъ нѣсколько землекоповъ преспокойно и на виду у всѣхъ роютъ канаву по направленію къ государственному банку.
   -- Что это вы, любезные джентльмены, дѣлаете?-- спросилъ я.
   Въ скобкахъ скажу тебѣ, что здѣсь представителей низшаго сословія принято называть "любезными", какъ бы свидѣтельствуя этимъ названіемъ, что любезности ихъ дѣйствительно нѣтъ границъ.
   -- Канаву роемъ.
   -- Вѣрно газопроводныя трубы перекладывать?
   -- Нѣтъ. Сказываютъ, господа хотятъ вести подкопъ подъ банкъ.
   -- Какъ подкопъ? Для чего?
   -- А говорятъ, деньги выкрасть хотятъ!-- замѣтили они такимъ равнодушнымъ тономъ, будто дѣло шло о самомъ обыкновенномъ дѣлѣ.
   -- Это, господинъ, такъ зря болтаютъ!-- вступился полисменъ.-- Еще ничего неизвѣстно.
   -- Ну ужь вы, господинъ городовой, пожалуйста не говорите. Я сама слышала отъ вѣрныхъ людей, что это подкопъ!-- замѣтила одна пожилая дама изъ публики.
   -- Много вы слышали, сударыня! Хотя бы и подкопъ. Это не наше дѣло!
   Благоразумныя слова полисмена приняты были съ сочувственнымъ одобреніемъ и я пошелъ далѣе, изумляясь легкомыслію учредителей предпріятія.
   На другой день, заинтересованный этимъ происшествіемъ, я снова отправился на то же мѣсто. Тамъ опять собралась публика и снова копали канаву. Однако, къ вечеру оказалось, что это копали дѣйствительно для перекладки трубъ, и, такимъ образомъ, всѣ недоразумѣнія по этому обстоятельству прекратились. Такъ проектъ и не былъ приведенъ въ исполненіе.
   Я по-прежнему занимаю помѣщеніе въ Европейской гостиницѣ, хотя, Дженни, и получилъ не мало приглашеній отъ многихъ почтенныхъ семействъ перебраться къ нимъ на жительство, такъ какъ медіумовъ здѣсь очень почитаютъ. Я отклонялъ предложенія, Дженни, во-первыхъ, не желая стѣсняться, а во-вторыхъ, имѣя въ виду отклонить отъ тебя всякое подозрѣніе насчетъ моей супружеской вѣрности. Обѣдаю я ежедневно въ гостяхъ, принятъ вездѣ хорошо, и даже полисменъ, стоящій возлѣ гостиницы, отдаетъ мнѣ честь и называетъ не иначе, какъ "ваше превосходительство". Затѣмъ, я довольно успѣшно, и не безвыгодно въ матеріальномъ отношеніи, занимаюсь спиритическими опытами. Снова напоминаю тебѣ, дорогая Дженни, что я твердъ, какъ скала, и, несмотря на искушенія дьявола, являющагося то въ видѣ старой лэди, то въ видѣ молодой миссисъ съ весьма щекотливыми вопросами относительно духовнаго общенія, я храню образъ твой постоянно въ памяти и, такимъ образомъ, ты можешь быть совершенно спокойна. На дняхъ сочиненные мною стихи и выданные будто бы за стихотворенія съ того свѣта, удостоились даже перевода. Кромѣ стиховъ я сочиняю цѣлыя повѣсти и выдаю ихъ за произведенія духовъ и можешь вообразить себѣ, онѣ немедленно переводятся и помѣщаются на страницахъ московскаго журнала "Русскій Вѣстникъ".
   Но недавно я долженъ былъ вступить съ издателемъ журнала въ полемику, такъ какъ онъ напечаталъ въ своей знаменитой газетѣ письмо, написанное будто бы съ того свѣта совмѣстно генераломъ Аракчеевымъ и извѣстнымъ въ свое время начальникомъ секретной полиціи Шешковскимъ и переданное будто бы съ того свѣта "знаменитымъ и просвѣщеннымъ медіумомъ лордомъ Розбери". Я не могъ не протестовать противъ такой фальсификаціи, такъ какъ ничего подобнаго я не передавалъ. Не желая навлекать на себя какихъ бы то ни было подозрѣній, я никогда въ своихъ медіумическихъ опытахъ не занимаюсь политикой, а тѣмъ болѣе внутренней. Между тѣмъ письмо, явившееся въ названной газетѣ, занималось именно этими вопросами, и притомъ въ категорическомъ направленіи, соотвѣтствующемъ именамъ загробныхъ авторовъ письма, которые, по словамъ русскихъ, въ свое время были такими рѣшительными и радикальными политиками, что до сихъ поръ память о нихъ живетъ среди русскихъ и нерѣдко пугаетъ ихъ, особенно по вечерамъ и по ночамъ.
   Сэръ Катковъ хотя и напечаталъ мое опроверженіе, но въ примѣчаніи къ нему намекнулъ, что мнѣ довѣрять нельзя, и набросилъ на меня тѣнь подозрѣнія, что я отказываюсь отъ своихъ словъ, вовлеченный петербургскимъ обществомъ въ недостойную интригу. Для объясненія, Дженни, этого обстоятельства, я долженъ тебѣ сказать, что, по собраннымъ мною свѣдѣніямъ, названный публицистъ съ давнихъ поръ страдаетъ особенной "маніей" видѣть во всемъ интригу или ковы. Эта манія, несмотря на пользованіе водами и лѣченіе виноградомъ, до сихъ поръ не покидаетъ бѣднаго московскаго публициста.
   Благодаря моему положенію, какъ знатнаго иностранца и англичанина, я не потерпѣлъ никакихъ непріятностей отъ этого приключенія и не безъ достоинства указалъ ему въ письмѣ, напечатанномъ въ одной изъ петербургскихъ газетъ, на несправедливость его обвиненій, при чемъ, какъ это здѣсь водится, представилъ аттестатъ, выданный мнѣ изъ полицейскаго участка, въ вѣдѣніи котораго я состою.
   Мнѣ очень хотѣлось бы посѣтить Москву и осмотрѣть ея достопримѣчательности, въ числѣ которыхъ сэръ Катковъ составляетъ одну изъ самыхъ крупныхъ, даже, говорятъ, крупнѣе самого Ивана Великаго. Быть въ Москвѣ и не видать сэра Каткова -- то же самое, что быть въ Римѣ и не видать папы, быть въ Берлинѣ и не видать Бисмарка, быть въ Петербургѣ и не видать сэра Краевскаго. Для путешественниковъ, конечно, не сдѣлать этого было бы непростительно. Но, несмотря на мое желаніе, меня удерживаетъ отъ поѣздки туда, хоть и съ паспортомъ знатнаго иностранца, нѣкоторый страхъ за собственные бока. Хоть кто-то въ печати и говорилъ, что московская полиція не только не хуже, но даже лучше петербургской, такъ какъ не мозолитъ глазъ, а, напротивъ, блещетъ своимъ отсутствіемъ,-- тѣмъ не менѣе я имѣю основаніе думать, что въ Москвѣ народъ подозрительный и буйный, вслѣдствіе чего мнѣ, какъ англичанину, да еще рѣшившемуся вступить въ полемику съ сэромъ Катковымъ, могутъ задать такую встрепку, послѣ которой даже и запросъ лорда Салисбюри не вернетъ меня къ жизни... Въ Москвѣ, Дженни, по словамъ газетъ, даже и литераторы одержимы буйнымъ духомъ и наклонностью къ боксу. Такъ въ одной изъ газетъ было разсказано, что извѣстный по своей литературной кровожадности драматургъ Аверкіевъ, имѣющій названіе "убійцы Петра Великаго" (такими ужасными стихами онъ зарѣзалъ великаго царя!), во время заутрени передъ Пасхой, когда еще не шла процессія изъ Успенскаго собора, сталъ съ крикомъ сбивать шапки со стоявшихъ впереди его. Когда кто-то замѣтилъ мистеру Аверкіеву, что такого рода поступки невѣжественны и что можно напомнить забывшему, можно попросить его снять шапку, но не сбивать ее съ головы, то мистеръ Аверкіевъ отвѣчалъ на такое замѣчаніе тѣмъ же крикомъ, заявляя при этомъ, что "сбиваютъ шапки и въ Италіи". (Русская газета, No 77).
   Ты поймешь, Дженни, что послѣ прочтенія такого извѣстія, неопровергнутаго мистеромъ Аверкіевымъ, у меня невольно закралась мысль, что при встрѣчѣ съ этимъ джентльменомъ я, въ качествѣ англичанина, могу рисковать не только шапкой, но и головой, при чемъ въ видѣ утѣшенія могу услышать развѣ, что такъ привѣтствуютъ иностранцевъ и на островахъ Фиджи. Буду выжидать случая, когда возможно будетъ предпринять путешествіе съ кѣмъ-нибудь изъ русскихъ джентльменовъ, а до тѣхъ поръ боюсь, тѣмъ болѣе, что фамильярное обращеніе съ чужими физіономіями въ Москвѣ и особенно въ провинціи въ большомъ ходу. Еще недавно, какъ сообщали газеты, въ одномъ изъ провинціальныхъ мировыхъ судовъ разбиралось дѣло о ссорѣ, происшедшей между двумя джентльменами, мистеромъ Корвиномъ-Круковскимъ (онъ же мировой судья) и мистеромъ Акуловымъ.
   Вообрази себѣ, Дженни: ссора вышла изъ-за паштета... Газеты не сообщаютъ подробностей, а равно о томъ, какая была начинка въ паштетѣ. Но дѣло въ томъ, что завязалась ссора. Мистеръ Корвинъ-Круковскій, хотя и принадлежитъ къ почетному сословію мировыхъ судей, но, вѣроятно, въ виду воинственнаго настроенія, охватившаго почти всю Европу, пожелалъ доказать, что русскій, хотя и не военный джентльменъ, смѣло идетъ въ атаку противъ физіономіи соотечественника, хотя-бы изъ-за паштетной начинки. Когда, Дженни, сосудъ переполненъ, то и паштетная начинка походитъ на тѣ дипломатическія начинки, подъ названіемъ ультиматумовъ, послѣ которыхъ льется кровь. Не долго думая, вѣрнѣе -- даже совсѣмъ не думая, почтенный мировой судья "взялъ своего противника за правую сторону бороды и въ такомъ видѣ (видъ, должно быть, былъ очень красивый, Дженни!) вывелъ его въ швейцарскую. Здѣсь онъ заставилъ его одѣться и пошелъ за нимъ въ качествѣ провожатаго (подражая обычаю преслѣдовать отступающаго непріятеля, Дженни). На улицѣ онъ ругалъ его воромъ, подлецомъ, силой заставлялъ его бѣжать (чтобы устроитъ точное воспроизведеніе воинственныхъ реляцій о "полномъ бѣгствѣ"), такъ что тотъ упалъ въ снѣгъ".
   Свидѣтельскія показанія всѣ эти факты подтвердили, хотя все-таки не выяснили, съ какой начинкой былъ паштетъ и не имѣлъ-ли онъ своимъ видомъ какого-нибудь намека на тотъ паштетъ, ради котораго Дизи собираетъ индійскія войска, а русскіе заводятъ добровольный флотъ. (Мой слуга называетъ его "добродѣтельнымъ флотомъ", вѣроятно, въ отличіе отъ военнаго). Буйный мировой судья былъ присужденъ къ тюремному заключенію.
   Видишь-ли, Дженни, каковъ духъ даже у мировыхъ судей. Если почтенные джентльмены, обязанности которыхъ заключаются въ разрѣшеніи ссоръ миромъ, сами предпринимаютъ стремительныя атаки и также упорно преслѣдуютъ при отступленіи, то чего же можно ждать отъ провинціальныхъ джентльменовъ, неимѣющихъ на шеѣ цѣпи, свидѣтельствующей о ихъ мирныхъ наклонностяхъ?
   Одно только мнѣ не совершенно понятно въ этомъ обстоятельствѣ. Корреспондентъ газеты, сообщая объ этомъ происшествіи, говоритъ между прочимъ, что мистеръ Акуловъ былъ "обруганъ воромъ", и, такимъ образомъ, какъ-бы считаетъ обозваніе воромъ унизительнымъ. Между тѣмъ вопросъ о томъ, можно-ли считать названіе воромъ оскорбительнымъ, является здѣсь, Дженни, вопросомъ спорнымъ и всѣ ждутъ по этому поводу рѣшенія сената. Честь возбужденія этого вопроса принадлежитъ мировому съѣзду весьма красиваго и богатаго города Одессы, извѣстнаго не только своимъ лордъ-меромъ Новосельскимъ, но и процессомъ англійскаго водопроводнаго общества, и статьями нашихъ газетъ о взятой будто-бы большой взяткѣ съ англичанъ (Джонъ-Буль не любитъ, когда берутъ взятку и не исполняютъ обѣщаній!). Мотивами къ возбужденію этого вопроса послужили, Дженни, одесскіе муниципальные выборы. Когда одесскіе граждане выбрали въ гласные одесскаго жителя мистера Пашкова, то другой одесскій житель мистеръ Бернетъ, личный секретарь лорда-мера, громогласно сказалъ: "воры выбрали вора!" причемъ раньше говорилъ, что баллотирующійся гласный "воръ, и тотъ кто положитъ ему бѣлый шаръ, будетъ воръ".
   Тогда дѣло поступило къ мировому судьѣ. Одесскій мировой судья присудилъ мистера Бернета къ тюремному заключенію, но, по словамъ русскихъ газетъ, съѣздъ отмѣнилъ это рѣшеніе, признавъ, что въ вышеприведенныхъ словахъ не заключается по отношенію къ избирателямъ ни клеветы, ни оскорбленія, и теперь сенатъ принужденъ разъяснить городу Одессѣ значеніе слова "воръ". Пока-же, какъ мнѣ сообщили, въ Одессѣ, на основаніи приговора мирового съѣзда, перестали называть другъ друга ворами, а если кто-либо изъ одесскихъ гражданъ желаетъ кого-нибудь обругать (одесситы очень любятъ браниться!), то называютъ того "честнымъ человѣкомъ". Оказалось, что эти слова оскорбляютъ еще сильнѣе, чѣмъ названіе воромъ, почтенныхъ одесскихъ гражданъ, особенно грековъ. Мнѣ передавали за вѣрное, что были частые случаи дракъ изъ-за этого названія и многіе, обруганные такимъ образомъ, жаловались на обидчиковъ въ мировой судъ, обвиняя ихъ въ клеветѣ и оскорбленіи. И съѣздъ за это наказывалъ обидчиковъ, основываясь, вѣроятно, на томъ, что одесскій лексиконъ и одесскіе нравы имѣютъ свои особенности.
   Такимъ образомъ ты поймешь, почему мнѣ было не совсѣмъ понятно, что русскій корреспондентъ рѣшился до разъясненія сената употребить слово "воръ" въ слишкомъ положительномъ смыслѣ и какъ за это не подвергся преслѣдованію. Русская жизнь, Дженни, представляетъ весьма много интереснаго и надобно много времени, чтобы иностранцу понять ея закулисныя и довольно назидательныя стороны.
   Въ качествѣ туриста, по утрамъ я осматриваю разныя достопримѣчательности, посѣщаю судебныя засѣданія и общія собранія разныхъ частныхъ обществъ (они теперь очень часты и по большой части бываютъ не обыкновенными, а "чрезвычайными", по случаю чрезвычайныхъ покражъ), бываю иногда, если на меня находитъ сплинъ, въ камерѣ у мироваго судьи мистера Трофимова (посѣщеніе камеры этого почетнаго мироваго судьи можетъ считаться однимъ изъ самыхъ веселыхъ развлеченій), дѣлаю визиты и, какъ я уже сказалъ тебѣ выше, обѣдаю у кого-нибудь изъ своихъ русскихъ знакомыхъ. Nota bene. Къ слову сказать, русскіе очень любятъ хорошо покушать; мнѣ даже указывали здѣсь на нѣсколько джентльменовъ, которые положительно проѣли значительныя состоянія. Въ карманъ одного Бореля, пикантнѣйшаго изъ французскихъ поваровъ, ушло нѣсколько сотъ деревень съ наслѣдственными парками, лѣсами, черноземными пашнями и т. п. угодьями...
   Сеансы у меня обыкновенно начинаются съ восьми часовъ вечера и продолжаются до полуночи. Я нарочно выбралъ для сеансовъ вечера, такъ-какъ при полутьмѣ въ комнатѣ русскіе леди и джентльмены какъ-то легче настраиваются къ воспринятію таинственныхъ явленій. Обыкновенно, Дженни, я начинаю съ постукиваній, потомъ перехожу къ поднятіямъ стола и креселъ (что при моей геркулесовской силѣ не составляетъ особеннаго затрудненія) и, наконецъ, къ бесѣдамъ съ загробными обитателями посредствомъ грифельной доски или карандаша и листка бумаги. Благодаря почтеннымъ профессорамъ Бутлерову и Вагнеру, печатно засвидѣтельствовавшимъ о достовѣрности моихъ опытовъ, слава обо мнѣ быстро распространилась. Я показывалъ симъ почтеннымъ ученымъ ногу Александра Македонскаго подъ салфеткой, живого городового въ темномъ углу (онъ былъ, разумѣется, за приличное вознагражденіе приглашенъ для этой цѣли), и когда эти многоученые люди были окончательно изумлены, то я попросилъ ихъ закрыть глаза и углубиться въ самихъ себя: когда они это сдѣлали, я дулъ имъ въ лицо, хваталъ за носы, водилъ по губамъ свернутой изъ бумаги трубочкой и объяснилъ, что это дѣлаютъ духи. Послѣ всего этого почтенные ученые немедленно составили протоколъ всему ими видѣнному и слышанному и обѣщали напечатать свои изслѣдованія въ журналѣ академіи наукъ. Нечего, кажется, тебѣ и объяснять, Дженни, что многіе русскіе джентльмены, пріѣзжающіе ко мнѣ въ нѣсколько возбужденномъ послѣ обѣда состояніи и возбуждающіеся еще болѣе при постукиваніяхъ и двигающемся столѣ, наконецъ впадаютъ въ такой экстазъ, что не только четыре измѣренія, но даже пять, и даже шесть являются для нихъ самымъ обыкновеннымъ дѣломъ. Если къ этому прибавлю тебѣ, что въ то самое время, когда возбужденіе моихъ посѣтителей (я принимаю не болѣе двухъ за-разъ; оно и выгоднѣе, и менѣе опасно) доходитъ до степени транса, тогда посредствомъ особо устроеннаго механизма раздвигается альковъ въ другую комнату и въ альковѣ появляется очаровательная вакханка въ одеждѣ Клеопатры, нанятая мною для этой цѣли рижская уроженка нѣкая Эмма Лепсъ. Нечего и говорить, что означенная Эмма Лепсъ дѣлаетъ соотвѣтствующія движенія рукой, а джентльмены не сводятъ глазъ съ этой ревельской уроженки, являющейся поперемѣнно то Клеопатрой египетской, то Аспазіей, то королевой Маріей Антуанетой, то графиней Монтеспанъ... Продержавъ нѣсколько секундъ Эмму Лепсъ передъ моими кліентами (натурально, она является въ костюмѣ, соотвѣтствующемъ наибольшей степени изумленія), альковъ задергивается, а ревельская уроженка скрывается въ большомъ шкафѣ.
   Эта не хитрая выдумка привлекаетъ ко мнѣ столько посѣтителей, что я бываю просто затрудненъ и принужденъ уже давно принимать по очереди. Многіе записываются за недѣлю. Я беру за сеансъ сто рублей. Сеансъ длится минутъ 15, и ты, такимъ образомъ, поймешь, Дженни, что за время съ 8 до 12 часовъ я получаю не менѣе тысячи шестисотъ рублей кредитными билетами, которые, впрочемъ, скоро будутъ приниматься здѣсь, говорятъ, не по курсу, а на вѣсъ.
   Русскія леди еще болѣе легковѣрны, чѣмъ мужчины, и приходятъ въ состояніе тренса еще скорѣй. Натурально, я имъ не показываю ревельской уроженки, а взамѣнъ того показываю носъ Аполлона Бельведерскаго, руку Османа-паши и ногу пѣвца Капуля, особенно ими любимаго. Только съ русскими леди является затрудненіе въ томъ, что онѣ не довольствуются четвертью часа. Имъ все кажется мало и онѣ просятъ по нѣскольку разъ показывать ногу Капуля или настаиваютъ, чтобы духъ приподнялъ ихъ совсѣмъ наверхъ до потолка. Особенно въ этомъ отношеніи назойливы болѣе престарѣлыя леди, хотя -- долженъ сказать правду -- онѣ за лишнее время и платятъ добавочную плату и дѣлаютъ приличные подарки. Такъ вчера супруга одного русскаго купца оставила мнѣ на память дорогой воды перстень за то, что я показалъ ей подъ платкомъ руку конвойнаго грузина, убитаго въ прошлую войну. Она сразу узнала руку и такъ была поражена, что просила показать ей эту руку подъ-рядъ пять разъ.
   Здѣсь, Дженни, какъ видишь, можно дѣлать выгодныя дѣла и не вступая въ рискованныя предпріятія. Очень ужь просты русскія леди, и немудрено, что здѣсь расказываютъ объ одномъ итальянцѣ, который, какъ говорятъ, въ два мѣсяца нажилъ большія деньги, спеціально занимаясь лѣченіемъ посредствомъ магнетизма.
   Я, Дженни, разумѣется, избѣгаю такихъ способовъ, довольствуясь поднятіемъ столовъ, стульевъ и бесѣдами съ духами, и по настоящій день имѣю уже до 40,000 рублей, которые держу при себѣ, такъ-какъ рѣшительно ни въ одинъ изъ банковъ ихъ положить нельзя: того и гляди пропадутъ и вмѣсто денегъ получишь одну непріятность.
   Да хранитъ тебя Господь-Богъ. Оставляю письмо. Сейчасъ начинаются сеансы.
  

Письмо шестое.

Дорогая Дженни!

   Вчера я, наконецъ, посѣтилъ собраніе знаменитаго общества взаимнаго кредита, гдѣ въ настоящее время испытываютъ разнообразныхъ устройствъ замки, въ видахъ возможно лучшаго огражденія капиталовъ.
   Народу въ обществѣ собралось весьма много. Когда было открыто засѣданіе предсѣдателемъ, то на очереди стоялъ вопросъ объ утвержденіи отчета. Тогда нѣкоторые изъ присутствующихъ членовъ полюбопытствовали попросить разъясненія насчетъ кое-какихъ мѣстъ отчета, показавшихся неправильными. Чуть только раздались эти робкіе голоса, какъ почтенный предсѣдатель насупилъ брови и, сложивъ руки на груди, по-наполеоновски, громко сказалъ:
   -- Я этого не могу дозволить!
   Я спросилъ своего сосѣда, отчего онъ не можетъ дозволить? Но сосѣдъ мой удовлетворить моего любопытства не могъ. Тогда я обратился къ другому и онъ отвѣтилъ мнѣ, что въ Россіи чуть только кто попадетъ въ "начальники" (такимъ словомъ русскіе называютъ даже и избранныхъ своихъ лицъ), тотъ можетъ позволять и не позволять, такъ-какъ считаетъ, что законъ писанъ не для начальниковъ.
   Я взглянулъ на предсѣдателя. Дѣйствительно онъ имѣлъ видъ рѣшительный и возсѣдалъ на своемъ креслѣ съ такимъ юпитеровскимъ видомъ, будто подъ нимъ было не кресло, а тронъ, и будто самъ онъ былъ не просто предсѣдатель, а какой-нибудь владѣтельный принцъ инкогнито.
   Хотя не подлежитъ, Дженни, ни малѣйшему сомнѣнію, что русскіе акціонеры весьма похожи на тонкорунныхъ овецъ и любятъ, когда начальникъ обходится съ ними крутенько ("безъ этого нельзя!" обыкновенно говорятъ они. "Иначе мы, пожалуй, вмѣсто собранія устроимъ афинскій вечеръ!"), но тѣмъ не менѣе отказъ на такія скромныя требованія вызвалъ неудовольствіе... Вслѣдъ за вышеприведеными словами раздалось сперва чиханье, потомъ раздался кашель и, наконецъ, мало-по-малу поднялся сперва ропотъ, потомъ шумъ...
   Предсѣдатель сталъ звонить, но шумъ увеличивался.
   Тогда сэръ Бабстъ окончательно вообразилъ, что онъ не сэръ Бабстъ, а, по крайней мѣрѣ, неограниченный монархъ одного изъ среднеазіатскихъ государствъ, и -- вообрази себѣ мое удивленіе, Дженни,-- въ отвѣтъ на этомъ шумъ встаетъ и заявляетъ, что онъ, божіей милостью и волею народа, король взаимнаго кредита и что поэтому граждане обязаны повиноваться, сообразуясь съ конституціей названнаго общества. Если-же они этого не сдѣлаютъ, то онъ, какъ ему это ни жаль, а закроетъ собраніе..
   Но было поздно... Уже у русскихъ гражданъ, обыкновенно смирныхъ, разбушевались страсти. Поднялся такой адскій гамъ, что я, Дженни, въ первую минуту подумалъ, что сейчасъ приступятъ къ боксу. Этотъ бѣшеный шумъ, среди котораго раздавались тысячи голосовъ, конечно, не могъ быть заглушенъ маленькимъ звонкомъ вновь объявившагося короля Бабста 1-го и онъ съ истинно королевскимъ величіемъ, возсѣдая на возвышеніи, съ презрительной улыбкой смотрѣлъ, какъ подъ нимъ бушуетъ море человѣческихъ страстей. А шумъ негодованія на короля растетъ и растетъ (какъ я потомъ узналъ, члены были обижены: зачѣмъ онъ объявилъ себя королемъ, и зачѣмъ не допускалъ проштудировать отчетъ). Раздаются крики довольно недвусмысленнаго характера.
   Тогда, Дженни, кто то изъ членовъ, чтобы спасти диктатора, вдругъ такъ закричалъ "городовой", что этотъ звонкій голосъ до сихъ поръ стоитъ у меня въ ушахъ и не можетъ быть вытѣсненъ никакими усиліями.
   "Го-ро-до-вой!" пронеслось по залѣ.
   И въ мигъ явился городовой, самый обыкновенный, Дженни, городовой изъ отставныхъ унтеръ-офицеровъ. Онъ пробрался на середину залы, поклонился, по обычаю, на три стороны и произнесъ наидобродушнѣйшимъ образомъ:
   -- Кого прикажете брать?
   Тотчасъ-же все смолкло, и даже самъ Бабстъ 1-й сталъ посматривать, гдѣ лежитъ его шляпа.
   -- Почтенный блюститель! сказалъ тогда ему одинъ изъ членовъ.-- Брать никого не нужно, зачѣмъ брать, а разсудите вы насъ съ нашимъ диктаторомъ. Сами мы не можемъ!
   -- Отчего-жь не разсудить, мы для порядка, значитъ, приставлены... Пойдемте-ка, господа, всѣ въ участокъ. Тамъ всѣхъ васъ разберутъ!..
   Всѣ мы пошли въ участокъ большой, длинной процессіей (дорогою я улизнулъ) и дѣйствительно, какъ я узналъ, тамъ скоро разобрали дѣло, посовѣтовавъ Бабсту называться не королемъ, а господаремъ, а членамъ не утруждать городового отвлеченіемъ отъ прямыхъ его обязанностей.
   Послѣ этого сэръ Бабстъ позволилъ обсуждать отчетъ и -- вообрази себѣ -- оказалось, что отчетъ-то и въ самомъ дѣлѣ не совсѣмъ-то правиленъ, особенно въ тѣхъ статьяхъ, гдѣ было отчислено вознагражденіе директорамъ. Такъ отчета и не утвердили... {Весь этотъ эпизодъ неправильно переданъ знатнымъ иностранцемъ. Это правда, что на общемъ собраніи членовъ взимнаго кредита кто-то крикнулъ, что надо послать за полиціей, но за полиціей, однако, не посылали. Точно также преувеличиваетъ знатный иностранецъ, утверждая, что г. Бабстъ провозгласилъ себя королемъ. Этого не было. Прим. переводчика.}.
   Ахъ, Дженни, если-бъ ты знала, какъ падаетъ быстро курсъ здѣшнихъ билетовъ (я вѣдь за сеансы получаю билетами), то ты поняла-бы мое безпокойство, съ которымъ я ежедневно просматриваю телеграммы и биржевую хронику. Несмотря, однако, ни на стремительное паденіе рубля, ни на общія жалобы на финансовое положеніе, весьма значительная часть прессы не боится воины, разсчитывая на то, что русскіе люди отдадутъ и послѣднее для защиты своей чести.
   Надо, однако, тутъ замѣтить, Дженни, что здѣшніе публицисты, защищающіе честь русскаго народа, имѣютъ привычку (конечно, похвальную) говорить отъ имени народа и во имя народа при всякомъ случаѣ, какъ только заходитъ рѣчь о какихъ-нибудь расходахъ и сопряженныхъ съ ними жертвахъ -- натурой или деньгами, при чемъ вполнѣ разсчитываютъ на готовность, не спрашивая даже о ней, увѣренные, что если съ него что потребуютъ, то онъ безпрекословно исполнитъ и отдастъ не только послѣднее, но даже и пообѣщаетъ отдать то, чего нѣтъ.
   Что же касается готовности общества отдать не только послѣднее, но даже частицу избытковъ, то о ней публицисты избѣгаютъ много говорить, вполнѣ убѣжденные, что оно и безъ напоминаній сумѣетъ поддержать національную честь и, въ случаѣ неимѣнія свободныхъ капиталовъ, многіе джентльмены-патріоты не затруднятся прибѣгнуть къ какой-нибудь кассѣ и внесутъ небольшой процентъ на патріотическое дѣло.
   Здѣсь между весьма многими распространено мнѣніе, что русскимъ терять нечего и что поэтому и войны бояться нечего. Русскій простой человѣкъ неприхотливъ въ своихъ потребностяхъ, говорятъ они, особыхъ избытковъ не имѣетъ, слѣдовательно, для него не можетъ быть страшна война.
   И точно, Дженни, едва-ли найдется въ мірѣ народъ менѣе прихотливый, чѣмъ русскіе сельскіе граждане. Потребности у нихъ самыя ограниченныя. Я посѣтилъ, недѣлю тому назадъ, съ однимъ русскимъ джентльменомъ русскую деревню (верстахъ въ ста отъ Петербурга) и просто пришелъ въ умиленное изумленіе при видѣ скромности обстановки ихъ жизни. Несмотря на незначительность ихъ достатковъ, несмотря на пожары, часто опустошающіе ихъ жилища съ соломенными крышами, несмотря на волковъ, поѣдающихъ нерѣдко не только ихъ скотъ, но и ихъ собственныхъ дѣтей, несмотря на все это, по своей несказанной добротѣ, они еще удѣляютъ часть своихъ достатковъ своимъ непосредственнымъ начальникамъ. Это обыкновеніе, поощряемое, конечно, начальниками въ видахъ поддержанія такой похвальной патріархальной черты русскаго народа, до того вошло въ привычку, что если находятся люди, отступающіе отъ такого обыкновенія, то это кажется чѣмъ-то строптивымъ, заслуживающимъ увѣщанія. Сколь, Дженни, трогательны и просты эти взаимныя отношенія, ты можешь видѣть изъ слѣдующаго описанія, переведеннаго мною изъ русской провинціальной газеты "Кіевлянинъ". По словамъ ея, "въ нѣкоторыхъ селахъ Подолья, особенно въ бр--мъ уѣздѣ, существуетъ давній обычай предъ свѣтлыми праздниками дѣлать сборъ яицъ для станового пристава, его помощника, тысяцкаго и т. п. властей. Обычай этотъ исполняется изъ года въ годъ съ самою строгою правильностью, несмотря ни на какую перемѣну лицъ, для которыхъ, впрочемъ, упомянутый обычай всегда представляется не больше, какъ "безвиннымъ крестьянскимъ заведеніемъ". Сборы яицъ производятъ сотскіе съ десятскими. Каждая хозяйка, у которой есть хоть одна несущаяся курица, обязана дать два-три яйца. Отказаться нельзя. Отказъ равнялся-бы возмущенію, за которое можно впасть въ немилость на цѣлый годъ. Но случаи отказа бываютъ такъ рѣдки и до того кажутся выходящими изъ ряда вонъ, что про отказавшую хозяйку все село вдругъ узнаетъ и нисколько не возмущается, когда затѣмъ на какую-нибудь общественную повинность, сверхъ очереди, вызываютъ лишнихъ два-три раза изъ того дома, гдѣ не дали яицъ "въ станъ". Такая мѣра или подобная ей всегда, почти, вразумляетъ непокорныхъ и вмѣстѣ служитъ острасткой для всѣхъ односельчанъ, а потому сборъ яицъ всегда ведется самымъ исправнымъ образомъ".
   Само собою разумѣется, что подобныя отношенія, свидѣтельствующія о взаимной любви между начальниками и подчиненными, сказываются не только въ видѣ яичнаго сбора, но и относительно многихъ предметовъ. Такъ, напримѣръ, Дженни, корреспондентъ "Голоса" сообщаетъ, что въ бердичевскомъ уѣздѣ одинъ крестьянинъ, распахивая свое поле, нашелъ кладъ, состоящій изъ трехсотъ штукъ старинныхъ серебряныхъ монетъ большого калибра. Монеты находились въ глиняномъ горшкѣ, который при ударѣ сохой разбился. Крестьянинъ подобралъ монеты и унесъ ихъ домой, гдѣ и спряталъ, до поры, до времени, никому не говоря о своей находкѣ. Спустя нѣсколько времени, какимъ-то способомъ провѣдалъ объ этомъ мѣстный арендаторъ корчмы, еврей, и сталъ употреблять всевозможные ухищренія и подходы, чтобъ выманить у крестьянина найденный кладъ. Но когда всѣ употребленные къ этому способы не увѣнчались успѣхомъ, еврей прибѣгъ къ другимъ уловкамъ: онъ донесъ объ этомъ мѣстному волостному писарю. Волостной писарь началъ стращать крестьянина доносомъ начальству, доказывая, что о всякомъ найденномъ кладѣ надо немедленно доносить. Напуганный угрозами волостного писаря, крестьянинъ отдалъ писарю кладъ, а писарь положилъ его въ собственный карманъ. Но, къ несчастью писаря, такъ ловко воспользовавшагося кладомъ, узналъ о кладѣ писарь сосѣдней волости, который, въ свою очередь, сталъ стращать своего собрата доносомъ на него куда слѣдуетъ, если онъ не подѣлится съ нимъ поровну. Нечего дѣлать, надо дѣлиться: и одинъ, и другой получили по 140 монетъ, а еврею-корчмарю за маклерство дали двадцать монетъ. Кажется и конецъ. Но, какъ на грѣхъ, провѣдалъ объ этомъ еще и мѣстный становой приставъ, которому, какъ говорятъ, любителямъ старинныхъ монетъ (волостнымъ писарямъ) пришлось дать каждому по тридцати монетъ. Но любители старинныхъ монетъ, производя дѣлежъ, совершенно забыли о лицѣ, нашедшемъ кладъ; а это лицо, возмутившись уже очень своеобразнымъ дѣлежомъ, подало, какъ говорятъ, жалобу судебному слѣдователю".
   Конечно, въ данномъ случаѣ евангельской любви къ ближнимъ представилось уже слишкомъ большое испытаніе, но, какъ видишь, если-бы не черезчуръ свободный дѣлежъ, то едва ли русскій крестьянинъ рѣшился бы подать жалобу.
   Такіе патріархальные обычаи, Дженни, въ этой странѣ подаютъ поводъ даже къ весьма забавнымъ происшествіямъ. Такъ, любовь къ полюбовному дѣлежу дала поводъ къ слѣ, дующему событію, сообщаемому "Тифлискимъ Вѣстникомъ", случившемуся въ городѣ Ставрополѣ: "Дня за два или за три до рыбнаго праздника Благовѣщенія, рано утромъ, приходятъ на нижній базаръ частный приставъ Я--скій съ полицейскими и первымъ дѣломъ заарестовываютъ двѣ бочки волжской рыбы, подъ тѣмъ предлогомъ, что она тухлая и къ употребленію никуда негодная. Для испытанія этой рыбы немедленно приглашенъ былъ городской врачъ Т--въ. Послѣдній, какъ ни морщилъ лобъ и ни корчилъ рожу, все-таки не посмѣлъ предъ цѣлою толпою дать положительнаго заключенія о недоброкачественности заарестованной рыбы. Несмотря, однако, на это, по слову пристава, рыба взваливается на фуры и, при оглушительномъ воплѣ хозяевъ, отправляется на полицейскій дворъ; а утромъ слѣдующаго дня объ ея уничтоженіи составленъ былъ протоколъ и подписанъ какъ приставомъ, такѣ и врачемъ. Но прежде, чѣмъ протоколъ этотъ былъ приведенъ въ исполненіе, одному шутнику-чиновнику взбрела въ голову мысль сварить немного испорченной рыбы. Задумано -- сдѣлано. Приготовленную рыбу шутникъ пробуетъ сначала самъ, даетъ отвѣдать другимъ, кормитъ затѣмъ помощника полицеймейстера, и -- о, ужасъ!-- рыба хоть куда, какъ будто сейчасъ наловлена въ Волгѣ и сварена... Скандалъ, да и только... Докладываютъ объ этомъ полицеймейстеру. По его распоряженію немедленно созывается консиліумъ, который, по долгомъ размышленіи, остановился на слѣдующемъ планѣ: пригласить на другой день послѣ праздника, т.-е. 26 марта, мирового судью для осмотра на мѣстѣ рыбы и разбора дѣла. Наступаетъ 26 число. Страшно показалось приглашать мирового судью: дурная исторія можетъ огласиться черезъ то еще больше и дойти, пожалуй, до свѣдѣнія высшаго начальства. Нельзя-ли извернуться какъ-нибудь иначе? Стали думать и вотъ что выдумали: въ тотъ же день вызываютъ въ полицію злополучныхъ хозяевъ и любезно возвращаютъ имъ заарестованную рыбу, но при этомъ отбираютъ отъ нихъ подписки, что они не остаются въ претензіи на неблаговидныя дѣйствія полиціи и не станутъ искать съ нея убытковъ".
   Я могъ бы привести тебѣ, Дженни, массу примѣровъ, но ограничиваюсь этими.
   Съ такимъ народомъ, Дженни, потребности котораго такъ ограничены, дѣйствительно, война не страшна, и я не удивился, когда нѣкто графъ Сологубъ совѣтовалъ добровольный русскій флотъ устроить на обязательную подписку. Казалось бы съ перваго взгляда, что добровольность и обязательность -- понятія несовмѣстимыя, но оказывается, что это такъ. Я не думаю, чтобы проектъ графа Сологуба былъ принятъ, но я обращаю только твое вниманіе, Дженни, на увѣренность, съ которою этотъ почтенный графъ дѣлаетъ синонимами два разныя понятія по отношенію къ простымъ русскимъ людямъ, убѣжденный, что если становой станетъ просить добровольное пожертвованіе, то оно въ глазахъ добрыхъ русскихъ людей уже станетъ обязательнымъ.
   Возвращаясь изъ деревни, мы чуть было не сдѣлались жертвою волковъ. Они гнались за нами до самаго Петербурга и оставили насъ только тогда, когда городовой обѣщалъ посадить ихъ въ такъ называемую здѣсь кутузку.
   Что волки здѣсь дерзки, ты можешь судить изъ того факта, что недавно недалеко отъ Шлисельбурга волчица искусала крестьянина, одну женщину и одну дѣвочку. Не забудь, Дженни, что Шлисельбургъ очень близокъ отъ столицы. Одинъ изъ статистиковъ сообщилъ недавно, что въ одномъ волховскомъ уѣздѣ (орловской губерніи) въ прошломъ году истреблено волками: лошадей -- 108, рогатаго скота -- 44 головы, жеребятъ -- 234, телятъ -- 137, овецъ -- 635, свиней -- 300, гусей -- 166, утокъ -- 85, собакъ дворовыхъ -- 171; всего истреблено болѣе чѣмъ на 5,200 рублей. Въ 1876 году причинено ими же убытка крестьянскому хозяйству на 6,066руб. 38 коп., а въ 1874 и 1875 годахъ на 13,201 руб. 97 1/4 коп. Слѣдовательно, за четыре послѣдніе года одинъ болховскій уѣздъ заплатилъ "волчьяго налога" около 25,000 рублей".
   Въ этой статистикѣ перечисленъ скотъ, а сколько погибло людей, объ этомъ она не упоминаетъ.
   Цѣлую тебя безъ счета.

Твой Джонни.

  

Письмо седьмое.

Дорогая Дженни!

   Чѣмъ болѣе я живу въ этой гостепріимной странѣ и чѣмъ болѣе знакомлюсь съ русскими нравами, тѣмъ болѣе я восхищаюсь, Дженни, той патріархальностью, которая -- увы!-- въ другихъ странахъ осталась однимъ воспоминаніемъ. Что ни день, то въ здѣшнихъ газетахъ извѣщаютъ о покражахъ всевозможныхъ предметовъ, движимыхъ и недвижимыхъ, имѣющихъ какую-либо цѣнность. Преимущественно опустошаются общественныя кассы, но не оставляются безъ должнаго вниманія и прочіе предметы, особенно заготовляемые въ большомъ количествѣ, какъ-то: мука, крупа, овесъ, сѣно, сукно и пр. Сперва я былъ крайне удивленъ этимъ обстоятельствомъ и полагалъ, что факты покражи составляютъ единичныя явленія и производятся спеціалистами въ родѣ нашихъ лондонскихъ мазуриковъ высшей школы, но скоро убѣдился, что эта профессія не имѣетъ въ Россіи такого предосудительнаго характера и что подобныя занятія составляютъ почти повсемѣстное явленіе среди многихъ русскихъ джентльменовъ, пользующихся цензомъ, дающимъ право на завѣдываніе кассой, или на заготовку матеріаловъ, или на присмотръ за всѣми подобными дѣлами.
   По понятіямъ названныхъ выше джентльменовъ "касса", "казна" и т. и. составляютъ нѣчто въ родѣ мифической золотой курицы, не пользоваться которой можетъ либо непроходимый дуракъ, либо совсѣмъ лѣнивый человѣкъ, тѣмъ болѣе, что пользованіе это не всегда влечетъ за собою непріятныя послѣдствія, особенно если при пользованіи не обнаруживать слишкомъ большой поспѣшности и алчности.
   Я пробовалъ уяснить себѣ причины такой, можно сказать, непримиримой вражды, существующей къ кассамъ, и послѣ тщательныхъ разспросовъ узналъ, что вражда эта восходитъ къ отдаленнымъ временамъ (не могу сказать, ранѣе русскаго царя Гороха или послѣ него) и съ особенной силою свирѣпствуетъ теперь, когда, послѣ отмѣны крѣпостного права и съ развитіемъ кассъ, жизнь многихъ джентльменовъ стала болѣе или менѣе въ зависимости отъ собственной ловкости и умѣнья такъ очистить кассу, чтобы не подлежать отвѣтственности.
   Но не столько удивительна такая вражда, сколько наивная первобытность пріемовъ, употребляемыхъ, Дженни, при этомъ, и я не разъ думалъ, что если бы наши лондонскіе артисты высшей школы, заручившись приличными рекомендаціями, пріѣхали сюда и приняли бы въ свое завѣдываніе кассы, то въ самое короткое время въ этой обширной имперіи не осталось-бы ни одного фартинга. Въ наивной простотѣ пріемовъ, употребляемыхъ здѣсь при опустошеніи, какъ нельзя болѣе сказывается добродушный и, можно сказать, любезный характеръ русскаго человѣка. Здѣсь не только черпаютъ привольной рукой (не даромъ и поговорка русская свидѣтельствуетъ, что своя рука -- владыка), но, надо отдать справедливость, охотно дѣлятся съ другими и не стѣсняются самымъ добродушнымъ образомъ показывать, что съ кассами обходятся фамильярно, причемъ о Сибири и о мѣстахъ не столь отдаленныхъ забываютъ совершенно. Чтобы ты могла, Дженни, судить о русскомъ юморѣ, выразившемся въ этомъ названіи, замѣчу тебѣ, что "мѣстами не столь отдаленными" здѣсь называютъ, напримѣръ, городокъ Колу въ архангельской губерніи, находящійся отъ Петербурга въ разстояніи 2,140 верстъ, а отъ Москвы въ разстояніи 2.242 верстъ. Послѣ этого ты можешь себѣ вообразить, какъ далеки должны быть мѣста отдаленныя.
   Въ теченіи моего двухмѣсячнаго пребыванія совершено нѣсколько милліонныхъ неосторожныхъ покражъ изъ разныхъ банковъ (я уже не говорю о болѣе незначительныхъ покражахъ) и наивные пріемы этихъ покражъ всѣ одни и тѣ же. Кассиръ бралъ, а начальники хотя и повѣряли кассу, но вслѣдствіе престарѣлости и безтолковости бутылочныя стекла и булыжники принимали за соверены, а газетные обрѣзки за облигаціи. Замѣчательно, Дженни, что по большей части членами разныхъ правленій бываютъ престарѣлые джентльмены, не моложе 55 лѣтъ, слабоумные, хромые, косые, страдающіе эмфиземой и астмой. Нечего и говорить, что многіе изъ нихъ по слабоумію добродушны какъ младенцы, поэтому ихъ и зовутъ здѣсь "божьими младенцами". И только тогда, когда одинъ кассиръ сталъ ѣздить по городу въ золотой каретѣ, имѣя свиту изъ двѣнадцати разныхъ націй дамъ, тогда только престарѣлые джентльмены, обязанные наблюдать за кассой, стали дѣлать выкладки: можно ли на шесть тысячъ ежегоднаго содержанія кататься въ золотой каретѣ и имѣть двѣнадцать дамъ въ свитѣ? И такъ какъ выкладки показали, что нельзя, то рѣшили прежде всего объ этомъ спросить кассира, дабы его не обидѣть, такъ какъ онъ былъ весьма респектабельный джентльменъ и камеръ-юнкеръ. Когда спросили названнаго кассира о золотой каретѣ и двѣнадцати дамахъ, то этотъ джентльменъ отвѣтилъ, что карету онъ пріобрѣлъ по случаю и что дамы ѣздятъ за нимъ изъ одной привязанности. И что же думаешь, Дженни? Почтенные члены правленія разсыпались въ извиненіяхъ и настоятельно просили кассира не оставлять кассы. Тогда кассиръ, видя такое къ себѣ вниманіе, пожелалъ отплатить имъ тѣмъ же и сталъ имъ при ревизіяхъ показывать не газетную бумагу, а цвѣтную, и ревизоры были вполнѣ ею удовлетворены. Но черезъ нѣсколько времени прошелъ слухъ, что тотъ же кассиръ (такъ велико было его легкомысліе, Дженни!) устраиваетъ у себя греческіе вечера, поразительные но блеску и великолѣпію, на которыхъ бываютъ избранные джентльмены здѣшняго общества. Одинъ изъ почетныхъ членовъ правленія инкогнито посѣтилъ этотъ вечеръ, но на вопросъ о томъ, что тамъ было, только краснѣлъ и просилъ не напоминать объ этомъ, при чемъ завѣрялъ, что самъ кассиръ прекрасный человѣкъ, а общество, посѣщающее его, самое избранное.
   Прошло еще нѣсколько времени, а легкомысленный кассиръ не унимался и однажды въ компаніи съ веселыми товарищами сжегъ до тла одно загородное увеселительное заведеніе, по добровольному соглашенію съ хозяиномъ оного, заплативъ за это развлеченіе громадную сумму денегъ, не говоря уже о наградахъ, розданныхъ имъ прислугѣ и полисменамъ, присутствовавшимъ при этомъ для наблюденія за порядкомъ {Очевидно, канвой для этого фантастическаго разсказа "знатнаго иностранца" послужили слухи объ извѣстной исторіи Юханцева въ Обществѣ взаимнаго поземельнаго кредита.}.
   Эта во-истину нероновская затѣя, которая могла прійти только въ голову скучающаго русскаго джентльмена, заставила о себѣ говорить. Многіе хвалили выдумку и вспоминали, что давно русская золотая молодежь не проявляла подобной ширины и удали русской натуры. Невольно припоминали давно прошедшія времена, когда бывало, въ видахъ развлеченія, затравливали людей собаками и проигрывали въ карты по нѣсколько тысячъ живыхъ душъ. Сравнивая потѣхи русской блестящей молодежи за послѣднее время, многіе, пожившіе на своемъ вѣку, старые джентльмены находили, что послѣдняя забава далеко оставляла за собой обычныя забавы порядочныхъ джентльменовъ, въ родѣ подаванія, напримѣръ, на блюдѣ au naturel французскихъ дамъ, пріѣзжающихъ сюда для составленія фортуны. Такая забава особенно была въ модѣ немедленно послѣ выдачи выкупныхъ свидѣтельствъ (это, Дженни, процентная бумага).
   Несмотря, однакожъ, на такое впечатлѣніе, "божіи младенцы" общества, въ которомъ хранилъ кассу русскій молодой затѣйникъ, испугались и собрали экстренное засѣданіе, на которомъ пришли къ рѣшенію сдѣлать ревизію кассы, но чтобы, по слѣпотѣ и глухотѣ многихъ изъ нихъ, не ошибиться и не принять цвѣтной бумаги или тряпья за облигаціи и акціи, пригласили въ помощь молодыхъ людей, способныхъ отличить кукушку отъ ястреба. Нечего, я думаю, и говорить, что въ кассѣ не досчитались нѣсколькихъ милліоновъ, вмѣсто которыхъ нашлось рублей на тридцать цвѣтной бумаги и рублей на пять черепковъ и бутылочнаго стекла.
   Кассира въ то время въ кассѣ не было и потому отправились къ нему на квартиру.
   Говорятъ, Дженни, что въ квартирѣ они нашли такую роскошь, что, несмотря на дурное состояніе духа, въ которомъ находились "божіи младенцы", они долго еще послѣ этого удивлялись изысканному комфорту и изящной изобрѣтательности вкуса русскаго кассира. Особенно поразили ихъ литые изъ золота подсвѣчники, красивыя звѣриныя головы изъ серебра съ дорогими брилліантами вмѣсто глазъ, роскошныя картины, въ числѣ которыхъ, между прочимъ, были и портреты всѣхъ членовъ правленія въ дорогихъ рамкахъ, обдѣланныхъ настоящимъ серебромъ и украшенныхъ вѣнками, на которыхъ вмѣсто листьевъ были ослиныя уши. Полюбовавшись на роскошь пріемныхъ комнатъ, они вошли въ кабинетъ и тамъ застали хозяина. Онъ лежалъ на кушеткѣ -- такъ-какъ чувствовалъ себя не совсѣмъ здоровымъ -- и читалъ французскую книгу. При появленіи гостей молодой человѣкъ принялъ ихъ съ подобающимъ имъ уваженіемъ и просилъ садиться. Сконфуженные "божіи младенцы" не знали, съ чего начать рѣчь, и хлопали глазами, поглядывая другъ на друга; тогда затѣйливый молодой человѣкъ, желая пріободрить своихъ гостей, подавилъ въ стѣнѣ пуговку и вдругъ въ кабинетѣ раздались звучные, пріятные звуки хора "Старичковъ" изъ оперы Гуно. Звуки шли изъ стѣны, гдѣ вдѣланъ былъ органъ.
   "Божіи младенцы" были изумлены и сидѣли, какъ очарованные. Когда кончилась пьеса, то они все-таки не рѣшались начать, такъ что молодой хозяинъ, видя ихъ неловкое положеніе, заговорилъ первый и освѣдомился о причинѣ посѣщенія.
   -- Видите ли... началъ было одинъ изъ почтенныхъ джентльменовъ побойчѣй и менѣе другихъ страдавшій одышкой.-- Конечно, сэръ, вы сами поймете... И я былъ молодъ...
   -- Ваше превосходительство! перебилъ тогда другой, видя, какъ затрудняется въ изложеніи своихъ мыслей его товарищъ.-- Вамъ докторъ прописалъ какъ можно менѣе говорить и потому позвольте мнѣ выразить отъ лица всѣхъ наше недоумѣніе достоуважаемому хозяину... Вы, конечно, сэръ, пошутили... Годы ваши такіе, что располагаютъ къ шуткѣ... Мы и сами въ свое время любили пошутить...
   Всѣ "божіи младенцы" подхватили послѣднія слова и проговорили:
   -- Мы и сами въ свое время...
   И вслѣдъ затѣмъ снова приготовились слушать.
   Но у второго джентльмена, начавшаго рѣчь, была страняная особенность. Если его перебивали, то онъ уже забывалъ о томъ, что слѣдовало сказать дальше. Онъ укорительно взглянулъ на товарищей и сказалъ:
   -- Вѣдь вы, господа директоры, знали, что меня нельзя перебивать! Вотъ теперь я и позабылъ, что хотѣлъ сказать!
   -- Вспомните, ваше превосходительство!
   -- Нѣтъ, ужъ теперь не вспомнить!..
   Тогда, Дженни, видя, что время идетъ, а "божіи младенцы" все еще не могутъ изложить своихъ мыслей, молодой хозяинъ сказалъ:
   -- Вы, вѣроятно, милорды, пріѣхали узнать насчетъ облигацій, недостающихъ въ кассѣ?
   -- Именно... именно, сэръ! хоромъ отвѣчали господа генералы.-- Конечно, тутъ какое-нибудь недоразумѣніе...
   -- Никакого тутъ недоразумѣнія нѣтъ, милорды... Я ихъ взялъ.
   -- То-есть какъ же... такъ... пошутить?
   -- Нѣтъ, милорды. Впрочемъ, что больше разсказывать... вы едва ли поймете. Лучше пришлите ко мнѣ коронера. Я ему все разскажу...
   -- Но, однакожь, какъ вы это ухитрились? Вѣдь мы повѣряли кассу и все было на лицо?
   -- Догадайтесь-ка, милорды, у себя дома на досугѣ!
   И съ этими словами хозяинъ весьма любезно раскланялся съ своими гостями.
   Они тихо, тихо вышли изъ квартиры и только всѣ въ единъ голосъ повторяли:
   -- Такой прекрасный молодой человѣкъ, съ такимъ вкусомъ... Кто могъ ожидать!
   -- А замѣтили, ваше превосходительство, какія вазы!
   -- А органъ въ стѣнѣ!
   -- А умывальники!
   -- А звѣриныя головы... Сколько вкуса!..
   Несомнѣнно, Дженни, что теперь этого самаго кассира бранятъ всѣ тѣ, которые до катастрофы считали за честь съ нимъ пировать и присутствовать на устраиваемыхъ имъ вечерахъ и иллюминаціяхъ. Люди вообще склонны порицать падающее величіе. Но тѣмъ не менѣе, я не смѣю скрыть отъ тебя, Дженни, что среди лицемѣрнаго осужденія я встрѣчалъ не то что одобреніе, а нѣкоторое соболѣзнованіе, что такой человѣкъ, умѣющій такъ жить, и вдругъ теперь лишенъ будетъ возможности ѣздить въ золотой каретѣ и возить съ собою двѣнадцать дамъ. "Онъ не проходимецъ какой-нибудь, говорили мнѣ,-- а кровный джентльменъ".
   -- У васъ, милордъ, такихъ смѣлыхъ предпріятій не совершаютъ? спросилъ меня но поводу послѣдняго "предпріятія" одинъ весьма респектабельный и очень богато живущій молодой джентльменъ, съ которымъ мы познакомились въ одномъ весьма почтенномъ домѣ.
   -- Какъ же, сэръ, совершаютъ, но только особые спеціалисты. (Я не хотѣлъ, Дженни, добавить, кто именно).
   -- У васъ, сказалъ онъ,-- даютъ слишкомъ спеціальное образованіе. Мы, русскіе, въ этомъ отношеніи больше энциклопедисты. Конечно, за такую большую смѣлость одобрить нельзя, продолжалъ онъ,-- но согласитесь, что онъ это сдѣлалъ очень ловко... Вѣдь два милліончика!
   Въ интересахъ истины я долженъ тебѣ прибавить, что при этихъ словахъ молодой мой русскій другъ (онъ тоже находится по особымъ порученіямъ при какой-то кассѣ, что, по словамъ свѣдущихъ людей, составляетъ довольно прибыльное занятіе) даже нѣсколько причмокнулъ губами и выразилъ на своей весьма приличной физіономіи то же самое пріятное выраженіе, какое мы замѣчали у нашего терріера "Блека", когда ему давали кусочекъ мяса.
   -- И, что тамъ ни говорите, милордъ, а онъ таки пожилъ!
   -- Но скажите, пожалуйста, мой молодой другъ, началъ я,-- отчего это у васъ пострадавшіе такъ хладнокровно относятся къ такимъ, какъ вы называете, предпріятіямъ? Сколько я понимаю дѣло, акціонеры и члены разныхъ обществъ не мало уже пострадали отъ этихъ предпріятій?
   Мой молодой другъ весело засмѣялся и отвѣтилъ:
   -- Мы, милордъ, народъ добрый и незлопамятный, это разъ. Кромѣ того мы народъ совѣстливый, это два!
   -- Что вы этимъ, сэръ, желаете сказать?
   -- А то, милордъ, что если спросить по совѣсти у каждаго изъ пострадавшихъ, какъ бы онъ поступилъ, если бы былъ на мѣстѣ кассира, то отвѣтъ былъ бы такой, который пока извѣстенъ лишь одному Господу Богу, которому возносится, я полагаю, не мало молитвъ о ниспосланіи кассы или чего-нибудь подходящаго... Отъ этого и не очень сердятся?
   -- Но согласитесь, что это...
   -- Безнравственно, хотите вы сказать, милордъ. Ахъ! Объ этомъ ужъ и слушать надоѣло. Но вѣдь надо же жить. И всѣ порядочные люди такъ живутъ... И, наконецъ, посмотрите на этотъ вопросъ философски...
   Тутъ у насъ, Дженни, произошелъ философскій и довольно длинный разговоръ, который я тебѣ въ подробности не передамъ. Замѣчу только, что молодой мой другъ обладалъ достаточнымъ краснорѣчіемъ и вполнѣ усвоилъ себѣ цѣлую философско-соціальную систему, изъ которой неопровержимо слѣдовало, что въ существѣ дѣла настоящіе потерпѣвшіе, т. е. плательщики податей, хотя и терпятъ отъ такихъ предпріятій, но терпятъ, собственно говоря, не особенно значительно. По мнѣнію моего собесѣдника, какой-нибудь рубль или два лишнихъ, уплаченные подъ тѣмъ или другимъ видомъ, особенной бѣды не сдѣлаютъ (русскій народъ, милордъ, прибавлялъ при этомъ говорившій молодой человѣкъ, живетъ въ партріархальной простотѣ и особыхъ потребностей не имѣетъ), а между тѣмъ несомнѣнно, что цивилизація и культура значительно пострадаютъ, если не станутъ ихъ поддерживать въ своемъ отечествѣ. Такимъ образомъ, оказывалось, что въ концѣ-концовъ еще нѣтъ особой бѣды въ томъ, что пока довольно трудно найти кассировъ, которые бы, во имя высшихъ идей культуры, не обходились иногда нѣсколько фамильярно съ замками и отмычками.
   -- Бѣда, милордъ, не въ томъ, если порядочный человѣкъ сдѣлаетъ "позаимствованіе", а въ томъ бѣда, если онъ, джентльменъ, забудетъ свою культурную миссію. Кто заимствуетъ, тотъ уже самымъ этимъ показываетъ извѣстную благонадежность и даже уваженіе къ законамъ. Понимаете ли вы меня, милордъ? закончилъ мой молодой другъ не безъ паѳоса въ голосѣ и не безъ умиленія на лицѣ.
   Слово "позаимствозаніе", Дженни, на жаргонѣ русскихъ банкировъ означаетъ то же самое, что означаетъ слово "стибрить" (to piffer) на языкѣ лондонскихъ мошенниковъ. Это я поясняю тебѣ во избѣжаніе недоразумѣній при чтеніи письма.
   Я сперва предположилъ, что слова моего молодого друга были нѣкоторой хвастливой бравадой особенно понимаемаго національнаго самолюбія передъ иностранцемъ, но потомъ изъ бесѣдъ съ болѣе солидными джентльменами убѣдился, что подобный взглядъ на кассу, если только она общественная, а не своя собственная, имѣетъ значительное распространеніе; хотя болѣе солидные джентльмены и не были такъ откровенны со мной насчетъ равнодушія акціонеровъ и ограничивались только замѣчаніями, что по нынѣшнимъ временамъ очень трудно найти хорошіе замки и что надо быть довольнымъ, если лица, стоящіе у кассъ, заимствуютъ изъ нихъ понемногу, а не въ такихъ обширныхъ пріемахъ, которые производятъ только скандалъ. Къ этому обыкновенно прибавлялось, что за то Россія страна благочестивая и въ случаѣ чего не ударитъ лицемъ въ грязь.
   Натурально, это были камешки, бросаемые въ мою сторону, и я старался прекращать подобные разговоры, какъ только они касались щекотливыхъ предметовъ.
   Столь патріархальныя отношенія къ общественному достоянію обращали своевременно вниманіе нѣкоторыхъ публицистовъ. Предлагались даже нѣкоторыя практическія мѣры, какъ-то: двойные замки, сторожевыя собаки при кассахъ, одобрительные аттестаты, нѣкоторые требовали даже болѣе радикальныхъ мѣръ, указывая на петербургскихъ мѣнялъ, лишенныхъ всѣхъ человѣческихъ страстей, какъ на примѣръ, достойный для кассировъ подражанія, но, само собою, послѣдняя мѣра была съ негодованіемъ отвергнута, какъ варварская, что же касается прочихъ, то онѣ не привели до сихъ поръ ни къ какимъ результатамъ, благодаря общей патріархальности во всѣхъ частныхъ учрежденіяхъ. Двойные замки отпирались, собаки отравлялись или начинали заимствовать вмѣстѣ съ кассирами и вести жизнь, несвойственную солидному псу, аттестаты стали фабриковаться и цѣна на нихъ только увеличилась. Тогда пробовали обратиться къ мѣрамъ увѣщанія (я употребляю, Дженни, это слово безъ всякаго каламбура; по-русски обратиться къ "мѣрамъ увѣщанія" -- значитъ прибѣгнуть къ боксу) и ставили на видъ, чтобы заимствовали по возможности въ малыхъ пріемахъ; но тѣ, къ кому обращались, не безъ резона и не безъ обидчивости отвѣчали:
   -- Да чѣмъ же мы хуже другихъ? Вонъ у той кассы заимствуютъ широкой рукой, у этой кассы тоже не зѣваютъ, за что же это наша касса будетъ такая несчастная сирота!..
   Такимъ образомъ, Дженни, вслѣдствіе отсутствія однообразной нормы позаимствованія, никакія мѣры до сихъ поръ не привели ни къ какимъ результатамъ.
   Тогда, Дженни, многочисленная группа весьма почтенныхъ кассировъ, движимая патріотическимъ одушевленіемъ, составила и подала, куда слѣдуетъ, какъ мнѣ передавали, нижеслѣдующій

ПPОЕKТЪ
объ увеличеніи общественнаго благосостоянія безъ отягощенія платежныхъ силъ страны.

   Принимая во вниманіе:
   что никакіе патентованные замки и никакія, сообразныя съ настоящимъ устройствомъ, мѣры не могутъ оградить общественныхъ кассъ и сундуковъ отъ весьма крупныхъ позаимствованій;
   что общество, такимъ образомъ, ежегодно теряетъ громадныя суммы денегъ, едва ли меньшія, чѣмъ предположенная контрибуція съ турокъ, такъ какъ при обнаруженіи недостатковъ кассы по большей части не получаетъ обратно ни одной копейки, потому что опытные кассиры заранѣе переписываютъ свои недвижимыя имущества на своихъ женъ и домочадцевъ, капиталы тщательно укрываютъ и сами заблаговременно уѣзжаютъ въ Америку;
   что, на основаніи вышеизложеннаго, судебное преслѣдованіе, не достигая цѣли, приноситъ лишъ одинъ ущербъ, въ видѣ значительнаго гонорара, платимаго адвокатамъ, которые, такимъ образомъ, не принимая непосредственнаго участія въ предпріятіи, все-таки пользуются значительной изъ онаго долей, что, очевидно, противно общественной нравственности;--
   мы, нижеподписавшіеся, движимые чувствомъ любви къ отечеству и принимая въ соображеніе какъ настоящее трудное финансовое положеніе, такъ и тѣ трудныя испытанія, въ которыя поставлена наша неистощимая страна, благодаря коварной политикѣ англичанъ, почтительнѣйше ходатайствуемъ о нижеслѣдующемъ:
   1) Кассировъ и иныхъ лицъ, которыя по забывчивости или неосторожности совершатъ позаимствованія изъ ввѣренныхъ имъ кассъ, при чемъ означенныя позаимствованія будутъ обнаружены,-- судебному преслѣдованію не подвергать, а вступать съ такими лицами въ добровольное соглашеніе.
   2) Для означенной цѣли должна быть образована комиссія изъ опытныхъ и благонадежныхъ лицъ (не менѣе пяти), предпочтительно изъ бывшихъ кассировъ, какъ людей, близко знакомыхъ съ дѣломъ, и изъ спеціалиста для оцѣнки имуществъ.
   3) На обязанности этой комиссіи должно лежать: a) разсмотрѣніе свойствъ и обязательствъ позаимствованія; b) опредѣленіе количества процентовъ, подлежащихъ къ возвращенію обратно въ кассу, и c) оцѣнка недвижимаго имущества кассира или вообще лица, виновнаго въ неосторожности.
   Примѣчаніе къ § 3-му. При опредѣленіи процентовъ, подлежащихъ къ возврату, было бы полезно держаться слѣдующихъ отчисленій: 35% къ возврату въ кассу, 20% въ запасный капиталъ на случай дѣйствительной несостоятельности кассировъ, 5% на содержаніе комиссіи и на веденіе дѣлъ, 4% на непредвидѣнные расходы, 1% на устройство добровольнаго флота, 1% на устройство эмеритальной кассы для вдовъ и сиротъ несостоятельныхъ кассировъ, 2% въ пользу мѣстъ заключенія и 3% на устройство спеціальныхъ школъ для приготовленія хорошихъ бухгалтеровъ и кассировъ. Затѣмъ возврата остальныхъ 30 процентовъ изъ позаимствованной суммы не требовать.
   4) При обнаруженіи недостатка въ кассѣ комиссія вступаетъ съ виновнымъ въ соглашеніе и въ случаѣ согласія дѣло прекращается, хотя виновный и обязывается болѣе не завѣдывать кассой.
   5) Въ случаѣ несогласія виновный подвергается судебному преслѣдованію.
   6) Такая мѣра сохранитъ государству, по крайней мѣрѣ, около 50 милліоновъ въ годъ, считая, что въ годъ сумма позаимствованій составитъ никакъ не менѣе 140,000,000. Цифра, представленная здѣсь, скорѣе ниже, чѣмъ выше дѣйствительно ожидаемаго поступленія.
   7) Вмѣстѣ съ тѣмъ предлагаемая мѣра имѣетъ еще и ту несомнѣнную выгоду, что сохранитъ весьма многихъ полезныхъ гражданъ и вмѣстѣ съ тѣмъ капиталы, имъ принадлежащіе, въ отечествѣ, при чемъ дастъ возможность воспитать дѣтей въ строго классическомъ направленіи.
   Примѣчаніе: Теперь же и капиталы, и владѣльцы оныхъ зачастую исчезаютъ изъ Россіи, не говоря уже о томъ, что дѣти не воспитываются въ своемъ отечествѣ.
   Таковъ этотъ, нелишенный остроумія, проектъ, сулящій государству до 50 милліоновъ ежегоднаго, совершенно непредвидѣннаго дохода. По совѣсти сказать, при настоящихъ обстоятельствахъ, онъ былъ бы далеко не лишнимъ.
   Пора однакожъ, Дженни, кончить письмо. Я такъ распространился объ этомъ выдающемся явленіи русской жизни, что предоставляю себѣ поговорить о другихъ въ слѣдующемъ письмѣ. Еще разъ только повторю тебѣ, Дженни, что при всемъ своемъ добродушіи, при всей простотѣ, многіе русскіе джентльмены, какъ ты видѣла, замѣчательно способный къ опустошеніямъ кассъ народъ, и если бы они переселились въ Англію, то, вѣроятно, многіе изъ этихъ джентльменовъ скоро бы познакомились съ нравами и обычаями нашихъ тюремъ.
   P. S. Вообрази, Дженни, мое удивленіе, когда сегодня утромъ, отправляясь смотрѣть выставку собакъ, я встрѣтилъ моего молодого русскаго друга, который не далѣе, какъ нѣсколько дней тому назадъ, велъ со мною такой обстоятельный философскій разговоръ,-- встрѣтилъ не въ коляскѣ, какъ обыкновенно, а въ каретѣ, въ сопровожденіи полисмена. Мой молодой другъ послалъ мнѣ привѣтъ рукой, но это былъ не обычный привѣтъ, а какой-то грустный. Я тотчасъ же послѣ встрѣчи купилъ газету и прочелъ, что онъ "позаимствовалъ" 850,000 рублей, при чемъ такъ неосторожно, что нельзя было никакъ схоронить концовъ. Если этого молодого человѣка сошлютъ въ мѣста не столь отдаленныя, то страна въ немъ лишится весьма убѣжденнаго и послѣдовательнаго консерватора, нелишеннаго энергіи.
  

Письмо восьмое.

Дорогая Дженни!

   Ты была бы наивнѣе шекспировской Джульеты, если бы судила о значеніи здѣшняго общественнаго мнѣнія по тѣмъ статьямъ, которыя, время отъ времени, печатаются въ "Morning Post", спеціально съ цѣлью внушить нашимъ соотечественникамъ мысль о воинственномъ настроеніи русскаго общества и о вліяніи будто бы его на направленіе политики. Здѣшніе клубы имѣютъ весьма мало общаго съ нашими. Они, какъ кажется, спеціально устроены для карточной игры, танцевъ и для упражненій, время отъ времени, въ боксѣ, въ случаѣ возникновенія какихъ-либо недоразумѣній между членами.
   Кстати замѣчу здѣсь, Дженни, что въ Россіи карточная игра весьма сильно распространена между интелигенціей, купечествомъ и чиновничествомъ. Исключеніе составляютъ земледѣльческій и рабочій классы, лишенные возможности пользоваться этимъ развлеченіемъ за недостаткомъ свободнаго времени. Играютъ повсемѣстно, и по утрамъ, и по вечерамъ. Играютъ не только мужчины и дамы, но даже дѣвицы. Первые предпочтительно въ винтъ, а вторыя въ стуколку. "Если бы не было, милордъ, на свѣтѣ стуколки, разсказывала мнѣ недавно одна весьма милая, молодая леди, жена чиновника,-- то право я не знаю, что бы бы мнѣ оставалось дѣлать".
   Такое неумѣренное пристрастіе къ игрѣ объясняютъ неохотой, понапрасну, какъ здѣсь странно выражаются, "чесать языкъ" и изнурять себя безплодными бесѣдами, которыя, по ихъ словамъ, въ концѣ-концовъ къ добру не поведутъ. Насколько я успѣлъ познакомиться съ русскими, мнѣ кажется, что если бы правительство запретило игру въ карты, большая половина чиновничества на другой же день лишила бы себя жизни.
   Несомнѣнно, что карты весьма сильно способствуютъ отвлеченію умовъ отъ многихъ вопросовъ, закрадывающихся невольно въ самую глупую человѣческую голову, и русскіе пользуются этимъ средствомъ отвлеченія и, какъ говорятъ, испытываютъ всю прелесть душевнаго спокойствія, за исключеніемъ развѣ тѣхъ случаевъ, и долженъ сознаться, не рѣдкихъ, когда кто-либо изъ партнеровъ нечаянно передернетъ карту или неумышленно сотретъ запись, вообразивъ, что онъ имѣетъ дѣло съ бухгалтерской книгой.
   Я нерѣдко посѣщаю русскіе клубы и слышу постоянные и довольно рѣшительные споры о преимуществахъ винта передъ вистомъ. Не менѣе рѣшительно бранятъ Англію и Австрію и довольно часто сообщаютъ извѣстія о новой покражѣ или растратѣ общественныхъ суммъ, но о прочихъ своихъ дѣлахъ бесѣдуютъ чрезвычайно осторожно и всегда вполголоса, какъ бы стыдясь, что они занимаются разговорами о дѣлахъ, до которыхъ имъ, по выраженію одного знакомаго моего штабъ-офицера, нѣтъ никакого дѣла, такъ какъ, удостовѣрялъ меня этотъ почтенный джентльменъ, "у насъ ко всякому дѣлу приставлено по нѣскольку человѣкъ и, слѣдовательно, не зачѣмъ совать свой носъ туда, куда не слѣдуетъ, постороннему".
   Въ театрахъ та же исторія. Тамъ довольно громко хвалятъ Росси (русскія дамы, Дженни, имѣютъ особенное пристрастіе къ иностраннымъ кавалерамъ), опять-таки бранятъ наше правительство, ни мало не стѣсняясь, и снова очень тихо передаютъ другъ другу соображенія о своихъ дѣлахъ; точно стѣсняются, какъ бы сосѣдъ не услышалъ и не накрылъ бы бесѣдующихъ за этимъ занятіемъ. Такого рода застѣнчивость объясняется, съ одной стороны, скромностью, съ другой -- крайней подозрительностью къ незнакомымъ лицамъ, такъ какъ послѣднія политическія событія даютъ поводъ въ каждомъ постороннемъ лицѣ подозрѣвать переодѣтаго англійскаго, австрійскаго или турецкаго шпіона. Не далѣе, какъ на-дняхъ, мнѣ довелось на самомъ себѣ испытать, до чего русскіе въ этомъ отношеніи подозрительны. Дѣло происходило въ клубѣ "благородныхъ людей". Я зашелъ туда посмотрѣть, какъ русскіе благородные люди играютъ въ карты. Насмотрѣвшись вдоволь на русскихъ благородныхъ мужчинъ и дамъ, я присѣлъ въ уголкѣ на диванѣ и вздремнулъ, такъ какъ цѣлый день посвятилъ разъѣздамъ и былъ утомленъ. Не знаю, долго ли я дремалъ, но тихій шопотъ, раздавшійся около меня, заставилъ меня открыть глаза. Передо мною стояли два джентльмена съ выбритыми щеками, безъ усовъ, съ желтыми лицами. По выбритымъ щекамъ, по лицамъ и по приглаженнымъ волосамъ я заключилъ, что передо мною стоятъ чиновники. (Въ Петербургѣ, Дженни, изъ трехъ чисто одѣтыхъ людей двое непремѣнно чиновники).
   -- Этакъ поступать невозможно! говорилъ одинъ изъ нихъ тихимъ голосомъ:-- Я, слава Богу, статскій совѣтникъ и шутить съ собою не позволю.
   -- Будто и не позволишь? шутливо замѣтилъ другой.-- А помнишь, какъ у насъ же въ департаментѣ, при царѣ Горохѣ, экзекуторъ пошутилъ съ однимъ тоже статскимъ совѣтникомъ?
   Статскій совѣтникъ нѣсколько разсердился на эти слова своего товарища.
   -- Полно тебѣ вздоръ говорить! отвѣчалъ онъ.-- Мало ли что было прежде, при царѣ Горохѣ!..
   Я откровенно сознаюсь тебѣ, Дженни, что не знаю, когда именно правилъ въ Россіи этотъ государь, но знаю, что русскіе часто его вспоминаютъ, почти такъ же часто, какъ Петра I.
   -- Нѣтъ, ты послушай, что онъ-то со мной сочинилъ! продолжалъ почтенный господинъ прерванный разсказъ.-- Сталъ я замѣчать, что онъ что-то частенько бродитъ около дома. Бродитъ себѣ, точно свиданье у него назначено, а самъ нѣтъ-нѣтъ да и взглянетъ ко мнѣ въ окно. Я, наконецъ, спрашиваю его: "Зачѣмъ это вы все около моихъ оконъ бродите? Я, слава Богу, человѣкъ солидный и, кажется, никакого не подалъ повода".-- "Вы, говоритъ, пожалуйста не безпокойтесь. Я, говоритъ, такъ. Докторъ прописалъ моціонъ дѣлать". Однимъ словомъ, успокоилъ меня совершенно, какъ вдругъ вчера прихожу домой, смотрю -- исчезла моя голубушка Фрина... А я еще собирался ее на выставку повезти...
   Почтенный джентльменъ перевелъ духъ и продолжалъ:
   -- Онъ до нея давно добирался. Я видѣлъ, какъ онъ на нее заглядывался, когда мы съ ней гуляли.
   Въ это самое время я вышелъ изъ своего угла и оба бесѣдующіе джентльмена до того перепугались и такъ посмотрѣли на меня, что я совсѣмъ сконфузился.
   -- Извините, господа, началъ я.-- Я совершенно нечаянно былъ свидѣтелемъ вашего интимнаго разговора, но смѣю увѣрить васъ, что ваше, сэръ, несчастіе возбуждаетъ во мнѣ искреннее участіе. Я не сомнѣваюсь, что дочь ваша будетъ разыскана, а похититель ея достойно наказанъ.
   -- Какая дочь, милостивый государь!?. У меня, слава Богу, нѣтъ дочерей. Я человѣкъ холостой. У меня была собака. Превосходна собаченка Фрина, но ее никто не похищалъ. Вамъ это послышалось. Я самъ ее въ знакъ признательности подарилъ почтенному другу моему, околодочному надзирателю.
   Онъ это говорилъ такъ поспѣшно, точно боялся, что я никакъ не повѣрю его словамъ.
   -- Тѣмъ лучше. Я очень радъ за васъ, сэръ!
   Но, несмотря на мои, казалось бы, весьма обыкновенныя въ такомъ случаѣ, слова, оба названные джентльмена смотрѣли такъ растерянно, точно тотъ самый статскій совѣтникъ, съ которымъ при царѣ Горохѣ экзекуторъ сыгралъ такую неловкую шутку.
   Желая вывести изъ ихъ затрудненія, я отрекомендовался имъ, заявивъ, что я лордъ Розберри, путешественникъ, и весьма полюбилъ ихъ страну. Но они все-таки весьма подозрительно бросали на меня взгляды и, наконецъ, одинъ изъ нихъ замѣтилъ:
   -- Вы прекрасно говорите по-русски... Конечно, вамъ, какъ просвѣщенному человѣку... Но смѣемъ васъ увѣрить, милостивый государь, что мы рѣшительно всѣмъ довольны, ни на кого претензіи не имѣемъ, относительно же собаки я ей-богу пошутилъ. Клянусь вамъ, пошутилъ. Такъ, просто, даже совралъ. Мы, русскіе, любимъ соврать. Иной разъ, скучно, что партія не составляется, такъ невольно соврешь, но, видитъ Богъ, безъ всякаго злого умысла, а такъ, отъ избытка фантазіи.
   Мнѣ даже стало совѣстно, что я невольно заставилъ этихъ джентльменовъ какъ бы оправдываться. Но ты видишь, Дженни, какъ велика скромность русскихъ и какъ они берегутъ свое національное достоинство, если даже о такомъ фактѣ, какъ похищеніе собаки, боятся заявлять при иностранцѣ.
   Вслѣдствіе такой скрытности русскихъ остается довольствоваться газетами. Несмотря на чтеніе всѣхъ русскихъ газетъ, я и изъ газетъ не могу составить себѣ яснаго понятія объ общественномъ настроеніи, такъ какъ здѣшнія газеты насчетъ настроенія весьма скромны и не даромъ всегда и при всякихъ обстоятельствахъ неизмѣнно повторяютъ излюбленную ими формулу: "съ одной стороны нельзя не сознаться, хотя съ другой нельзя не признаться". Этой фразой онѣ начинаютъ и кончаютъ всѣ статьи. Въ смутныя времена, то-есть въ такія именно, когда не вполнѣ извѣстно, въ чемъ невозможно признаться и, наоборотъ, можно сознаться,-- эта фраза помѣщается разными шрифтами во всѣхъ отдѣлахъ газеты и ограждаетъ собою, какъ щитомъ, всякія подозрѣнія, удовлетворяя, однако, болѣе или менѣе любознательность читателя. Впрочемъ, русскіе, на-сколько я могъ замѣтить, частью по скромности, а частью по добросердечію, довольствуются безмолвнымъ выраженіемъ одобренія, такъ какъ, въ силу существующихъ въ Россіи правилъ вѣжливости и благопристойности, о которыхъ я уже сообщалъ въ прошлыхъ письмахъ, одобрять что-либо, кромѣ игры артистовъ, громко, считается нарушеніемъ скромности и всѣ этого оберегаются, чтобы не заслужить прозвища самохваловъ. Поэтому здѣсь никогда никто не скажетъ громко въ лицо: "какой вы, сэръ, милый человѣкъ!", а если кто захочетъ выразить одобреніе этому сэру, то опуститъ глаза и вздохнетъ, вздохнетъ разъ, вздохнетъ два, вздохнетъ три и затѣмъ пойдетъ прочь. Напомню при этомъ тебѣ, Дженни, что скромность русскихъ всегда служила предметомъ зависти со стороны европейцевъ и не даромъ покойный Меттернихъ, послѣ австрійской неблагодарности, считалъ лучшею добродѣтелью русскую скромность.
   Само собою разумѣется, что, обладая такимъ похвальнымъ качествомъ, русскіе обнаруживаютъ склонность къ самопорицанію, но при этомъ стараются избѣгать по возможности обобщенія явленій. Но за то надо отдать имъ справедливость: нѣтъ той мелочи, свидѣтельствующей о несовершенствѣ ихъ жизни, которую бы они оставили безъ вниманія и безъ соотвѣтствующаго порицанія. Подадутъ ли въ клубѣ несвѣжее блюдо, отвѣтитъ ли полисменъ безъ обычной ласковости на вопросъ, совершитъ ли какой-либо общественный, незначительный дѣятель не вполнѣ респектабельный поступокъ, украдетъ ли кто-либо на сумму не свыше ста рублей, немедленно въ газетахъ появляются замѣтки, въ которыхъ самымъ деликатнымъ и, можно даже сказать, изящнымъ тономъ выражается сѣтованіе (это чисто русское, Дженни, слово: это не ропотъ, но и не жалоба, а нѣчто среднее), что провизія не свѣжая, что полисменъ такой-то не стоялъ на высотѣ своего положенія, что чиновникъ такой-то, вѣроятно, въ разсѣянности, превысилъ свои обязанности, что воровать, и тѣмъ болѣе ничтожныя суммы, неприлично и т. п., причемъ авторы въ концѣ обыкновенно выражаютъ надежду, что впредь подобныхъ случаевъ не повторится, и свои сентенціи неизмѣнно заключаютъ разсужденіемъ, что, съ одной стороны, нельзя не сознаться, хотя съ другой и т. д. Хотя надежды на этомъ свѣтѣ не всегда, какъ извѣстно, исполняются, тѣмъ не менѣе при новыхъ случаяхъ въ вышеописанномъ родѣ снова повторяются тѣ же сентенціи и высказываются тѣ же надежды. Въ этой трогательной чертѣ русскаго характера, свидѣтельствующей о неоскудѣвающей никогда надеждѣ на милосердіе Болгіе, столько наивной прелести, столько первобытной простоты, что едва ли мы, европейцы, способны оцѣнить эти добродѣтели такъ, какъ онѣ того заслуживаютъ.
   Равнымъ образомъ русскіе писатели остерегаются освѣщать факты и заботятся только о передачѣ такихъ, которые не составляютъ предметовъ спора даже у составителей прописей. Практикуютъ они эту манеру во избѣжаніе одностороннихъ заключеній со стороны читателей и во избѣжаніе уменьшенія розничной продажи. Я не смѣю отрицать, чтобы въ этой системѣ не было похвальной осторожности, но на насъ, англичанъ, эта осторожность производитъ, особенно въ началѣ, странное впечатлѣніе. Не далѣе, какъ вчера, я имѣлъ случай встрѣтиться у мирового судьи, куда заглянулъ въ качествѣ туриста, съ однимъ почтеннымъ журналистомъ, дожидавшимся разбора своего дѣла объ оскорбленіи въ печати почтоваго сортировщика. Когда я задалъ ему вопросъ по поводу вышеизложенныхъ обстоятельствъ, то журналистъ отвелъ меня въ коридоръ покурить и уже въ коридорѣ удовлетворилъ моей любознательности слѣдующими словами:
   -- Мы, милордъ, очень осторожны и никакъ не желаемъ насиловать мнѣній нашихъ читателей. Въ этомъ отношеніи мы не похожи на нашихъ европейскихъ собратовъ.
   -- Меня именно, сэръ, и удивляетъ нѣсколько это обстоятельство!
   -- Напрасно... Дѣло въ томъ, что мы...
   Онъ замялся и, видно было, подыскивалъ надлежащія выраженія. Кстати замѣчу здѣсь, Дженни, что русскіе писатели ужасно любятъ разныя туманныя выраженія и ужь не знаю почему, но рѣдко называютъ вещи своимъ именемъ, коротко и ясно, а непремѣнно подходятъ къ уясненію своей мысли разными окольными путями. Поэтому здѣсь принято не только читать печатныя строки, но даже и пустое мѣсто между строками.
   -- Видите ли... Да я лучше поясню вамъ, какъ иностранцу, незнающему всѣхъ тонкостей русской діалектики, на примѣрѣ... Вижу я, напримѣръ, вотъ напротивъ, сѣрый домъ... Какъ я выражусь объ этомъ печатно? Какъ полагаете, милордъ?
   -- Я полагаю, что вы выразитесь такъ, какъ только что выразились, т. е. что видите сѣрый домъ! отвѣчалъ я, нѣсколько изумленный его вопросомъ.
   -- Вотъ и ошиблись, дорогой иностранецъ! Я никогда не напечатаю: "сѣрый домъ", а только просто "домъ", если, впрочемъ, упоминаніе объ этомъ домѣ не составляетъ нарушенія правилъ приличія.
   Натурально, я сдѣлалъ "большіе глаза" и, должно быть, выразилъ на своемъ лицѣ такой знакъ изумленія, который даже и унылаго журналиста привелъ въ болѣе веселое расположеніе духа.
   -- Вы не вполнѣ уясняете: почему я о домѣ упомяну, а объ его окраскѣ умолчу? замѣтилъ онъ, улыбаясь.
   -- Именно, сэръ.
   -- Я это сдѣлаю на томъ основаніи, что вопросъ о различеніи цвѣтовъ -- вопросъ, какъ вамъ извѣстно, еще весьма спорный въ наукѣ. Положимъ, намъ съ вами домъ кажется сѣрымъ, а смотрителю этого самаго дома онъ вдругъ покажется совсѣмъ бѣлымъ. Что тогда?
   -- Ничего... Вы призовете экспертовъ и вопросъ разрѣшится.
   -- Но пока вопросъ разрѣшится, мое выраженіе можетъ подать поводъ къ распространенію невѣрныхъ слуховъ. Читатель, проходя мимо дома, скажетъ: "Вонъ сѣрый домъ. О немъ сегодня въ газетахъ писали", а дворникъ можетъ обидѣться и скажетъ: "Это не сѣрый домъ, а бѣлый".-- Сѣрый!..-- Бѣлый!... Пойдутъ споры. Такимъ образомъ, насчетъ одного и того же предмета будутъ два различныхъ понятія, явится сомнѣніе. Придется быть невольнымъ виновникомъ тревоги насчетъ правильности зрѣнія. А развѣ это хорошо?
   -- Но какъ же иначе быть?
   -- Очень просто. Я говорю просто "домъ". Думай о немъ, что знаешь, это ужъ не мое дѣло.
   -- Но, извините меня, сэръ, эта манера несомнѣнно остроумна, но едва ли она отвѣчаетъ цѣли. Сами же вы говорите, что боитесь сообщать невѣрные слухи, но при вашей методѣ для нихъ пищи будетъ еще болѣе. Читатель невольно ищетъ чего-то недосказаннаго въ этомъ оголенномъ словѣ: "домъ". Невольно явятся вопросы: какой домъ? Отчего онъ не названъ? Нѣтъ ли въ этомъ умолчаніи чего-либо особеннаго? Не скрывается ли въ немъ самъ Донъ-Карлосъ испанскій или, по крайней мѣрѣ, австрійскій шпіонъ? Не живетъ ли въ немъ, наконецъ, инкогнито вашъ знаменитый собратъ, милордъ Катковъ, о пріѣздѣ котораго въ Петербургѣ ходятъ слухи? Однимъ словомъ, мало ли можетъ быть самыхъ невѣроятныхъ предположеній.
   -- Ахъ, милордъ, поговорятъ и перестанутъ, но за то на моей совѣсти не будетъ лишняго грѣха...
   Вслѣдъ затѣмъ этотъ джентльменъ поспѣшилъ замять разговоръ и освѣдомился, нѣтъ ли чего новаго въ Англіи. Послѣ короткаго обмѣна новостей, впрочемъ, не особенно интересныхъ, мой собесѣдникъ справлялся объ англійскихъ журналистахъ и особенно интересовался знать, подаютъ ли имъ руки наши первые министры или, вмѣсто руки, показываютъ имъ спину. Насколько могъ, я постарался удовлетворить его любопытству и хотѣлъ уже снова итти въ камеру, какъ вдругъ собесѣдникъ мой -- замѣть, Дженни, человѣкъ уже почтенныхъ лѣтъ, котораго никакъ нельзя назвать мальчишкой (впрочемъ, здѣсь, Дженни, "мальчишками" называютъ иногда весьма солидныхъ джентльменовъ, лѣтъ сорока и пятидесяти, особенно если эти джентльмены не имѣютъ постоянныхъ занятій),-- залился слезами и отъ волненія не могъ достать носового платка, такъ что я поспѣшилъ предложить свои услуги... Я взялъ почтеннаго русскаго подъ руку и вывелъ его на крыльцо, гдѣ воздухъ все-таки былъ нѣсколько лучше.
   -- Благодарю васъ, милордъ. Не обращайте на меня вниманія. Идите изучать нравы... Это такъ... пройдетъ...
   -- Но что съ вами? Правда, воздухъ на лѣстницѣ отвратительный, но вы, какъ столичный житель, вѣроятно, акклиматизировались...
   -- Конечно... конечно... Что воздухъ? Ахъ, милордъ, тутъ не воздухъ... тутъ цѣлая трагедія... Кажется, стараешься, изъ кожи лѣзешь вонъ, съ сотрудниками ссоришься, чтобы и невинность была соблюдена, и чтобы не остаться, какъ у насъ говорится, на бобахъ, и все-таки иногда такъ трудно... такъ трудно, что иной разъ мелькаетъ мысль бросить все и уѣхать въ Турцію.
   Я рѣшительно былъ въ недоумѣніи насчетъ непосредственной причины этого эпизода. Я предложилъ почтенному джентльмену присѣсть, собираясь посмотрѣть, сядетъ ли онъ на ступеньку крыльца съ тою же свободою, съ которою сдѣлаю это я, но оказалось, что онъ сѣлъ, не поморщившись. Натурально, я не рѣшался безпокоить его дальнѣйшими разспросами и заключилъ изъ дальнѣйшихъ отрывочныхъ его фразъ, что нервы его разстроены неопредѣленностью политическаго положенія и неизвѣстностью ближайшаго будущаго до такой степени, что путешествіе, хотя бы и въ Турцію, является достаточнымъ лѣкарствомъ.
   Въ виду поздняго времени я не могъ дождаться разбора дѣла по обвиненію журналиста и ушелъ изъ суда.
  

Письмо девятое.

Дорогая Дженни!

   Въ этой гостепріимной странѣ въ системѣ общественнаго воспитанія боксъ играетъ немаловажную -- если не самую выдающуюся -- роль. Ты нерѣдко могла бы видѣть на улицахъ довольно оригинальный способъ отрезвленія пьяныхъ. Сперва ихъ, что называется, "толкнутъ", потомъ зададутъ "встряску", послѣ которой, какъ говорятъ, проходитъ самое сильное опьяненіе и человѣкъ приходитъ въ себя.
   Подобная система публичнаго воспитанія, само собою разумѣется, не остается безъ подражанія, и потому, читая русскія газеты, ты то и дѣло наталкиваешься на извѣстія, что кто-нибудь да кого-нибудь непремѣнно бьетъ съ воспитательной или охранительной цѣлью.
   Въ Москвѣ, напримѣръ, стали замѣчать усиленную наклонность къ вышибанію зубовъ. Съ одной стороны не зѣваютъ московскіе полисмены, съ другой стороны не зѣваютъ и граждане. Недавно одинъ русскій сообщалъ въ газетахъ, что онъ пришелъ на вокзалъ Николаевской желѣзной дороги, въ товарную контору, для предъявленія квитанціи и полученія по ней товара. Вмѣсто исполненія своей просьбы -- пишетъ русскій -- я услышалъ хорошо знакомое: "приди завтра", и позволилъ замѣтить, что мнѣ неудобно каждый день, и все понапрасну, путешествовать на станцію, и что пора бы уже выдать товаръ, такъ какъ онъ полученъ 28 числа. На это справедливое, какъ полагаю, замѣчаніе я, къ удивленію своему, услышалъ отъ одного изъ служащихъ: "ахъ ты, нѣмецкая морда, чего ты тутъ стоишь? Или по затылку стукнуть?" Изъ опасенія, чтобы въ самомъ дѣлѣ не поплатиться затылкомъ, мнѣ оставалось только отступить, что я и исполнилъ съ понятной поспѣшностью.
   Изъ этой краткой замѣтки видно, что русскіе при сношеніяхъ съ желѣзнодорожными агентами "позволяютъ себѣ замѣчать" крайне осторожно, находясь въ постоянной боязни "поплатиться затылкомъ". Отсюда весьма естественна та "понятная поспѣшность", съ которою русскіе отступаютъ при одномъ напоминаніи о затылкѣ. Вообще слѣдуетъ замѣтить, что русскіе весьма поспѣшно даютъ кому-либо "въ зубы" или получаютъ отъ кого-либо "въ зубы".
   Подобный образъ дѣйствій здѣсь называютъ, съ одной стороны, "просить честью", а съ другой стороны "получить удовлетвореніе". Если же по неосторожности будетъ пролита кровь, то тогда говорятъ: съ одной стороны "принять мѣры", съ другой -- "получить непріятность". При этомъ надо замѣтить, что, живя здѣсь, постоянно или видишь, или слышишь, или читаешь о вышеназванныхъ проявленіяхъ взаимныхъ отношеній.
   Я, кажется, писалъ тебѣ, что ругаются въ Россіи мастерски, доходя до виртуозности. Дерутся хуже, безъ всякихъ правилъ, не имѣя никакой выработанной теоріи. Оттого здѣсь такъ часто приходится слышать о переломленныхъ ребрахъ и видѣть вышибленные зубы, но за то, надо отдать справедливость, въ дракахъ русскіе весьма быстро мѣняютъ алюры, переходя отъ зубовъ къ глазамъ, отъ глазъ къ животу и т. д., и почти всегда дерутся до искровененія.
   Обыкновенно дѣлается это съ цѣлями весьма похвальными: исправить кого-либо, или внушить какія-либо понятія высшаго порядка.
   Недавно, по словамъ здѣшнихъ газетъ, у здѣшняго мирового судьи 11-го участка разсматривались двѣ жалобы бывшихъ надзирателей дома предварительнаго заключенія: Никифорова и Шершова, обвинявшихъ управляющаго домомъ предварительнаго заключенія г. Григорьева.
   Бывшій младшій надзиратель по вольному найму, г. Никифоровъ, въ жалобѣ своей заявилъ, что, имѣя надобность, по домашнимъ обстоятельствамъ, отправиться на родину, онъ подалъ 16-го мая управляющему Григорьеву прошеніе объ увольненіи его отъ занимаемой имъ должности, но получилъ отвѣтъ: "Я тебя не уволю до тѣхъ поръ, пока не отсидишь подъ арестомъ за то, что смѣешь отказываться отъ мѣста". Не зная результата своего прошенія, Никифоровъ дня черезъ два пошелъ вторично къ управляющему за отвѣтомъ, но тотъ встрѣтилъ его площадными ругательствами, въ родѣ "мерзавецъ" и т. п., а 19 мая, въ 11 часовъ вечера, Никифоровъ былъ арестованъ по приказанію управляющаго и отправленъ въ Литейную часть, гдѣ и просидѣлъ до 20-го мая. Никифоровъ просилъ привлечь Григорьева къ уголовной отвѣтственности.
   Г. Шершовъ заявилъ слѣдующее:
   13-го мая, въ помѣщеніи правленія дома предварительнаго заключенія, г. Григорьевъ, будучи при отправленіи своихъ служебныхъ обязанностей, нанесъ Шершову нѣсколько ударовъ по головѣ и до десяти пощечинъ и, наконецъ, схватилъ его за волосы и нѣсколько разъ ударилъ его головою объ стѣну. Въ подтвержденіе своей жалобы Шершовъ сослался на десятерыхъ свидѣтелей.
   Мировой судья призналъ дѣло себѣ неподсуднымъ и прекратилъ производство его.
   Пожалуйста не подумай, Дженни, что эти "десять пощечинъ" и "нѣсколько ударовъ по головѣ" были сдѣланы съ какою-нибудь иной цѣлью, кромѣ воспитательной... Если русскіе не прочь задавать часто другъ другу потасовки, то, разумѣется, съ самыми благими намѣреніями. У насъ, какъ ты знаешь, на этотъ счетъ понятія извращены и русскіе не безъ нѣкотораго основанія называютъ насъ коварными торгашами. Всякая потасовка такого рода, не вызванная обоюднымъ согласіемъ, называется у насъ самоуправствомъ, но русскіе называютъ ихъ иначе.
   -- Мы, милордъ, называемъ это самоуправленіемъ, а не самоуправствомъ! разсказывалъ мнѣ въ откровенной бесѣдѣ одинъ русскій...
   -- Какъ? спросилъ я, нѣсколько удивленный.
   -- Самоуправленіемъ... Self-governement... Понимаете?
   -- Понимаю.
   -- Такъ и скажите своимъ соотечественникамъ!.. Сегодня я съѣздилъ по уху, завтра меня съѣздятъ... ни для кого не обидно. Одинъ получилъ порцію оплеухъ и другой получилъ такую же порцію,-- такимъ образомъ всѣ граждане имѣютъ одинаковое преимущество получать порціи, правильно и равномѣрно распредѣленныя...
   Онъ сталъ развивать мнѣ свою систему, и система его, по мѣрѣ развитія, получала цѣльный и законченный видъ, такъ что хоть сейчасъ бы ее въ книгу русскаго профессора Лохвицкаго, написавшаго обзоръ различныхъ конституцій.
   -- Тѣмъ то мы и сильны, милордъ, что мы тычки не считаемъ... Оттого народъ нашъ... только свисни -- готовъ хоть въ Лондонъ пѣшкомъ по морю пройти...
   Скажу тебѣ откровенно, Дженни, что джентльменъ, говорившій такимъ манеромъ, былъ отставной генералъ Зуботычинъ, который на своемъ вѣку, какъ мнѣ извѣстно изъ вѣрныхъ источниковъ, вышибъ болѣе милліона зубовъ, переломалъ до двухъ тысячъ реберъ и испортилъ до ста глазъ... Онъ, во время оно, спеціально занимался внутренней политикой и теперь находится не у дѣлъ, вслѣдствіе чего и пишетъ проекты о самоуправленіи, потерпѣвъ недавно фіаско по службѣ въ полевомъ интендантствѣ...
   Такіе поклонники самоуправленія встрѣчаются-таки часто, особенно въ провинціи. Они очень патріархальные люди и дерутся патріархально.
   Не малому риску получить переломъ реберъ подвергаются, Дженни, въ Россіи также и бѣдные провинціальные корреспонденты, такъ какъ патріархальные обыватели провинціи совсѣмъ не любятъ, когда о нихъ является какое-либо извѣстіе въ газетахъ. Несмотря на то, что вслѣдствіе не разъ мною восхваляемой русской добродѣтели -- скромности, провинціальныя корреспонденціи ограничиваются весьма незначительнымъ кругомъ явленій, провинціалы и этого не хотятъ и на каждаго корреспондента или даже на человѣка, умѣющаго писать нѣсколько грамотно, смотрятъ какъ на какого-то разбойника, надъ которымъ обязательно слѣдуетъ примѣнять законъ Линча, такъ что здѣсь приходится часто читать о выходкахъ въ подобномъ направленіи. Не такъ давно была напечатана корреспонденція, въ которой какая-то мѣстная особа была названа Мухтаромъ (русскіе, Дженни, до сихъ поръ еще продолжаютъ употреблять имена турецкихъ пашей въ ругательномъ смыслѣ!), при чемъ описывались воинственныя наклонности этого лица,-- наклонности, не вполнѣ совпадающія съ благочиніемъ. Вслѣдствіе такой корреспонденціи нѣсколько выдающихся мѣстныхъ джентльменовъ, подъ предводительствомъ мѣстной особы, собрались на митингъ и, по словамъ одной изъ русскихъ газетъ, "послѣ непродолжительныхъ преній" постановили слѣдующія резолюціи относительно корреспондента:
   1) переломать ему ребра,
   2) написать возраженіе и
   3) вообще "доѣхать" корреспондента.
   Я цитирую буквально. Обрати, однако, вниманіе, Дженни, на слѣдующее обстоятельство: переломъ реберъ, какъ видно, не считается за окончательную мѣру, такъ какъ послѣ пункта о переломленіи реберъ слѣдуетъ еще третій пунктъ, въ которомъ постановлено "доѣхать" корреспондента. Что значитъ "доѣхать", я объяснить тебѣ точно не могу. Русскій языкъ такъ богатъ, что иностранцу очень трудно бываетъ понять нѣкоторыя выраженія. Принимая, однако, въ соображеніе, что третій: пунктъ поставленъ послѣднимъ и что исполненіе его должно послѣдовать послѣ перелома реберъ, я полагаю, что "доѣхать" значитъ "переломить поясницу" или что-нибудь въ этомъ родѣ, такъ какъ, очевидно, русскіе не считаютъ, что переломать ребра слишкомъ достаточно, чтобы доѣхать человѣка. Если бы было достаточно, то къ чему еще третій пунктъ?
   Иногда русскіе производятъ другъ на друга нападенія при помощи набираемой ими милиціи и, по примѣру военныхъ людей, ведутъ въ такомъ случаѣ совершенно правильную войну съ своими согражданами. Такъ, недавно въ русской газетѣ "Правда" былъ помѣщенъ слѣдующій разсказъ:
   "Гласный екатеринославской городской думы, докторъ Стадіонъ, пріобрѣлъ съ публичныхъ торговъ около 1,500 десятинъ земли въ верхнеднѣпровскомъ уѣздѣ, принадлежащей вдовѣ полковника Строевой. Строева отдала эту землю до публичныхъ торговъ въ арендное содержаніе нѣкоему купцу Понятовскому. Получивши данную на владѣніе купленною землею, новый владѣлецъ Стадіонъ началъ искъ въ екатеринославскомъ окружномъ судѣ объ уничтоженіи аренднаго договора, заключеннаго прежнею владѣлицею Строевой, будто бы по фиктивности его. Окружной судъ призналъ договоръ фиктивнымъ; но одесская судебная палата, отмѣнивъ рѣшеніе суда, возстановила силу договора. Тогда воинственный гласный обращается къ самосуду, вооружаетъ дубинами около 150 человѣкъ крестьянъ (которые послушались его подъ вліяніемъ выпитаго вина и вслѣдствіе увѣщаній), раздѣляетъ ихъ на два отряда и устремляетъ атаку на домъ арендатора своего. Авангардомъ предводительствовалъ управляющій Стадіона, а главными силами распоряжался самъ Стадіонъ. Авангардъ, стремительно бросившись на домъ арендатора Понятовскаго, завладѣлъ имъ. Главныя силы заняли амбары и прочія постройки. Въ нѣсколько минутъ все было выброшено на дворъ изъ дома и построекъ, за исключеніемъ вещей, находящихся въ одной комнатѣ, въ которой заперся Понятовскій и, несмотря на полученную рану въ руку, энергически защищался. Вскорѣ на мѣсто брани, по извѣщенію семейства осажденнаго, явился становой приставъ, разъяснилъ генералиссимусу и собраннымъ подъ его командою войскамъ неумѣстность военныхъ дѣйствій въ мирной странѣ и попросилъ ихъ внести выброшенныя вещи въ домъ и помѣщенія при домѣ. О воинственныхъ дѣйствіяхъ Стадіона донесено прокурору окружнаго суда".
   Большіе вояки, Дженни, русскіе. До слѣдующаго письма.
  

Письмо десятое.

Дорогая Дженни!

   Прочитывая извѣстія о берлинскомъ конгрессѣ -- ими наполнены теперь всѣ газеты -- я несомнѣнно убѣждаюсь, главнымъ образомъ, въ томъ, что у господъ дипломатовъ прежде всего должны быть чертовски крѣпкіе желудки, такъ какъ съѣдать ежедневно по пятнадцати блюдъ на парадныхъ обѣдахъ, не говоря уже о завтракахъ и ужинахъ -- это, какъ хочешь, вещь рискованная, особенно для уполномоченныхъ, изъ коихъ старшему 87 лѣтъ, а младшему 52 года. А не ѣсть всѣхъ блюдъ рѣшительно невозможно. Если, положимъ, Бисмаркъ положитъ себѣ на тарелку порцію перепеловъ по австрійски и не дотронется до нѣжнаго поросенка по русски, то онъ, разумѣется, поступитъ недипломатически, тѣмъ болѣе, что на всѣхъ этихъ парадныхъ обѣдахъ всѣ кушанья имѣютъ, такъ сказать, дипломатическій характеръ и, волей-неволей, надо ѣсть весь обѣдъ, начиная съ супа по англійски и кончая пломбіеромъ по турецки, хотя бы послѣ обѣда и пришлось обратиться къ помощи горчишниковъ для приготовленія желудка къ воспринятію на слѣдующій день новыхъ пятнадцати дипломатическихъ блюдъ. Всѣмъ хорошо этимъ дипломатамъ! Имъ и почету много, и жалованье такое, что не надо прибѣгать къ плутнямъ (если они этимъ занимаются, Дженни, то по обязанностямъ службы), и имена ихъ будутъ записаны въ исторіяхъ съ тѣми или другими эпитетами; но одно только скверно, что желудки ихъ обречены на удрученное состояніе. Замѣть себѣ, Дженни, что парадные обѣды только что начались, а въ перспективѣ еще нескончаемый ихъ рядъ, такъ какъ, несмотря на предварительныя соглашенія и взаимныя совѣщанія, конгресъ подвигается туго; султанъ Гамидъ, того и гляди, отправится ad patres, а настроеніе нѣкоторыхъ уполномоченныхъ самое удрученное.
   Когда, Дженни, собаки дѣлятъ кость, то онѣ откровенно ворчатъ и послѣ небольшой конференціи мигомъ задаютъ другъ другу потасовку, но когда люди -- да къ тому жъ еще дипломаты -- дѣлятъ какой-нибудь кусокъ, то они, конечно, не ворчатъ, какъ собаки, а гдѣ возможно надуваютъ, глѣ невозможно -- грозить арміей и флотомъ, ставя на видъ, что дозволить одной арміи вцѣпиться въ другую -- это значитъ доставить имъ большую честь, не говоря уже о царствіи небесномъ для солдатъ. И каждый очень хорошо понимаетъ, что особенныхъ затрудненій въ этомъ быть не можетъ для государства, гдѣ солдатъ можетъ быть набрано очень много, а государственныхъ людей очень мало. Когда солдаты еще свѣжи, флотъ цѣлъ и деньги есть, то настроеніе пріятное, но если солдаты уже порядкомъ израсходованы, денегъ вовсе мало, доставать ихъ трудно, и флота нѣтъ, то настроеніе дѣлается самое удрученное. Это яснѣе дня, дорогая Дженни, не только для дипломатовъ, но даже и для обыкновенныхъ смертныхъ, неимѣющихъ возможности ежедневно поглощать по пятнадцати блюдъ за обѣдомъ.
   Если ты подумаешь, что дипломатическіе конгрессы собираются ради, такъ называемаго, на дипломатическомъ языкѣ, "блага народовъ", то ты будешь похожа на ту маленькую дурочку, которая, увидавъ однажды, какъ хорошо играла кошка съ крысой, подумала простодушно, что кошка имѣетъ относительно крысы самыя благородныя намѣренія. О конгрессахъ до сихъ поръ вспоминаютъ, но какъ вспоминаютъ -- объ этомъ едва ли надо прибавлять...
   Газеты, какъ ты знаешь, ежедневно сообщаютъ самыя тщательныя свѣдѣнія о времяпрепровожденіи на берлинскомъ конгрессѣ. Кто что ѣстъ, какъ ѣстъ, ходитъ ли съ палкой, какъ Дизи, или держится граціозно, словно гибкій тростникъ, какъ графъ Андраши, какого цвѣта носовые платки и какія выраженія лицъ у господъ уполномоченныхъ -- объ этомъ мы, благодаря Бога, знаемъ въ подробности. Оказывается, что нашъ лукавый Дизи находится въ томъ пріятномъ настроеніи, въ которомъ можетъ находиться чертовски самолюбивый человѣкъ, прошедшій огнь и воду политической карьеры и сдѣлавшійся изъ недурного романиста и простого эсквайра, благодаря несомнѣнному уму и гибкости убѣжденій, первымъ министромъ нашей страны и руководителемъ чопорныхъ лордовъ. Теперь онъ герой конгресса. Въ Берлинѣ на него глазѣютъ и даже сэръ Катковъ пришелъ, наконецъ, къ убѣжденію, что нашъ Дизи хотя и плутъ, но все же умный человѣкъ. Если прибавить къ этому, что такъ или иначе, но чувствительность его къ британскимъ интересамъ удовлетворена, самолюбіе тоже, то ты поймешь, что нашъ ловкій Дизи вполнѣ можетъ разсчитывать на мѣсто въ вестминстерской усыпальницѣ и на память о себѣ, какъ объ очень большомъ государственномъ плутѣ, вся дѣятельность котораго была длиннымъ романомъ, хотя и безъ серьезнаго содержанія. Веселъ и игривъ и графъ Андраши, несмотря на непріятное приключеніе, бывшее съ нимъ въ Тиргартенѣ, гдѣ въ почтеннаго премьера или въ его лошадь (свѣдѣнія на этотъ счетъ не вполнѣ точны) запустили пустой бутылкой. Но что значитъ одна бутылка, да еще пустая, передъ высшими соображеніями, тѣмъ болѣе, что эта бутылка не сдѣлала графу ни малѣйшаго вреда? Онъ могъ, смѣясь, разсказывать объ этомъ приключеніи, разсчитывая, что если въ дальнѣйшей его политической карьерѣ ему придется имѣть дѣло только съ пустыми бутылками, то это еще слава тебѣ Господи. Почтенный хозяинъ, принимающій у себя въ канцлерскомъ дворцѣ именитыхъ гостей, какъ сообщаютъ, значительно повеселѣлъ, но почему повеселѣлъ -- не говорятъ. Мнѣ извѣстно изъ достовѣрныхъ источниковъ, что князь повеселѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ послѣднія событія вызвали его съ лона природы и укрѣпили его вліяніе на внутреннюю политику, до которой онъ такой же охотникъ, какъ и до внѣшней. Для подобныхъ людей, какъ Бисмаркъ, лишняя порція власти безъ помѣхъ посторонняго вліянія -- самое лучшее лѣкарство, и не даромъ вмѣстѣ съ желѣзнымъ канцлеромъ повеселѣли и его кислосладкіе соотечественники, увѣренные, что князь приметъ самыя надлежащія мѣры, которыя все поправятъ, все устроятъ и все приведутъ къ одному знаменателю. Нѣмецъ въ большинствѣ случаевъ довѣрчивъ, и ужъ если лакей, то совсѣмъ лакей, безъ удержа. Такой нѣмецъ такъ вѣритъ въ Бисмарка, что наивно полагаетъ, что если Бисмаркъ поколотилъ французовъ, задалъ страху папѣ и объединилъ Германію, то онъ вытравитъ желѣзомъ и какую угодно идею.
   Съ тѣхъ поръ, какъ Бисмаркъ сбрилъ бороду,-- а что онъ сбрилъ, въ томъ порукой тебѣ, Дженни, всѣ телеграфныя агентства въ Европѣ,-- онъ вдобавокъ еще и значительно помолодѣлъ. Натурально, по поводу такого счастливаго событія дипломаты высказали Бисмарку не мало комплиментовъ насчетъ его моложавости, но Бисмаркъ, хотя и благодарилъ всѣхъ очень привѣтливо, но привѣтливѣе всѣхъ, разумѣется, французскаго министра, за которымъ онъ на конгрессѣ такъ ухаживаетъ, что нашему и австрійскому премьерамъ дѣлается нѣсколько досадно. Что касается турецкихъ уполномоченныхъ, то они тоже не унываютъ, а покуриваютъ себѣ папироски и поглядываютъ на русскихъ уполномоченныхъ -- они, кстати, находятся въ пріятномъ vis-à-vis, такъ какъ и по французской, и по русской азбукѣ, а все Россіи приходится быть въ сосѣдствѣ съ Турціей -- съ небольшой улыбкой, за которую придраться и напасть на Константинополь, конечно, нельзя, но которая, тѣмъ не менѣе, дѣйствуетъ не вполнѣ успокоительно на русскіе нервы.
   Русскія газеты не вполнѣ довольны конгрессомъ. Онѣ то и дѣло повторяютъ, что и "Россія не потерпитъ" и спрашиваютъ, неужели на Шипкѣ будутъ турецкія караулки. Но такъ какъ на такіе вопросы никто имъ не отвѣчаетъ, то онѣ снова говорятъ, что Россія не потерпитъ, и снова спрашиваютъ, неужели на Шипкѣ будутъ турецкія караулки, причемъ ставятъ безчисленное множество знаковъ удивленія. Но по мѣрѣ того, какъ выясняется, что конгрессъ допустилъ турецкія караулки, то знаки удивленія отъ караулокъ снимаются и переходятъ къ дальнѣйшимъ вопросамъ, еще нерѣшеннымъ конгрессомъ. Я освѣдомлялся у нѣкоторыхъ журналистовъ, къ чему это они обнаруживаютъ такую расточительность знаковъ препинанія, когда вполнѣ убѣждены, что ставь не ставь знаки, а на конгрессѣ этихъ знаковъ въ соображеніе не принимаютъ, но никакихъ основательныхъ разъясненій получить не могъ. Правда, одинъ сотрудникъ русской газеты, вмѣсто прямого отвѣта, сталъ объяснять мнѣ, что средства Россіи громадны и что, имѣя возможность выставлять ежегодно милліонъ новаго геройскаго войска, Россія можетъ безъ страха противостоять всему міру, но я хотя и не позволилъ себѣ слишкомъ ясно усомниться въ здоровьѣ почтеннаго джентльмена, предлагавшаго ежегодно истрачивать по милліону солдатъ, тѣмъ не менѣе осторожно выразилъ сомнѣніе, не придется ли при такой системѣ черезъ нѣсколько лѣтъ выставлять вмѣсто взрослыхъ солдатъ грудныхъ младенцевъ?
   -- А хоть бы и грудныхъ младенцевъ! Русскіе грудные младенцы, милордъ, если на то пошло, станутъ драться, какъ львы! воскликнулъ русскій журналистъ и при этомъ смотрѣлъ мнѣ въ глаза такъ ясно, что мнѣ оставалось только благоразумно замолчать.
   Этотъ журналистъ, Дженни, уже давно оставилъ мысль о Константинополѣ; онъ уже давно не говоритъ ни полслова о Царьградѣ, но, разумѣется, продолжаетъ бранить Дизи, недавно еще назвалъ его маньякомъ, зная очень хорошо, что за это его Дизи къ суду не притянетъ и что Дизи во всякомъ случаѣ привыкъ къ самымъ разнообразнымъ эпитетамъ въ своемъ собственномъ отечествѣ. Сэръ Краевскій тоже всѣ бѣды приписываетъ Биконсфильду. Если, говоритъ онъ въ своей почтенной газетѣ,-- спустить его изъ кабинета, то и караулокъ на Шипкѣ не будетъ. Но и этотъ маститый журналистъ уступаетъ шагъ за шагомъ совершающимся фактамъ, такъ что если бы, Дженни, ты посмотрѣла русскія газеты, то настроеніе ихъ могло бы выразиться въ слѣдующей табличкѣ за недѣлю:
   Понедѣльникъ. Ни одной уступки!
   Вторникъ. Россія не потерпитъ!
   Среда. Эту уступку мы можемъ, а больше -- ни за что!
   Четвергъ. И эту уступку, пожалуй, мы можемъ, но тутъ предѣлъ!
   Пятница. Турецкіе гарнизоны въ Балканахъ, гдѣ пролита кровь столькихъ русскихъ,-- ну, ужъ это шалишь!
   Суббота. Едва ли будетъ резонно допускать турокъ въ Балканы!..
   Воскресенье. По крайней мѣрѣ, мы можемъ надѣяться, что турки очистятъ крѣпости!
   Такимъ образомъ, тонъ русскихъ газетъ понижается постепенно и, разумѣется, когда труды конгресса будутъ окончены, то онъ совпадетъ совершенно съ тѣмъ дипломатическимъ актомъ, который заступитъ или, вѣрнѣе, видоизмѣнитъ санъ-стефанскій договоръ. Но напрасно ты припишешь такую сдержанность тона одному счастливому совпаденію. Стоитъ только почтеннымъ дипломатамъ на конгрессѣ неожиданно разстаться, чтобы разрѣшить вопросъ о благѣ народовъ посредствомъ усиленнаго кровопусканія, и ты можешь быть увѣрена, что тотъ-же мистеръ Суворинъ, который теперь оставилъ мысль о Царьградѣ, какъ мысль невозможную, снова станетъ печатать патріотическую русскую пѣсню о нашемъ покойномъ Пальмерстонѣ во всѣхъ отдѣлахъ своей газеты, и снова станетъ приглашать читателей на дачи къ берегамъ Босфора. Точно также и сэръ Краевскій немедленно скажетъ: "Мы это предвидѣли" (этотъ журналистъ, Дженни, всегда предвидитъ!) и крикнетъ "ура", а мистеръ Комаровъ станетъ печатать, что русскіе могутъ истреблять не милліонъ, какъ говорилъ его сотрудникъ, а два милліона солдатъ въ годъ.
   Вообще, сколько я замѣтилъ, русскіе не любятъ строгоопредѣленныхъ программъ и, какъ кажется, избѣгаютъ ясно намѣченныхъ цѣлей. Подобная тенденція замѣчается во всѣхъ проявленіяхъ ихъ общественной жизни... Отъ этого они нерѣдко (особенно по отношенію къ кассамъ) зарываются несравненно далѣе того, чѣмъ-бы слѣдовало и по закону, и по обычаю, и по вниманію къ чувству зависти своихъ товарищей, и когда увидятъ, что зарвались, тогда только обыкновенно хлопаютъ себя по лбу и говорятъ: "Ахъ я телятина!" При такихъ случаяхъ они дѣлаются поневолѣ скромны, какъ телята, такъ-какъ нерѣдко натыкаются на препятствія, предвидѣть которыя, казалось бы, обязательно даже и для теленка...
   Года два тому назадъ здѣсь въ Петербургѣ было такое возбужденіе славянскимъ дѣломъ, что даже мѣстные становые сочли долгомъ собирать пожертвованія съ крестьянъ, чтобъ не отстать отъ общаго теченія, а теперь никакого возбужденія незамѣтно, и если газеты говорятъ на всѣ лады о "чувствахъ русскаго народа", то повѣрь, что это только усвоенная manière de parler и больше ничего. Правда, теперь мѣстные становые могутъ заняться сборами на добровольный флотъ, но я не знаю еще, есть-ли на это прямое разрѣшеніе начальства, хотя и не сомнѣваюсь, что если разрѣшеніе будетъ, то дѣло это пойдетъ, какъ по маслу. На основаніи этого, конечно, было-бы болѣе чѣмъ странно утверждать, что русскій народъ только и думаетъ о томъ, какъ-бы снова воевать и лишиться цвѣта своего населенія.
   Сколько мнѣ приходилось наблюдать и бесѣдовать съ русскими, воинственное настроеніе, значительно охватившее было средніе классы, теперь уступило мѣсто утомленію, и вопросъ о "братушкахъ" (такъ называютъ теперь болгаръ) потерялъ всю прелесть интереса, такъ-какъ вопросъ этотъ, какъ кажется, былъ вызванъ совершенно искусственно. Повидимому, всѣ желаютъ мира, хотя и не стѣсняются при этомъ бранить лорда Биконсфильда. Особенно должны его желать русскіе солдаты, которые, по свидѣтельству медицинскаго инспектора арміи, напечатанному недавно въ одной изъ здѣшнихъ газетъ, хотя пользуются и "доброкачественнымъ" тифомъ, тѣмъ не менѣе болѣзненность очень сильна; по исчисленію инспектора къ 1-му іюня во всей арміи было свыше 50,000 больныхъ, при чемъ смертность составляетъ пять процентовъ. Согласись, Дженни, что и при доброкачественномъ тифѣ попасть въ число этихъ пяти процентовъ не особенно пріятно, не говоря уже о маломъ удовольствіи выносить этотъ доброкачественный тифъ и пользоваться тѣми дурными санитарными условіями, которыми, частью отъ условій климата, частью и по другимъ причинамъ, принуждены, по словамъ врачей, пользоваться русскіе солдаты. Если -- чего Боже сохрани!-- въ русской арміи заведется еще недоброкачественный тифъ, то не надо быть пророкомъ, чтобы предсказать смерть массы людей, которая вмѣстѣ съ погибшими уже отъ доброкачественнаго тифа и другихъ доброкачественныхъ болѣзней втеченіи пяти мѣсяцевъ, протекшихъ со времени заключенія санъ-стефанскаго мира, составятъ такую цифру, передъ которой можно остановиться въ ужасѣ, если только медицинскій инспекторъ сообщитъ эту точную цифру. Прикинь къ этому число убитыхъ и умершихъ до санъ-стефанскаго договора -- и ты поймешь тогда, что пирамида изъ людскихъ тѣлъ слишкомъ велика, чтобы конгрессъ долго затягивался.
   Ты читала, Дженни, кореспонденціи "Daily News" и другихъ нашихъ газетъ, описывавшихъ скромную безпритязательность русскихъ солдатъ въ пищѣ. Разумѣется, эта безпритязательность не остается безъ вліянія на развитіе тифа, хотя русскіе и утверждаютъ, что будто то, что русскому здорово, то нѣмцу смерть.
  

Письмо одиннадцатое.

Дорогая Дженни!

   Нѣсколько дней здѣсь стоятъ чисто-африканскія жары, такъ-что дышать въ той раскаленной печи, на которую похожъ Петербургъ лѣтомъ, дѣлается очень трудно. Если къ духотѣ ты прибавишь благорастворенія, исходящія изъ канавъ, помойныхъ ямъ и другихъ общественныхъ клоакъ, то ты хорошо поймешь, что пребываніе въ Петербургѣ лѣтомъ является нѣсколько рискованнымъ для иностранца, непривыкшаго къ тѣмъ спеціальнымъ запахамъ, которыми такъ богата, особенно лѣтомъ, русская столица. У меня въ виду есть большое дѣло -- я не говорю еще о немъ, Дженни, до тѣхъ поръ, пока оно не выяснится окончательно -- и потому я по необходимости долженъ оставаться въ Петербургѣ. По счастію, я имѣлъ нѣсколько приглашеній отъ русскихъ знакомыхъ, живущихъ на дачахъ, по возможности часто пользуюсь ими и провожу нѣкоторые дни очень пріятно, то въ Петергофѣ, то въ Ораніенбаумѣ, то въ Павловскѣ.
   Вслѣдствіе вышеуказанныхъ условій, дѣлающихъ жизнь въ Петербургѣ лѣтомъ невыносимой, здѣсь существуетъ обыкновеніе съ наступленіемъ лѣта переселяться на дачи. Переселеніе идетъ въ большихъ размѣрахъ. Въ концѣ мая и въ началѣ іюня по городу то-и-дѣло двигаются возы съ мебелью и другимъ домашнимъ скарбомъ, обыкновенно подвергающимся порчѣ и ломкѣ, такъ-какъ существующія здѣсь орудія передвиженія тяжестей такъ и называются "ломовыми", какъ-бы объясняя своимъ названіемъ цѣль ихъ назначенія. Еще никто изъ здѣшнихъ членовъ центральнаго статистическаго комитета не дѣлалъ, какъ кажется, статистическихъ выкладокъ, во что обходится петербургскому населенію ежегодная ломка перевозимаго такимъ образомъ имущества, но что она должна быть значительна, въ этомъ усомниться нельзя; стоитъ только проѣхать по городу, чтобы увидать, во что можетъ обратиться мебель, путешествующая на, такъ-называемыхъ, "ломовыхъ", или увидать, съ какою божбою русскіе извозчики утверждаютъ, что все будетъ цѣло и что безпокоиться нечего. И только по пріѣздѣ на дачу, когда дѣйствительно безпокоиться нечего, такъ-какъ мебель уже сломана, русскіе люди даютъ себѣ клятву не перевозить мебели такимъ первобытнымъ способомъ, а русскіе извозчики, потупивъ взоры, замѣчаютъ, со свойственнымъ имъ однимъ юморомъ, что мебель вообще только "маленько потерлась" и, разумѣется, просятъ на чай. На слѣдующій годъ повторяется та-же исторія, то-есть, та же ломка.
   Всякій петербургскій житель, имѣющій малѣйшую возможность оставить на лѣто столицу, переселяется на дачи, приспособленныя ко всякимъ требованіямъ. Есть дачи-дворцы и есть дачи, которыя похожи на перевернутое рѣшето, съ тремя березками вокругъ, въ которомъ помѣщается цѣлое семѣйство небогатаго чиновника, наслаждаясь въ этомъ рѣшетѣ всѣми прелестями дачной и семейной жизни.
   Болѣе состоятельные люди, которыхъ не пугаетъ паденіе курса, или тѣ джентльмены, которыхъ не пугаютъ посѣщенія судебныхъ приставовъ для описи имущества, обыкновенно отправляются на лѣто за-границу и по преимуществу въ Парижъ, гдѣ, какъ извѣстно, русскіе джентльмены умѣютъ проводить время со свойственнымъ имъ однимъ искусствомъ. Люди, владѣющіе помѣстьями, дома въ которыхъ, послѣ эмансипаціи русскихъ крестьянъ, еще не пришли въ состояніе, грозящее опасностью жизни обитателей, переѣзжаютъ въ свои имѣнія, а остальное населеніе петербургскихъ высшихъ и среднихъ классовъ переѣзжаетъ въ окрестности, при чемъ группировка по общественному положенію и даже по національности замѣчается и въ выборѣ мѣстъ для лѣтняго far niente. Такъ, напримѣръ, русскій нѣмецъ особенно любить Парголово и Коломяги; русскій маленькій чиновникъ -- Лѣсной, Черную рѣчку и Стрѣльну; чиновникъ побольше -- Павловскъ, Петергофъ и Ораніенбаумъ. Лѣтомъ Петербургъ пустѣетъ и только рабочій людъ приливаетъ въ столицу, такъ-какъ въ лѣтнее время здѣсь усиливаются работы.
   Вліяніе лѣта сказывается, конечно, и на теченіи дѣлъ. Русскіе вообще не особенно любятъ заниматься дѣлами съ тою усидчивостью, съ которою занимаются иностранцы, и, какъ я писалъ въ прежнихъ письмахъ, обыкновенно говорятъ въ такихъ случаяхъ, что дѣло отъ нихъ не уйдетъ, и съ наступленіемъ лѣта они, наоборотъ, сами рѣшительно убѣгаютъ отъ дѣлъ. Въ числѣ множества отговорокъ, до которыхъ вообще русскіе большіе охотники, когда вопросъ касается дѣла, ссылка на лѣто и жары составляетъ одну изъ главныхъ, если и не утвержденныхъ никакимъ законодательнымъ биллемъ, то освященныхъ обычаемъ. Послѣ трудовъ, понесенныхъ зимой на различныхъ поприщахъ значительными общественными агентами, они обыкновенно уѣзжаютъ въ отпуски, при чемъ нерѣдко получаютъ еще пособія, называемыя здѣсь "подъемными". Названіе это ясно говоритъ тебѣ, въ чемъ дѣло. Агенту, получающему хорошее вознагражденіе, очевидно, труднѣе подняться съ мѣста, чѣмъ агенту, который, вслѣдствіе незначительности содержанія, само собою дѣлается очень легокъ на подъемъ, и потому здѣсь, сообразно подобному раздѣленію, и выдаются пособія, при чемъ сумма этихъ пособій, ежегодно выдаваемыхъ на подъемъ, представляетъ, какъ объясняли мнѣ, довольно значительную сумму. Этотъ похвальный обычай, вѣроятно, неизвѣстенъ еще въ Европѣ, потому-то европейскіе чиновники и не часто пользуются отпусками и командировками, имѣющими цѣлью изучить тотъ или другой вопросъ при помощи подъемныхъ, суточныхъ и порціонныхъ денегъ.
   Такъ, надняхъ я встрѣтилъ одного молодого и весьма легкомысленнаго русскаго джентльмена, который отправляется въ Трувиль, причемъ имѣетъ командировку для осмотра купаленъ.
   -- Порученіе весьма пріятное! весело заключилъ названный джентльменъ,-- тѣмъ болѣе, что сумма, выданная мнѣ для этой цѣли, составляетъ весьма круглую цифру.
   Статистики въ Россіи не занимаются точнымъ исчисленіемъ, во что обходятся такія командировки и порученія, несомнѣнно полезныя, да и агенты не любятъ подобныхъ исчисленій, такъ-какъ -- говорятъ они -- голыя цифры только могутъ производить непріятное впечатлѣніе, вслѣдствіе чего во всѣхъ отчетахъ русскіе удивительно любятъ заниматься литературой.
   Когда я полюбопытствовалъ спросить у молодого джентльмена, командированнаго для осмотра купаленъ, во сколько времени онъ полагаетъ исполнить возложенное на него порученіе, то онъ отвѣчалъ, что надѣется сдѣлать это въ три мѣсяца, послѣ чего проведетъ мѣсяцъ въ Парижѣ для приведенія въ систему своихъ наблюденій и затѣмъ мѣсяцъ гдѣ-нибудь на водахъ въ Германіи для написанія отчета и для поправленія желудка.
   -- Въ отчетѣ своемъ я разсмотрю устройство купаленъ, а равно и узаконенія, существующія въ Европѣ относительно подглядыванія за купающимися женщинами. Затѣмъ я привезу образчики купальныхъ костюмовъ, такъ-какъ имѣется въ виду и у насъ обязательно предложить женщинамъ купаться не иначе, какъ въ купальныхъ костюмахъ, потому что подглядываніе за купающимися дамами отнимаетъ у нашихъ агентовъ слишкомъ много времени отъ прямыхъ ихъ обязанностей... и, кромѣ того, представляетъ большой соблазнъ для общественной нравственности...
   Все это онъ проговорилъ совершенно серьезно, но подъ конецъ не выдержалъ и, хлопнувъ дружески меня по плечу, весело разсмѣялся и замѣтилъ:
   -- А признаться, милордъ, я дьявольски люблю заглядывать въ женскія купальни... Преинтересно!
   Вслѣдствіе различныхъ отпусковъ и командировокъ, различные здѣшніе offic'ы втеченіи лѣта представляютъ собою мѣста запустѣнія, куда хотя и собираются агенты, но собираются лѣниво, занимаясь болѣе всего нещаднымъ истребленіемъ папиросъ и разговорами, въ ожиданіи часа, когда, не нарушая совѣсти, можно юркнуть изъ offic'а и удрать либо на дачу, либо за городъ. Такимъ образомъ, просителю, имѣющему дѣло до какого-либо учрежденія, было-бы болѣе чѣмъ неблагоразумно разсчитывать лѣтомъ не только на быстрое теченіе дѣла, но даже и на возможность безпрепятственно повидаться съ кѣмъ-либо изъ агентовъ, исполняющихъ болѣе сложныя обязанности, чѣмъ обязанности клерка. Здѣшніе швейцары -- народъ, безъ сомнѣнія, остроумный -- на вопросы наивныхъ просителей о томъ, гдѣ найти то, или другое лицо, обыкновенно отвѣчаютъ неизмѣнной фразой, что, по случаю лѣтняго времени, такое-то лицо "и собаками не сыщешь", какъ-бы намекая этимъ отвѣтомъ, что просителю надо дѣйствительно имѣть собачье чутье, чтобы поймать чиновника въ теченіи утра. Обыкновенно опытные люди ищутъ нужныхъ имъ джентльменовъ вечеромъ въ одномъ изъ увеселительныхъ лѣтнихъ мѣстъ и, главнымъ образомъ, въ такъ-называемомъ "Семейномъ саду". Если ты, Дженни, по названію будешь судить объ этомъ мѣстѣ, то ты впадешь въ большое заблужденіе; въ этомъ саду процвѣтаютъ всѣ добродѣтели, которыми богаты вообще русскіе, за исключеніемъ семейныхъ...
   Въ настоящее время работаетъ множество комиссій по открытію злоупотребленій, обнаружившихся въ прошлую войну. По словамъ опытныхъ людей, едва-ли комиссіи эти въ состояніи, при всемъ своемъ желаніи, достигнуть благотворной цѣли.
   -- Наша страна, милордъ, такая страна, говорилъ мнѣ одинъ пожилой джентльменъ, служившій въ крымскую компанію въ интендантскомъ вѣдомствѣ,-- что комиссіи едва-ли приведутъ къ какому-либо результату, такъ-какъ комиссій не хватитъ для разслѣдованія всѣхъ дѣлъ. Съ другой стороны, вѣдь и въ комиссіяхъ будутъ тоже люди, а не ангелы, и, слѣдовательно, для надзора за этими комиссіями придется назначить еще комиссіи, такъ что въ концѣ-концовъ вся страна будетъ наполнена комиссіями, которыя будутъ стоить государству едва-ли не дороже, чѣмъ убытки, понесенные имъ отъ злоупотребленій. Разумѣется, нѣкоторые попадутъ подъ судъ и даже пострадаютъ, но такими козлами отпущенія будутъ агенты, изъ-за которыхъ едва-ли стоитъ подымать такую кутерьму. Повѣрьте опытному человѣку: и послѣ крымской войны были комиссіи, но въ концѣ-концовъ кляуза разрослась въ такую непроходимую чащу и прикосновенныхъ оказалось такъ много, что сочли за лучшее плюнуть и прекратить.
   Почтенный господинъ говорилъ объ этомъ съ такою увѣренностью и такъ скептически относился къ комиссіямъ вообще, что я позволилъ себѣ спросить его:
   -- Надѣюсь, сэръ, вы, напримѣръ, избѣгли прикосновенности?
   -- Напрасно вы понадѣялись, милордъ! отвѣчалъ онъ мнѣ не безъ скрытой ироніи.-- Я былъ привлеченъ сперва въ качествѣ обвиняемаго, но потомъ, когда не было достаточныхъ уликъ, я былъ оставленъ въ подозрѣніи и, какъ человѣкъ опытный, назначенъ былъ членомъ комиссіи, гдѣ снова былъ привлеченъ къ суду по доносу одного изъ обвиняемыхъ, показавшаго, что я будто вымогалъ у него значительныя суммы для того, чтобы освободить его отъ суда.
   -- Это, конечно, была клевета?
   -- Конечно, клевета, хотя и не совсѣмъ. Вымогалъ у него хотя и я, но я дѣйствовалъ по полномочію, и когда меня предали суду, то я, натурально, въ свою очередь, оговорилъ своего начальника, такъ что по поводу этого дѣла должны были назначить новую комиссію, и каково-же было мое удивленіе, представьте себѣ, милордъ, когда въ числѣ членовъ этой новой комиссіи, въ свою очередь, было то самое лицо, которое оговорило меня въ вымогательствѣ и послѣ того уже успѣло оправдаться, остаться въ подозрѣніи и быть назначеннымъ въ комиссію. Скоро, однакожь, и мы, въ свою очередь, поймали его въ вымогательствѣ, такъ что его опять отдали подъ судъ, а насъ, въ свою очередь, назначили въ комиссію, такъ-какъ нужны были чиновники для комиссіи {Сейчасъ видно преувеличеніе коварнаго сына Альбіона. Ничего подобнаго, какъ извѣстно, не было, кромѣ развѣ нѣкоторыхъ единичныхъ случаевъ, о которыхъ своевременно было сообщено въ "Русской старинѣ". Примѣч. переводчика.}.
   -- Но, однако, какъ посмотрю, это было довольно путанное дѣло, сэръ?
   -- Да, милордъ, это такое было дѣло, что разобрать, кто въ немъ былъ правъ, кто виноватъ, кто вымогалъ въ качествѣ обвиняемаго, кто вымогалъ въ качествѣ обвиняющаго, кто бралъ деньгами, а кто только "борзыми щенками", было внѣ человѣческой возможности и въ одинъ прекрасный день всѣ дѣла прекратили, предавъ все волѣ божіей. Такимъ образомъ, я то судился, то самъ судилъ другихъ въ теченіи десяти лѣтъ, и спросите меня, виноватъ-ли я или правъ, я ей-богу и самъ не знаю.
   -- Это нѣсколько странно, сэръ!..
   -- У насъ это не такъ странно, милордъ! Если спросите, пользовался ли я, я прямо отвѣчу: пользовался -- оттого у меня два дома на Казанской есть; но кто-же тогда не пользовался и отчего одинъ я оказался-бы виноватъ, когда у другихъ по три дома теперь есть, не считая еще имѣній въ юго-западномъ краѣ?..
   Какъ-бы въ подтвержденіе словъ этого джентльмена насчетъ путанности подобныхъ дѣлъ, корреспондентъ газеты "Голосъ" сообщаетъ изъ Одессы, что комиссія, назначенная для разслѣдованія преступленій по подрядамъ и поставкамъ, уже написала столько протоколовъ о злоупотребленіяхъ, что они могли-бы, по словамъ корреспондента, составить цѣлый томъ фантастическихъ легендъ какъ подрядчиковъ, такъ и господъ штабъ- и оберъ-офицеровъ интендантства.
   "И что это за грандіозное зрѣлище! патетически восклицаетъ русскій корреспондентъ.-- Вотъ полковникъ, у котораго бурный вѣтеръ размѣталъ 5,000 четвертей муки, а вмѣстѣ и 50,000 рублей у государства (цѣна была 10 рублей за четверть). Вотъ складъ 800,000 пудовъ сѣна въ такомъ пунктѣ, гдѣ его совсѣмъ не было нужно и откуда взято всего 10,000 пуд.; остальное испортилось. Вотъ, наконецъ, сухари, которые эксперты признали вредными даже для свиней, если-бъ и мѣшать ихъ на половину съ мукою. Послѣдніе экземпляры этихъ издѣлій конфискованы, девять дней назадъ, на пароходѣ, имѣвшемъ доставить ихъ въ нашу армію. Это издѣліе наслѣдниковъ сгорѣвшей сушильни-пекарни Посоховыхъ. Наконецъ, аферы чисто-интендантскія, безъ посредства компанейцевъ и поставщиковъ. Въ Румыніи поручено было самимъ властямъ печь хлѣбъ хозяйственнымъ образомъ и продовольствовать людей и лошадей -- и что же? Въ пятнадцати пунктахъ оказалось: хлѣбъ сырой и съ разною примѣсью въ мукѣ, овесъ едва выколосившійся (зеленый), вмѣсто спирта водка въ 38°. Но всего не перечесть въ краткомъ письмѣ. Благодаря предсѣдательству г. Левковича, дѣло идетъ безпристрастно и энергически, несмотря на ранги и капиталы подсудимыхъ. Привлечены самые сильные въ мірѣ поставокъ. Къ сожалѣнію, г. Левковичъ уѣзжаетъ заграницу для лѣченія, о чемъ всѣ жалѣютъ. Грустно было бы, еслибъ все это стушевалось и сошло на нѣтъ. У конторы Моньковскаго (взявшаго подрядъ Варшавскаго) по доставкѣ погонцевъ, задержаны два милліона рублей, въ виду начетовъ за неустойки, штрафы и невыданное жалованье служащимъ. Ожидаютъ, что на мѣсто г. Левковича будетъ г. Черкасовъ".
   Какъ велико число людей, уже теперь привлеченныхъ къ отвѣтственности, можешь судить по слѣдующей выпискѣ, сдѣланной мною изъ одесской газеты "Новороссійскій Телеграфъ". По словамъ названной газеты, 17 мая былъ привезенъ весьма интересный грузъ.
   "Грузъ, тщательно упакованный и опечатанный, принимали чиновники интендантства и слѣдственной комиссіи, высочайше утвержденной для разъясненія злоупотребленій въ нынѣшнюю войну и находящейся въ настоящее время въ Одессѣ, такъ что дѣла всѣхъ восьми подкомиссій въ другихъ районахъ злоупотребленій сносятся непосредственно съ нею, какъ подвѣдомственныя. Принимаемый грузъ состоялъ изъ вещественныхъ доказательствъ злоупотребленій. Это привезены цвѣточки изъ пятнадцати пунктовъ складовъ запасовъ въ Румыніи. Извѣстно, что между интендантствомъ и компаніей продовольствія произошла нѣкотораго рода конкуренція; захотѣлось продовольствовать и интендантству самому непосредственно. Назначены были нѣкоторые пункты для складовъ, другіе для печенія хлѣбовъ (солдатами подъ распоряженіемъ штабъ-офицера) и т. п. И вотъ произведенія этихъ-то господъ принимаемы были комиссіей. Печальный грузъ состоялъ изъ овса зеленѣе сушенаго горошка, хлѣба совершенно сырого, такого, о которомъ не можетъ составить себѣ понятія невидавшій его; сухарей на половину съ землею (буквально), муки съ десятью процентами рожковъ (спорынья), спирта въ 35° крѣпости и т. п. Хорошо было бы образцы эти держать въ банкахъ для нагляднаго воспоминанія. Впрочемъ, и въ банкѣ теперь держать опасно -- украдутъ. Всѣхъ привлеченныхъ къ дѣламъ пока до 300 человѣкъ, изъ которыхъ до 40 полковниковъ и другихъ подходящихъ чиновъ".
   Изъ сообщенія русской газеты ты видишь, что едва успѣла окончиться война, войска еще не успѣли вернуться, какъ уже работаетъ одна комиссія и восемь подкомиссій, находящихся въ другихъ "районахъ злоупотребленій", при чемъ, какъ сообщаетъ русская газета, "всѣхъ привлеченныхъ къ дѣлу пока до 300 человѣкъ". И это только "пока", т. е. пока работаетъ восемь подкомиссій въ восьми "районахъ злоупотребленій". Но если такихъ районовъ окажется столько, сколько мѣстъ проходили русскія войска, то какое количество комиссій и подкомиссій предстоитъ еще открыть, а равно какое количество должно быть привлечено къ дѣламъ, если пока уже привлечено 300 человѣкъ,-- объ этомъ, Дженни, легко догадаться по началу...
   Я недавно гдѣ-то прочелъ, будто русскій императоръ Александръ I однажды съ горестью сказалъ:
   -- Я увѣренъ, что у меня украли бы цѣлый флотъ, если бы нашли мѣсто, гдѣ его спрятать!
   Изъ этихъ словъ, сказанныхъ самимъ монархомъ, ты можешь, Дженни, судить, каковы у русскихъ историческіе прецеденты въ этомъ направленіи. И надо правду сказать, что послѣ прочтенія даже тѣхъ фактовъ, которые являются въ русской печати въ настоящее время, нельзя не отдать справедливости русскимъ, что въ дѣлѣ путаницы и какой-то отваги при ограбленіи казны они превзошли рѣшительно другія націи. Въ числѣ разныхъ комиссій есть, разумѣется, и комиссія по повѣркѣ счетовъ товарищества по продовольствію. По словамъ барона Икскуля, напечатавшаго въ 136 нумерѣ "Голоса" корреспонденцію изъ Бухареста, "при обзорѣ квитанцій, переданныхъ комиссіи, она была поражена тѣми лоскутками бумаги, безъ печатей, безъ требованія войскъ, нигдѣ незаписанныхъ въ отчетныхъ листахъ, многіе безъ подписей, иные безъ указанія части войскъ, а между тѣмъ по этимъ-то документамъ деньги были выданы авансомъ въ большихъ размѣрахъ, говорятъ до 60,000,000 рублей!"
   По поводу дѣйствій мистера Варшавскаго тоже, какъ говорятъ, назначена комиссія. Мистеръ Варшавскій -- это тотъ самый знаменитый господинъ, который, снабжая подводами русскую армію, заключилъ, при помощи адвоката Серебряннаго, весьма двусмысленный контрактъ съ погонцами, благодаря которому могъ не только обсчитывать этихъ господъ, но довелъ ихъ до такого бѣдственнаго положенія, что они умирали съ голоду и печальная одиссея ихъ стала извѣстна во всей Европѣ. Этотъ русскій дѣлецъ еще до дѣятельности своей во время войны былъ извѣстенъ, какъ строитель желѣзныхъ дорогъ, отличившійся въ Смоленской губерніи до того, что даже русскіе крестьяне рѣшились послать депутацію въ Петербургъ съ жалобой на черезчуръ разорительный образъ дѣйствій названнаго джентльмена.
   По вычисленіямъ русскихъ газетъ, мистеръ Варшавскій получилъ чистаго дохода около семи съ половиною милліоновъ только въ семь контрактныхъ мѣсяцевъ, при чемъ, по такимъ-же исчисленіямъ, извѣстный русскій адвокатъ Серебрянный, посвятившій свою юридическую опытность на пользу мистера Варшавскаго, за составленіе только контракта съ погонцами, получилъ 10,000 рублей, а такъ-какъ въ этомъ контрактѣ всего 200 строкъ, то, слѣдовательно, по 50 рублей за строчку. Изъ этого образчика гонорара, получаемаго мистеромъ Серебряннымъ, ты можешь судить, насколько Варшавскій умѣетъ оцѣнивать труды такихъ господъ. Кромѣ названнаго адвоката, при мистерѣ Варшавскомъ служитъ довольно значительное число агентовъ изъ русскихъ джентльменовъ хорошихъ фамилій.
   Несмотря на назначенную комиссію, мистеръ Варшавскій, разумѣется, не особенно смущается, такъ-какъ это человѣкъ весьма опытный и недаромъ пользующійся совѣтами опытнаго адвоката. Онъ не только не смущается, но еще, какъ пишутъ въ газетахъ, имѣетъ намѣреніе взять подрядъ на продовольствіе арміи, разсчитывая при помощи адвоката Серебряннаго написать такой контрактъ, благодаря которому можно будетъ съ такимъ-же успѣхомъ изморивать армію, какъ онъ изморивалъ погонцевъ. Но такъ-какъ получить подрядъ на свое имя, вслѣдствіе громадной европейской популярности, пріобрѣтенной имъ, благодаря одиссеѣ погонцевъ, мистеръ Варшавскій не могъ, то дѣло это было устроено черезъ подставное лицо, т. е. Варшавскій хотѣлъ получить подрядъ подъ чужимъ именемъ. Для сей цѣли былъ выставленъ мистеръ Изенбекъ, молодой еще человѣкъ, бывшій морякъ, потомъ адъютантъ генералъ-губернатора Восточной Сибири, затѣмъ, по выходѣ въ отставку, распорядитель амурской пароходной компаніи и, наконецъ, когда названная компанія была разорена, снова появившійся на свѣтъ божій въ качествѣ второстепеннаго подрядчика и, наконецъ, въ качествѣ кандидата на званіе генеральнаго поставщика по продовольствію арміи. Но кандидатура этого молодого джентльмена на званіе милліонера, по словамъ телеграммы, потерпѣла фіаско и, какъ слышно, до сихъ поръ еще не рѣшено, какимъ способомъ продовольствовать армію, такъ-какъ всѣ испробованные до сихъ поръ способы оказались одинаково неудовлетворительными и, какъ видишь, повели къ назначенію комиссій и подкомиссій.
   Обобщая всѣ эти любопытные факты русской общественной жизни, невольно приходишь къ заключенію, что въ этомъ подрядномъ хаосѣ, въ которомъ, частью при помощи юридической науки, а частью при помощи одной науки жизни и хорошо знакомаго русскимъ людямъ правила: "не зѣвать, гдѣ можно", одинаково успѣшно обираются и люди, и скоты,-- рѣшительно чортъ ногу сломитъ. Мнѣ кажется, что нашъ знаменитый процессъ Тичборна явится игрушкой передъ процессомъ, еслибы таковой явился на свѣтъ божій, хотя-бы по одному дѣлу о Варшавскомъ.
   А сколько такихъ дѣлъ и сколько, слѣдовательно, можетъ быть процессовъ,-- объ этомъ нечего, кажется, и повторять, но я сомнѣваюсь, чтобы всѣ эти дѣла раскрылись во всей своей полнотѣ, по крайней мѣрѣ, при жизни современниковъ. Русскіе, вслѣдствіе условій общественной жизни, наклонны къ скромности и часто знакомятся съ нѣкоторыми общественными явленіями болѣе подробно изъ устныхъ легендъ, а не другимъ способомъ.
   Я не стану приводить тебѣ болѣе фактовъ, хотя ими полны корреспонденціи русскихъ газетъ. Замѣчу тебѣ только, что еще мистеръ Чичиковъ, герой геніальнаго творенія русскаго писателя Гоголя, замѣтилъ, что если-бы ему дать кормить казеннаго воробья, то онъ, мистеръ Чичиковъ, составилъ-бы себѣ состояніе. Если одинъ казенный воробей можетъ доставить состояніе, то что можетъ доставить армія въ пятьсотъ тысячъ не воробьевъ, а солдатъ!?..
   Русская пресса съ весьма похвальнымъ рвеніемъ изобличаетъ всѣхъ этихъ Когановъ, Грегеровъ, Горвицевъ и Варшавскихъ... Гораздо рѣже упоминается имя желѣзнодорожнаго мистера Полякова. Ему достается меньше. Названный джентльменъ умѣетъ обдѣлывать дѣла чисто и подъ шумокъ. Такъ, подъ шумокъ, онъ построилъ "хозяйственную" желѣзную дорогу изъ Бендеръ въ Галацъ, которую никакъ не хотѣло принимать общество одесской желѣзной дороги; подъ шумокъ онъ былъ одно время въ компаніи съ мистеромъ Варшавскимъ, при чемъ одинъ мистеръ Варшавскій принималъ на себя стрѣлы обличенія, а мистеръ Поляковъ оставался въ сторонѣ. Но за то послѣдній умѣетъ производить надлежащую помпу, когда онъ дѣлаетъ пожертвованія. Немедленно печатаются о томъ телеграммы и многіе, такимъ образомъ, помнятъ того добродѣтельнаго мистера Полякова, который пожертвовалъ суммы на классическую гимназію, принесъ въ даръ паровую баржу на Дунаѣ и недавно дачу на берегу Дона для мореходной школы, забывая того недобродѣтельнаго желѣзнодорожника, который построилъ страшно дорогія и отвратительныя желѣзныя дороги и обсчитывалъ рабочихъ такъ-же чисто, какъ и мистеръ Варшавскій. Но мистеръ Поляковъ, какъ видно, человѣкъ остроумный. Онъ умѣетъ во-время сѣять, чтобы лучше пожать, и не далѣе, какъ на-дняхъ, одинъ старый джентльменъ говорилъ мнѣ слѣдующее:
   -- Я всегда боюсь, когда читаю, что Поляковъ дѣлаетъ пожертвованіе, такъ-какъ обыкновенно послѣ такого пожертвованія мнѣ кажется, что онъ замышляетъ какую-нибудь каверзу, которая можетъ стоить государству очень дорого. Такимъ образомъ, онъ не только вернетъ свое пожертвованіе обратно, но и получитъ такой процентъ, отъ котораго государственное казначейство только охнетъ.
   Подобная система пожертвованій въ Россіи практикуется также недурно, какъ и въ Европѣ. Гдѣ не всегда бываетъ возможно предложить пай или, какъ выражался докторъ Струсбергъ, "провизію", тогда русскіе дѣльцы прибѣгаютъ къ пожертвованіямъ и иногда эта ловкая штука имъ удается. Такъ мнѣ показывали въ Петербургѣ одного барина, который пожертвовалъ въ пользу одного благотворительнаго учрежденія десять тысячъ рублей и когда за это его назначили попечителемъ, то онъ не замедлилъ украсть изъ кассы около пятидесяти тысячъ, при чемъ хвалился, что въ короткое сравнительно время на десять тысячъ нажилъ сорокъ.
   Возвращаясь къ нападкамъ русской печати на вышеназванныхъ лицъ, я долженъ тебѣ замѣтить, Дженни, что эти нападки хотя и бываютъ подчасъ рѣзки, но имѣютъ по большей части слишкомъ исключительный характеръ. Читая всѣ изобличенія, которыми награждаютъ членовъ этой громадной семьи русскихъ прежектеровъ и подрядчиковъ, ты очень рѣдко замѣтишь общую связь между явленіемъ такихъ махровыхъ розъ на русской почвѣ и условіями, допускающими и поощряющими произрастаніе такихъ махровыхъ розъ. Чаще всего эти изобличенія пишутся такъ, что будто всѣ злоупотребленія происходятъ только по винѣ названныхъ дѣльцовъ и что если-бы, напримѣръ, вмѣсто Варшавскаго былъ другой, то все-бы пошло, какъ по маслу. Такимъ образомъ, приписывая "злодѣйству" нѣсколькихъ подрядчиковъ (и напирая особенно на еврейскую ихъ національность) изморъ русскихъ солдатъ, многіе русскіе обличители, вѣроятно, поступаютъ такимъ образомъ единственно изъ скромности, такъ-какъ иначе пришлось-бы подозрѣвать ихъ въ весьма большой глупости. Нѣтъ сомнѣнія, разумѣется, что индивидуальность того или другого подрядчика имѣетъ болѣе или менѣе вліянія, но, кажется, и маленькій мальчикъ можетъ хорошо понять, что едва-ли дѣло только въ перестановкѣ буквъ, изображающихъ того или другого подрядчика. Нападки и изобличенія, которымъ подвергались гг. Коганъ, Грегеръ и Горвицъ, вызвали въ свое время подробный отвѣтъ съ ихъ стороны, но это былъ такой дѣтскій отвѣтъ, что ему, очевидно, никто не повѣрилъ. Такъ, эти почтенные джентльмены вмѣсто фактическихъ данныхъ приводили въ оправданіе заявленія о своемъ патріотизмѣ, при чемъ заявляли, что подрядъ имъ не только не принесъ ни фартинга дохода, но что, напротивъ, они сами лишились послѣдняго фартинга и должны были сѣсть на пароходъ и возвратиться въ Россію въ одномъ нижнемъ платьѣ, такъ-какъ все верхнее платье было ими отдано на пользу русскаго побѣдоноснаго войска. Въ заключеніе они даже настаивали на благодарности потомства и чуть-ли не требовали постановки себѣ еще при жизни памятника въ одномъ изъ городовъ въ Болгаріи.
   Подобная наглость или наивность (назови, какъ хочешь), конечно, никого не могла убѣдить, и описаніе ихъ подвиговъ, сдѣланное ими самими, доставило только случай читателямъ лишній разъ посмѣяться.
   Мистеръ Варшавскій, тотъ поступилъ умнѣе. Онъ, по крайней мѣрѣ, не требовалъ себѣ памятника, а упорно молчалъ и до сихъ поръ молчитъ на всѣ изобличенія, печатаемыя про него въ газетахъ. Правда, мистеръ Варшавскій очень недоволенъ русскими литераторами и, по словамъ одного изъ иностранныхъ журналистовъ, приведеннымъ въ газетѣ "Новое Время", "почти каждый день повторяетъ разъ восемь или десять, что за всю русскую печать онъ не далъ-бы ни гроша", но съ публичными объясненіями все-таки еще не выступалъ. Его вѣрный другъ и сообщникъ maître Серебрянный тоже помалчиваетъ, и это тѣмъ болѣе странно, что мистеръ Серебрянный, какъ кажется, умѣетъ весьма недурно излагать свои мысли на бумагѣ и, слѣдовательно, могъ-бы помочь въ этомъ своему помощнику по ограбленію погонцевъ и сотруднику по наживѣ...
   Мнѣ кажется, что вмѣсто того, чтобы требовать себѣ памятника, эти джентльмены могли-бы напечатать, если-бъ имѣли то-же мужество откровенности, которое они выказываютъ въ остальныхъ дѣлахъ, открытое письмо, которое, если и не сдѣлало-бы названныхъ джентльменовъ болѣе почтенными, то, по крайней мѣрѣ, показало-бы, что все совершаемое ими принадлежитъ къ такой категоріи дѣлъ, которая считается не только ими самими, не только нѣкоторыми общественными учрежденіями, но и большинствомъ интеллигенціи непротивною существующимъ условіямъ общественныхъ отношеній, и, слѣдовательно, нечего пенять на зеркало, если рожа крива, какъ говорятъ русскіе.
   Однако, пора кончить.
  

Письмо двѣнадцатое.

Дорогая Дженни!

   Я тебѣ въ письмахъ нерѣдко говорилъ о русскихъ газетахъ. Чтобы полнѣе познакомить тебя съ ними, посылаю тебѣ краткое извлеченіе цѣлаго нумера одной изъ здѣшнихъ газетъ. По одному нумеру ты можешь судить болѣе или менѣе о характерѣ большинства русскихѣ газетъ.

"АНТИМОНІЯ".
ГАЗЕТА ПОЛИТИЧЕСКАЯ И ЛИТЕРАТУРНАЯ.
Цѣна ей 17 рублей.

  
   С.-Петербургъ, 15 іюня 1878 г.
   Вчера мы говорили, что для русскаго чувства будетъ прискорбно, если конгрессъ допуститъ турокъ занять горные проходы въ Балканахъ. Оказывается, что это уже рѣшенный фактъ...
   Западная Европа должна, однако, знать, что смиреніе русскаго народа имѣетъ свои предѣлы. Именно въ видахъ сохраненія русскаго мира необходимо, чтобы всѣ члены конгресса знали, гдѣ кончается уступчивость и начинается непреклонная сила. Необходимо поставить Европѣ на видъ, что никогда ей не удастся ни принизить Россіи, ни оскорбить безнаказаннымъ образомъ чувство чести нашего народа.
   Нашъ народъ не богатъ имуществомъ, но богатъ духомъ, и стоитъ только сказать "впередъ!" и онъ съ восторгомъ ринется, хотя-бы противъ всей Европы. Европа помни это. Пусть коварный Биконсфильдъ и двуличный Андраши не гордятся своимъ временнымъ успѣхомъ. Да и еще вопросъ: кто одержалъ успѣхъ -- они или мы?
  
   С.-Петербургъ, 15 іюня 1878 года.
   На-дняхъ мы имѣли случай замѣтить о прискорбномъ недоразумѣніи, бывшемъ въ одномъ изъ городовъ нашего отечества. Тамъ городовой дозволилъ себѣ обратиться съ однимъ изъ обывателей не въ той формѣ, которая предписывается закономъ. Конечно, на основаніи этого факта мы не позволимъ себѣ дѣлать обобщенія, но не можемъ и не указать на то, что такіе факты крайне прискорбны и могутъ тревожить общество. Мы очень хорошо понимаетъ, что высшее начальство одушевлено самыми благими намѣреніями и не жалѣетъ ни трудовъ, ни силъ, ни здоровья при исполненіи самыхъ сложныхъ и трудныхъ обязанностей. Скажемъ даже больше, не боясь нисколько, что насъ заподозрятъ въ пристрастіи. Трудно найти болѣе гуманное и снисходительное начальство, но не мѣшало-бы и низшимъ агентамъ проникнуться тѣми-же чувствами, которыми проникнуты наши многоуважаемые распорядители.
  

О податной реформѣ.

   Мы не разъ повторяли, что весьма желательна податная реформа. Позволимъ себѣ повторить это еще разъ.
  

Хроника.

   -- Вчера въ Петербургъ пріѣхали наши извѣстные герои прошлой войны (я не перевожу именъ, такъ-какъ русскія имена чертовски трудны). Хвала вамъ, герои! Честь и слава! "Ура" и "ура!"
   -- Мы слышали, что на-дняхъ изъ кассы такого-то общества украдена большая сумма. Похищеніе, совершено было такъ ловко, что виновнику хотятъ дать награду.
   -- Насъ извѣщаютъ, что въ административныхъ сферахъ подвергается серьезному обсужденію вопросъ объ изысканіи средствъ къ правильному поступленію недоимокъ.
   -- Мы слышали, что одна изъ кассъ разграблена, при чемъ кассиръ оставилъ записку, въ которой просилъ не винить въ этомъ дѣлѣ никого, кромѣ его, кассира.
   -- На-дняхъ одинъ гимназистъ, получивши на экзаменѣ двойку, бросился въ Фонтанку, но, благодаря энергіи околодочнаго, былъ вытащенъ изъ виды.
   -- Въ тотъ-же день въ пустомъ сараѣ усмотрѣнъ повѣсившимся человѣкъ, оказавшійся по разслѣдованію крестьяниномъ. Причины самоубійства неизвѣстны; предполагаютъ, что покойный страдалъ меланхоліей.
  

Внутреннія извѣстія.

   -- Изъ Твери намъ пишутъ, что урожаи въ губерніи неблагопріятны. Пожары опустошили нѣсколько деревень, а вообще все благополучно.
   -- Намъ пишутъ изъ Ардатова, что нѣсколько деревень сгорѣло до тла.
   -- Изъ Кромъ извѣщаютъ, что волки съѣли нѣсколько крестьянскихъ семействъ, послѣ чего отправились въ гости къ исправнику, но, благодаря принятымъ мѣрамъ, были прогнаны.
   -- Изъ Фатежа сообщаютъ, что мѣстному корреспонденту переломали ребра въ присутствіи большого стеченія публики. Полицейскій, несмотря на желаніе, не могъ оказать помощи, такъ какъ самъ ходитъ съ подвязанной рукой, которую повредилъ себѣ при исполненіи служебныхъ обязанностей.
   -- Изъ Волоколамска сообщаютъ, что тамъ недавно судился бывшій становой приставъ, обвинявшійся въ растратѣ земскихъ суммъ. Присяжные оправдали подсудимаго, такъ какъ на судѣ выяснилось, что исправникъ, получая разъѣздныя деньги, не выдавалъ ихъ становымъ, земство же задерживало жалованье сотскимъ, и становой по необходимости долженъ былъ дѣлать позанмствованіе. Растрачены были 904 рубля, исправникъ же присвоилъ себѣ 504 рубля, слѣдуемые становому. Исправникъ переведенъ въ другой уѣздъ.
   -- Изъ Харькова. У насъ въ теченіи недѣли было три драки, четыре растраты и пять кражъ изъ общественныхъ учрежденій. Впрочемъ, все благополучно. Пожертвованія на добровольный флотъ идутъ успѣшно.
   -- Изъ Чебоксаръ. Одинъ изъ обывателей получилъ серьезныя поврежденія, такъ какъ отказался пожертвовать на добровольный флотъ. Всѣ возмущены его отказомъ.
   -- Изъ Волоколамска. Пьемъ за здоровье отъѣзжающаго исправника. Рѣшили поставить ему памятникъ.
   -- Изъ Дорогобужа. Пьемъ за здоровье вновь назначеннаго исправника. Прелестный человѣкъ, а рука... рука... одинъ кулакъ въ обхватѣ будетъ до 3 вершковъ.
   -- Изъ Егорьевска. У насъ въ Егорьевскѣ вотъ уже 3 недѣли, какъ появилась чума; пало рогатаго скота головъ 70. Городская управа обратилась въ полицію за содѣйствіемъ къ прекращенію эпизоотіи, а полиція съ запросомъ къ городовому врачу, не можетъ ли онъ своимъ знаніемъ и искусствомъ помочь бѣдѣ? Врачъ отвѣтилъ, что онъ не знаетъ ни болѣзни, ни ея лѣченія. Этотъ простодушно-откровенный отвѣтъ эскулапа полиція переслала въ городскую управу. Управа, видя свое жалкое положеніе, въ собраніи постановила обратиться къ Богу и назначила на 23 число молебенъ съ крестнымъ ходомъ, а покамѣстъ воспретила выгонять скотъ, у кого остался, въ поле.
  

Фельетонъ.

   Мои почтенные собратья въ послѣднее время подняли противъ меня недостойную ругань. Мало того, что они обвиняютъ меня въ недостаткѣ либерализма и патріотизма (я-ли не патріотъ!), но, кромѣ того, они позволяютъ себѣ клевету и ругань сапожниковъ. Я не стану брать примѣра съ моихъ почтенныхъ собратьевъ и не унижу своей газеты, наполняя ее грязью бездоказательной брани. Замѣчу только, что г. X., позволившему сказать, что я "поджавшая хвостъ дворняшка", не слѣдовало бы забывать, что онъ мерзавецъ, тайно содержавшій притонъ краденыхъ вещей и два раза судившійся за уголовныя преступленія. Что же касается почтеннаго г. Z, то развѣ не онъ въ своей гнусной газетѣ писалъ всякую пакость и развѣ не онъ имѣетъ репутацію мошенника...
   Нѣтъ, господа, съ словомъ надо обращаться осторожно. Вы говорите, что я ради розничной продажи готовъ ходить на головѣ передъ публикой... Докажите-ка правду этихъ словъ... Вся ваша брань, негодяи вы этакіе, не болѣе, какъ зависть отъ успѣха моей газеты. Да! Она имѣетъ успѣхъ, потому что я патріотъ и потому, что извѣстія у меня свѣжія, а ваши извѣстія стары и вонючи, какъ тухлыя яйца...
   Я не стану болѣе утомлять читателя... Дѣло говоритъ само за себя. Замѣчу только, что недостойно браниться такъ, какъ бранятся мои противники, и я не отвѣчаю имъ тѣмъ же языкомъ изъ уваженія къ моимъ читателямъ...
   Затѣмъ перехожу къ явленіямъ текущей жизни и т. д.

-----

   Не правда ли, Дженни, русскіе литераторы ругаются "чисто"? Это здѣсь называется полемикой.
   Будь здорова.
  
   Письмо тринадцатое.

Дорогая Дженни!

   Изъ всѣхъ посланныхъ къ тебѣ, со времени моего пребыванія въ Россіи, писемъ (если только ты всѣ ихъ получила) ты, Дженни, смѣю надѣяться, могла убѣдиться, сколь ошибочно судятъ о Россіи и русскихъ у насъ въ Англіи,-- въ томъ числѣ и самъ лордъ "Викки",-- считая русскихъ полуварварами и приписывая общественной ихъ жизни ту одностороннюю исключительность, которая способна напугать не только взрослаго джентльмена, но даже и мало-мальски смышленаго англійскаго ребенка.
   Съ одной стороны, политическая зависть изъ-за преобладанія на Востокѣ, съ другой -- малое и поверхностное знакомство съ этой страной,-- вотъ что, по моему мнѣнію, составляетъ истинную причину такихъ ложныхъ сужденій о Россіи и русскихъ, благодаря чему не только наши уличные Джиммы, но даже и болѣе образованные англичане до сихъ поръ вѣрятъ разнымъ небылицамъ, распускаемымъ насчетъ русскихъ, вродѣ такихъ, напримѣръ, что будто бы волки и медвѣди, не стѣсняясь полисменовъ и не боясь даже частныхъ приставовъ, разгуливаютъ по улицамъ русскихъ городовъ (особенно провинціальныхъ) такъ же свободно, какъ наши лэди по Гайдъ-Парку; что будто бы здѣсь на гастрономическихъ обѣдахъ, для лучшаго сваренія желудка, къ десерту подаютъ непослушныхъ маленькихъ дѣтей, пытающихся узнать, отчего земля кругла; что будто бы русскія лэди ходятъ по улицамъ не иначе, какъ съ провожатыми и съ паспортомъ въ карманѣ (во избѣжаніе оскорбительнаго для чести ихъ недоразумѣнія), а въ случаяхъ загородныхъ экскурсій, при поѣздкахъ на охоту или на рыбную ловлю, окружаютъ себя достаточнымъ эскортомъ на случай нападенія; что будто бы въ этой странѣ безъ "благодарности" нельзя ни родиться, ни умереть, не говоря уже о прочихъ актахъ человѣческой трагикомедіи; что будто бы никто другой, какъ русскіе, выдумали присказку о томъ, что законъ писанъ для дураковъ, а для умныхъ людей не написанъ, и что, слѣдовательно, для дураковъ лишь обязательно жить по закону, а умные могутъ обходиться своими средствами; что будто бы... Я впрочемъ, не стану продолжать перечисленія всѣхъ подобныхъ небылицъ, такъ какъ для такого занятія потребовалось бы очень много бумаги, а еще болѣе времени.
   Едва ли стоитъ снова повторять тебѣ, дорогая Дженни, что подобныя сужденія -- ни болѣе, ни менѣе, какъ ходячія сказки, имѣвшія, быть можетъ, долю правдоподобія въ очень отдаленныя времена, этакъ, пожалуй, въ царствованіе Ивана Грознаго, и съ тѣхъ временъ попавшія въ обращеніе по Европѣ, но нельзя же забывать, что съ того времени, какъ грозный царь выметалъ русскую землю, утекло много воды и что съ тѣхъ поръ прогрессъ сдѣлалъ въ Россіи грандіозные успѣхи по всѣмъ отраслямъ цивилизаціи.
   Хотя я и рискую заслужить обвиненіе въ руссофильствѣ со стороны твоего кузена Додди (кстати, какъ его здоровье?), тѣмъ не менѣе я по чести обязанъ заявить, что чѣмъ ближе я знакомлюсь съ этой гостепріимной страной и ея обитателями, тѣмъ болѣе я проникаюсь самымъ искреннимъ сочувствіемъ къ ея патріархальнымъ нравамъ и той безхитростности и простотѣ отношеній, которыя въ Европѣ, пожалуй, остались лишь однимъ пріятнымъ воспоминаніемъ. Прелесть наивной откровенности, свойственная молодымъ націямъ, также какъ и молодымъ дѣвушкамъ, сказывается здѣсь рѣшительново всемъ, начиная съ клоповъ въ гостиницахъ (у русскихъ, Дженни, клопъ, какъ у египтянъ собака, считается священнымъ животнымъ) и кончая передовыми статьями наиболѣе читаемыхъ здѣсь газетъ. Прочитывая, какъ нѣкоторыя изъ нихъ при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ убѣждаютъ своихъ читателей сѣчь самихъ себя по два раза въ день (а кому мало двухъ разъ, то и по три), я прежде думалъ, что въ такихъ совѣтахъ есть какой-нибудь скрытый намекъ или, по крайней мѣрѣ, какой-нибудь расчетъ, изъ-за котораго человѣкъ часто готовъ публично называть себя именами, несвойственными порядочному джентльмену, но, познакомившисьсъ характеромъ русской прессы, я убѣдился, что эти совѣты не заключаютъ въ себѣ никакого намека и дѣлаются безъ всякаго расчета, отъ полноты чувствъ и откровенности и отъ привычки исправлять недостатки свои по простотѣ, безъ особенныхъ околичностей... Такая первобытная, можно сказать, чистота нравовъ не можетъ не привлечь къ себѣ въ концѣ-концовъ такого скромнаго человѣка, какимъ считаетъ себя твой другъ и мужъ, не мудрствующій лукаво и не имѣющій претензій занять мѣсто лорда Биконсфильда.
   Да, дорогая моя Дженни, въ то самое время, когда въ другихъ странахъ общественныя отношенія отличаются необычайной сложностью и, можно даже сказать, запутанностью, заставляющею многихъ нервныхъ людей смотрѣть съ особой нѣжностью на гвоздь, на которомъ можно повѣситься, здѣсь, въ этой молодой, могучей странѣ, напротивъ, общественныя отношенія патріархально просты, такъ что, право, дѣйствуютъ освѣжительно на иностранца, перенося его въ какой-то первобытный эдемъ, гдѣ люди живутъ, не думая о завтрашнемъ днѣ, не утруждая себя никакими сомнѣніями, не анализируя ни прошедшаго, ни настоящаго, не удивляясь ни недородамъ, ни пожарамъ, ни наводненіямъ, ни покражамъ, ни растратамъ, однимъ словомъ -- ничему...
   Сколько разъ я ни обращался за разъясненіями о томъ или другомъ явленіи къ моимъ русскимъ друзьямъ, я неизмѣнно слышалъ почти всегда одно и то же начало:
   "У насъ это, милордъ, очень просто".
   И затѣмъ уже шло самое разъясненіе, дѣйствительно свидѣтельствовавшее о крайней простотѣ всѣхъ отправленій общественной жизни.
   Я ни разу ни отъ одного изъ русскихъ не слышалъ о какихъ-либо трудностяхъ на какой-либо изъ отраслей общественной дѣятельности.
   Приходилось ли бесѣдовать съ торговыми людьми, я получалъ такой отвѣтъ:
   -- У насъ это, милордъ, очень просто... Забаловался молодецъ или сталъ бунтовать -- мы его въ шею.
   -- Что вы называете "бунтовать"?
   -- Очень просто, что. Если онъ пищей недоволенъ или расчетомъ. Это значитъ бунтовать и за это его въ шею.
   -- То-есть, какъ это въ шею? Алегорически?
   -- Нѣтъ-съ... Такъ-таки просто безъ всякой алегоріи и даже безъ расчета.
   -- А если онъ станетъ жаловаться?
   -- Да вѣдь у насъ на этотъ счетъ очень просто. Мы на словахъ, по чести... У него никакого документа.
   Разговоришься ли съ какимъ-нибудь дѣльцомъ и выразишь удивленіе на счетъ частыхъ недочетовъ въ кассахъ, то непремѣнно снова тотъ же добродушный отвѣтъ:
   -- У насъ насчетъ кассъ очень просто... Взялъ, сколько надо, и маршъ за-границу.
   Наконецъ, ѣдешь ли ты въ вагонѣ желѣзной дороги или бываешь въ общественныхъ собраніяхъ, ты непремѣнно услышишь, примѣрно, такой разговоръ:
   -- И что же съ нимъ сдѣлали?..
   -- Очень просто что... За шиворотъ да и въ кутузку.
   -- А если онъ не виноватъ?
   -- А не виноватъ -- выпустятъ... Это очень просто.
   Что же касается простоты по отношенію къ дѣйствіямъ подрядчиковъ, то эта простота вошла даже въ поговорку.
   На-дняхъ, отправившись на званый обѣдъ къ одному изъ здѣшнихъ банкировъ, я встрѣтилъ въ одномъ изъ переулковъ, близъ трактира, черезчуръ выпившаго джентльмена, который, послѣ тщетныхъ усилій удержаться на ногахъ, принужденъ былъ опуститься на четвереньки и такимъ способомъ продолжать свой путь. Увидавши такое зрѣлище, дворникъ дома, въ которомъ помѣщался трактиръ, взглянулъ на костюмъ пьянаго джентльмена (костюмъ былъ весьма подержанный) и, недолго размышляя, далъ ему добраго подзатыльника, натурально съ благимъ намѣреніемъ протрезвить своего соотечественника. Но такъ какъ отъ подобнаго привѣтствія пьяный джентльменъ только замычалъ, но прійти въ себя все-таки не могъ, то дворникъ побѣжалъ за близъ стоявшимъ полисменомъ. Полисменъ не замедлилъ явиться и первымъ дѣломъ снова повторилъ опытъ, уже произведенный дворникомъ, но испытавъ такую же неудачу, сталъ производить надъ пьянымъ джентльменомъ новый опытъ, а именно сталъ трясти его за плечи съ такой энергіей, что пьяный джентльменъ замычалъ, словно теленокъ. Опытъ этотъ здѣсь носитъ спеціальное названіе "встряски".
   Испугавшись послѣдствій подобной "встряски", производимой -- въ чемъ я ни мало не сомнѣваюсь -- съ самыми благими намѣреніями, я подошелъ къ мѣсту происшествія и замѣтилъ:
   -- Господинъ полисменъ, что вы дѣлаете! Такая операція можетъ принести вредъ вашему соотечественнику!
   Полисменъ оставилъ свои опыты, окинулъ меня испытующимъ взглядомъ и проговорилъ:
   -- Очень просто. Человѣка вытрезвить нужно!
   Затѣмъ, находясь въ нѣкоторомъ затрудненіи относительно дальнѣйшаго образа дѣйствій и какъ бы стѣсняясь моимъ присутствіемъ, онъ вдругъ принялъ грозный видъ и проговорилъ:
   -- А вы, господинъ, идите своей дорогой. Это не ваше дѣло.
   -- Однако...
   -- Однако, не угодно ли вамъ пожаловать въ участокъ? вдругъ выпалилъ онъ, приходя въ служебный азартъ и приступая ко мнѣ.
   -- Вы бы прежде пьянаго джентльмена убрали!
   -- Это не ваше дѣло. А не угодно ли въ участокъ? Тамъ разберутъ. Вы, господинъ, оскорбляете полицію. Вы кто такіе будете?
   Признаюсь, Дженни, я малодушно струсилъ, хотя и не обнаружилъ своего волненія. Хотя я и зналъ, что дѣло могло разъясниться, но перспектива участка и, пожалуй, еще разбирательство у мирового судьи, при незнаніи мною русскихъ законовъ, не представляли для меня большой занимательности. Видя, что время идетъ и я могу опоздать къ обѣду, а почтенный полисменъ не изъявляетъ намѣренія оставить меня въ покоѣ, я рѣшился прибѣгнуть къ весьма простому пріему, часто здѣсь употребляемому. Пріосанившись и принявъ грозный видъ, я вдругъ, въ свою очередь, крикнулъ полисмену:
   -- Мерзавецъ! Каналья! (Это, Дженни, одни изъ самыхъ употребительныхъ существительныхъ на улицахъ). Знаешь ли ты, съ кѣмъ говоришь!?
   Такая реплика въ мигъ произвела надлежащее дѣйствіе. Почтенный блюститель тотчасъ же вытянулся въ струнку, взялъ руки по швамъ и приготовился слушать болѣе рѣзкія существительныя, вполнѣ увѣренный, что если господинъ такъ ругается, то, слѣдовательно, онъ не простой джентльменъ, а по меньшей мѣрѣ знатный иностранецъ.
   -- Какъ твоя ("вы" въ такихъ случаяхъ для простоты отношеній не употребляется) фамилія?
   -- Сидоровъ, ваше превосходительство!
   -- Какъ ты, скотина, смѣлъ такъ разговаривать съ генераломъ, а? продолжалъ я.
   -- Виноватъ, ваше превосходительство! отвѣчалъ мистеръ Сидоровъ, вздрагивая и прямо глядя мнѣ въ глаза.
   -- То-то виноватъ... Сейчасъ убрать пьянаго... Да ты у меня смотри!..
   -- Слушаю, ваше превосходительство!..
   -- Ступай!..
   Съ этими словами я ушелъ и слышалъ, какъ дворникъ говорилъ полисмену:
   -- Должно быть, какой-нибудь графъ.
   -- Тоже, братецъ, и наша служба. Если бы у нихъ на лбу было написано, а съ нашего брата тоже требуютъ.
   Когда я разсказалъ за обѣдомъ у банкира это происшествіе, то въ обществѣ весьма много смѣялись моей находчивости и нѣсколько разъ просили повторить разсказъ объ этомъ эпизодѣ. На мой вопросъ, распространенъ ли обычай встряски и дѣйствуетъ ли онъ дѣйствительно отрезвляющимъ образомъ, присутствовавшіе на банкетѣ лица отвѣчали такимъ неудержимымъ хохотомъ, что въ продолженіи нѣсколькихъ минутъ никто не могъ вымолвить ни одного слова.
   -- Это... это, милордъ, у насъ очень просто!.. наконецъ проговорилъ сквозь смѣхъ одинъ изъ гостей.-- У насъ существуетъ эта патріархальность, шокирующая васъ, иностранцевъ. Но за то какъ упрощаются отношенія...
   -- И главное, милордъ, простой человѣкъ не въ претензіи на это... Намъ съ вами, конечно, этотъ образъ отрезвленія показался бы страннымъ, а ему нисколько. Это не болѣе, какъ manière de s'entendre.
   Вскорѣ разговоръ перешелъ къ другимъ предметамъ. Говорили о новыхъ назначеніяхъ, слегка коснулись политики, а когда обѣдъ былъ копченъ и мужчины ушли въ кабинетъ пить кофе и курить сигары, то разговоръ принялъ тотъ веселый игривый оттѣнокъ, которымъ обыкновенно отличаются послѣобѣденные разговоры у русскихъ. Надо правду сказать, русскіе джентльмены изъ хорошаго общества знаютъ массу анекдотовъ и умѣютъ разсказывать ихъ очень мило. (Если я не ошибаюсь, знаніе анекдотовъ входитъ въ программу образованія въ нѣкоторыхъ заведеніяхъ). Я, разумѣется, не стану передавать тебѣ, Дженни, образчиковъ этихъ веселыхъ разговоровъ, замѣчу только, что обыкновенно они ведутся въ отсутствіи дамъ. Впрочемъ, сколько я могъ замѣтить, многія русскія лэди весьма не прочь были бы прослушать игривые разсказцы, но изъ чувства приличія дѣлаютъ видъ, что не любятъ такихъ разговоровъ.
   Я и забылъ сказать тебѣ, что обѣдъ у банкира былъ превосходный и вина прекрасныя.
   Между прочимъ разговоръ коснулся интереса дня -- вопроса о томъ, что станется съ дѣятелями продовольственной системы. Кто-то передалъ слухъ, будто бы они, возмущенные назначеніемъ комиссіи, рѣшились собрать конгрессъ для обсужденія плана дѣйствій, въ случаѣ, если бы главные дѣятели были привлечены къ уголовной отвѣтственности. Нашъ милый хозяинъ настаивалъ на чрезвычайныхъ мѣрахъ (впослѣдствіи я узналъ, что онъ конкурировалъ съ однимъ изъ главныхъ подрядчиковъ), но многіе считали невозможнымъ, прибѣгать къ чрезвычайнымъ мѣрамъ относительно подрядчиковъ. Во-первыхъ, къ чему чрезвычайныя мѣры? Развѣ государство не имѣетъ обыкновенныхъ мѣръ? Во-вторыхъ, это было бы не гуманно, а гуманность тѣмъ болѣе обязательна для подрядчиковъ, что они во всякомъ случаѣ составляютъ благонамѣренный элементъ общества. Денегъ все равно не вернешь, если деньги переведены заграницу. Что же касается новыхъ скандальныхъ процессовъ, то ихъ и такъ довольно.. Къ чему затѣвать еще новые!..
   -- Это только дать новую пищу для болтовни прессы! замѣтилъ одинъ изъ присутствовавшихъ, высокій, худощавый, сѣдой джентльменъ, похожій внѣшнимъ видомъ на пастора.-- Пресса и безъ того много болтаетъ.
   -- Но, однакожь, графъ, интересы государства... почтительно замѣтилъ молодой господинъ, весьма пріятный разсказчикъ пикантныхъ анекдотовъ и, какъ говорили въ обществѣ, обладавшій весьма значительными административными талантами.
   Сѣдой джентльменъ прищурился слегка. Едва замѣтная улыбка пробѣжала по его губамъ и онъ, какъ бы снисходя къ болтовнѣ способнаго молодого человѣка, ласково замѣтилъ:
   -- Интересы?.. О нихъ есть кому заботиться и безъ васъ, молодой человѣкъ!.. А вы лучше разскажите-ка намъ анекдотъ о Шнейдеръ и pont des princes.
   Анекдотъ былъ разсказанъ очень хорошо и всѣ смѣялись. Кто-то передалъ ироническую браваду, сказанную будто бы однимъ изъ джентльменовъ продовольствія:
   -- Если я окажусь недобросовѣстнымъ подрядчикомъ, то, быть можетъ, на скамьѣ подсудимыхъ я окажусь недурнымъ историкомъ...
   -- Это что-жь... avis au lecteur.
   -- Все это надо покончить очень просто. Предать всѣ эти дѣла волѣ Божіей и конецъ, а то много шуму изъ-за пустяковъ.
   Въ концѣ-концовъ всѣ присутствующіе (и милый хозяинъ въ томъ числѣ) согласились, что способъ этотъ, дѣйствительно, самый простой и даже патріотическій.
   Здѣсь кстати будетъ замѣтить, что русскіе въ подобныхъ дѣлахъ очень любятъ прибѣгать къ волѣ Божіей, разсчитывая, что всемогущее Провидѣніе, безъ общественнаго скандала, въ состояніи покарать дѣйствительно виновныхъ.
   -- Лучше помиловать десять виновныхъ подрядчиковъ, чѣмъ покарать одного невиннаго!
   Таковъ перифразъ словъ Екатерины, сдѣланный недавно однимъ изъ остроумныхъ русскихъ лордовъ, перифразъ, имѣющій большой успѣхъ.
   Вечеромъ мы отправились въ Демидовъ садъ и провели тамъ вечеръ очень пріятно и респектабельно.
   Я привелъ тебѣ, Дженни, разсказъ о моемъ столкновеніи на улицѣ какъ образчикъ той простоты и несложности отношеній, которая, какъ я говорилъ, составляетъ одну изъ симпатичныхъ сторонъ русской жизни. Разумѣется, я не безусловный поклонникъ всего русскаго. Нѣкоторыя стороны русской жизни (напримѣръ, замѣчательная нечистоплотность русскихъ городовъ и русскаго купечества или черезчуръ рискованная манера отрезвленія,-- я говорю о "встряскѣ") на первый взглядъ производятъ рѣзкое дѣйствіе на иностранца, но вѣдь нельзя же, чтобы каждая страна не имѣла своихъ особенностей.
   Пріобрѣтя въ качествѣ знатнаго иностранца знакомства въ разныхъ сферахъ русскаго общества, я познакомлю тебя, Дженни, въ слѣдующихъ письмахъ, съ возможной подробностью, съ домашней жизнью русскихъ, а равно и съ воспитаніемъ русскихъ дѣтей. Говоря о русскомъ обществѣ, я разумѣю, конечно, представителей интеллигентныхъ классовъ или, какъ здѣсь принято выражаться, неподатныхъ сословій, т. е. лицъ, неплатящихъ податного налога. Что же касается народа, то о немъ и сами русскіе, по правдѣ говоря, очень мало знаютъ. Знаютъ только, что это очень добрый и безпритязательный народъ, предпочитающій растительную пищу мясной, весьма оригинальную обувь, называемую лаптями, сапогамъ, соломенную крышу желѣзной или деревянной, курную избу болѣе комфортабельному помѣщенію и акуратно исполняющій возложенныя на него обязанности. Вотъ и все, что извѣстно о русскомъ народѣ, который, собственно говоря, отдѣленъ цѣлой стѣной отъ такъ-называемаго образованнаго общества, такъ что пропасть, образовавшаяся между этими двумя классами, такъ велика, что весьма часто они другъ друга не понимаютъ. Въ виду такого непониманія, люди, стоящіе по своимъ обязанностямъ ближе другихъ къ сельскому населенію, вынуждены были изобрѣсти весьма простой способъ взамѣнъ разговорнаго языка, и эта простота, по своей несложности и вразумительности, какъ говорятъ, даетъ очень хорошіе результаты.
   Возвращаясь къ характеристикѣ русскаго общества, я прихожу къ заключенію, что выдающаяся черта русскаго характера -- добродушное легкомысліе, соединенное съ необычайной храбростью браться за всякое дѣло, представляющее тотъ или другой личный интересъ. Въ этомъ отношеніи русскіе на практикѣ большіе энциклопедисты и ты, Дженни, рѣдко встрѣтишь русскаго джентльмена, который бы остановился передъ какой-нибудь, казалось бы, неодолимой трудностью. Разсказываютъ, что, во времена давно прошедшія, одному частному приставу была предложена кафедра философіи въ одномъ изъ университетовъ и частный приставъ ни на минуту не задумался и принялъ предложеніе, вполнѣ увѣренный, что практическая философія, прібрѣтенная имъ въ годы его служебной дѣятельности, облегчитъ ему изученіе теоретической философіи... И онъ, какъ мнѣ разсказывали, въ свое время былъ какъ слѣдуетъ хорошимъ профессоромъ до тѣхъ поръ, пока его не перевели на должность директора земледѣльческой школы. И на новомъ мѣстѣ онъ точно также оказался на высотѣ положенія.
   Такая увѣренность въ своихъ способностяхъ, въ здравомъ смыслѣ, не нуждающемся въ помощи науки, вмѣстѣ съ простотой общественныхъ отношеній, дѣлаютъ то, что русскіе съ своимъ неизмѣннымъ "у насъ это такъ просто" не стѣсняются въ выборѣ профессій, если только обстоятельства благопріятствуютъ. Поэтому здѣсь не рѣдкость встрѣтить гусара въ качествѣ юриста, юриста въ званіи инженера, портного въ качествѣ моряка (на Волгѣ, какъ сообщаютъ русскія газеты, между капитанами пароходовъ есть люди всѣхъ спеціальностей, за исключеніемъ морской; есть и архіерейскіе служки, есть акцизные чиновники, есть одинъ портной), а моряка въ качествѣ инженера или судостроителя. Недавно я прочелъ въ газетахъ, что кандидатъ факультета восточныхъ языковъ, нѣкто Бакулинъ, поступилъ въ околодочные. Изъ этого факта ты видишь, что русскіе въ выборѣ профессій не стѣсняются, такъ какъ и самыя профессіи являются у нихъ упрощенными.
   Когда я бесѣдовалъ на эту тему съ однимъ изъ судей, спеціально готовившимся къ званію ветеринарнаго врача, то этотъ почтенный джентльменъ первымъ дѣломъ указалъ мнѣ на Ришелье, который былъ духовнымъ лицомъ и въ то же время оказался государственнымъ человѣкомъ, а затѣмъ сказалъ:
   -- У насъ, милордъ, здравый смыслъ замѣняетъ многое. Вы знаете ли, что не боги же обжигаютъ горшки...
   Я согласился, что не боги, но во всякомъ случаѣ люди, учившіеся этому ремеслу.
   -- Это опять-таки европейскія идеи. У насъ на этотъ счетъ, милордъ, очень просто. Человѣкъ неглупый на каждомъ мѣстѣ годится и на каждомъ мѣстѣ принесетъ пользу.
   Казалось бы, что при такой простотѣ перехода изъ одной профессіи въ другую можно было бы заключить, что въ Россіи нѣтъ заведеній, исключительно приноровленныхъ для извѣстныхъ профессій, а между тѣмъ здѣсь много спеціальныхъ заведеній и университетовъ со спеціальными факультетами. По странной случайности, подробно объяснить которую мнѣ не могли (а быть можетъ и не хотѣли) мои русскіе друзья, весьма часто люди со спеціальнымъ образованіемъ ищутъ себѣ занятій по спеціальностямъ имъ совершенно чуждымъ, такъ-какъ по своей профессіи мѣстъ не находится. Недавно еще въ газетахъ сообщался интересный фактъ объ одномъ русскомъ коронерѣ, вызванномъ въ качествѣ свидѣтеля по дѣлу одного юродиваго, эксплуатировавшаго въ свою пользу религіозное чувство. Этотъ коронеръ въ качествѣ свидѣтеля заявилъ на судѣ, что онъ тоже вѣритъ въ святость юродиваго и вообще обнаружилъ такой небольшой запасъ развитія, что предсѣдатель суда спросилъ его: получилъ ли онъ высшее образованіе?
   -- Нѣтъ, я его не получилъ, но это не мѣшаетъ мнѣ носить одинъ мундиръ съ вами, г. предсѣдатель! отвѣтилъ коронеръ.
   Просматривая объявленія русскихъ газетъ, я первое время былъ пораженъ количествомъ предложеній, особенно со стороны молодыхъ людей, но разнымъ отраслямъ занятій. То кандидатъ правъ, окончившій курсъ съ золотою медалью, ищетъ уроковъ "за столъ и квартиру", то кандидатъ естественныхъ наукъ ищетъ переписки, то, наконецъ, математикъ ищетъ переводовъ.
   Только спустя нѣкоторое время я узналъ, что высшее образованіе хотя и цѣнится, но не даетъ еще правъ расчитывать на полученіе занятій по предмету своей спеціальности, и что помимо образовательнаго ценза отъ кандидата требуются, во-первыхъ, приличныя рекомендаціи отъ респектабельныхъ людей, не моложе 75 лѣтъ (иначе говоря: аттестатъ зрѣлости), привѣтливая наружность, знаніе по возможности французскаго языка, умѣнье составить приличное меню, способность излагать письменно и устно анекдоты и вообще умѣнье держать себя съ тою мягкостью и изворотливостью, которыя значительно упрощаютъ не только отношенія, но и самыя законоположенія, придавая имъ, глядя по обстоятельствамъ, то пріятный, соблазнительный видъ, то суровую, колючую форму {Намъ кажется излишнимъ напоминать читателю объ односторонности сужденій знатнаго иностранца. Мы перевели это мѣсто, чтобы показать, какъ ошибочно и поверхностно судятъ о русской жизни иностранные путешественники, даже и доброжелательные къ намъ. Очевидно, знатный иностранецъ не знаетъ, что такое аттестатъ зрѣлости. Иначе онъ не утверждалъ бы, что такой аттестатъ необходимъ для полученія мѣста. Пр. переводчика.}. Однимъ словомъ, на этотъ счетъ, Дженни, здѣсь существуетъ такое количество регламентацій и правилъ, что изложить ихъ во всей полнотѣ и послѣдовательности представляется дѣломъ невозможнымъ.
   У меня въ числѣ знакомыхъ есть два пріятеля, одинаково успѣшно дѣлающіе свою карьеру, при чемъ оба обладаютъ противоположными качествами и употребляютъ совершенно различные пріемы для того, чтобы обратить на свои несомнѣнныя достоинства вниманіе начальствующихъ надъ ними лицъ. Одинъ изъ нихъ беретъ откровенностью, открытымъ характеромъ; другой, напротивъ -- молчаливостью и скрытностью. Эти два джентльмена и по внѣшнему виду совершенно не походятъ другъ на друга. "Откровенный" джентльменъ -- толстый, коренастый, веселый, вѣчно смѣющійся, говоритъ горячо, любитъ бить себя кулакомъ въ грудь и часто говоритъ, что онъ "руссакъ" и всѣмъ умѣетъ, какъ онъ выражается, рѣзать правду-матку въ глаза; другой, "скрытный", напротивъ, худощавъ, даже тонокъ, меланхолическаго темперамента, смѣется рѣдко, а больше молчитъ, говоритъ тихо, никогда не бьетъ себя въ грудь, которая и безъ того узка и вдавлена, и совсѣмъ не горячится, а всегда ровенъ и сдержанъ. И, однакожъ, оба они, Дженни, занимаютъ видное положеніе и получаютъ каждый до двухъ тысячъ фунтовъ стерлинговъ, изъ чего ты можешь заключить, что однообразнаго кодекса для поведенія здѣсь не существуетъ. Біографіи моихъ русскихъ друзей тоже интересны, какъ иллюстраціи къ соображеніямъ выше изложеннымъ, но этимъ я займусь въ слѣдующемъ письмѣ.
  

Письмо четырнадцатое.

Дорогая Дженни!

   Я очень радъ, что ты получила всѣ мои письма. Между прочимъ ты пишешь, что конвертъ на одномъ изъ нихъ былъ надорванъ, и спрашиваешь, отъ какой причины могло произойти это странное обстоятельство. Я и самъ не могу придумать приличнаго объясненія, тѣмъ болѣе, что, сколько мнѣ извѣстно, почтовые сортировщики не сильны въ англійскомъ языкѣ, а потому подозрѣвать ихъ было бы величайшею несправедливостью. Предлагаю тебѣ, дорогая Дженни, по русскому обычаю, предать это дѣло "волѣ божіей" и принимаюсь за обѣщанныя краткія біографіи моихъ двухъ рускихъ друзей.
   Начинаю съ откровеннаго джентльмена. Мистеръ X.-- дворянинъ древняго рода. Съ теченіемъ времени родъ этотъ обѣднѣлъ, такъ что молодого мистера X. опредѣлили въ корпусъ, гдѣ онъ окончилъ курсъ съ грѣхомъ пополамъ и сдѣлался морякомъ. Морякомъ онъ пробылъ недолго, вышелъ въ отставку, женился противъ согласія родителей, за что, по тогдашнему обыкновенію, былъ собственноручно наказанъ своимъ отцомъ и вслѣдъ затѣмъ прощенъ, и, получивъ въ наслѣдство часть новгородскихъ болотъ, дающихъ весьма большое количество грибовъ и ягодъ, поселился въ деревнѣ, гдѣ занимался охотой, хозяйствомъ и проектомъ объ осушеніи новгородскихъ болотъ. Послѣ освобожденія крестьянъ молодой джентльменъ служилъ по земскимъ учрежденіямъ, но такъ какъ гонораръ былъ не великъ, а семейство увеличилось, то онъ скоро перешелъ на частную службу по административной части.
   Бойкій, отъ природы неглупый, молодой джентльменъ, обладавшій способностями и желавшій пробить себѣ дорогу, очень хорошо видѣлъ, что ему трудно будетъ обратить на себя особенное вниманіе безъ какихъ-нибудь чрезвычайныхъ средствъ, тѣмъ болѣе, что и служба его была такая, на которой можно было безъ особеннаго ущерба для дѣла курить папироски и время отъ времени сочинить какую-нибудь бумажку. Приземистый, толстый, не особенно красивый, плохо знающій французскій языкъ и совсѣмъ незнающій пикантныхъ анекдотовъ, молодой человѣкъ искренно сожалѣлъ, что природа его создала толстымъ, а не худощавымъ (худощавые и молчаливые были тогда въ модѣ), и даже лѣчился по системѣ Бантинга, но, несмотря на лѣченіе, похудѣть не могъ. Я не знаю, долго ли бы продолжалась безвѣстность молодого человѣка, еслибъ въ тѣхъ мѣстахъ не появился начальникъ, который требовалъ "правды, одной правды и больше ничего". Худощавые призадумались, такъ-какъ въ циркулярѣ, требовавшемъ правды, не разъяснено было, какой именно правды требовали отъ нихъ, и попрежнему продолжали себѣ писать бумаги и катить административное колесо по обычной колеѣ. Но бойкій и смышленый молодой человѣкъ понялъ, какой именно правды требовали отъ него, и однажды доложилъ начальству, что сторожа воруютъ перья и бумагу.
   Послѣ этого молодой джентльменъ пошелъ въ ходъ.
   Вскорѣ по пріѣздѣ въ Россію я познакомился съ мистеромъ X. и, благодаря его добродушію и любезности, сошелся съ нимъ довольно коротко, тѣмъ болѣе, что я ловко намекнулъ ему, что имѣю намѣреніе написать книгу о Россіи и русскихъ выдающихся дѣятеляхъ. Въ настоящее время ему пятьдесятъ лѣтъ; онъ толстъ, неповоротливъ, лицо широкое, вульгарное, но маленькіе глаза показываютъ плутоватость и то, что здѣсь называется себѣ-на-умѣ. Онъ добрый малый, любитъ много болтать, вѣчно говоритъ, что занятъ дѣломъ, но, по обыкновенію большей части русскихъ, работать не умѣетъ и кромѣ того лѣнивъ по природѣ. Всякіе трудные вопросы, требующіе долгаго размышленія и основательнаго изученія, этотъ джентльменъ (какъ и многіе русскіе) рѣшаетъ смаху, полагаясь на здравый смыслъ и русскую сметку. Не имѣя, сколько я могъ убѣдиться, даже элементарныхъ свѣдѣній, добродушный русскій джентльменъ съ легкомысліемъ и храбростью рѣшительно изумительными судитъ и рядитъ обо всемъ, что только приходитъ ему въ голову, и съ удивительной легкостью переходитъ отъ податной реформы къ соединенію Каспійскаго моря съ Чернымъ, отъ этого вопроса къ лучшему устройству санитарной части, отъ санитарной части къ мѣрамъ для поддержанія авторитета власти, и обо всѣхъ этихъ предметахъ онъ говоритъ съ апломбомъ, легкомысліемъ и полною искренностью.
   Это, Дженни, типъ весьма распространенный среди русскихъ "талантливыхъ" дѣятелей.
   Передо мной онъ разыгрываетъ государственнаго человѣка, но часто не выдерживаетъ роли и начинаетъ болтать обо всемъ, что ни придетъ въ голову. Онъ занимаетъ мѣсто директора частнаго банка, изслѣдуетъ вопросъ о разведеніи устрицъ, спеціально занятъ вопросомъ объ удобреніи полей и засѣдаетъ въ комиссіи по вопросу о преподаваніи греческаго языка, о которомъ, замѣчу кстати, онъ имѣетъ такое же понятіе, какъ ты, Дженни. Затѣмъ онъ цѣлый день въ разъѣздахъ и ему всегда некогда, живетъ хорошо, на широкую ногу, охотникъ поѣсть, потребляетъ много мяса и крѣпкихъ напитковъ и любитъ, чтобы родственники (а ихъ у него много) пріѣзжали къ нему на поклонъ. Въ свою очередь, и онъ не забываетъ родныхъ, и въ банкѣ, гдѣ онъ служитъ, а равно и въ комиссіяхъ, гдѣ онъ занимается, цѣлая стая его родственниковъ пристроилась у хорошихъ содержаніи.
   Часто посѣщая этого джентльмена, я, признаться, дивился, какъ идутъ дѣла у него, но оказывалось, что дѣла шли и всѣ ученыя комиссіи, гдѣ онъ работалъ, составляли доклады и представляли, куда слѣдуетъ.
   -- Какъ вы со всѣмъ этимъ справляетесь? спрашивалъ я его не разъ.
   -- У насъ это очень просто!.. (Отъ этого начала ты здѣсь Дженни, не избавишься. Эта-то простота и привлекаетъ!) Туда заглянешь, за тѣмъ присмотришь... смотришь -- и ладно.
   И онъ принялся разсказывать мнѣ о грандіозномъ проектѣ, засѣвшемъ въ его голову, о прорытіи канала между Чернымъ и Каспійскимъ морями.
   -- Вы изучили этотъ вопросъ?..
   -- Ну, разумѣется...
   Но потомъ, позабывъ свои слова и передавая подробности, онъ прибавлялъ:
   -- Вѣдь это такъ просто. Посмотрите, милордъ, на карту!.. Проведите линію (онъ проводилъ ее толстымъ, короткимъ пальцемъ) -- и каждый здравомыслящій человѣкъ пойметъ, въ чемъ тутъ дѣло... Я начерталъ въ общихъ чертахъ проектъ... Детали изучать некогда да и не къ чему. Мысль эта явилась ко мнѣ внезапно... Какъ-то взглянулъ на карту и спохватился!
   Въ комнатѣ рядомъ съ его кабинетомъ постоянно работаетъ нѣсколько молодыхъ клерковъ, обязанныхъ подготовлять ему "черную работу" и "детали", которые приходятъ въ отчаяніе отъ той массы самыхъ разнообразныхъ проектовъ, которые лѣзутъ моему почтенному другу въ голову.
   Однажды я выразилъ удивленіе его разнообразной дѣятельности и спросилъ, откуда онъ получилъ столько самыхъ разнообразныхъ свѣдѣній, требовавшихъ, прибавилъ я, глубокаго изученія и долгаго, усидчиваго труда.
   -- И видно, милордъ, что вы не знаете насъ, русскихъ. Есть намъ время все изучать да сидѣть за книгами... Мы беремъ русскимъ здравымъ смысломъ.
   -- Однако... Нельзя же, напримѣръ, знать химію, не изучавши ея.
   -- Да зачѣмъ ее изучать намъ? На это есть тамъ ученые, которые скажутъ, что нужно, но главное -- дать направленіе... направить... пустить въ ходъ... вы понимаете?... У васъ въ Англіи корпятъ тамъ надъ книгами, но ваши государственные люди,-- конечно, люди, достойные уваженія,-- педанты. Они не обобщаютъ... не умѣютъ дать направленіе или сразу перемѣнить ходъ машины. Англо-саксонская раса на это не способна... Вы извините меня, милордъ, вы знаете, я человѣкъ простой, безъ хитростей, люблю рѣзать правду въ глаза. А славянская раса способна... Русскій человѣкъ сидитъ, сидитъ, со стороны другой подумаетъ даже, что онъ въ носу ковыряетъ, а онъ вдругъ что-нибудь и выдумаетъ. Я вчера, напримѣръ, выдумалъ ловить жучковъ сѣтками... Знаете ли, жучокъ хлѣбъ поѣдаетъ на югѣ, ну я и приказалъ попробовать эти сѣтки у себя въ имѣніи. А развѣ я изучалъ жучка?.. Я его, признаться, и въ глаза не видалъ никогда... Вы, милордъ, не знаете нашей исторіи. (Я, Дженни, признаться, думаю, что и почтенный мой другъ тоже не знаетъ хорошо своей исторіи). А если потрудитесь ее изучить, то увидите, что мы беремъ, главное, чутьемъ и вдохновеніемъ... да, вдохновеніемъ... Вдохновеніе -- это великое дѣло... Да чего вамъ лучше? Надняхъ спрашиваютъ меня, что я думаю о мѣрахъ, принятыхъ противъ соціалистовъ въ Германіи. Скажу вамъ откровенно, что я о разныхъ этихъ гнусныхъ ученіяхъ подробностей не читалъ,-- стану я еще читать такія книги! Такъ я и брякнулъ по простотѣ, что слѣдуетъ сѣчь, сѣчь и сѣчь.
   Въ это самое время въ кабинетъ къ нему пришелъ одинъ изъ клерковъ и, подавая набросокъ, сдѣланный рукою моего почтеннаго друга, просилъ объяснить непонятныя для него цифры.
   -- А это очень просто... Сложите-ка ихъ...
   -- Я складывалъ: итогъ другой.
   -- Не можетъ быть! У меня выходило два съ половиною милліона!.. Это, милордъ, обратился онъ ко мнѣ,-- два съ половиною милліона новаго дохода, если обложить налогомъ посѣтителей увеселительныхъ заведеній по 20 коп. съ каждаго, при чемъ на фискъ отдѣлять по пяти копеекъ. Мысль объ этомъ явилась у меня совершенно случайно, когда какъ-то разъ вечеромъ я проѣзжалъ по одному переулку. Я сообщилъ уже эту цифру одному члену податной комиссіи.
   -- У меня выходитъ 250 тысячъ!
   -- Что вы, съума сошли! Два съ половиною милліона!
   Онъ взялъ брульонъ и сталъ повѣрять. Приходилось дѣлать умноженіе и мнѣ показалось, что мой другъ нѣсколько фамильярно обращался съ нулями. Видя его затрудненіе, я поспѣшилъ помочь ему, замѣтивъ:
   -- Охота вамъ затруднять себя такими пустяками... Позвольте мнѣ провѣрить...
   Оказалось, что почтенный мой другъ забылъ при умноженіи отбросить нѣсколько нулей и клеркъ оказался правъ. Когда я осторожно сообщилъ о недоразумѣніи, полагая, что мистеръ X. будетъ сконфуженъ, вслѣдствіе обнаруженія такой громадной ошибки, свидѣтельствовавшей о легкомысленной поспѣшности, то онъ, къ крайнему моему изумленію, не только не сконфузился, а, напротивъ, самымъ добродушнымъ тономъ замѣтилъ:
   -- Въ самомъ дѣлѣ ошибка? Ну, это пустяки!.. Я за дѣлами нѣсколько нулей лишнихъ поставилъ значитъ... Арифметика у меня всегда была слаба... Очень вамъ благодаренъ, милордъ!
   И, какъ ни въ чемъ не бывало, онъ взялъ изъ моихъ рукъ свой брульонъ и, отдавая его клерку, сказалъ ему своимъ густымъ баритономъ:
   -- Проставьте-ка вмѣсто 20 к. такую цифру, которая дала бы итогъ въ два съ половиною милліона... Понимаете?
   -- Понимаю-съ.
   -- Выйдетъ больше съ человѣка... но это не бѣда. Не грѣхъ холостому человѣку заплатить за право наслажденій, а? весело захохоталъ онъ, улыбаясь клерку.
   Затѣмъ, едва успѣлъ мой почтенный другъ начать рѣчь о подоходномъ налогѣ вообще, какъ къ нему въ кабинетъ вошелъ новый посѣтитель и въ краткихъ словахъ разсказалъ ему о необходимости построить желѣзную дорогу между Камчаткой и Гижигой.
   -- Записка при васъ?
   -- Какже... Вотъ она.
   -- Оставьте у меня... Просмотрю... Мысль не дурная. Что такое, вы говорите, въ Камчаткѣ?!.
   -- Боберъ и котикъ.
   -- А въ Гижигѣ?
   -- Американскіе китобои.
   -- Такъ, такъ... Эти американцы эксплуатируютъ насъ... Съ Богомъ... Просмотрю...
   Въ теченіе часа въ этомъ кабинетѣ перебывало нѣсколько посѣтителей. Хотя мистеръ X. и не имѣлъ никакого непосредственнаго вліянія на возможность осуществленія тѣхъ или другихъ предпріятій и проектовъ, но къ нему обращались всевозможные прожектеры, зная его слабость къ проектамъ и способность громко кричать о томъ, что ему казалось почему-либо полезнымъ. Послѣ желѣзнодорожнаго прожектера пришелъ господинъ съ проектомъ четырехугольнаго судна.
   -- А круглыя развѣ того? улыбнулся мой другъ.
   -- По моему мнѣнію, четырехугольныя будутъ обладать самымъ лучшимъ ходомъ и поворотливостью... Не угодно ли взглянуть на чертежъ?
   Мы всѣ посмотрѣли на чертежъ. Я болѣе наблюдалъ за лицомъ мистера X. Онъ глядѣлъ на чертежи съ видомъ понимающаго человѣка, храбро спорилъ, что если одну сторону закруглить, то ходу будетъ болѣе, и опять-таки просилъ оставить чертежи.
   -- Мысль оригинальная. Четырехугольныя суда. Посмотримъ... посмотримъ!..
   Затѣмъ явился джентльменъ съ предложеніемъ разводить камбалу въ парголовскомъ озерѣ, потомъ проситель хлопоталъ о мѣстѣ, въ то же время клерки то и дѣло приходили за объясненіями, затѣмъ пріѣзжали на минутку два сослуживца и, наконецъ, заѣхалъ миссіонеръ потолковать объ обращеніи бурятовъ. Обо всемъ мой хозяинъ толковалъ съ свойственнымъ ему апломбомъ, со всѣми бесѣдовалъ, кипятился, нѣсколько разъ, по обыкновенію, стукнулъ себя въ грудь и проговорилъ о томъ, что онъ русскій и любитъ говорить всѣмъ правду, и, наконецъ, взглянувъ на часы, воскликнулъ:
   -- Боже мой! Ужъ третій часъ, а мнѣ надо еще поспѣть въ банкъ, быть въ комиссіи по удобренію полей и непремѣнно поспѣть въ комиссію по греческому языку. Сегодня экстренное засѣданіе. Вы видите, милордъ, сколько работы. И этакъ который день. Вы меня извините, милордъ... Идите къ женѣ или я васъ подвезу въ своей каретѣ!..
   Таковъ, Дженни, этотъ милый и добродушный русскій джентльменъ. Сравнивая его съ нашими дѣльцами, невольно поражаешься способностью русскихъ къ такой огромной дѣятельности и умѣньемъ ихъ довести до такой изумительной простоты самыя сложныя дѣла и даже ариѳметическія выкладки. И всѣ эти изумительныя достоинства, весьма нерѣдкія въ русскихъ общественныхъ дѣятеляхъ, достигаются, относительно говоря, съ такою поразительной легкостью, о которой мы, представители англо-саксонской расы, едва ли можемъ когда-либо мечтать.
   Да, дорогая Дженни, простота во всемъ, доведенная до совершенства, составляетъ ключъ къ разгадкѣ и посильному объясненію многихъ явленій общественной жизни, и нельзя не сказать, что эта молодая и могучая страна, которая исполинскими шагами идетъ впередъ, сохраняя въ то же самое время прелестную патріархальность упрощенныхъ отношеній, имѣетъ въ себѣ что-то чарующее, таинственное и въ то же время непонятное. Не оттого ли она внушаетъ зависть и страхъ въ Европѣ?
   Если бы, Дженни, наши государственные люди хорошо изучили русскіе нравы и обычаи, если бы они вникли въ основы русскаго характера, то -- я не сомнѣваюсь ни на минуту -- они отбросили бы въ сторону ложный страхъ и стали, бы искренними друзьями русскихъ, какъ князь Бисмаркъ.
   До слѣдующаго письма.
   P. S. Я конверты подклеиваю самымъ лучшимъ клеемъ.
  

Письмо пятнадцатое.

Дорогая Дженни!

   Теперь попробую набросать тебѣ портретъ другого моего русскаго друга, худощаваго и молчаливаго джентльмена, насколько я собралъ свѣдѣній отъ лицъ, близко знающихъ его біографію, провѣренную кромѣ того собственными наблюденіями.
   Мистеръ Z. не имѣетъ знатныхъ предковъ и не только прадѣдъ и прабабушка его, но даже дѣдъ и бабушка, а также и родители, удостаивались, при случаѣ, получать тѣлесныя поврежденія отъ особъ, далеко не высокопоставленныхъ, а отъ лицъ въ родѣ сельскаго священника или дьякона. Ни именъ ихъ, ни портретовъ не сохранилось, а равно и никакихъ мемуаровъ о нихъ я не нашелъ, несмотря на тщательные розыски, ни въ "Русскомъ Архивѣ", ни въ "Русской Старинѣ". Изъ устныхъ разсказовъ я знаю, что предки мистера Z. были пономари, весьма почтенные пономари, обладавшіе всѣми качествами повыситься до степени дьячковъ, еслибы не имѣли слабости къ спиртнымъ напиткамъ. Отецъ мистера Z. тоже не избѣжалъ этого порока и безвременно погибъ на сороковомъ году своей жизни, получивъ переломъ спинного хребта въ дракѣ, происшедшей послѣ одного храмового праздника въ русской деревнѣ. Мальчикъ въ то время былъ въ семинаріи и принялъ это извѣстіе, конечно, съ печалью, но не съ такою, однакожъ, большой, какую должна была бы внушить сыновняя любовь, вслѣдствіе того, что онъ очень рано познакомился съ палкой своего отца, имѣвшаго странное упорство не оставлять спины сына до тѣхъ поръ, пока не сосчитывалъ до десяти, а въ минуты сильнаго хмеля -- до двадцати разъ.
   Молодой духовный джентльменъ весьма прилежно изучалъ богословіе и прочія науки, приличныя духовному званію, изощрялся въ спартанскихъ добродѣтеляхъ, на развитіе которыхъ въ тѣ времена обращали въ семинаріяхъ особенное вниманіе, и, какъ разсказывалъ одинъ изъ бывшихъ его товарищей, выдерживалъ пятьдесятъ ударовъ розгами,-- и замѣть, Дженни, розгами, вымоченными въ соленомъ растворѣ -- бодро и стойко, какъ прилично будущему проповѣднику терпѣнія, смиренія и любви. Однако, по выходѣ изъ семинаріи, гдѣ онъ окончилъ курсъ весьма хорошо, мистеръ Z не возъимѣлъ склонности посвятить себя духовному званію, а тѣмъ болѣе въ кругѣ сельской дѣятельности; будучи отъ природы слабаго сложенія, онъ еще болѣе похудѣлъ во время семинарскаго испытанія, и, помня безвременную смерть отца, джентльмена болѣе крупнаго и здороваго, рѣшилъ искать счастія на другомъ поприщѣ.
   Онъ началъ службу въ уѣздномъ городѣ въ качествѣ писца и такъ усердно переписывалъ бумаги, при чемъ бывалъ всегда безмолвенъ и сосредоточенъ въ себѣ, что начальство замѣтило его и стало давать ему еще болѣе работы, хотя окладъ оставило тотъ-же. Черезъ годъ молодой джентльменъ вдругъ оставилъ службу, не объясняя причинъ своего нежеланія служить, и, не смотря на обѣщаніе увеличить его жалованье до пятидесяти фунтовъ въ годъ, все-таки оставилъ мѣсто и черезъ нѣсколько времени поступилъ въ университетъ. Жизнь въ университетѣ была для молодого джентльмена рядомъ лишеній и нужды, но онъ храбро боролся съ матеріальными лишеніями, твердо надѣясь вознаградить себя впослѣдствіи. По словамъ знавшихъ его въ то время, онъ упорно и усидчиво работалъ, находилъ еще время давать уроки, былъ сосредоточенъ и крайне расчетливъ. По окончаніи курса (онъ даже получилъ медаль) онъ прямо расчитывалъ получить мѣсто и съ такимъ расчетомъ отправился предложить свои услуги и предъявить свой дипломъ. Но молодого джентльмена встрѣтили не такъ ласково, какъ онъ ожидалъ, и сказали ему, что дипломъ еще не все, что нужны удовлетворительные сертификаты, причемъ посовѣтовали ему остричь волосы и достать себѣ гдѣ-нибудь привѣтливый видъ и хорошія манеры.
   -- У насъ, молодой человѣкъ, все служатъ молодые люди привѣтливые, такъ-что пріятно даже войти въ office, а у васъ видъ такой, точно вы сердитесь и чѣмъ-нибудь недовольны.
   Молодой человѣкъ вспыхнулъ до ушей, по, не сказавъ ни слова, повернулся было, чтобъ уходить.
   -- Постойте... постойте... молодой человѣкъ... Вы очень скоро уходите... Мы, можетъ быть, кое-что устроимъ... Подойдите ка ко мнѣ поближе.
   Молодой джентльменъ подошелъ.
   -- Улыбнитесь.
   Мистеръ Z не совсѣмъ понималъ и упорно молчалъ.
   -- Улыбнитесь-ка... Вы можете улыбаться?
   Молодой джентльменъ оскалилъ зубы, но улыбка вышла такая неудовлетворительная, что старый джентльменъ только безнадежно махнулъ рукой, кивнулъ головой и прошепталъ:
   -- Вы такъ улыбаетесь, что просто страшно становится. Посѣтители подумаютъ, что вы съѣсть кого-нибудь хотите!
   Молодой джентльменъ неуклюже отвѣсилъ поклонъ и ушелъ на улицу съ какимъ-то озлобленіемъ въ сердцѣ и съ упорнымъ желаніемъ добиться всего того, что даетъ человѣку положеніе въ обществѣ. Онъ сдѣлался еще молчаливѣе и мрачнѣе, однако постригъ волосы и взялъ нѣсколько уроковъ у танцмейстера. Долго еще онъ бѣдовалъ, пока не получилъ занятій въ одномъ изъ губернскихъ городовъ въ качествѣ незначительнаго агента, но уже совсѣмъ не по той спеціальности, къ которой онъ предназначалъ себя. Мѣсто было незначительное (получилъ онъ его, благодаря письму отъ одной лэди, дѣтямъ которой онъ давалъ уроки), но молодой человѣкъ радъ былъ и такому (въ тѣ времена еще не было ни банковъ, ни другихъ частныхъ учрежденій) и, по обыкновенію, сталъ работать съ такою упорною энергіею, что не только всѣ сослуживцы, но даже и самъ начальникъ пришли въ ужасъ и стали косо смотрѣть на новаго товарища. Пробовали было ему намекать, что такая энергія вовсе не требуется, но онъ, казалось, не понималъ, въ чемъ дѣло, и упорно отмалчивался. Наконецъ, ему прямо сказали, что подобное трудолюбіе можетъ быть сочтено за неблагонамѣренность и неуваженіе къ начальству, и молодой джентльменъ долженъ былъ часами двумя позже приходить въ office.
   Затѣмъ благодаря рекомендательнымъ письмамъ, онъ получилъ занятіе секретаря у одного респектабельнаго джентльмена, спеціально занимавшагося лѣсоводствомъ. Мистеръ Z по-прежнему молчалъ, но въ присутствіи постороннихъ иногда и улыбался, и работалъ такъ, чтобы не оскорблять сослуживцевъ. Его патронъ любилъ полѣниться и молодой секретарь работалъ у себя дома за двоихъ. Патронъ любилъ, чтобы всѣ мѣры исходили отъ него и чтобы всѣ знали, что онѣ исходятъ отъ него, и дѣйствительно скоро стали говорить, что всѣ мѣры исходятъ отъ респектабельнаго джентльмена, а секретарь оставался въ тѣни, скромный, молчаливый и всегда готовый исполнить приказаніе патрона, при чемъ умѣлъ такъ хорошо истолковывать разныя правила и съ такимъ единомысліемъ съ своимъ патрономъ, что въ скоромъ времени мистеръ Z сдѣлался близкимъ и довѣреннымъ человѣкомъ. Онъ былъ точенъ, безпрекословно точенъ въ исполненіи приказаній, какъ хронометръ, и если-бы молодому джентльмену было приказано пересѣчь лѣсныхъ сторожей, при чемъ было-бы соотвѣтствующее предписаніе на бумагѣ (безъ, бумаги онъ, пожалуй-бы, поколебался), то онъ такъ-же молча и методически смотрѣлъ-бы на эту операцію, какъ молча роздалъ-бы имъ по десяти рублей награды. Онъ точно отрекся отъ самого себя, словно задавилъ въ себѣ всякіе душевные порывы, обратившись въ какого то аскета-исполнителя, творящаго свято волю пославшаго и умывавшаго руки въ виду льющейся грязи. Онъ копилъ деньги и начиналъ чувствовать къ нимъ страсть; онъ ложился рано спать, чтобы не жечь свѣчей, не любилъ читать книгъ, въ которыхъ бы онъ могъ заразиться ядомъ сомнѣнія, и слишкомъ хорошо понялъ рискъ лишиться добытаго трудомъ положенія.
   Однако, молчаливость секретаря и огонекъ, вспыхивавшій по временамъ въ глазахъ безмолвнаго исполнителя, смущали подчасъ патрона и онъ хотѣлъ испытать своего помощника. Съ этою цѣлью онъ пригласилъ его обѣдать вдвоемъ въ ресторанъ, надѣясь, что вино развязкетъ языкъ и заставитъ его высказаться. Когда собесѣдники уже выпили достаточное количество вина (впрочемъ, пилъ больше респектабельный джентльменъ) и когда респектабельный джентльменъ былъ достаточно мягокъ и чувствителенъ, онъ приступилъ къ своей задачѣ со свойственной русскимъ прямотой.
   -- Скажите, молодой другъ, отчего вы всегда молчаливы? Вы превосходно работаете, вы идеальный исполнитель, но отчего вы молчите?.. Кто васъ не зналъ-бы такъ хорошо, какъ я, тотъ подумалъ-бы, что вы готовите доносъ на своего начальника и друга.
   Мистеръ Z только улыбнулся.
   -- Что значитъ ваша улыбка, сэръ?
   -- Ахъ, милордъ... Я удивляюсь, какъ вы съ вашимъ умомъ не объяснили моего молчанія.
   -- Что-жь оно означаетъ?
   -- Преданность, одну преданность и ничего болѣе!..
   -- Я такъ и зналъ! воскликнулъ джентльменъ и подъ вліяніемъ чувствъ и вина прижалъ къ своей груди молчаливаго молодого человѣка.
   Съ тѣхъ поръ не осталось никакихъ сомнѣній, и когда нѣсколько времени спустя респектабельный джентльменъ присваталъ для своего друга одну весьма красивую дѣвушку, при чемъ далъ изъ своихъ собственныхъ средствъ три тысячи фунтовъ приданаго, то мистеръ Z съ удовольствіемъ принялъ предложеніе и не подалъ вида, что зналъ, въ какихъ отношеніяхъ была прежде молодая особа къ его начальнику. Онъ былъ очень хорошъ съ женой, имѣлъ отъ нея двухъ дѣтей, но жена не долго съ нимъ прожила и черезъ нѣсколько лѣтъ умерла отъ чахотки.
   Теперь мистеру Z пятьдесятъ пять лѣтъ. Онъ худъ, сѣдъ, но держитъ бремя лѣтъ довольно бодро. Онъ много и неустанно работаетъ, отличается замѣчательной исполнительностью и умѣньемъ толковать циркуляры ad libitum. Онъ охотно бесѣдуетъ со мною объ Англіи, но неохотно разсказываетъ о себѣ. Говорятъ, что у него огромное состояніе; у него два сына, но они не похожи на отца, и я слышалъ, что отецъ ужъ отказался платить за нихъ долги. Живетъ онъ скромно, рѣдко куда выѣзжаетъ и преданъ, какъ вѣрная собака, своему новому патрону, который всѣ дѣла сложилъ на него и только направляетъ, при чемъ направленіе это мѣняется иногда самымъ поразительнымъ манеромъ.
   Однажды я сидѣлъ въ кабинетѣ у мистера Z. Онъ только-что готовился отправить лично составленную имъ записку къ своему патрону по какому-то вопросу, какъ ему подаютъ записку отъ патрона. Мистеръ Z хладнокровно прочелъ ее, акуратно сложилъ ее, спряталъ къ мѣсту и приказалъ позвать своего секретаря.
   -- Эта записка, надъ которою мы работали, не годится. Приказано разобрать этотъ вопросъ въ другомъ направленіи и потому намъ придется завтра же этимъ заняться.
   -- Но какъ же... То направленіе, которое придано этой запискѣ, основано на началахъ науки.
   -- Главное, не разсуждайте и дѣлайте, что приказано... Наука?.. Наука должна служить государству, а не государство наукѣ.
   Молодой секретарь почтительно поклонился и ушелъ.
   -- А какое ваше мнѣніе по этому вопросу? спросилъ я.
   -- У меня, милордъ, нѣтъ мнѣнія... Я исполняю, что приказываютъ.
   -- Но какъ же, однако?
   -- Очень просто: я не разсуждаю и, признаюсь, считаю нелѣпостью разсуждать... Я служу и болѣе ничего.
   -- Конечно, это просто, но, съ другой стороны, такой индиферентизмъ можетъ лечь нравственной отвѣтственностью...
   -- У васъ -- быть можетъ, а у насъ, милордъ, нѣтъ... Какая отвѣтственность, когда приказаніе мнѣ дано на бумагѣ и даже за нумеромъ? Я исполнитель -- и въ этомъ вся моя роль. Если бы я разсуждалъ, милордъ, то...
   Онъ не досказалъ и умолкъ.
   -- То что же?
   -- То... пришлось-бы, пожалуй, по-англійски, отъ сплина повѣситься, замѣтилъ онъ, улыбаясь своей загадочной улыбкой, и предложилъ мнѣ стаканъ чаю.
   Зная его скупость, я отказался и простился съ нимъ.
   Вотъ, Дженни, другой матерьялъ,-- тотъ, изъ котораго прежде создавались въ Россіи Аракчеевы, а теперь безукоризненные исполнители.
   И опять какая удивительная простота!
   Я тебѣ набросалъ эскизы портретовъ двухъ выдающихся типовъ. Средній типъ другой, въ немъ, конечно, нѣтъ тѣхъ крайностей, хотя общія черты однѣ и тѣ же: грандіозное вдохновеніе, замѣняющее работу, и исполнительность безъ души и убѣжденія. О среднемъ типѣ я еще побесѣдую съ тобой, а пока сообщу тебѣ, что я рѣшилъ посѣтить въ скоромъ времени Москву. Одинъ изъ русскихъ моихъ знакомыхъ поѣдетъ со мной и обязательно предлагаетъ показать все, что тамъ есть интереснаго, при чемъ обѣщаетъ дать средство видѣть мистера Каткова, этого замѣчательнѣйшаго публициста русской прессы. Относительно безопасности моей не безпокойся; во-первыхъ, спутникъ мой -- лицо довольно респектабельное, во-вторыхъ, мы запасемся надежными письмами, а въ-третьихъ, берлинскій договоръ положилъ начало тѣснѣйшему сближенію двухъ славныхъ націй.
   До слѣдующаго письма.
  

Письмо шестнадцатое.

Дорогая Дженни!

   Въ Россіи существуютъ три главнѣйшіе класса: дворяне, купцы и крестьяне. Не желая впасть въ ошибку, я не могу теперь въ точности тебѣ опредѣлить права и обязанности этихъ классовъ, замѣчу только, что первые въ большинствѣ служатъ, вторые торгуютъ, а послѣдніе работаютъ.
   Каждый приличный джентльменъ, имѣнье котораго либо продано съ публичныхъ торговъ, либо достаточно разорено и, такимъ образомъ, не даетъ источниковъ для приличнаго существованія, считаетъ священной своей обязанностью служить своему отечеству за возможно болѣе приличное вознагражденіе въ качествѣ администратора, земца, судьи или воина. Сколько я могъ присмотрѣться къ положенію джентльменовъ, я полагаю, что для значительной ихъ части служба составляетъ главнѣйшій (и даже единственно возможный) источникъ ихъ существованія, такъ что безъ службы русскій приличный джентльменъ былъ бы поставленъ въ крайне затруднительное положеніе не только относительно трехъ или четырехъ блюдъ, которыя онъ привыкъ имѣть у себя за обѣдомъ, по даже и относительно болѣе умѣренной пищи, такъ-какъ общественное воспитаніе спеціально приноровлено къ культивированію административныхъ талантовъ.
   Одинъ изъ талантливѣйшихъ русскихъ писателей приводитъ поразительный примѣръ того, во-истину, Дженни, ужаснаго положенія, въ которомъ очутились два русскихъ гражданскаго вѣдомства генерала, выкинутые по легкомыслію на необитаемый островъ, гдѣ они, къ крайнему своему изумленію, не нашли ни кафе-ресторановъ., чтобы закусить, ни перьевъ, ни бумаги, чтобы донести о случившемся съ ними по начальству. Доподлинный разсказъ объ испытаніяхъ, которыя претерпѣли эти два почтенные джентльмена, служитъ весьма хорошей мѣрой увѣщанія для русскихъ родителей и наставниковъ и они очень часто, увѣщевая маленькихъ джентльменовъ прилежно учиться, напоминаютъ имъ разсказъ о двухъ генералахъ, попавшихъ на необитаемый островъ.
   Согласно вышесказанному распредѣленію занятій въ странѣ распредѣлено и воспитаніе дѣтей. Маленькіе джентльмены съ ранняго возраста обучаются дома приличнымъ манерамъ, умѣнью ѣсть рыбу вилкой, а не ножемъ, болтать по-французски (съ этою цѣлью въ каждомъ порядочномъ семействѣ находится француженка-гувернантка, служащая, впрочемъ, иногда яблокомъ раздора не только между супругами, но даже и между отцомъ и сыновьями-подростками), знать анекдоты, памятную книжку и умѣть администрировать. Послѣднему маленькіе джентльмены обучаются преимущественно на нянькахъ и горничныхъ.
   Достигши десятилѣтняго возраста, молодой приличный джентльменъ поступаетъ въ заведеніе, гдѣ проходитъ курсъ наукъ, пополняя его время отъ времени практическимъ изученіемъ языковъ съ особами прекраснаго пола, ежегодно пріѣзжающими изъ Парижа, Берлина, Риги и Ревеля, и развивая гастрономическіе вкусы въ лучшихъ ресторанахъ. Такъ какъ гимнастическія упражненія не входятъ здѣсь, какъ у насъ, въ программу физическаго воспитанія, то молодые люди время отъ времени восполняютъ этотъ пробѣлъ, пробуя силу мускуловъ на извозчикахъ, конечно, за соотвѣтствующее вознагражденіе, дабы мировой судья не имѣлъ повода заявить какую-нибудь претензію. По выходѣ изъ заведенія и послѣ знатной попойки, совершаемой въ честь такого событія, молодой джентльменъ ищетъ службы, обязательно прочитываетъ "Madame Girot ma femme" и "La femme, de feu" и даетъ торжественную клятву никакихъ книгъ, по направленію къ вышеназваннымъ неподходящихъ, не читать и никакими письменными работами, кромѣ писемъ, подписи векселей и составленія бумагъ, требуемыхъ службой, не заниматься, такъ какъ подобныя занятія если не унижаютъ джентльмена, то, во всякомъ случаѣ, отвлекаютъ его отъ другихъ, болѣе отвѣчающихъ требованіямъ приличія, занятій. Какъ это ни странно покажется тебѣ, Дженни, а мнѣ передавали за вѣрное, что русскіе очень плохо пишутъ по-русски, такъ что для написанія самаго обыкновеннаго письма имъ приходится употреблять значительное напряженіе умственныхъ силъ; что-же касается орѳографіи, то она оставляетъ желать слишкомъ многаго. Исключеніе, впрочемъ, остается за заемными письмами и векселями, составленіе которыхъ, вслѣдствіе частой практики, какъ говорятъ, не оставляетъ желать ничего лучшаго, даже и со стороны орѳографической. Ораторскимъ искусствомъ русскіе похвалиться не могутъ, такъ какъ темы ораторскаго искусства очень ограничены (имъ по большей части приходится или приказывать, или слушать). Въ судахъ, правда, ораторское искусство процвѣтаетъ (я говорю о прокурорахъ и адвокатахъ), но область его имѣетъ слишкомъ ограниченный и спеціальный характеръ; впрочемъ, въ этомъ искусствѣ русскіе адвокаты стяжали себѣ большую славу и есть многіе, обладающіе завидною способностью говорить, даже не освѣжая себя глоткомъ воды, двадцать четыре часа сряду (если только г. предсѣдатель ни разу не прерветъ), и при томъ говорить такъ, что ни судъ, ни зрители, ни подсудимый, ни самъ ораторъ не могли бы по окончаніи рѣчи сказать, о чемъ именно была рѣчь.
   Гораздо короче и, пожалуй, лучше говорятъ на юбилейныхъ обѣдахъ. Этотъ родъ краснорѣчія пользуется здѣсь особеннымъ уваженіемъ, и какъ на лучшаго представителя юбилейнаго краснорѣчія, можно указать на одного сѣдого полковника (замѣть, Дженни, лучшимъ ораторомъ является опять-таки человѣкъ совсѣмъ другой профессіи), который, какъ мнѣ сообщали, ежедневно произноситъ по двѣ рѣчи на торжественныхъ завтракахъ и обѣдахъ, на которые его спеціально приглашаютъ. Такимъ образомъ, почтенному полковнику приходится говорить до 730 рѣчей въ годъ и никогда не завтракать и не обѣдать дома.
   Казалось бы, ораторское искусство должно было бы процвѣтать въ земскихъ собраніяхъ и дать этой странѣ знаменитыхъ ораторовъ, но оказывается, что земцы предпочитаютъ не выходитъ изъ предѣла узко-хозяйственныхъ интересовъ, и если въ земскихъ собраніяхъ поднимаются оживленные дебаты, то по большей части только при назначеніяхъ гонораровъ или при выборахъ. Когда гонорары назначены и выборы кончены, краснорѣчіе земцевъ изсякаетъ.
   Въ виду того, что удовлетворить всѣхъ приличныхъ джентльменовъ приличнымъ содержаніемъ и мѣстами нѣтъ никакой возможности, хотя въ этомъ направленіи и дѣлается все возможное, и такъ какъ всѣ постороннія занятія, кромѣ вышепоименованныхъ, считаются предосудительными, то весьма нерѣдко случается, что молодой и благовоспитанный джентльменъ, воспитанный въ строгихъ правилахъ и въ полномъ убѣжденіи, что по окончаніи курса наукъ ему будетъ гарантировано не только хорошее помѣщеніе, одежда и пища, но и дальнѣйшее усовершенствованіе въ наукахъ въ Демидовомъ саду, Буффѣ и въ правленіи какого-нибудь общества, и вдругъ неполучившій всего этого,-- поставленъ бываетъ въ необходимость сдѣлаться членомъ клуба червонныхъ валетовъ, чтобы по возможности не отстать отъ своихъ сверстниковъ и не покрыть имя свое позоромъ.
   У меня есть одна знакомая лэди, которая, показывая мнѣ какъ-то пять своихъ краснощекихъ, славныхъ мальчугановъ, изъ которыхъ старшій прекрасно уже умѣлъ напѣвать шансонетки, воскликнула однажды:
   -- Вотъ, милордъ, какіе славные ростутъ джентльмены!
   -- Да, милэди, прекрасные джентльмены...
   -- Вотъ этотъ будетъ воиномъ, этотъ -- юристомъ, этотъ -- морякомъ, этотъ -- дипломатомъ, а вотъ этотъ...
   -- Я, мама, хочу быть садовникомъ!.. подсказалъ наивно пятилѣтній ребенокъ...
   -- Вы извините глупаго ребенка, милордъ, засмѣялась почтенная лэди.-- Онъ будетъ администраторомъ...
   -- А отчего, мама, не садовникомъ? Я хочу быть садовникомъ!...
   Милэди погладила своего Веніамина по головѣ и сказала:
   -- Глупенькій! Развѣ тебѣ можно быть садовникомъ?.. Ты будешь администраторомъ. Это лучше...
   Затѣмъ, обратившись ко мнѣ, прибавила:
   -- Я серьезно занимаюсь, милордъ, воспитаніемъ своихъ дѣтей... Я посвятила этому свою жизнь и нахожу, что напрасно только говорятъ о трудностяхъ... Это очень просто.
   Я вспомнилъ знакомое "очень просто" и приготовился слушать.
   Дѣйствительно, изъ разговора почтенной лэди оказывалось очень просто. Она заранѣе назначила своимъ дѣтямъ профессіи и соотвѣтствующія заведенія, при чемъ главнѣйшимъ считала "респектабельность". Затѣмъ остальное, какъ она выразилась, "само придетъ". Въ заключеніе разговора, она съ негодованіемъ указывала на нѣкоторыхъ русскихъ матерей, которыя не заботятся о респектабельности и, такимъ образомъ, готовятъ своимъ дѣтямъ печальную участь.
   -- Я лучше, милордъ, желала бы видѣть своихъ дѣтей покойниками, чѣмъ дожить до того, чтобы они своими прелестными ручками дѣлали черную работу... Это было бы ужасно для матери... не правда-ли?
   Хотя, разумѣется, не всѣ дамы говорятъ такъ же искренно, но большинство, конечно, думаютъ такимъ образомъ, и воспитаніе не только богатыхъ молодыхъ джентльменовъ, но даже и менѣе состоятельныхъ, направлено единственно къ тому, чтобы сдѣлать изъ дѣтей респектабельныхъ и приличныхъ джентльменовъ. Въ этомъ отношеніи воспитаніе сдѣлало здѣсь большіе успѣхи и надо видѣть маленькихъ русскихъ дѣтей, чтобы понять, какіе плоды приноситъ эта система.
   Но, любуясь маленькими респектабельными джентльменами, восхищаясь, какъ малютки-мальчики играютъ въ "офицеры" и "чиновники" и какъ маленькія прелестныя миссисъ, несмотря на свои года, умѣютъ себя держать въ обществѣ, я все таки нерѣдко вспоминаю объ участи двухъ генераловъ, выброшенныхъ на необитаемый островъ.
   Когда однажды я высказалъ эти мысли одному почтенному отцу семейства, то онъ, къ крайнему моему удивленію, засмѣялся и отвѣтилъ:
   -- Эхъ, милордъ, напрасно такія мысли!.. Къ чему имъ попадать на необитаемые острова? На ихъ вѣкъ еще хватитъ хорошихъ окладовъ въ населенныхъ мѣстахъ!
   До свиданія, Дженни... Будь здорова.
  

Письмо семнадцатое.

Дорогая Дженни!

   Благодаря Всевышнему и сертификатамъ, предусмотрительно взятымъ мною изъ Петербурга, я съѣздилъ въ Москву безъ всякихъ чувствительныхъ для моей чести и для моей физіономіи приключеній, если не считать за таковыя кое-какія недоразумѣнія относительно моей личности, какъ знатнаго иностранца, и происшедшія вслѣдствіе того небольшія задержки въ теченіи моей экскурсіи во вторую столицу имперіи.
   Во избѣжаніе односторонности сужденій, я долженъ, однако, предупредить тебя, Дженни, что на подобныя дорожныя приключенія, какъ на явленія весьма обыкновенныя, русскіе путешественники не обращаютъ большого вниманія и даже отказываются называть ихъ приключеніями, а называютъ ихъ маленькими недоразумѣніями.
   По этому поводу одинъ изъ моихъ русскихъ друзей далъ мнѣ слѣдующее объясненіе насчетъ различія между "приключеніемъ" и "недоразумѣніемъ":
   -- Если бы, достойный лордъ Розберри, вы получили какое-либо серьезное тѣлесное поврежденіе, влекущее за собою увѣчье или смерть,-- а подобныя поврежденія всегда возможны въ путешествіяхъ, милордъ!-- то тогда вы могли бы сказать, что испытали приключеніе...
   -- Пожалуй, въ такомъ случаѣ и говорить было бы поздно? замѣтилъ я, смѣясь.
   -- Поздно не поздно, но во всякомъ случаѣ справедливо.-- Или, если бы вы, напримѣръ, испытали непредвидѣнную задержку въ пути, этакъ свыше мѣсяца, или, наконецъ, если бъ по разсѣянности, что ли, желѣзнодорожнаго управленія (а они, надо правду сказать, разсѣянны-таки!) васъ, милордъ, вмѣсто матушки Москвы привезли бы въ Архангельскъ или Пинегу -- тогда, милордъ, вы бы имѣли несомнѣнное право сказать въ своихъ путевыхъ замѣткахъ, что испытали дѣйствительное приключеніе... Всѣ же остальныя, какъ вы называете, приключенія мы называемъ маленькими недоразумѣніями... Въ концѣ-концовъ, мой дорогой знатный иностранецъ, вы можете по чести сказать, что съѣздили безъ приключеній... Что же касается маленькихъ путевыхъ недоразумѣній, то согласитесь, что безъ нихъ обойтись въ путешествіяхъ невозможно. Скажу болѣе: по моему мнѣнію, они даже разнообразятъ томительную и однообразную скуку путешествія въ вагонахъ!
   При этомъ, въ подтвержденіе своего мнѣнія, мой русскій другъ довольно весело разсказалъ, какъ однажды съ нимъ случилось въ дорогѣ маленькое недоразумѣніе, заключавшееся въ томъ, что ему пришлось -- онъ забылъ, Дженни, взять съ собою паспортъ -- прожить въ какомъ-то маленькомъ городкѣ (имя городка не припомню) нѣсколько дней, такъ какъ моего друга приняли за англичанина (это было въ началѣ войны) и удивлялись, почему онъ говоритъ по-русски, а не по-англійски.
   -- И прожилъ, милордъ, весело говорилъ русскій.-- Прожилъ до тѣхъ поръ, пока не выяснилось окончательно, что я по-англійски не говорю ни слова и что служу въ департаментѣ... Отъ скуки этотъ случай былъ даже пріятнымъ развлеченіемъ...
   Такимъ образомъ, выражаясь языкомъ русскихъ, я съѣздилъ въ Москву безъ приключеній.
   Въ одномъ изъ послѣднихъ писемъ я сообщалъ тебѣ, дорогая Дженни, что одинъ изъ моихъ русскихъ пріятелей былъ настолько обязателенъ, что пригласилъ меня сдѣлать экскурсію въ Москву вмѣстѣ и показать мнѣ въ этомъ городѣ все, что есть особенно примѣчательнаго. Я, конечно, съ удовольствіемъ воспользовался любезнымъ приглашеніемъ мистера N, весьма обязательнаго господина, занимающаго довольно видное положеніе въ обществѣ въ званіи червоннаго туза (это, Дженни, титулъ, соотвѣтствующій англійскому титулу виконта, съ тою только разницею, что званіе червоннаго туза не наслѣдственно), и ровно десять дней тому назадъ мы вмѣстѣ съ названнымъ джентльменомъ отправились на желѣзную дорогу. (Завѣщаніе я, конечно, сдѣлалъ наканунѣ дня отъѣзда и передалъ на храненіе въ контору нотаріуса). Мы взяли мѣста перваго класса, не на курьерскомъ, а на почтовомъ поѣздѣ, чтобы имѣть случай ѣхать днемъ, а не ночью, и видѣть живописную мѣстность около столицы.
   Что мнѣ особенно понравилось, Дженни, на русскихъ желѣзныхъ дорогахъ и чего мы лишены въ Англіи, это та трогательная любезность, съ которой относятся къ пассажирамъ. На дебаркадерѣ и около поѣзда было достаточное количество агентовъ, весьма привѣтливо исполняющихъ обязанность помогать пассажирамъ въ разныхъ ихъ надобностяхъ; въ этомъ случаѣ русскимъ предлагается весьма широкая помощь, и я въ тотъ же день видѣлъ, съ какою обходительностью двое изъ вышеназванныхъ джентльменовъ сопровождали какого-то юнаго господина и какъ заботливо не только усадили его въ вагонъ, но даже и сѣли вмѣстѣ съ нимъ.
   Когда я спросилъ объясненія такой заботливости у моего спутника, то онъ отвѣчалъ:
   -- Это, милордъ, сопровождаютъ больного.
   -- Вѣроятно, у него нѣтъ родственниковъ?
   -- Вѣроятно! замѣтилъ мой спутникъ и пригласилъ меня садиться въ вагонъ.
   Мы сѣли въ вагонъ и я изъ окна еще разъ имѣлъ случай убѣдиться, что здѣсь за безопасностью гражданъ надзоръ самый внимательный. Такъ, послѣ третьяго звонка какая-то женщина въ національномъ костюмѣ, стремительно бѣжавшая, чтобы сѣсть въ вагонъ, была деликатно остановлена въ своемъ бѣгѣ стоявшимъ у рѣшетки желѣзнодорожнымъ служителемъ.
   -- Пропустите... голубчикъ... родной... впопыхахъ и какимъ-то отчаяннымъ голосомъ произнесла она, съ мольбой взглядывая на служителя.
   -- Никакъ нельзя, третій звонокъ.
   -- Я успѣю. Билетъ-то какъ же? Господи!
   -- Опоздали. Поѣздъ сейчасъ тронется!
   Женщина отчаянно рванулась было, но ее оттащили назадъ, и въ это время поѣздъ тихо тронулся.
   -- Отчего это не пустили эту женщину? спросилъ я у моего спутника.
   -- Третій звонокъ былъ, милордъ!
   -- Но она успѣла бы сѣсть въ теченіи того времени, которое было потрачено на остановку ея.
   -- Садись раньше. У насъ, милордъ, во избѣжаніе несчастій, существуетъ правило -- не пускать послѣ третьяго звонка. Долгъ человѣколюбія. Мы народъ человѣколюбивый.
   Въ этомъ, разумѣется, Дженни, нельзя отказать русскимъ. И трогательное ухаживаніе за больнымъ, у котораго нѣтъ родственниковъ, и случай съ женщиной несомнѣнно подтверждаютъ эту черту, но мнѣ кажется, что едва ли русскіе не черезчуръ пользуются своею любовью расточать человѣколюбіе и заботу о безопасности гражданъ.
   Въ нашемъ вагонѣ пассажировъ было порядочно. Сперва русскіе какъ-то косо смотрѣли другъ на друга, точно боясь, что каждый либо укуситъ другъ друга, либо обвинитъ въ недостаткѣ уваженія къ порядкамъ (а такого обвиненія русскіе, Дженни, боятся, словно огня), либо вдругъ объявится какимъ-нибудь любопытнымъ путешественникомъ, спеціально занимающимся наблюденіемъ характеровъ. Я нерѣдко замѣчалъ, Дженни, такую осторожность во всѣхъ русскихъ общественныхъ сборищахъ и увеселительныхъ мѣстахъ, но точно также замѣчалъ, что русскіе, по свойственному имъ добродушію и легкомыслію, не могутъ долго выдерживать обязательнаго молчанія и, забывъ благоразуміе и осторожность, даютъ волю наклонности своей къ болтливости и посвящаютъ въ свои даже супружескія отношенія совершенно незнакомыхъ или мало знакомыхъ людей.
   То же самое случилось и въ нашемъ вагонѣ. Едва мы только проѣхали Колпино (первую станцію), гдѣ, какъ мнѣ объяснилъ мой спутникъ, находятся прекрасные заводы морского министерства, какъ большая часть пассажировъ оставила газеты и мало-по-малу завязались разговоры и бесѣды приняли болѣе или менѣе оживленный характеръ.
   Не вдалекѣ отъ насъ какой-то молодой джентльменъ, одѣтый въ полосатый костюмъ, разсказывалъ своему сосѣду, полковнику, что у него, у этого молодого человѣка, триста тысячъ годового дохода и что онъ ѣдетъ въ Москву съ спеціальной цѣлью отслужить молебенъ въ Троицкосергіевской лаврѣ, близъ Москвы, и "разнести" (онъ такъ и сказалъ: "разнести") одинъ изъ московскихъ трактировъ, такъ какъ онъ страдаетъ скукой и не знаетъ, что дѣлать съ своими доходами и собственной персоной. Я, признаться, очень заинтересовался молодымъ человѣкомъ, обладающимъ такимъ состояніемъ и отъ скуки разбивающимъ трактиры. Онъ съ виду былъ еще очень молодъ, говорилъ громко, часто смѣялся и, видимо, желалъ обратить на себя вниманіе. Отъ своего спутника я узналъ, что онъ единственный сынъ петербургскаго купца-милліонера и что онъ, дѣйствительно, не зная, что дѣлать съ деньгами и какъ убить время, нерѣдко предпринимаетъ путешествія по Россіи съ цѣлью повеселиться. Молодой джентльменъ разсказывалъ, что ему скучно, что вчера онъ набилъ посуды, на полторы тысячи рублей въ одномъ изъ петербургскихъ трактировъ, но что это ему не доставило большого развлеченія, при чемъ сжегъ, по его словамъ, въ присутствіи банковаго чиновника на десять тысячъ кредитныхъ билетовъ въ каминѣ, за что разсчитываетъ получить медаль на шею за спасеніе погибавшихъ. Какое отношеніе имѣетъ сожиганіе кредитныхъ билетовъ съ медалью за спасеніе погибавшихъ, молодой человѣкъ такъ и не объяснилъ. И вообще, сколько я могъ замѣтить, онъ говорилъ безъ особенной заботливости о логикѣ; слова, казалось, такъ же случайно вылетали у него изъ устъ, какъ случайно складывались у него въ головѣ капризныя мысли. Онъ затѣмъ уже потише разсказалъ, что француженки и нѣмки ему надоѣли и что онъ выписалъ недавно, при посредствѣ одного торговаго дома, одну малайку и одну негритянку. Онѣ скоро пріѣдутъ. Онъ ихъ покупаетъ за десять тысячъ рублей.
   -- Вѣдь дешево, полковникъ? спросилъ онъ, обращаясь прямо къ отставному полковнику.
   Полковникъ только засмѣялся и сказалъ, что дешево.
   -- А то не знаешь, куда садить деньги, полковникъ. Ей-богу, не знаешь. Посовѣтуйте-ка, полковникъ. Вы должны знать, вы человѣкъ опытный. Я вотъ тоже пожертвовалъ на поимку Геделя, нѣмецкаго анархиста, десять тысячъ талеровъ, за что получилъ отъ самого Бисмарка благодарственное письмо, но при этомъ министерство извѣщало меня, что Гедель давно пойманъ и даже казненъ. Тогда я просилъ оставить деньги на какія-нибудь другія нужды, но за это дать мнѣ орденъ pour le mérité. Мнѣ бы хотѣлось, знаете ли, что-нибудь такое необыкновенное сдѣлать, но, подите-жь, ничего необыкновеннаго въ умъ не приходитъ. Я думаю, фантазіи мало? По вашей опытности, полковникъ, у васъ должно быть много фантазіи? а?
   И, не дожидаясь отвѣта, молодой человѣкъ вдругъ перемѣнилъ сразу тему разговора и спросилъ:
   -- Какъ вы находите мой образъ мыслей, полковникъ? Скажите откровенно.
   -- Откровенно скажу, сэръ, я нахожу вашъ образъ мыслей вполнѣ благонамѣреннымъ. Вы ничего предосудительнаго не дѣлаете, живете въ свое удовольствіе, на свои капиталы.
   -- Это мнѣ всѣ говорятъ... Недавно я увлекся и переломилъ два ребра -- признаться, я былъ нѣсколько возбужденъ, много пилъ -- татарину въ ресторанѣ. Но за эти два ребра я, полковникъ, заплатилъ двѣ тысячи, т. е. по тысячѣ за ребро. Согласитесь, что по тысячѣ за ребро, да еще татарское, это вѣдь благонамѣренно? Мнѣ такъ и сказали, но только одинъ пріятель замѣтилъ, что я дорого далъ... Того, говорятъ, хамскія ребра не стоятъ. Но вѣдь и я изъ хамовъ, а мое ребро стоитъ дороже.-- Положимъ,-- отвѣтили мнѣ,-- и вы хамъ, но вы хамъ съ капиталомъ...
   Молодой человѣкъ, закончивъ свой разсказъ, захохоталъ такъ громко, что сидѣвшія въ другомъ углу двѣ дамы даже вздрогнули.
   Здѣсь я считаю необходимымъ пояснить тебѣ, Дженни, что "хамами" (потомками Хама) въ этой странѣ зовется весьма многочисленный классъ людей. По словамъ многихъ ученыхъ, эти господа и по строенію тѣла, и по строенію желудка значительно отличаются отъ другихъ сословій, и вотъ почему большинство названныхъ потомковъ второго сына Ноя являютъ такую замѣчательную склонность къ растительной пищѣ и какъ бы подтверждаютъ доказательство, приведенное недавно профессоромъ Бекетовымъ, что растительная пища ничуть не менѣе питательна мясной. Нѣкоторые русскіе ученые идутъ даже дальше и на основаніи сдѣланныхъ опытовъ удостовѣряютъ, напримѣръ, что хамы по строенію желудковъ близко подходятъ къ верблюдамъ и могутъ не только безъ всякаго вреда для здоровья, а, напротивъ, даже съ пользой для послѣдняго, оставаться безъ пищи въ теченіи времени отъ одного дня до трехъ, послѣ чего съѣдать не болѣе двухъ фунтовъ хлѣба и запивать его водою. Такой образъ жизни, по словамъ ученыхъ, способствуетъ долголѣтію, во-первыхъ, и исправному поступленію платежей, во-вторыхъ, такъ какъ личныя потребности, при такомъ образѣ жизни, сократятся значительно и облегчатъ экономическое положеніе настоящаго времени, неудовлетворительность котораго главнымъ образомъ происходитъ, если вѣрить нѣкоторымъ изслѣдователямъ, отъ обжорства русскихъ хлѣбопашцевъ. Эти мысли, разработанныя съ большою обстоятельностью и подробностью, какъ говорятъ, послужили одному изъ русскихъ общественныхъ дѣятелей матеріалами для составленія проекта о податной реформѣ {Едва ли нужно напоминать читателю о нелѣпости сообщаемаго знатнымъ иностранцемъ свѣдѣнія относительно опытовъ, сдѣланныхъ будто бы русскими учеными. Въ этомъ, какъ остроумно выразился недавно Бисмаркъ, "сводѣ правды и лжи" трудно отдѣлить одну отъ другой, вотъ почему мы сочли лучшимъ перевести цѣликомъ это мѣсто, какъ доказательство, какъ легко даже и доброжелательному къ намъ англичанину впадать въ ошибки, происходящія, по всей вѣроятности, отъ излишняго довѣрія къ словамъ нашихъ же соотечественниковъ, имѣвшихъ случай бесѣдовать съ почтеннымъ путешественникомъ. Прим. переводчика.} для увеличенія доходности платежныхъ силъ безъ особеннаго ихъ отягощенія. Съ этою цѣлью нѣсколько мѣсяцевъ, тому назадъ производились опыты въ большихъ размѣрахъ въ одной изъ губерній, давшіе, какъ мнѣ говорили, весьма успѣшные и утѣшительные результаты. Съ таковой же цѣлью, Дженни, и товарищество продовольствія (такъ какъ многіе изъ его членовъ находятся въ числѣ членовъ тайнаго (пока) общества вегетаріанцевъ) производило опыты надъ солдатами, поставляя имъ нерѣдко, какъ свидѣтельствуютъ оффиціальныя данныя, сухари съ посторонними примѣсями, и опять-таки и въ данномъ случаѣ опыты привели къ результатамъ весьма утѣшительнымъ. Тѣмъ не менѣе опыты еще продолжаются и уже послѣ болѣе или менѣе продолжительныхъ экспериментовъ ученые разсчитываютъ, на основаніи точныхъ и разнообразныхъ данныхъ, установить принципы податной реформы.
   Однако, Дженни, я увлекся въ сторону. Продолжаю описывать свои дорожныя впечатлѣнія. Молодой джентльменъ весело разсказывалъ сосѣду о бывшей недавно въ Петербургѣ травлѣ дикихъ звѣрей (я, Дженни, не былъ на ней). Публика ждала кровожаднаго зрѣлища, публики на эту травлю собралось много, и все публика избранная; но пришлось разочароваться. Звѣри оказались такими смирными, что ихъ пришлось палками выгонять на бойню. Это очень было жаль. Мало интереснаго. Одинъ волкъ, такъ тотъ, по словамъ разсказчика, прямо-таки бросился на колѣни передъ распорядителями и такъ жалобно завылъ, словно бы говоря, что онъ старъ и слабъ, что противно было, по словамъ молодого человѣка, смотрѣть на этого волка. И собакамъ нелестно было травить такихъ звѣрей. Когда пошла настоящая расправа, было веселѣй. Многія дамы находили, что это очень пріятное зрѣлище...
   -- Въ Римѣ же травили людей, замѣтилъ кто-то.
   -- Я не знаю, что было въ Римѣ, отвѣтилъ молодой человѣкъ,-- но что я самъ травилъ у отца на фабрикѣ крестьянскихъ дѣвушекъ -- это я знаю... Любопытно... Собаки у меня, знаете ли, были хорошія...
   -- Этотъ джентльменъ, разумѣется, лжетъ? спросилъ я у спутника.
   Онъ какъ-то загадочно улыбнулся, пожалъ плечами и замѣтилъ:
   -- Конечно, прибавляетъ. Такіе купеческіе сынки любятъ прибавить... Въ сущности, милордъ, этотъ господинъ добрый малый... Онъ еще молодъ, не получилъ надлежащаго образованія... ну, и бѣсится... Перебѣсится, женится, станетъ полезнымъ членомъ общества и, повѣрьте, не будетъ бросать зря деньги. Конечно, печально, что тратятся силы и капиталъ такъ непроизводительно. Я знаю, ему предлагали мѣсто директора, но онъ отказался: мнѣ, говоритъ, и такъ некуда дѣвать денегъ. Во всякомъ случаѣ, онъ принадлежитъ къ благонадежному элементу общества, и повѣрьте, милордъ, что для общества гораздо пріятнѣе видѣть всѣ эти безобразія, если хотите, чѣмъ увлеченія другого характера... У него братъ есть -- онъ еще при жизни отца оставилъ родительскій домъ и лишенъ наслѣдства. Тотъ хоть и не травитъ людей, а право, по мнѣ, хуже. Между извѣстными коммерсантами есть почтенные люди, которые въ молодости увлекались также, но потомъ, перебѣсившись, стали другими людьми. Я не защищаю... Развлеченія его вульгарны, но примите въ соображеніе молодость и не вините его строго.
   Мой спутникъ, Дженни, еще нѣсколько времени говорилъ на эту тему. Онъ въ качествѣ "истинно-русскаго" человѣка (такъ нынче себя называютъ многіе) выработалъ твердыя убѣжденія. Онъ глядитъ сквозь пальцы на такія "шалости", но онъ стоитъ горой за нравственность.
   А молодой человѣкъ между тѣмъ продолжалъ:
   -- Вы думаете, что я вру... Зачѣмъ врать!.. Я, ей-богу, травилъ, ну, конечно, для страху... Собаки дрессированныя... Сейчасъ оставляли... до серьезнаго дѣла не доходило... Такъ, до первой крови, а потомъ по тысячѣ рублей каждой... Весело...
   -- Я думаю, дѣвушки были довольны?
   -- Еще бы... По тысячѣ рублей каждой!
   Одинъ изъ пассажировъ, худощавый, прилизанный нѣмецъ, съ негодованіемъ отвернулся въ сторону и замѣтилъ другому нѣмцу, спутнику своему, насчетъ того, что русскіе -- необразованный народъ и вообще "свиньи".
   Отъ молодого человѣка не укрылось, какъ кажется, движеніе неудовольствія нѣмца и онъ громко продолжалъ:
   -- А я еще, полковникъ, что сдѣлалъ... Сижу я разъ у окна... скука такая, что хоть сейчасъ въ Неву: спать не хочется, ѣсть не хочется, пить не хочется... Вижу -- идетъ по улицѣ нѣмецъ. Я и крикнулъ: "нѣмецъ, пожалуйте сюда". Онъ оглянулся. "Хочешь, говорю, нѣмецъ, получить тысячу рублей?" -- "А какая работа будетъ?" Вижу -- человѣкъ сговорчивый, зову его въ домъ. Пришелъ. Оказался гражданинъ изъ Мекленбурга. Пріѣхалъ въ Россію дѣлать сосиски. Я ему и говорю: "я вамъ, нѣмецъ, могу дать тысячу рублей, потому у меня дохода триста такихъ тысячъ". Нѣмецъ поклонъ. "Я и двѣ тысячи могу дать". Нѣмецъ другой поклонъ, и ниже. "Я и три тысячи могу дать". Нѣмецъ осовѣлъ совсѣмъ, а мнѣ любопытно. "Какая же работа?" -- "А вотъ, нѣмецъ, какая... Поцѣлуй ты кобылу въ хвостъ три раза... Эта кобыла хоть и не Бисмарка, а тоже историческая кобыла: на ней, говорю, катался сіамскій принцъ!" -- "Настоящій, спрашиваетъ, принцъ?" -- "Настоящій, какъ есть!" -- "Атестатъ у васъ есть?" -- "Есть и атестатъ!" -- Я показалъ атестатъ и нѣмецъ согласился. Пошли въ конюшню и онъ исполнилъ въ точности условіе, какъ слѣдуетъ порядочному человѣку. Съ тѣхъ поръ его колбасная пошла въ гору, и мы съ нимъ большіе пріятели.
   Разсказъ этотъ возбудилъ, Дженни, большое оживленіе. Нѣкоторые, смѣясь, находили, что молодой человѣкъ дорого далъ, а два нѣмца тихо замѣтили, что если лошадь дѣйствительно была принца, то со стороны мекленбуржца ничего дурного не было. Тѣмъ не менѣе этотъ господинъ (сказали они) -- свинья, потому что поощрилъ корыстолюбіе. Они бы безъ всякаго вознагражденія поцѣловали, напримѣръ, кобылу Бисмарка, еслибъ только такая честь имъ была предоставлена.
   На разговоръ въ томъ углу, гдѣ сидѣлъ молодой человѣкъ, подошелъ плотный джентльменъ и отрекомендовался купцомъ первой гильдіи изъ Москвы. Онъ очень радъ познакомиться -- зналъ покойнаго отца молодого джентльмена. Очень хорошій человѣкъ былъ покойный батюшка!
   -- Вотъ вы говорили сейчасъ насчетъ травли. Конечно, по молодости -- развлеченіе. А у насъ въ Москвѣ скоро жидовъ травить будутъ!
   Я, признаться, Дженни, даже привскочилъ отъ удивленія,
   -- Вѣрно говорю: собираемся жидовъ травить. Такъ, настоящимъ образомъ хотимъ травить, потому очень обижаетъ, насъ жидъ. У насъ было предположеніе на лбы имъ клейма ставить для отлички отъ христіанъ, насчетъ этого мы даже депутацію послали въ Петербургъ, и я въ качествѣ депутата ѣздилъ, но никакого пока отвѣта мы не получили. А покамѣстъ мы такъ хотимъ, конфиденціально, жидовъ травить. Въ думѣ объ этомъ даже разговоръ былъ, чтобы Ходынское поле для этого приспособить.
   -- Однакожъ, замѣтилъ полковникъ,-- какъ на это начальство взглянетъ?
   -- Да вѣдь мы, г. полковникъ, изъ патріотическаго чувства. Намъ бы для примѣра двухъ-трехъ жидовъ потравить -- и довольно, такъ какъ обидно русскому чувству, что вдругъ жидъ и солдата обижаетъ... А вы развѣ думаете, что начальство не разрѣшитъ?
   -- Полагаю, отвѣчалъ полковникъ.
   -- А вѣдь зрѣлище было бы уморительное, хохоталъ молодой человѣкъ.-- Я бы на эту штуку десять тысячъ пожертвовалъ!
   -- Я пять даю. Потому жидъ у меня изъ-подъ носа вырвалъ подметку?.. Странно, если начальство воспрепятствуетъвъ этомъ богоугодномъ дѣлѣ... Мы бы съ адресомъ!
   Молодой человѣкъ сперва долго смѣялся, но вдругъ смолкъ, задумался и, шепнувъ полковнику что-то, вышелъ вмѣстѣ съ ними изъ вагона, при чемъ проговорилъ:
   -- Можетъ быть, полковникъ, какая-нибудь хорошенькая подвернется и мы можемъ взять семейный вагонъ.
   Сидѣвшій въ сторонкѣ, но внимательно прислушивавшійся къ разговору какой-то дзкентльменъ съ зоркими глазами, бѣгавшими съ безпокойной скоростью съ предмета на предметъ, словно бы выискивая, что можно при случаѣ пріобрѣсти въ свою собственность, румяный, плотный, изысканно одѣтый, съ хорошей окладистой бородой, онъ пересѣлъ поближе къ купцу и не безъ значительности въ тонѣ замѣтилъ ему:
   -- Конечно, травля жида съ извѣстной точки зрѣнія составляетъ даже патріотическое дѣяніе, но при этомъ надо обратить вниманіе и на то, что если ваша охота или, если хотите, ваша добровольная охотничья сдѣлка не будетъ обставлена надлежащими юридическими гарантіями и притомъ адвокатъ недостаточно знакомъ съ этимъ отдѣломъ судопроизводства, то вѣдь за это можно, знаете ли, проѣхаться въ такія мѣста, гдѣ не проведены еще желѣзныя дороги.
   -- Такъ то оно такъ, но только у насъ идутъ дѣятельныя приготовленія. Выбрана уже комиссія, и я, сударь, членъ этой комиссіи. Пріискали адвоката, собакъ и двухъ жидовъ; жиды уже почти дали согласіе, чтобы ихъ травили на Ходынскомъ полѣ за приличное вознагражденіе, но только не до смерти. А тамъ будь, что будетъ... Мы, москвичи, когда разойдемся, народъ рѣшительный.
   -- А сколько вы намѣрены предложить повѣренному?
   -- Торгуемся, сударь. Проситъ двадцать, даемъ восемь.
   -- Я самъ присяжный повѣренный (онъ назвалъ свою фамилію и подалъ карточку) и спеціалистъ по дѣламъ, возникающимъ вслѣдствіе разныхъ неосторожныхъ охотъ. (Я самъ, милостивый государь, страстный охотникъ!) Вы, быть можетъ, слышали, какъ въ рязанской губерніи нѣсколько лѣтъ тому назадъ одна веселая компанія, въ которой былъ и губернаторъ, по ошибкѣ вмѣсто зайца затравила пастуха? Слышали? Ну, такъ это я защитилъ неосторожныхъ охотниковъ. Я самый. Они до сихъ поръ ежегодно присылаютъ мнѣ благодарственныя письма и вспоминаютъ, какъ я тогда на судѣ говорилъ. Всѣхъ знаменитыхъ охотниковъ вспомнилъ... Вильгельмъ Тель, Жюль Жераръ, Черкасовъ. Умоизступленіе... аффектъ... Или еще: помните извѣстный случай, всѣ газеты печатали: дрессированныя собаки были у помѣщика, которыя бросались на входившихъ и мимопроходившихъ поселянъ и кусали ихъ до тѣхъ поръ, пока не слышали свистка? Интересное дѣльце было! И опять-таки я защищалъ... На три степени наказаніе спустили... Или еще...
   -- Да вы, быть можетъ, дорого берете?
   -- То-то и есть, что такса моя, напротивъ, самая низкая. Можно даже по совѣсти сказать, что цѣна моя дешевле пареной рѣпы. Я въ отношеніи гонораровъ придерживаюсь здравыхъ экономическихъ принциповъ: усиливаю производство на счетъ его удешевленія. У меня, батюшка, правило: не грабить. Если бы я хотѣлъ грабить, то развѣ я сидѣлъ бы теперь здѣсь, а не въ Бухарестѣ? Какъ вы думаете? Я бы взялъ всего пять тысячъ и представилъ бы на судѣ вашъ патріотическій порывъ въ такомъ настоящемъ видѣ, что васъ, бы не только оправдали, но москвичи адресъ бы вамъ поднесли. Ей-богу!
   Джентльменъ говорилъ бойко, не безъ огонька, и время отъ времени кидалъ и на меня свои безпокойные взгляды. Спутникъ мой давно уже дремалъ, такъ какъ онъ плохо, по его словамъ, спалъ всю ночь. Московскій купецъ, казалось, поддавался увѣщаніямъ адвоката. Онъ слушалъ его внимательно.
   -- А вы-то сами кто будете... То есть, я позволю спросить, какой націи? спросилъ купецъ.
   -- Я? Русскій! Настоящій, самый подлинный русскій.
   -- Однако, сударь, извините, но имя ваше сомнительное.
   Онъ повертѣлъ въ рукахъ карточку и прочелъ не безъ заиканія при чтеніи печатныхъ строчекъ:
   -- Исаакъ Исааковичъ Шпицбергъ.
   -- Такъ что же?..
   -- Точно, знаете ли, пахнетъ чѣмъ-то, знаете ли... Я, сударь, по-московски, на чистоту... этакъ какъ-будто бы жидомъ...
   Я думалъ, Дженни, что джентльменъ, къ которому такъ "на чистоту" обратился почтенный московскій купецъ, разсердится, но, къ крайнему моему удивленію, онъ такъ добродушно раскатился смѣхомъ, что купецъ сперва широко открылъ глаза, но вскорѣ и самъ засмѣялся на весь вагонъ..
   -- Ха-ха-ха!.. Это одинъ обманъ носа!.. Ей-богу!.. Ха-ха-ха! Понюхайте-ка поближе...
   -- Ха-ха-ха! вторилъ московскій купецъ.-- Ничѣмъ не пахнетъ!... Только фамилія...
   -- Фамилія?.. Отецъ мой былъ, батюшка, нѣмецъ, а мать венгерка, этого я не скрою, но настоящій мой отецъ, понимаете, былъ москвичъ... да и мать, если правду говорить, больше была венгеркой по имени. Самъ же я настоящій русскій: смотрите!
   И съ этими словами джентльменъ перекрестился три раза и поцѣловалъ крестъ, вытащенный имъ съ шеи.
   Это, повидимому, окончательно разсѣяло всѣ сомнѣнія москвича и онъ сказалъ:
   -- Вижу, что вы настоящій русскій. Ужо въ Москвѣ потолкуемъ; вы приходите ко мнѣ...
   Онъ сообщилъ свою фамилію и адресъ (которые были немедленно записаны джентльменомъ въ записную книжку) и при этомъ прибавилъ:
   -- Да, смотрите, осторожнѣй въ ворота входите. Я тоже псовъ держу на случай...
   Въ скоромъ времени вернулись молодой богатый джентльменъ съ отставнымъ полковникомъ. По словамъ ихъ, экскурсія была неудачна. Подходящихъ дамъ не было. Впрочемъ, скоро буфетъ... Можно закусить... Разговоръ принялъ какое-то странное направленіе, сущность котораго трудно, Дженни, передать. Говорили о трактирѣ Тѣстова въ Москвѣ, разсказывали о томъ, какъ можно излѣчиться отъ запоя (московскій купецъ по этому случаю разсказалъ случай изъ собственной жизни) и т. п. О внѣшней политикѣ почти не говорили. Разъ только, и то словно мимоходомъ, замѣтили, что Бисмарку русскихъ не провести, что это онъ напрасно думаетъ, и вслѣдъ затѣмъ снова рѣчь зашла о трактирѣ Тѣстова и о преимуществѣ его передъ петербургскимъ трактиромъ Палкина. По части внутренней политики разговоръ тоже не отличался оживленностью; отставной полковникъ объяснялъ, правда, что теперь въ Петербургѣ, благодаря коннымъ казакамъ на улицѣ, всѣ недобрые люди опустили головы, а добрые люди подняли ихъ, но кто-то замѣтилъ, что объ этомъ уже было писано въ газетахъ, почти въ тѣхъ же самыхъ выраженіяхъ. Въ этомъ направленіи разговоръ какъ-то не клеился. Москвичъ передалъ слухъ, что будто у одного казака лошадь украли, но адвокатъ, напротивъ, разсказывалъ, что будто бы, наоборотъ, у казака вдругъ очутилось вмѣсто одной двѣ лошади и что когда его спросили, откуда у него другая лошадь, то онъ, не задумавшись, отвѣтилъ, что эту другую лошадь въ ночь родила его собственная лошадь. Впрочемъ, полковникъ изъ достовѣрныхъ источниковъ слышалъ, что оба эти слуха невѣрны... Бесѣда, за недостаткомъ пищи для нея, изсякала; тогда адвокатъ хотѣлъ было начать разсказъ о какомъ-то занимательномъ, по его словамъ, воровствѣ, который сократитъ время до обѣда, но молодой человѣкъ капризно замахалъ головой и предложилъ лучше сыграть въ винтъ. Предложеніе было принято съ восторгомъ и немедленно было приведено въ исполненіе...
   Убаюкиваемый однообразнымъ видомъ лѣсовъ, болотъ и полей, съ разбросанными тамъ и сямъ русскими деревнями, я сталъ дремать и сквозь пріятную дремоту до меня доносились энергично произносимые возгласы: "Пики, трефы, черви!" и какіе-то обрывки разговоровъ и шутокъ. Идетъ рѣчь, какъ гдѣ-то въ клубѣ кого-то посѣкли. Вотъ слышу я веселый голосъ московскаго купца: "Бубны... Меня нельзя посѣчь, полковникъ?" -- "Отчего же и не посѣчь!" -- доносится сквозь смѣхъ отвѣтъ полковника.-- "Очень просто!" поддакиваетъ звонкій голосъ адвоката. "И больно, должно быть?" раскатывается юноша-милліонеръ, незнающій, куда дѣвать своихъ доходовъ и собственной своей персоны. Затѣмъ снова: "пики, трефы, бубны!" и вслѣдъ затѣмъ уже смѣется самъ адвокатъ и спрашиваетъ: "И меня также?" -- "Очень просто!.." Веселый взрывъ хохота и опять пики, трефы и бубны... "И меня также?" -- "Очень просто!.." "Ха-ха-ха!.. Пики, трефы, бубны!"
   Для меня было очевидно, что карты привели моихъ случайныхъ спутниковъ въ прекрасное настроеніе; а когда русскіе, Дженни, находятся въ хорошемъ настроеніи, то они любятъ шутить, при чемъ, сколько я замѣтилъ, шутки ихъ по-преимуществу имѣютъ объектомъ какое-нибудь тѣлесное поврежденіе и загадки о томъ, можно или нельзя подвергаться имъ безъ особеннаго для здоровья и чести ущерба.
   Подобный родъ шутки, сколько мнѣ кажется, Дженни, у русскихъ является результатомъ избытка силъ, свойственнаго молодымъ націямъ. Народъ веселый, добронравный, крайне неприхотливый и неиспорченный, русскіе, вслѣдствіе недостатка обязательныхъ гимнастическихъ упражненій ума и тѣла (здѣсь, Дженни, какъ я уже замѣчалъ, въ школахъ гимнастика не входитъ въ курсъ обязательныхъ упражненій), любятъ время отъ времени заниматься "гимнастикой ума" въ видѣ шутливыхъ шарадъ, предлагаемыхъ другъ другу. Поэтому здѣсь не рѣдкость услышать, какъ даже въ респектабельныхъ семействахъ (я уже не говорю о менѣе респектабельныхъ) однимъ изъ самыхъ распространенныхъ шутливыхъ послѣобѣденныхъ разговоровъ бываютъ нѣжныя шутки, вродѣ такихъ: "А что, Natalie, какъ ты думаешь, можно тебя посѣчь?" весело спрашиваетъ мужъ. Обыкновенно супруга конфузится сначала, но потомъ даже пугается... "Ну, какъ ты думаешь?" -- Я думаю, нельзя..." нерѣшительно замѣчаетъ Natalie.-- "А я думаю, что это очень просто... Но ты не пугайся. Ха-ха... Я пошутилъ!.."
   Въ моемъ присутствіи, Дженни, бывали подобные разговоры въ двухъ-трехъ семействахъ и потому я нисколько не удивился, когда сквозь дремоту услышалъ подобнаго же характера бесѣду между играющими въ карты джентльменами... Это одна изъ особенностей (и, по совѣсти тебѣ сказать, довольно патріархальная) русскихъ нравовъ.
   Подъ нескончаемые возгласы о бубнахъ и пикахъ и подъ веселыя бесѣды о розгахъ я заснулъ и видѣлъ во снѣ, какъ и московскій купецъ, и молодой милліонеръ, и отставной полковникъ, и юркій джентльменъ-адвокатъ стали сѣчь другъ друга по очереди. Затѣмъ послѣ этой операціи они поблагодарили за науку и продолжали играть въ карты, какъ ни въ чемъ не бывало, при чемъ весело подсмѣивались другъ надъ другомъ: "Ну, что теперь скажете, можно или нельзя?" говорили они другъ другу...
   Сновидѣнія смѣнялись одно за другимъ... Веселый взрывъ хохота вдругъ разбудилъ меня. И было во-время: мы подъѣзжали къ станціи, гдѣ слѣдовало обѣдать.
   Играющіе оставили на время игру и рѣшали вопросъ о томъ, какое вино они будутъ пить за обѣдомъ.
   Я разбудилъ своего сосѣда. Онъ проснулся съ трудомъ, долго протиралъ глаза, но все еще, казалось, не приходилъ въ себя.
   -- Ахъ, милордъ, какой странный сонъ я видѣлъ!.. проговорилъ онъ какъ бы въ забытьѣ.
   -- Интересный?..
   -- Снилось мнѣ, будто бы я, милордъ, гдѣ-то незамѣтно укралъ полтора милліона, купилъ себѣ домъ на Англійской набережной, жена моя умерла отъ дифтерита, а братъ отъ удара, при чемъ...
   Должно быть, мои глаза, Дженни, выражали не малое изумленіе при этихъ словахъ моего почтеннаго друга, джентльмена, считающагося образцомъ строгихъ правилъ и строгой нравственности, отца двухъ взрослыхъ дочерей и трехъ подростковъ-мальчиковъ, президента общества: "радѣнія добродѣтели" и члена обществъ "распространенія семейнаго счастія" и "покровительства способнымъ преступникамъ", такъ какъ онъ сразу оборвалъ свою рѣчь, посмотрѣлъ какъ-то странно на меня и, ударивъ рукой себѣ по головѣ, примолвилъ:
   -- Я, милордъ, чортъ знаетъ что наплелъ вамъ... У меня послѣ сна это случается!... Головныя боли и катарръ желудка... Пойдемте-ка, милордъ, обѣдать...
   Мы вышли изъ вагона и мой почтенный другъ (я долженъ откровенно сознаться) довольно внимательно вглядывался во всѣ женскія лица, встрѣчавшіяся намъ на пути.
   До слѣдующаго письма, Дженни.
   P. S. Клянусь тебѣ, что я не смотрѣлъ ни на кого. Даже за обѣдомъ образъ твой стоялъ передо мной вмѣстѣ съ бутылкой хереса, довольно, впрочемъ, сквернаго.
  

Письмо восемнадцатое.

Дорогая Дженни!

   Продолжаю описывать свои дорожныя впечатлѣнія.
   Послѣ обѣда и нѣсколькихъ бутылокъ вина, выпитыхъ моимъ почтеннымъ другомъ для лучшаго пищеваренія, онъ сдѣлался гораздо развязнѣе относительно дамскихъ шляпокъ, заглядывая подъ шляпки съ тою, обычной, впрочемъ, здѣсь, привѣтливостью, которая смутила бы непривыкшихъ къ такому обыкновенію англійскихъ дамъ. Впрочемъ, развязность свою мой другъ объяснялъ необходимостью разыскать племянницу, которая, по его словамъ, должна была находиться на этомъ поѣздѣ.
   -- Жена моя, милордъ, пояснилъ онъ мнѣ,-- просила непремѣнно отыскать ее и оказать въ дорогѣ покровительство, и вы, какъ англичанинъ, поймете, милордъ, что я долженъ исполнить этотъ долгъ джентльмена.
   Съ этими словами онъ, Дженни, оставилъ меня и направился къ одной весьма недурной собой блондинкѣ. Сперва она какъ-будто не узнала своего дяди, но минуту спустя они вели самый дружескій разговоръ и въ ознаменованіе родственной встрѣчи онъ предложилъ выпить бутылку шампанскаго, на что племянница его охотно согласилась. Когда пробилъ первый звонокъ, мой спутникъ подошелъ ко мнѣ и замѣтилъ:
   -- Благодаря Бога, я, наконецъ, исполнилъ желаніе моей супруги и отыскалъ племянницу... Не правда ли, премилая особа, милордъ!
   Онъ какъ-то подмигнулъ глазомъ, говоря эти слова, и вообще былъ веселъ и семенилъ ногами; глаза его блестѣли тѣмъ лакомъ, который является обыкновенно послѣ обѣда и нѣсколькихъ бутылокъ вина.
   Я поспѣшилъ увѣрить, что племянница его премилая особа.
   -- Она ѣдетъ въ Москву, и вообразите, милордъ, бѣдняжка принуждена ѣхать одна... Вы извините меня, милордъ, но я долженъ пересѣсть въ другой вагонъ, чтобы оказать ей покровительство. Это мой долгъ... У насъ, къ несчастію, въ Россіи еще не вполнѣ безопасно молодымъ дѣвушкамъ путешествовать однѣмъ, и это обстоятельство налагаетъ на меня обязанность...
   Говоря этотъ монологъ, мой почтенный другъ все оглядывался на племянницу, словно боясь, чтобы кто-нибудь не нарушилъ ея спокойствія. Она отвѣчала своему дядѣ самыми милыми и привѣтливыми взглядами.
   -- Надѣюсь, вы извините меня, милордъ, что я васъ принужденъ оставить?..
   -- Пожалуйста не стѣсняйтесь... Я очень хорошо понимаю... Долгъ джентльмена!...
   Мой спутникъ крѣпко пожалъ мнѣ руку, пожелалъ мнѣ благополучной ночи и, приказавъ кондуктору перенести свои вещи въ отдѣльное купе, взятое имъ для племянницы, весело засеменилъ къ своей родственницѣ, несмотря на свои преклонные года и подагру...
   Увы, Дженни! Я въ то время и не предугадывалъ, какія непріятныя для меня послѣдствія будетъ имѣть эта родственная счастливая встрѣча моего спутника съ своей племянницей.
   Я вернулся въ свой вагонъ и засталъ тамъ компанію спутниковъ въ такомъ веселомъ настроеніи, что два нѣмца пересѣли подальше, очистивъ такимъ образомъ для меня достаточно мѣста, чтобы провести ночь удобно... Однако, русскіе такъ весело хохотали, что я, признаться, сталъ отчаяваться за спокойствіе въ теченіи ночи. Анекдоты одинъ другого веселѣе разсказывались по очереди. Адвокатъ разсказывалъ интимныя подробности о своей супружеской жизни, а московскій купецъ сошелся съ названнымъ джентльменомъ такъ коротко, что говорилъ уже ему на "ты" и называлъ "свиньей" и "брехунцомъ". Молодой человѣкъ звалъ опставного полковника совершенно по-дружески "гончей собакой", а отставной полковникъ, въ свою очередь, весело хохоталъ и замѣчалъ, что если бы не жена и не дѣти, то онъ былъ бы самымъ либеральнымъ человѣкомъ на свѣтѣ. Всѣ находились, очевидно, въ самомъ лучшемъ настроеніи и, какъ водится между русскими, по этому случаю не стѣснялись время отъ времени цѣловать другъ друга или давать другъ другу нѣжно оплеухи (въ знакъ выраженія особенно дружескихъ чувствъ).
   Такъ, Дженни, мы проѣхали нѣсколько станцій.
   Былъ первый часъ ночи. Громкіе разговоры моихъ спутниковъ прекратились. Молодой человѣкъ уже спалъ, а другіе о чемъ-то бесѣдовали вполголоса и, замѣтилъ я, часто взглядывали въ мою сторону. Особенно внимательно взглядывалъ московскій купецъ. Я было хотѣлъ послѣдовать примѣру молодого человѣка и расположиться на ночлегъ, какъ вдругъ московскій купецъ сѣлъ напротивъ меня и, приподнявъ свою шляпу, сказалъ:
   -- Извините сударь... Я васъ не побезпокою?..
   -- Нѣтъ, проговорилъ я.
   Онъ снова сталъ пристально всматриваться въ меня, и спустя нѣсколько минутъ молчанія, во время которыхъ онъ "какъ-то ерзалъ на своемъ мѣстѣ, снова заговорилъ:
   -- Въ Москву изволите ѣхать?
   -- Въ Москву.
   -- Такъ-съ... Такъ-съ... Прекрасный городъ Москва!..
   -- Къ сожалѣнію, я еще не видалъ Москвы... Ѣду въ первый разъ туда!.. отвѣтилъ я.
   -- Въ первый разъ?.. Такъ-таки никогда и не бывали!
   -- Никогда, и очень радъ, что увижу, наконецъ, эту древнюю столицу...
   -- Гммъ...
   Мой сосѣдъ снова умолкъ и все-таки не спускалъ съ меня своихъ пытливыхъ, нѣсколько влажныхъ глазъ. Признаюсь, сосѣдство этого джентльмена не особенно мнѣ нравилось: отъ него несло довольно сильнымъ букетомъ вина, и, кромѣ того, этотъ джентльменъ не стѣснялся нисколько въ своей икотѣ, при чемъ каждый разъ крестилъ свой ротъ...
   -- И долго изволите пробыть въ Москвѣ?
   -- Я расчитываю недѣлю пробыть.
   -- А потомъ опять обратно?
   Допросъ этотъ начиналъ меня сердить и я довольно сухо отвѣчалъ:
   -- Не знаю!
   -- Такъ-съ... Такъ-съ... Вы будете русскій?
   -- Нѣтъ... А вамъ почему это такъ интересно?
   -- Я такъ-съ... Отчего въ дорогѣ и не полюбопытствовать, съ кѣмъ ѣдешь?
   -- Я иностранецъ...
   -- Гымъ... Иностранецъ! А позвольте узнать, какой націи?
   -- Англичанинъ, сударь, англичанинъ! проговорилъ я съ гордостью.
   -- Такъ... такъ...
   Мои vis-à-vis опять замолчалъ, по опять-таки такъ внимательно смотрѣлъ на меня, что мнѣ сдѣлалось просто неловко. Помня очень хорошо, какъ настойчиво этотъ джентльменъ хотѣлъ "травить жида", и зная, что москвичи до сихъ поръ не могутъ простить лорду Биконсфильду, я, признаюсь, Дженни, начиналъ ощущать нѣкоторое безпокойство, тѣмъ болѣе, что мой навязчивый спутникъ былъ очень крѣпкаго тѣлосложенія и, вдобавокъ, значительно возбужденъ спиртными напитками.
   -- Англичане -- народъ хитрый, сударь... Хитрый народъ; впрочемъ, имъ поневолѣ приходится хитрить: земелька небольшая, а народу много... Только сомнѣваюсь, сударь, чтобы вы были англичаниномъ...
   Я вздохнулъ легче.
   -- Отчего-жь вы сомнѣваетесь?
   -- Такъ, сомнѣваюсь!.. какъ-то загадочно произнесъ онъ.-- Вы лучше прямо сознайтесь, кто вы такой?
   -- Послушайте, милостивый государь!.. вспылилъ, наконецъ, я.-- Если вы шутите, то ваши шутки должны имѣть, наконецъ, границы...
   -- Какія шутки! Насъ, братъ, не проведешь... Мы сами кое-что понимаемъ...
   Съ этими словами онъ взглянулъ на какую-то фотографическую карточку и проговорилъ мнѣ прямо въ упоръ:
   -- Ты, братъ, не англичанинъ... Ты -- сообщникъ Геделя!
   Я такъ, Дженни, былъ изумленъ, что первую минуту даже и не зналъ, что отвѣтить.
   -- Небойсь, молчишь... Знаетъ кошка, чье мясо съѣла....
   -- Милостивый государь!
   -- Нечего "милостивый государь"... Братцы! будьте свидѣтелями, я преступника поймалъ... Брехунецъ! иди сюда! Гляди, преступника поймалъ... Ты мнѣ напиши объ этомъ свидѣтельство, чтобы потомъ изъ прусскаго королевства мнѣ орденъ...
   Въ нашемъ вагонѣ всѣ вскочили съ своихъ мѣстъ.
   -- Господа! Я Геделя поймалъ! оралъ московскій купецъ.
   Всѣ стали смотрѣть на меня съ любопытствомъ и злобою.
   Джентльменъ-адвокатъ что-то нашептывалъ купцу на ухо. Молодой милліонеръ пьянымъ лепетомъ проговорилъ:
   -- Наконецъ-то поймали!!
   -- Господа! Я вполнѣ увѣренъ, что вы сейчасъ же разубѣдитесь въ этой прискорбной ошибкѣ. Я знатный иностранецъ...
   -- Ладно... Ладно!.. весело говорилъ московскій купецъ.-- Ужо поговоримъ...
   Никто не замолвилъ за меня ни слова. Вся компанія окружила меня и пьяными глазами уставилась на меня. Только одна старушка-лэди сказала:
   -- Не принцъ ли это персидскій, бѣжавшій отъ брата?.. Мнѣ сдается, что у него въ лицѣ больше персидскаго, чѣмъ нѣмецкаго...
   -- Эка, барыня, хватили!.. замѣтилъ отставной полковникъ.-- Персидскій принцъ... сейчасъ было бы видно принца: у него лицо черное, а у этого господина бѣлое...
   -- Но какія, однако, доказательства? спросилъ я.
   -- Доказательства?.. Подозрительный видъ, сходство... Ладно, братъ!..
   Мы подъѣзжали къ маленькой станціи.
   -- Господа! наконецъ, заговорилъ я.-- Потрудитесь справиться, кто я такой, у моего русскаго друга. Онъ извѣстный джентльменъ, состоитъ, если не ошибаюсь, виднымъ членомъ общества "червонныхъ тузовъ" и ѣдетъ въ отдѣльномъ, купэ съ племянницей...
   Но въ отвѣтъ на мои слова раздался только хохотъ.
   Когда поѣздъ остановился, московскій купецъ и адвокатъ пригласили меня на станцію. Я просилъ было разыскать моего друга. Мои обвинители согласились съ моимъ предложеніемъ, вполнѣ, повидимому, увѣренные, что я говорю вздоръ и никакого доказательства, что я не сообщникъ Геделя, не представлю. Мы нашли, наконецъ, купэ, но увы! насъ туда не пустили, и когда я просилъ черезъ двери моего русскаго друга выйти на минутку и разъяснить прискорбное недоразумѣніе, то мой русскій другъ (вѣроятно, не узнавши моего голоса) послалъ насъ къ чорту и сказалъ, что онъ ни какого знатнаго иностранца не знаетъ, при чемъ просилъ не безпокоить его больную дочь (племянница, Дженни, уже оказалась дочерью).
   Что было дѣлать? Я, Дженни, поникъ головою и вмѣстѣ съ двумя спутниками отправился на станцію, гдѣ начальникъ станціи просилъ насъ остаться всѣхъ троихъ до слѣдующаго утра.
   Наши вещи были перенесены на станцію. Поѣздъ ушелъ, и мы остались втроемъ. Я вполнѣ былъ увѣренъ, что на завтра же я буду продолжать путешествіе и что всѣ сомнѣнія относительно моей личности разсѣятся: начальникъ станціи, сказать правду, принялъ во мнѣ участіе и обѣщалъ свою помощь. Онъ хотя и не сомнѣвался въ числѣ другихъ, что я сообщникъ Геделя, но утѣшалъ меня, говоря, что завтра же я буду отправленъ обратно въ Петербургъ самымъ комфортабельнымъ манеромъ.
   Мои добровольные тюремщики зорко слѣдили за мной. Купецъ то и дѣло совѣтовалъ мнѣ признаться:
   -- Лучше признайся, братъ, по чести, право...
   Но такъ какъ мнѣ не въ чемъ было признаваться и такъ какъ на станціи было скучно, то названный джентльменъ самымъ добродушнымъ образомъ предложилъ мнѣ принять участіе въ карточной игрѣ.
   -- Мы ночь-то поиграемъ, а завтра тебя, голубчика, спровадимъ, куда слѣдуетъ...
   Я согласился, чтобы не разстраивать виста, и мы вчетверомъ сѣли играть въ вистъ. Немедленно былъ поданъ коньякъ и въ скоромъ времени и купецъ, и начальникъ станціи такъ нализались, что игры продолжать не могли и тутъ же легли спать. Тогда адвокатъ подошелъ ко мнѣ и спросилъ:
   -- При васъ деньги есть?..
   -- Есть.
   -- И много?..
   -- А вамъ зачѣмъ знать?..
   -- Я хочу сдѣлать вамъ предложеніе...
   -- Говорите, сэръ.
   -- Вы мнѣ дайте тысячу рублей и бѣгите себѣ съ Богомъ...
   -- Благодарю васъ, сэръ, но зачѣмъ мнѣ бѣжать...
   -- А то можно и такъ. Какъ купецъ проснется, мы выдадимъ его самого за сообщника Геделя... Это была бы славная штука... Мы бы съ него сорвали хорошенькій кушъ. Какъ вы полагаете, а?
   Но я не согласился ни на одно изъ этихъ предложеній и спокойно улегся на диванъ. Если-бъ не клопы, то я выспался бы не дурно...
   Когда на утро московскій купецъ, адвокатъ и начальникъ станціи проснулись, то они были очень удивлены и плохо припоминали вчерашнія обстоятельства. Но когда я напомнилъ имъ все и требовалъ, чтобы была приглашена полицейская власть, то они стали слезно просить простить ихъ и забыть это недоразумѣніе, приписавъ ихъ ошибку излишне выпитому вину и тому патріотическому возбужденію, въ которомъ они находились. Когда же я показалъ имъ свой паспортъ, въ которомъ обозначено было мое званіе знатнаго иностранца, то всѣ они бросились передо мною на колѣни и просили простить. Я не хотѣлъ заводить исторіи, великодушно простилъ, ихъ и съ ближайшимъ поѣздомъ безъ дальнѣйшихъ приключеній пріѣхалъ въ Москву.
   -- Это, ваша свѣтлость, со мной второй разъ случается: такая ошибка, говорилъ купецъ.-- Недѣлю тому назадъ я принялъ тоже одного генерала за переодѣтаго мазурика и за это мнѣ была-таки порядочная встрепка... А все отчего, ваша свѣтлость? Оттого, что я ужъ слишкомъ горячій патріотъ москвичъ, а вдобавокъ наша необразованность... И чего ты смотрѣлъ? обратился этотъ джентльменъ къ адвокату.-- Небойсь на меня потомъ бы сталъ доказывать, если бы не милость его свѣтлости...
   Адвокатъ сдѣлалъ видъ, что не слышитъ обращенныхъ къ нему словъ, а начальникъ станціи предложилъ мнѣ цѣлый вагонъ въ распоряженіе, умоляя не доводить этого дѣла досвѣдѣнія начальства.
   Я и самъ не захотѣлъ заводить исторіи, великодушно простилъ всѣхъ этихъ господъ и съ первымъ поѣздомъ, безъ, дальнѣйшихъ приключеній, прибылъ въ Москву. О Москвѣ въ слѣдующемъ письмѣ.
  

Письмо девятнадцатое.

Дорогая Дженни!

   Едва только я ступилъ на священную почву древней русской столицы, какъ вдругъ довольно густая толпа стремительно бросилась на меня, окружила и подъ адскій крикъ, гамъ, божбу и клятвы стала угрожать цѣлости моей физіономіи небольшими четырехъугольными жестянками, которыми джентльмены, составляющіе толпу, махали такъ близко около моего носа, что я долженъ былъ произнести одно изъ обычныхъ въ Россіи уличныхъ привѣтствій... Не пугайся, однако, Дженни. Джентльмены, накинувшіеся на меня, были московскіе извозчики и намѣренія ихъ не заключали въ себѣ такой серьезной опасности, которой могъ бы подвергнуться, напримѣръ, человѣкъ при встрѣчѣ съ московскими мясниками. Я былъ только контуженъ, впрочемъ довольно легко, жестянкой въ руку и нѣсколько помятъ отъ напора толпы, и когда, наконецъ, я изъ нѣсколькихъ жестянокъ, вертѣвшихся подъ моимъ носомъ, выбралъ одну, то толпа мигомъ оставила меня и бросилась на другого несчастнаго съ тѣмъ же крикомъ, гамомъ и клятвами.
   Я ужъ достаточно пожилъ, Дженни, въ Россіи, чтобы не удивляться подобной свободѣ предложенія услугъ (въ Петербургѣ, напримѣръ, бывали примѣры, что въ Маріинскомъ пассажѣ господа торговцы въ усердіи предложенія доходили до того, что обрывали дамамъ платья, приглашая въ лавку). Но одинъ итальянецъ, первый разъ бывшій въ Россіи, признавался мнѣ, что когда онъ пріѣхалъ въ Москву и когда на него бросилась толпа извозчиковъ, то онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что несчастное тѣло его немедленно будетъ растерзано.
   Если ѣзда по мостовой первой русской столицы составляетъ пытку, то какими черными красками нужно было бы описать тебѣ, Дженни, ѣзду по московскимъ мостовымъ? Да избавитъ Господь Богъ тебя и все наше потомство отъ тѣхъ мукъ, которымъ я подвергался въ теченіе добраго часа ѣзды отъ станціи желѣзной дороги по многочисленнымъ площадямъ, узкимъ и широкимъ улицамъ, длиннымъ и короткимъ переулкамъ, отличающимся, правда, живописностью азіатскихъ городовъ и прелестью благоуханія, ежеминутно напоминающаго о себѣ тѣмъ острымъ букетомъ, съ которымъ русскіе вообще не любятъ разставаться ни въ жилищахъ, ни на улицахъ...
   Когда я въ одинъ изъ промежутковъ между созерцаніемъ оригинальныхъ старинныхъ построекъ и нюханіемъ одеколона пожаловался моему возницѣ на плохое состояніе мостовыхъ, то онъ въ отвѣтъ сказалъ не совсѣмъ удобное для передачи привѣтствіе городской думѣ и, помолчавши нѣсколько минутъ, вдругъ ни съ того, ни съ сего обратился къ египетской имперіи и заговорилъ о фараонахъ. По его словамъ, фараоны -- удивительно драчливые и придирчивые господа. Они тѣснили возницъ и облагали ихъ податью, такъ называемой "фараоновой". Чтобы имѣть право стоять около храмовъ и другихъ зданій, по словамъ моего возницы, основательно знакомаго, какъ видно, съ исторіей извознаго дѣла при фараонахъ, надо было уплачивать дань фараону, иначе стоять нельзя было; въ случаѣ нарушенія этихъ правилъ ни одна часть тѣла не была гарантирована отъ искровененія...
   -- Отчего это вы вспомнили о фараонахъ? спросилъ я.
   -- Мы ихъ, господинъ, очень хорошо помнимъ! сказалъ онъ и вдругъ стеганулъ лошадь, такъ какъ она, замѣтивъ, что возница бесѣдуетъ, давно уже шла шагомъ.
   Въ теченіе часа, который мы употребили на переѣздъ до гостиницы, я видѣлъ, Дженни, нѣсколько дракъ. Сперва я считалъ количество ихъ, но вскорѣ сбился со счета. Въ одной улицѣ дрались два купца, въ другой купецъ билъ жену, а въ третьей одна лэди таскала за волосы ребенка...
   -- Отчего это въ Москвѣ такъ много дерутся? спросилъ я извозчика.
   -- Учатъ другъ друга... Безъ этого нельзя!
   Впослѣдствіи я окончательно убѣдился, что такая система взаимнаго обученія составляетъ здѣсь самое обыкновенное явленіе.
   Уже, по словамъ моего возницы, гостиница была недалеко и мы въѣхали въ одинъ изъ кривыхъ переулковъ, какихъ въ Москвѣ очень много, какъ увидѣли слѣдующую любопытную процессію: впереди шла женщина, одѣтая весьма презентабельно, а сзади шелъ пожилой джентльменъ и подгонялъ ее плеткой... Изрядная толпа сопровождала это странное шествіе.
   -- Это что такое?.. Вѣрно преступницу какую-нибудь наказываютъ?
   -- Нѣтъ, сударь... Это купецъ жену учитъ!
   И какъ бы въ подтвержденіе, что такое ученіе не составляетъ особенной рѣдкости, я въ тотъ же вечеръ читалъ въ одной изъ московскихъ газетъ слѣдующее описаніе:
   "По дорогѣ изъ одного села въ Москву, рано утромъ, шла торопливо молоденькая, шикарно одѣтая дама и робко оглядывалась назадъ, какъ бы боясь погони за собою. Мужики, ѣхавшіе по той же дорогѣ съ ягодами, предлагали ей мѣстечко около себя, но она, не отвѣчая, обгоняла ихъ и шла дальше. Вотъ она достигла до Живодерки и, услыхавъ за собою конскій топотъ, прижалась къ забору.
   Два всадника на лихихъ коняхъ поравнялись съ ней и, поворотивъ лошадей къ забору, стали передъ ней.
   -- Ты, сударыня, куда это собралась? крикнулъ на нее представительный мужчина изъ купцовъ.
   -- Къ тятенькѣ иду.
   -- Врешь, ты къ Сережѣ пробираешься. Назадъ!
   -- Не пойду.
   -- Семенъ, ну-ка, возьми кнутъ, сказалъ купецъ своему кучеру.
   Слово "кнутъ" передернуло бѣглянку, и она молча пошла обратно къ калужской заставѣ. Выбравшись въ поле, бѣдная женщина пошла было по тропинкѣ около большой дороги, но купецъ крикнулъ ей:
   -- Ступай здѣсь, гдѣ мы ѣдемъ.
   -- Да тамъ вязко, видишь, какая глина.
   -- Тебѣ говорятъ, иди по срединѣ дороги, вотъ такъ, между нами, а то кнутомъ попотчую.
   Путница исполнила приказаніе и пошла среди дороги, утопая по колѣно въ глинистомъ слоѣ".
   Какъ видишь, Дженни, московская буржуазія не отличается особенно мягкими нравами и, по свидѣтельству знаменитаго русскаго драматурга Островскаго, нравы въ Москвѣ довольно жестокіе. Впрочемъ, я, Дженни, забѣгаю впередъ. О нравахъ мнѣ еще придется говорить.
   Наконецъ мы пріѣхали въ гостиницу "Славянскій Базаръ" и возница, по обыкновенію, спросилъ "на чаекъ" по случаю быстрой ѣзды. Когда я ему замѣтилъ, смѣясь, что едва ли его ѣзда могла быть по чести названа быстрою, то онъ, не задумавшись, аргументировалъ свою просьбу на чай по случаю праздника (было воскресенье) и когда я далъ ему двугривенный, то онъ попросилъ еще "прибавки" по случаю ожидаемаго возвращенія русскихъ войскъ изъ Турціи...
   Не успѣлъ я еще нѣсколько прійти въ себя отъ ѣзды по мостовой и отъ тѣхъ патріархальныхъ уличныхъ сценъ, свидѣтелемъ которыхъ я только что былъ, какъ раздался стукъ въ дверь и въ комнату вошелъ мой русскій другъ, который такъ безжалостно наканунѣ оставилъ меня на произволъ веселой компаніи. Онъ былъ нѣсколько сконфуженъ и, привѣтствуя меня, сказалъ:
   -- А я безпокоился, что вчера не нашелъ васъ... Разсказывали Богъ знаетъ что такое... Отчего вы, милордъ, не обратились ко мнѣ? Я сидѣлъ въ спальномъ вагонѣ съ племянницей и ровно ничего не зналъ... Ночью, сколько мнѣ помнится, кто-то стучалъ въ дверь купэ и раздавались чьи-то пьяные голоса, но я, конечно, не могъ предполагать...
   Я великодушно остановилъ дальнѣйшее продолженіе монолога моего почтеннаго друга и поспѣшилъ увѣрить его, что я на него нисколько не въ претензіи и что недоразумѣніе, бывшее со мной, мною забыто. Въ заключеніе я освѣдомился о здоровьѣ его племянницы.
   -- Благодарю васъ, милордъ! отвѣчалъ почтенный старикъ, краснѣя почему-то при моемъ вопросѣ.-- Она совершенно здорова и въ настоящее время находится среди своихъ родственниковъ... Но разскажите, однако, что съ вами такое случилось? На поѣздѣ болтали Богъ знаетъ что, а сегодня въ "Московскихъ Вѣдомостяхъ" появилась статья, въ которой разсказывается о поимкѣ заговорщика...
   Я разсказалъ подробности вчерашняго происшествія.
   Мой почтенный другъ усиленно теръ лобъ и, наконецъ, замѣтилъ:
   -- Что вы думаете дѣлать?
   -- А вы какъ бы посовѣтовали? спросилъ я его, желая знать его мнѣніе.
   -- Знаете ли что, милордъ!.. Слава-Богу, что все такъ хорошо кончилось. Предоставьте это дѣло волѣ божіей...
   Онъ помолчалъ и прибавилъ потомъ:
   -- Конечно, еслибъ вы, милордъ, жаловались, то несомнѣнно получили бы удовлетвореніе, виновные въ ошибкѣ были бы наказаны, но стоитъ ли подымать исторію... Вы должны будете ходить въ судъ, будутъ вызывать свидѣтелей... Пожалуй, побезпокоятъ еще и племянницу, а она, милордъ, дѣвушка слабаго здоровья...
   -- Я уже рѣшилъ, сэръ, бросить дѣло!
   -- И прекрасно, милордъ. А теперь я въ вашемъ распоряженіи для осмотра Москвы... Съ чего начнемъ? Я думаю, прежде всего съ завтрака... Не такъ ли?
   Мы позавтракали, а тѣмъ времененъ мой почтенный другъ познакомилъ меня вкратцѣ съ важностью исторической миссіи Москвы, при чемъ разъяснилъ, почему такой замѣчательный публицистъ, какъ сэръ Катковъ, живетъ именно въ Москвѣ, а нигдѣ болѣе. Послѣ завтрака намъ привели коляску и мы отправились осматривать городъ...
   Городъ, Дженни, дѣйствительно живописенъ. Мы посѣтили Кремль, осматривали дворецъ и церкви, были въ судѣ, обѣдали у Тѣстова въ трактирѣ, ѣли тамъ, разумѣется, поросенка подъ хрѣномъ (послѣ обѣда я, Дженни, долженъ былъ принять лѣкарство, до того московскій обѣдъ обременилъ желудокъ), вечеромъ были въ театрѣ, затѣмъ ужинали въ Эрмитажѣ.
   На другой день мы ѣздили въ Лавру, завтракали тамъ же, вечеромъ обѣдали въ Эрмитажѣ, а на третій день я имѣлъ свиданіе съ сэромъ Катковымъ, былъ въ засѣданіи думы, обѣдалъ въ Ново-троицкомъ трактирѣ. На четвертый мы посѣтили богоугодныя заведенія и институтъ благородныхъ дѣвицъ, обѣдали въ "Славянскомъ Базарѣ". На пятый я не выдержалъ, Дженни, и слегъ въ постель, такъ какъ московскія блюда меня доканали совсѣмъ... На шестой день я отговорился отъ обязательнаго русскаго чичероне нездоровьемъ и предпочелъ безъ него продолжать осмотръ Москвы, такъ какъ мой русскій другъ большую часть времени посвящалъ осмотру трактировъ и увеселительныхъ заведеній подъ предлогомъ ознакомленія меня со второй столицей.
   Еще знаменитый русскій писатель сказалъ, Дженни, что на всемъ московскомъ есть особый отпечатокъ. И это замѣчаніе, Дженни, по сравненію съ Петербургомъ, мнѣ показалось совершенно вѣрнымъ. Московскій купецъ, московскій чиновникъ, московскій ученый, московскій литераторъ, московскій адвокатъ и московскій полицейскій совсѣмъ не похожи на своихъ товарищей въ Петербургѣ.
   Признаюсь тебѣ, Дженни, несмотря на нѣкоторую жестокость нравовъ въ Москвѣ, я полюбилъ Москву и москвичей. Есть что-то невообразимо простодушное, патріархальное въ ея жителяхъ. Москвичъ простодушенъ, большой хлѣбосолъ и наивно вѣритъ, что лучше поросенка съ хрѣномъ, лучше Тверского бульвара, "Московскихъ Вѣдомостей" и царя-колокола ничего не можетъ быть на свѣтѣ. Петербуржецъ -- скептикъ; москвичъ, напротивъ, вѣритъ во все. даже въ чертей, вѣдьмъ и домовыхъ, которымъ езкегодно москвичи приносятъ жертвоприношенія. Москвичъ во всѣхъ дѣлахъ безъ помощи колдуна или колдуньи не обходится, и до сихъ поръ, Дженни, даже самые солидные люди ходятъ гадать къ самымъ обыкновеннымъ колдунамъ и колдуньямъ и какъ младенцы вѣрятъ во все, что имъ скажетъ колдунъ. Къ нимъ обращаются во всякихъ серьезныхъ обстоятельствахъ, какъ-то: при пропажахъ, пожарахъ, наводненіяхъ и т. п. Москвичъ любитъ прихвастнуть патріотизмомъ и Катковымъ. По мнѣнію москвича, лучше Москвы города нѣтъ, и если бы не Петербургъ, то Индія давно была бы русской провинціей. Москвичъ любитъ жить по старинѣ и терпѣть не можетъ, когда ему помѣшаютъ вздуть жену или отдубасить сына. Онъ тогда готовъ дуться нѣсколько дней... Ѣстъ москвичъ до отвалу и въ пищѣ не особенно прихотливъ, требуетъ только, чтобы было много. Послѣ обѣда онъ любитъ поспать, а потомъ поворчать на Петербургъ, на Бисмарка и Биконсфильда. Онъ смиренъ, но его не тронь. Когда онъ разсердится, то онъ либо побьетъ кого-нибудь самъ, либо натравитъ другихъ. Безъ почета москвичъ жить не можетъ. Отъ этого такъ много въ Москвѣ джентльменовъ-купцовъ, у которыхъ на шеѣ медали за усердіе.
   -- Почти меня, главное -- почти!.. любитъ говорить онъ,-- а тамъ пусть что хотятъ дѣлаютъ, я всѣмъ буду доволенъ, но только почти!..
   Москвичи очень болтливы (гораздо болтливѣе петербуржцевъ) и любятъ при всякомъ удобномъ случаѣ выразить каждому встрѣчному преданность и сочувствіе. Москвичи, особенно купцы, любятъ яркіе цвѣта и помпу; на угощеніе они очень тароваты, особенно если можно угощать на общественный счетъ, но разсчитываютъ рабочихъ неохотно, при чемъ говорятъ, что простому человѣку денегъ не нужно, такъ какъ деньги только лишній соблазнъ. Внутренней политикой москвичи очень охотно занимаются, при чемъ внутренней политикой называютъ драки въ домахъ, гостиницахъ и клубахъ.
   Москвича очень легко узнать по той восторженности, съ которой онъ относится ко всѣмъ общественнымъ явленіямъ жизни, при чемъ эта восторженность бываетъ подчасъ невообразимо наивна. Мнѣ не разъ приходилось бесѣдовать на разныя темы съ москвичами и я не слышалъ отъ нихъ ни разу выраженія какого-нибудь недовольства.
   -- Всѣмъ намъ хорошо!.. говорилъ мнѣ на-дняхъ одинъ коммерсантъ.-- Работники -- народъ хорошій, терпѣливый, начальство доброе, семьей Богъ насъ необидѣлъ... Живи себѣ во славу Божію и копи капиталъ...
   -- И вы ничего бы не желали?
   -- Какъ не желать! засмѣялся почтенный джентльменъ.-- Я желалъ бы, чтобы съ нашего брата никакого налога не брали и чтобы на рабочихъ таксу наложили.
   -- Какъ таксу?
   -- А такъ. Чтобы работалъ онъ по таксѣ и чтобы былъ завсегда доволенъ. А то ужасно прихотливъ сталъ рабочій.
   Если бы ты, Дженни, знала, какъ неприхотливъ русскій простой человѣкъ, то ты поняла бы, сколько наивности заключалось въ словахъ почтеннаго коммерсанта.
   -- Но если вы будете уклоняться отъ налоговъ, то кто же будетъ платить ихъ?
   -- А мужикъ. Что ему больше дѣлать? Какая отъ него больше польза? А впрочемъ, мы что жъ, мы и отъ налога не откажемся. Все равно, потребитель заплатитъ! усмѣхнулся старикъ.
   Подобныя рѣчи, Дженни, здѣсь весьма обыкновенны.
   По словамъ москвичей, Дженни, въ Москвѣ такъ много геніальныхъ людей, что одно перечисленіе ихъ именъ заняло бы, по крайней мѣрѣ, цѣлую страницу. Москвичи, впрочемъ, сколько я успѣлъ замѣтить, любятъ раздавать дипломы геніальности; у добродушныхъ москвичей и московскіе писатели, и ученые, и доктора, и адвокаты, и ораторы, и прорицатели, и колдуньи, и актеры, и пекари -- все болѣе или менѣе геніальные люди. Такое обиліе геніальныхъ людей очень радуетъ москвичей и они при всякомъ случаѣ любятъ кольнуть петербуржцевъ своими геніальными людьми.
   Въ первый же день пріѣзда моего, во время завтрака въ трактирѣ у Тѣстова, я черезъ своего спутника познакомился съ однимъ москвичемъ, почтеннымъ джентльменомъ, неимѣющимъ опредѣленныхъ занятій, такъ какъ помѣстья его еще не проданы съ публичнаго торга. Первымъ дѣломъ добродушный джентльменъ обнялъ меня (и такъ крѣпко, что у меня что-то хрустнуло въ плечѣ) и, облобызавъ три раза, замѣтилъ:
   -- Очень радъ познакомиться, милордъ. Вы хоть и англичанинъ, но Биконсфильда терпѣть не можете. И хорошо, милордъ, дѣлаете. Ну что, какъ вамъ понравилась наша Москва?
   -- Очень живописный городъ.
   -- То то. Правда, немножко грязновата она, ну и запахъ не особенно пріятный, ну да это куда ни шло. Главное, милордъ, душа въ Москвѣ есть, а въ Петербургѣ у нихъ (онъ мотнулъ головой на моего спутника) души нѣтъ. А калачи каковы?
   -- Прелестные, сударь.
   -- А каковъ поросенокъ? Ѣдали вы когда такого поросенка? Здѣсь, батюшка, поваръ -- геній по части поросятъ.
   -- Никогда не ѣдалъ.
   -- Я вотъ третью порцію съѣдаю, милордъ (замѣть, Дженни, что порціи здѣсь равняются тремъ петербургскимъ порціямъ), а все-таки манитъ съѣсть четвертую.
   -- А Кремль? А квасъ? А бараній бокъ ѣли?
   И узнавъ, что я не ѣлъ еще бараньяго бока, обязательный джентльменъ съ укоромъ взглянулъ на меня и скомандовалъ, несмотря на мои протесты, чтобы мнѣ подали бараній бокъ съ кашей.
   -- Сэра Каткова видѣли?
   -- Нѣтъ еще.
   -- Повидайте. Онъ васъ, какъ знатнаго иностранца, приметъ. Это, я вамъ скажу, настоящій геній. Ну, да что говорить! Я думаю, Англія его хорошо знаетъ.
   -- Какже!
   -- А къ Макридушкѣ съ Арбата возили лорда? обратился онъ къ моему спутнику, укладывая за обѣ щеки четвертую порцію поросенка.
   -- Какая это Макридушка? Я что-то не слыхалъ.
   -- И видно петербуржца. Эхъ! Разныхъ мерзавцевъ вашихъ знаетъ, а о Макридушкѣ не слыхалъ! Срамъ, срамъ, что русскій, и не знаешь своихъ геніальныхъ людей! Это геніальная женщина: во-первыхъ, святой жизни, а во-вторыхъ, такъ предсказываетъ, что пальчики оближешь (при этомъ московскій джентльменъ, дѣйствительно, облизалъ съ своихъ пальцевъ остатокъ хрѣна со сметаной). Вся Москва ее почитаетъ. У насъ безъ нея ни одного дѣла не дѣлаютъ. А патріотка какая! Я ужъ не говорю объ умѣ. Недавно, ѣздили къ ней спрашивать о томъ, чѣмъ намъ быть, Европой или Азіей. Такъ она показала кукишъ. Вотъ что, говоритъ, будетъ. А то ѣздилъ къ ней нашъ извѣстный журналистъ, геніальный журналистъ, хоть и носитъ странную нѣсколько фамилію, и спрашиваетъ: "Скажите, Макридушка, что насъ ожидаетъ?" такъ она опять показала кукишъ и ни слова болѣе не сказала. "Какъ понимать это, Макридушка?" Святая женщина вмѣсто отвѣта опять кукишъ. Такъ три раза сряду показала кукишъ, а потомъ, проговоривъ трижды "дуракъ", прибавила: "прими въ соображеніе и на основаніи этого поступай". Тогда только онъ понялъ и сейчасъ же приказалъ написать статью "о русскомъ кукишѣ, какъ основаніи гражданскихъ отношеній..." Фуроръ, фуроръ!..
   Онъ выпилъ стаканъ вина и продолжалъ:
   -- А у васъ въ Петербургѣ что новаго?
   -- Ничего особеннаго.
   -- Какъ ничего? А на улицахъ конная полиція... Больно ужъ у васъ мазуриковъ развелось, а?
   -- Что жъ... Мы очень рады, что конная полиція.
   -- Мы-то не рады, что вамъ неизвѣстно почему предпочтеніе оказываютъ. Вамъ вотъ дали конную полицію, а намъ нѣтъ. У насъ въ клубѣ толковали объ этомъ, хотѣли просить, чтобы и насъ не обижали, тоже дали бы конницу на улицы.
   Разговоръ перешелъ на другіе предметы. Москвичъ съ паѳосомъ говорилъ, что въ Москвѣ составляется проектъ о томъ, какъ сдѣлать, чтобы приготовлять самыхъ почтительныхъ дѣтей, съ гарантіей, что эта почтительность продержится до самой смерти... Геніальная мысль!.. Она обезпечитъ въ будущемъ отъ всякихъ увлеченій...
   -- Скажу тебѣ по секрету, кричалъ онъ на всю комнату,-- что проектъ этотъ пишутъ геніальные люди: Катковъ, Любимовъ и Чичеринъ.
   -- Ахъ! Если бы скорѣе написали! проговорилъ мой другъ.-- А то...
   -- Развѣ и твои сынки увлекаются?
   -- Нѣтъ, мои еще подростки, но во всякомъ случаѣ... Нравственности мало.
   -- Мало... мало... Это, братъ, вѣрно.
   -- Семейная жизнь шатается!
   Москвичъ подмигнулъ глазомъ и тихо проговорилъ:
   -- Ужо я тебѣ покажу одну дамочку... Та поневолѣ пошатнетъ семейную жизнь... Дамочка, братецъ, всѣхъ съ ума сводитъ... Замѣчательная женщина!.. Три раза судилась по подозрѣнію въ убійствѣ, была оправдана и каждый разъ послѣ этого поднимала цѣну...
   Разговоръ принялъ игривое направленіе. Собесѣдники забыли какъ будто о нравственности и говорили о дамахъ. А время шло. Я позволилъ себѣ намекнуть моему спутнику, что какъ бы намъ не опоздать.
   -- А вы куда?
   -- Въ судъ.
   -- Сегодня интересное дѣло будетъ... Поѣзжайте скорѣй. Вы, милордъ, услышите въ судѣ геніальныхъ ораторовъ... Куда петербургскимъ! А дамъ сколько увидите... Я думаю, около суда цѣлая орава дамъ стоитъ.
   -- Это почему, сэръ?
   -- Москвички любятъ ходить по утрамъ въ судъ. Знаете ли, скучно, такъ онѣ въ судъ. Тамъ адвокатъ или прокуроръ есть излюбленный... Въ Петербургѣ, милордъ, дамы на итальянскихъ артистовъ облизываются (онъ такъ и сказалъ: облизываются), а у насъ либо на прокуроровъ, либо на адвокатовъ. Выберетъ себѣ идола да и ходитъ смотрѣть... И весело, и время убивается...
   Мы раскланялись съ почтеннымъ москвичемъ, при чемъ онъ снова троекратно облобызалъ меня и сказалъ, что непремѣнно будетъ завтра у меня и попроситъ обѣдать въ англійскій клубъ, и съ трудомъ сѣли въ коляску. Я чувствовалъ тяжесть въ желудкѣ и какую-то сонливость.
   По дорогѣ въ окружной судъ я былъ, Дженни, свидѣтелемъ слѣдующаго, весьма обыкновеннаго, какъ послѣ я узналъ, въ Москвѣ явленія. На одной изъ людныхъ улицъ нѣсколько собакъ доѣдали трупъ какого-то человѣка {Едва ли нужно напоминать читателю, что извѣстіе о собакахъ отзывается басней.}. Оказалось, что его только-что загрызли. Какъ кажется, москвичи почитаютъ собакъ и потому не принимаютъ противъ нихъ никакихъ мѣръ, такъ что случаи смерти отъ собакъ здѣсь бываютъ не рѣдки, особенно по ночамъ, когда цѣлыя стаи голодныхъ псовъ свободно разгуливаютъ по Москвѣ за добываніемъ пищи. Не такъ давно мѣстный полицейскій листокъ сообщилъ, что въ Лефортовской части собаки почетнаго гражданина мистера Гусарева загрызли человѣка, который, по счастію, еще живой былъ отнесенъ въ пріемный покой, гдѣ скоро и скончался. Меня своевременно предупредили еще въ гостиницѣ о свирѣпости московскихъ собакъ и совѣтовали ночью избѣгать ходить пѣшкомъ. Впрочемъ, эти хищныя животныя иногда, говорятъ, нападаютъ и на экипажи. Мы сами не избѣгли такого нападенія въ одномъ изъ переулковъ; большія собаки, числомъ десять, бросились на нашу коляску и норовили куснуть твоего друга, но, по счастію, дѣло обошлось благополучно. Хищныя животныя обратили свое вниманіе на гулявшее стадо свиней и, оставивъ насъ, въ мигъ растерзали цѣлое стадо.
   Въ коридорахъ суда (весьма красиваго зданія) было настоящее гулянье. Множество дамъ толпилось въ коридорѣ, весело болтая и смѣясь. Я подумалъ, не ошибся ли мой спутникъ (онъ къ тому же много за завтракомъ выпилъ кларету) и не привезъ ли онъ меня вмѣсто суда въ какое-нибудь увеселительное заведеніе, и потому я спросилъ его:
   -- Точно ли мы въ судѣ, сэръ?
   -- Какъ же... какъ же... въ настоящемъ судѣ... Видите ли, сколько хорошенькихъ?
   -- Однако, сэръ, въ Москвѣ дамы, видно, имѣютъ много тяжебныхъ дѣлъ. Онѣ вѣрно по дѣламъ?
   -- Да нѣтъ... Развѣ вы не помните, что говорили намъ... Москвички здѣсь обыкновенно проводятъ до-обѣденное время... Смотрите-ка... вонъ идетъ свѣтило... знаменитый адвокатъ.
   По коридору проходилъ развалистой походкой плотный джентльменъ и, прищурясь, взглядывалъ на дамъ, которыя при появленіи его нѣсколько поутихли. Во время этого шествія изъ дамской толпы то и дѣло раздавались восклицанія: "душка!", "красавчикъ!", "милка!".
   Такими восклицаніями, какъ мнѣ объяснили, у московскихъ дамъ принято привѣтствовать замѣчательныхъ людей судебнаго вѣдомства.
   -- А вотъ идетъ прокуроръ... тоже, по словамъ моего московскаго друга, геніальный! замѣтилъ мой чичероне.-- Вы, милордъ, подождите здѣсь, а я пойду попросить, чтобъ насъ впустили.
   Проходилъ низенькій, рыжеватый, съ маленькими рысьими глазками и какой-то сладкой улыбкой джентльменъ, и тоже при проходѣ его изъ дамской толпы раздавались восклицанія:
   -- Душка... милка... красавчикъ...
   Прокуроръ еще слаще улыбался и пошелъ тише.
   -- И прокуроровъ, значитъ, дамы почитаютъ? спросилъ я.
   -- Какъ видите, милордъ. Онѣ не разбираютъ.
   -- Какъ онъ говоритъ!.. говорила около меня маленькая дама, пожирая глазами прокурора.-- Ахъ, какъ онъ говоритъ... Онъ такъ говоритъ, что я не могла бы, кажется, устоять.
   -- По моему, адвокатъ Громиловъ лучше...
   -- Что адвокаты! Они во фракахъ, а прокуроры въ мундирахъ
   -- Но за то адвокаты богаты.
   -- А прокуроры могутъ быть генералами, а адвокаты никогда не будутъ генералами.
   Между моими ближайшими сосѣдками завязался споръ, который скоро пошелъ crescendo, такъ что черезъ нѣсколько секундъ эти двѣ миловидныя дамы уже вели, Дженни, очень крупный разговоръ.
   Дѣло не обошлось бы безъ драки, если бы какой-то юный джентльменъ не прекратилъ обоюдныхъ препирательствъ и не развелъ бы почтенныхъ дамъ; обѣ онѣ, какъ я узналъ, были жены московскихъ весьма богатыхъ купцовъ, большія пріятельницы, но весьма вспыльчивыя, когда, дѣло доходило до сравненія адвокатовъ съ прокурорами.
   Въ это время вернулся мой спутникъ и сказалъ:
   -- Мѣста есть... прекрасныя мѣста... Пойдемте...
   Мы тихо вошли въ залу суда и сѣли на весьма удобныхъ мѣстахъ, впереди мѣстъ для публики. Въ довольно большой комнатѣ за столомъ сидѣло лицами къ намъ трое судей и товарищъ прокурора. Въ полусвѣтѣ трудно было отличить ихъ лица, такъ что издали казалось, будто они дремали, слушая чтеніе секретаря. Сбоку сидѣли присяжные, прямо противъ нихъ было огороженное (нѣчто вродѣ большого стойла) мѣсто для подсудимыхъ, а впереди мѣсто для защитниковъ. На другомъ концѣ комнаты (прямо противъ судейскихъ мѣстъ) было помѣщеніе для публики.
   Подсудимый былъ отставной интендантскій чиновникъ, очень маленькаго чина и очень маленькаго роста, Дженни. Это былъ сѣденькій уже джентльменъ со сморщеннымъ краснымъ лицомъ, на которомъ словно застыло выраженіе изумленія: почему это онъ изъ Бухареста привезенъ въ Москву и сидитъ въ окружномъ судѣ? Онъ временами взглядывалъ на двери и снова садился.
   -- Это онъ адвоката ищетъ... До сихъ поръ его нѣтъ! говорили въ публикѣ.
   -- Скорѣе-бы дѣло это кончилось... Неинтересно...
   -- А когда пойдетъ дѣло по обвиненію адвоката въ двадцати-женствѣ? полюбопытствовали голоса.
   -- Третьимъ.
   -- Скверные мужчины!.. замѣтила дама,-- Двадцать женъ!..
   -- Это что двадцать... Въ Турціи, mesdames, можно пятьдесятъ имѣть! весело смѣется какой-то молодой человѣкъ, перегнувшись за барьеръ.
   Секретарь продолжалъ монотонно читать. По всему было видно, что въ глазахъ публики да, кажется, и самихъ членовъ суда процессъ не обѣщалъ быть интереснымъ, такъ какъ тутъ же говорили, что подсудимый обвинялся въ незаконномъ вымогательствѣ у подрядчика всего шестисотъ рублей, былъ тотчасъ же уличенъ и преданъ суду.
   Передъ самымъ окончаньемъ чтенія секретаря вбѣжалъ адвокатъ, и каково было мое изумленіе, Дженни, когда я въ немъ узналъ того самаго джентльмена, съ которымъ я имѣлъ непріятную встрѣчу на пути изъ Петербурга въ Москву! Названный джентльменъ бойко сѣлъ на свое мѣсто, пожалъ руку своему кліенту и сталъ разглядывать публику.
   Судебныя пренія прошли очень скоро. И свидѣтельскія показанія и, наконецъ, обстоятельства дѣла ясно говорили, что подсудимый дѣйствительно получилъ шестьсотъ рублей съ корыстной цѣлью. Когда судебное слѣдствіе было закончено, публика насторожила уши, дамы наставили бинокли и приготовились слушать.
   Прокуроръ вскочилъ съ мѣста, точно, Дженни, подъ нимъ вдругъ оказалась иголка, и вмѣсто словъ замоталъ вдругъ головой, оторвалъ двѣ пуговицы отъ мундира, сталъ бить себя въ грудь и вдругъ, Дженни, заревѣлъ на весь судъ. Дамы тоже полѣзли за платками, а адвокатъ съ завистью смотрѣлъ на своего противника и, очевидно, находился въ нѣкоторомъ смущеніи, такъ какъ не ожидалъ, что по поводу такого незначительнаго подсудимаго г. прокуроръ разорветъ свой, хотя и подержанный, мундиръ {Снова приходится къ сожалѣнію, указать читателю на явныя преувеличенія знатнаго иностранца. Прим. перев.}. Такія упражненія обвинитель продѣлывалъ нѣсколько минутъ, во время которыхъ дамы уже успѣли разстроить свои нервы до того, что двѣ упали въ обморокъ, а одна такъ громко крикнула: "душка прокуроръ!", что предсѣдатель нашелъ нужнымъ позвонить.
   -- Зачѣмъ это онъ дѣлаетъ? спросилъ я у сосѣда.
   -- Ей-богу, не знаю... Я самъ въ первый разъ... Сейчасъ вѣрно узнаемъ!..
   Когда прошли двѣ минуты, тогда прокуроръ, всклокоченный (отъ долгаго мотанія волосы, натурально, спутались) и блѣдный, сперва захрипѣлъ, потомъ заскрежеталъ зубами (такъ что у меня пробѣжалъ морозъ по тѣлу) и, наконецъ, началъ свою рѣчь.
   Я не могу передать тебѣ, Дженни, всей рѣчи, но передаю только ея сущность, оставляя, конечно, неприкосновенными выраженія, почему-либо поразившія меня. Замѣчу предварительно только, что говорившій обвинитель тоже, по словамъ моего сосѣда, былъ геніальнымъ ораторомъ и любимцемъ дамъ, при чемъ тутъ же мнѣ разсказали, что будто бы изъ-за него одна дама застрѣлила своего мужа, а три дамы повѣсились. Конечно, я не ручаюсь за достовѣрность этого сообщенія, тѣмъ болѣе, что тутъ же разсказывали совсѣмъ другое.
   "Господа присяжные засѣдатели! {Мы перевели это мѣсто безъ измѣненій, но полагаемъ, что едва ли почтенный путешественникъ точно передалъ рѣчь обвинителя. Вѣроятно, недостаточное знакомство съ языкомъ и было причиной нѣкоторыхъ преувеличеній, къ которымъ такъ склонны иностранцы при описаніи русской общественной жизни. Прим. переводчика.}.
   "Я не могъ сдержать чувствъ негодованія, охватившаго меня, и разорвалъ свой новый мундиръ. Да и можно ли было остаться спокойнымъ и по меньшей мѣрѣ не разорвать мундира при видѣ того закоренѣлаго злодѣя, который какъ бы хвалится своимъ преступленіемъ и съ цинизмомъ признается, что онъ взялъ съ подрядчика пятьсотъ-двадцать-четыре рубля шестьдесятъ-двѣ копейки? Господа присяжные! Въ настоящую минуту вся Россія смотритъ на васъ и ждетъ, что вы отдадите должное справедливости и по совѣсти покараете лихоимца, не пожалѣвшаго родины своей въ то время, когда эта родина посылала сыновъ своихъ лить кровь за святое дѣло подъ твердынями Плевны, на гребняхъ Шипки и въ долинахъ забалканскихъ... Въ такое-то время подсудимый не задумывается продать свою родину, какъ Іуда продалъ Христа, за пятьсотъ-двадцать-четыре рубля шестьдесятъ-двѣ копейки. Совѣсть не остановила его, не шепнула ему, какъ грозный судья: "остановись!", и онъ даже безъ колебаній принялъ отъ подрядчика названную сумму и за то принялъ сухари, образчикъ которыхъ у васъ передъ глазами, гг. присяжные... И неужели для такого злодѣя можетъ быть пощада!?.. Вся жизнь его не болѣе, какъ цѣпь преступленій... Еще въ утробѣ матери онъ, какъ это было доказано свидѣтельскими показаніями, точилъ ножъ противъ казны и затѣмъ въ теченіе младенческаго и затѣмъ отроческаго возраста, когда, казалось бы, чувства бываютъ такъ мягки и совѣсть такъ чутка, обдумывалъ средства къ исполненію преступленія, и для этой цѣли, не окончивъ курса ни въ одномъ заведеніи, поступилъ на службу въ интендантское вѣдомство и въ теченіе всей своей службы, какъ самъ цинично сознался, пользовался "доходами" безнаказанно и не остановился даже тогда, когда и самый закоренѣлый злодѣй долженъ былъ бы остановиться...
   "Господа присяжные!
   Общественное мнѣніе было взволновано, когда узнало, что наши бѣдные солдаты не получали всегда то, что имъ слѣдовало, что они голодали въ то время, когда всѣ взоры устремлены были на нихъ и всякій молился во славу русскаго оружія... И кто же виноватъ былъ въ такомъ безжалостномъ ограбленіи солдата, кто, какъ тать, притаившись въ благословенной Румыніи, пожираемый корыстолюбіемъ, грабилъ казну? Этотъ злодѣй передъ вами!.. Онъ полагаетъ, что правосудіе дремлетъ, но правосудіе не дремало. Онъ думалъ, что пятьсотъ двадцать два рубля, взятые имъ, не возопіютъ къ небу, но они возопіяли. Онъ мнилъ, что преступленіе не будетъ открыто, но оно открылось... Господи Боже мой!.. Что же подвигнуло его на такое преступленіе?.. Развѣ онъ не получалъ достаточнаго содержанія? Нѣтъ, онъ получалъ до шестисотъ рублей въ годъ и, слѣдовательно, не могъ нуждаться... Или, быть можетъ, дурные примѣры вліяли на него? Но всѣ его начальники, какъ посредственные, такъ и непосредственные, люди почтенные, безукоризненной честности, и вы сами слышали изъ свидѣтельскихъ показаній, что они никакихъ расписокъ не давали въ полученіи взятокъ... Что же было причиной? Я уже говорилъ вамъ, гг. присяжные, раньше...
   "Подсудимый со дня зачатія былъ испорченъ и злая воля, вмѣстѣ съ стремленіемъ къ наживѣ, толкнули его на тотъ путь, который привлекъ его, въ чинѣ губернскаго секретаря, на пятидесятомъ году жизни, на скамью подсудимыхъ...
   "Гг. присяжные! Общественная совѣсть требуетъ удовлетворенія... Успокойте же ее, гг. присяжные... Докажите всему міру, что вы не боитесь осудить человѣка, хотя онъ и занимаетъ столь видный постъ -- младшаго помощника старшаго смотрителя сухарнаго склада и находится въ чинѣ губернскаго секретаря... Въ лицѣ его вы покараете взяточничество и заставите трепетать всѣхъ подобныхъ ему злодѣевъ. Они ужаснутся при вашемъ справедливомъ приговорѣ и интересы казны будутъ соблюдены... Вамъ предстоитъ, гг. присяжные, великая задача -- положить предѣлъ лихоимству, вырвать съ корнемъ историческую язву взяточничества... Вырывайте же зло съ корнемъ и да не дрогнетъ ваша рука, какъ не дрогнула его рука не только взять пятьсотъ двадцать два рубля, но даже и написать расписку... Господа присяжные!! Злодѣйство слишкомъ велико... Я содрагаюсь отъ одной мысли, что будетъ, если такіе злодѣи не будутъ наказаны... Мнѣ кажется, не только порядочные люди, но даже самыя стѣны суда вознегодуютъ... Если среди насъ будутъ жить на свободѣ такіе злодѣи, то гдѣ же гарантія, что этотъ же злодѣй не покусится завтра на государственный банкъ?.. И какой былъ бы примѣръ для нашихъ дѣтей!.. Скажу болѣе: даже для нашихъ женъ, потому что такіе злодѣи не стѣснятся обольщать ихъ, пользуясь своими средствами, пріобрѣтаемыми незаконными путями... Оградите же честь своихъ женъ... избавьте дѣтей отъ дурныхъ примѣровъ... Больше я не могу... Я слишкомъ взволнованъ... Я падаю въ обморокъ, гг. присяжные!.. Я кончилъ!.."
   И дѣйствительно, Дженни, онъ упалъ въ обморокъ, но, къ счастію, скоро пришелъ въ себя.
   Предварительно замѣчу тебѣ, что, передавая рѣчь г. прокурора, я кончилъ гораздо раньше, чѣмъ оно было на самомъ, дѣлѣ, такъ какъ онъ говорилъ свою рѣчь (я замѣтилъ по часамъ) ровно три часа двадцать минутъ. Когда онъ кончилъ, многія дамы плакали навзрыдъ и громко восклицали, что прокуроръ -- душка... Что же касается подсудимаго, то этотъ старый длсентльменъ (какъ я узналъ послѣ, выслужившійся изъ писарей), казалось, не только не понималъ всей тяжести совершеннаго имъ преступленія, но даже и не вполнѣ понималъ всѣхъ эффектовъ обвинительной рѣчи. Онъ, правда, какъ-то ежился, когда его называли злодѣемъ, и закрывалъ въ эта время лицо свое руками, какъ робкое, безпомощное дитя, котораго неизвѣстно за что бьютъ, но затѣмъ снова открывалъ лицо и, сколько замѣтилъ я, съ любопытствомъ слушалъ свободно-льющуюся рѣчь въ тѣхъ мѣстахъ ея, которыя не касались подсудимаго непосредственно. Но когда старенькаго, некрасиваго джентльмена обвиняли въ обольстительствѣ женъ, то джентльменъ энергично замоталъ головой и хотѣлъ было что-то сказать (вѣроятно, что онъ на это неспособенъ), но былъ своевременно удержанъ своимъ защитникомъ. Тогда онъ какъ-то странно улыбнулся... Потъ градомъ катился съ его лица и онъ, совершенно сконфуженный, сѣлъ на свое мѣсто.
   Очередь была за адвокатомъ, джентльменомъ, съ которымъ я уже познакомилъ тебя въ послѣднемъ письмѣ.
   Названный джентльменъ всталъ, перекрестился три раза (присяжные, Дженни, были большею частью изъ купцовъ) и вдругъ, Дженни, запѣлъ густымъ баритономъ духовную пѣснь, начинающуюся словами: "Спаси Господи люди твоя и благослови достояніе твое". Затѣмъ, по окончаніи пѣнія, онъ снова трижды перекрестился и началъ рѣчь, которую я, конечно, передаю въ извлеченіи:
   "Гг. присяжные засѣдатели! Гг. именитые московскіе купцы, дорогіе патріоты и защитники невинности! Я буду кратокъ. (Онъ, Дженни, несмотря на обѣщаніе, говорилъ, однако, три часа съ половиною). И къ чему многословіе, когда дѣло для насъ совершенно просто и, позволю себѣ выразиться сравненіемъ, такъ же ясно, какъ ясно, гг. присяжные засѣдатели, у каждаго изъ васъ на сердцѣ... Взгляните на подсудимаго. Встаньте, добродѣтельный старецъ, невинно привлеченный на эту скамью... Встаньте, прошу васъ (подсудимый, Дженни, недоумѣвая, всталъ и, конечно, сконфузился). Взгляните на эти почтенныя сѣдины, взгляните гг. присяжные, на эти глаза, потухшіе отъ слезъ, которыя этотъ старецъ проливалъ въ продолженіи многихъ дней и ночей, не зная сна, не находя ни на минуту покоя... Посмотрите внимательно на него со всѣхъ сторонъ... Повернитесь, благородный человѣкъ (подсудимый повернулся три раза) и сядьте на свое мѣсто... Вы разглядѣли, гг. присяжные, моего кліента хорошо и скажите по-совѣсти, не щемитъ ли у васъ сердце, когда вы вспоминаете только-что произнесенную съ обычнымъ умѣньемъ и талантомъ рѣчь почтеннаго представителя обвиненія?.. Признаюсь, во все время я скорбѣлъ душой и если не плакалъ и не изорвалъ моего новаго фрака въ клочки, то единственно благодаря необычайнымъ усиліямъ воли и изъ уваженія къ прелестнымъ дамамъ, наполняющимъ мѣста, отведенныя для публики. Вѣроятно, и вы не дали волю своимъ чувствамъ и не поснимали съ себя одеждъ по тѣмъ же соображеніямъ, по какимъ поступилъ и я... Гг. присяжные! Вамъ говорятъ, что передъ вами злодѣй. А я говорю, что передъ вами страдалецъ, угодникъ Божій, человѣкъ, вся жизнь котораго была посвящена на служеніе Богу и ближнимъ... Изъ свидѣтельскихъ показаній, слышанныхъ вами здѣсь на судѣ, вы, конечно, убѣдились, что еще во чревѣ матери, женщины добродѣтельной и достойной, тотъ, кого обвиняетъ почтенный обвинитель, обнаруживалъ тѣ, не вполнѣ объясненныя еще современной наукой, явленія, которыя, однако, засвидѣтельствованы заслуживающими уваженія свидѣтелями. Вы помните, какъ одинъ изъ свидѣтелей говорилъ, что покойная мать моего кліента не разъ говорила свидѣтелю, что на восьмомъ мѣсяцѣ беременности она ясно слышала какой-то голосъ, шептавшій слова милосердія и любви,-- то былъ голосъ моего кліента. Затѣмъ, едва родившись, онъ, какъ показывали почти всѣ свидѣтели, тотчасъ же заявилъ желаніе посвятить себя Богу и добродѣтели, такъ что это раннее проявленіе добродѣтели было въ свое время засвидѣтельствовано въ газетахъ того времени, какъ-то доказываетъ слѣдующая выписка, которую я вамъ буду имѣть честь прочесть (почтенный джентльменъ прочелъ выписку изъ "Сѣв. Пчелы" за 1822 годъ, въ которой разсказывалось объ одномъ только-что родившемся ребенкѣ, крикнувшемъ "ура!"). Затѣмъ дальнѣйшая жизнь извѣстна... Утѣшеніе родителей, нѣжный и почтительный сынъ, онъ кончаетъ курсъ уѣзднаго училища и по окончаніи курса поступаетъ по вольному найму писаремъ, затѣмъ служитъ въ комисаріатѣ, на службѣ котораго онъ участвуетъ въ достопамятную крымскую компанію... Онъ дрался, какъ герой, и грудь его не даромъ украшена двумя медалями; онъ былъ безкорыстенъ, доказательствомъ чего служатъ, во-первыхъ, показанія свидѣтелей (вы слышали, какъ онъ въ то время отказался отъ десяти рублей и сказалъ героическія слова: "лучше я погибну въ бѣдности, но десяти рублей не возьму!") и, во-вторыхъ, тѣ отличія и повышенія, которыми почтило его начальство... Сынъ бѣдныхъ родителей, онъ быстро идетъ по лѣстницѣ отличій... Неполучившій высшаго образованія, онъ, обязанный всѣмъ своему трудолюбію и честности, въ теченіе свыше двадцати-пяти-лѣтней своей службы получилъ два чина и три награды... Послѣдняя война застаетъ его въ чинѣ губернскаго секретаря и въ званіи младшаго помощника смотрителя склада...
   "Гг. присяжные! Вы знаете, какими соблазнами окружена жизнь честнаго человѣка. Онъ добросовѣстно принималъ сухари, какъ вдругъ является подрядчикъ, презрѣнный еврей (русскій этого бы не сдѣлалъ), и тихонько кладетъ этому человѣку пятьсотъ двадцать два рубля шестьдесятъ двѣ копейки въ карманъ. Добродѣтельный чиновникъ, занятый единственно заботами о службѣ, натурально этого не замѣчаетъ, и когда вечеромъ того же дня отходитъ ко сну и видитъ въ карманѣ у себя сумму, то, конечно, сперва удивляется, потомъ негодуетъ и долго ломаетъ себѣ голову, откуда у него явились эти деньги... Но, наконецъ, онъ вспоминаетъ, что въ этотъ же день у него былъ еврей, и посылаетъ за нимъ... Но въ ту же минуту онъ получаетъ телеграмму, что его жена и шестеро дѣтей находятся въ крайности... Подъ вліяніемъ аффекта онъ посылаетъ эти деньги своимъ кровнымъ (онъ, гг. присяжные, рѣдкій семьянинъ), а презрѣнному еврею немедленно же выдаетъ росписку... Гдѣ же тутъ преступленіе? Зачѣмъ же онъ выдалъ росписку? Я полагаю, господа, что мы бы съ вами не выдали росписки, если бы хотѣли поступить чисто... (Общій смѣхъ). Не скрою отъ васъ, гг. присяжные, что мой кліентъ слабоуменъ и только этимъ обстоятельствомъ можно объяснить выдачу росписки. Знаменитые авторитеты науки, Модели, Гризингеръ и другіе, такъ объясняютъ признаки слабоумія (читаетъ выписки). Изъ этого вы не усомнитесь, что мой кліентъ слабоуменъ. Но это-то слабоуміе, вмѣстѣ съ высокими качествами его души, и должно было бы, казалось, послужить для него покровомъ его невинности... А между тѣмъ его арестуютъ, по доносу того же еврея, и говорятъ, что онъ принялъ будто бы гнилые сухари. Господа присяжные!.. Вотъ этотъ сухарь... Глядите... Я его съѣмъ (и онъ, Дженни, съѣлъ его весь безъ остатка). По совѣсти скажу, что этотъ сухарь таковъ, что если бы Богъ сподобилъ меня ѣсть такіе сухари въ теченіе всей моей жизни, то я ничего не желалъ бы лучшаго... Затѣмъ вы слышали, что моего кліента обвиняютъ въ обольстительствѣ. Я не стану опровергать даже такого обвиненія; замѣчу только, что престарѣлая его супруга и шесть взрослыхъ дѣтей могутъ отвѣтить презрѣніемъ на такое обвиненіе"...
   На этомъ мѣстѣ ораторъ былъ прерванъ предсѣдателемъ суда и затѣмъ продолжалъ:
   "Такимъ образомъ, для васъ, гг. присяжные, ясно, что вся жизнь подсудимаго, начиная со дня рожденія, такова, что можетъ быть образцомъ для нашихъ дѣтей... Онъ былъ святой жизни, постился во всѣ постные дни и во время войны отъ заботъ и лишеній потерялъ здоровье и прекрасные нѣкогда его волосы совершенно посѣдѣли. И вдругъ говорятъ, что этотъ человѣкъ -- преступникъ... Нѣтъ... господа, вы, представители общественной совѣсти, не попустите, чтобы такой почтенный человѣкъ, такой безукоризненный дѣятель, отецъ семейства, былъ невинно осужденъ... Вы оправдаете его, и онъ, выйдя отсюда съ возстановленнымъ именемъ, скажетъ: благородное московское купечество не взяло на свои души грѣха. Оно возстановило мою честь. И семья его съ радостью бросится въ его объятья и кости его покойной матери отъ радости вострепещутъ въ своей могилѣ. Что еще говорить: невинность говоритъ безъ словъ. Въ лицѣ моего кліента она взываетъ къ небу и громко вопіетъ объ освобожденіи. Верните же въ среду вашу честнаго человѣка, престарѣлаго губернскаго секретаря, безвинно наказаннаго уже тѣмъ, что онъ лишился мѣста. Дайте ему случай вновь посвятить свои силы родинѣ, и повѣрьте, что горькій опытъ заставитъ его осторожнѣй выдавать росписки. Господа присяжные! Вы слышали, что мой кліентъ сознался. Онъ готовъ въ чемъ угодно сознаться,-- до того поразило его постигшее безчестье сидѣть на скамьѣ подсудимыхъ. Но онъ уйдетъ съ нея и, благодаря вамъ, снова радость посѣтитъ его наболѣвшее сердце, онъ воспрянетъ духомъ и запоетъ вмѣстѣ съ вами хвалу Всемогущему, просвѣтившему ваши духовныя очи. Я кончилъ!.."
   Но дѣло еще не кончилось. Прокуроръ и адвокатъ еще обмѣнялись рѣчами, въ которыхъ они еще разъ потрошили не только самого подсудимаго, но даже его родственниковъ въ боковыхъ линіяхъ. Когда пренія кончились, и предсѣдатель далъ слово самому подсудимому, онъ сказалъ прерывающимся отъ волненія голосомъ:
   -- Гг. присяжные! Это точно, что я взялъ пятьсотъ двадцать два рубля. Никакъ нельзя, такая служба. Я всегда бралъ, если давали. Но бралъ по чину и многаго мнѣ не давали. Если бы занималъ высшее мѣсто, то, разумѣется... А росписку выдалъ по слабоумію. Это точно. Если бы не росписка, уликъ бы не было. Не осудите. Воззрите на старика, оставшагося безъ куска хлѣба. Тѣ самые пятьсотъ двадцать два рубля, за которые я теперь въ судѣ, я отдалъ защитнику за защиту и остался безъ куска хлѣба... Не осуждайте меня.
   Онъ хотѣлъ что-то еще сказать, но въ горлѣ у него точно что-то поперхнулось, онъ умолкъ и, поклонившись, сѣлъ.
   Присяжные ушли, и публика выразила недовольство, что это дѣло заняло такъ много времени. Наконецъ, черезъ часъ вернулись присяжные и вынесли оправдательный приговоръ...
   Мы хотѣли было оставаться еще въ судѣ и дождаться интереснаго дѣла о двадцатиженствѣ, но, къ крайнему сожалѣнію публики, дѣло это было отложено за неявкой свидѣтелей. Мы выходили изъ суда и слышали, какъ дамы громко роптали, что отложено дѣло. До слѣдующаго письма, Дженни.
  

Письмо двадцатое.

Дорогая Дженни!

   Принимаясь за продолженіе описанія моего пребыванія въ Москвѣ, предварительно замѣчу тебѣ, во избѣжаніе обвиненій съ твоей стороны въ непроизводительной тратѣ денегъ, что спиритическіе сеансы, которые я давалъ въ Москвѣ въ теченіе двухъ дней дамамъ избраннаго московскаго общества (слава моя, какъ спирита, проникла и въ Москву),-- не только окупили мою поѣздку, но и дали преизрядный остатокъ. На ушко шепну тебѣ, дорогая моя, что московскія лэди еще легковѣрнѣе петербургскихъ во всемъ, касающемся общенія съ загробнымъ міромъ, и еслибъ, вдобавокъ къ такому легкомыслію и общей склонности русскихъ дамъ къ спиритамъ иностраннаго происхожденія, твой Джонни не держалъ себя съ достоинствомъ вѣрнаго англійскаго джентльмена и скромностью Іосифа прекраснаго,-- то, смѣю думать, гонораръ, собранный въ теченіе двухъ дней, былъ бы несравненно значительнѣе.
   Въ качествѣ посредника между моими кліентками и разными джентльменами загробнаго міра, я нерѣдко удостоивался привѣтливыхъ взглядовъ и нѣжныхъ пожатій рукъ, но, откровенно сознаюсь, даже и эти невинные знаки сочувствія внушали мнѣ нѣкоторое безпокойство, такъ какъ меня еще въ Петербургѣ предупреждали, что московскія лэди при случаѣ обнаруживаютъ рѣшительность и мстительность, свойственныя, казалось бы, уроженкамъ знойныхъ странъ, а не холоднаго сѣвера. На основаніи вышеупомянутыхъ предупрежденій, я былъ крайне остороженъ въ рѣчахъ и взглядахъ и преимущественно направлялъ вниманіе моихъ знатныхъ посѣтительницъ на появленіе безплотныхъ духовъ и на бесѣды съ этими почтенными джентльменами. Само собою разумѣется, что въ качествѣ медіума, фамильярно обращающагося съ знаменитыми покойниками всѣхъ временъ и народовъ, я бывалъ нерѣдко посвящаемъ въ сердечныя тайны моихъ приглуповатыхъ (stupide) кліентокъ, но именно вслѣдствіе обилія этихъ тайнъ я въ первые сеансы находился въ затрудненіи: какъ отвѣчать на запросы нѣкоторыхъ лэди относительно взаимности двухъ, трехъ и даже четырехъ джентльменовъ разомъ. Послѣ нѣкоторыхъ колебаній, знаменитые джентльмены, вызываемые мною съ того свѣта, стали отвѣчать на такіе запросы утвердительно, и подобные отвѣты, какъ я замѣтилъ, производили наилучшее впечатлѣніе на спиритокъ-гадальщицъ.
   При личномъ свиданіи я разскажу тебѣ, Дженни, подробнѣе объ этихъ спиритическихъ сеансахъ съ русскими лэди, а теперь продолжаю разсказъ о Москвѣ и ея достопримѣчательностяхъ.
   Свиданіе съ знаменитымъ московскимъ журналистомъ произошло на третій день моего пребыванія въ Москвѣ. Наканунѣ я послалъ названному журналисту карточку при письмѣ, въ которомъ, выразивъ чувства удивленія, внушаемыя дѣятельностью почтеннаго главы московской партіи, просилъ забыть предубѣжденіе противъ англичанъ и доставить мнѣ удовольствіе позволеніемъ посѣтить названнаго джентльмена. Въ тотъ же вечеръ, возвратясь съ обѣда, я нашелъ у себя на столѣ слѣдующее письмо на англійскомъ языкѣ:
   "Милордъ! Я буду радъ видѣть васъ у себя завтра отъ часа до двухъ. Прошу вѣрить, милордъ, что я никогда не покидалъ своихъ симпатій къ славной націи, достойный представитель которой почтилъ меня вниманіемъ выше моихъ заслугъ. Я почту себя счастливымъ личнымъ знакомствомъ еще болѣе укрѣпить взаимную дружбу между обѣими націями".
   На слѣдующій день, ровно въ двѣнадцать часовъ, я отправился къ знаменитому журналисту, разсчитывая около часу быть у него, но непредвидѣнное обстоятельство задержало меня; въ одной изъ улицъ, по которой слѣдовало проѣхать, проѣздъ оказался невозможнымъ, такъ какъ плотная толпа загромоздила улицу и двинуться впередъ не было никакой возможности. Я вышелъ изъ кареты и обратился къ близъ стоявшимъ съ вопросами насчетъ этого обстоятельства, но, по обыкновенію, ничего опредѣленнаго узнать не могъ; одни говорили, что, вѣроятно, впереди происходитъ драка, другіе, что вѣрно ждутъ митрополита, третьи, наконецъ, увѣряли, что кто-то нечаянно разрубилъ какую-то женщину пополамъ шашкой. Не добившись толку, я кое-какъ протискался впередъ и увидалъ передъ домомъ молодого всадника, около котораго хлопотали уже полисмены и просили его сдѣлать имъ честь отправиться въ police station. Тутъ же мнѣ объяснили, что молодой всадникъ, проѣзжая мимо названнаго дома и, увидавъ въ окнѣ знакомое личико женщины, пославшей ему воздушный поцѣлуй, мигомъ осадилъ своего коня и, не долго думая, понесся на немъ вверхъ по лѣстницѣ при громкомъ хохотѣ собравшейся на это зрѣлище толпы. Кавалеристъ успѣшно уже достигъ первой площадки и хотѣлъ было продолжать свое восхожденіе далѣе, но прикащикъ книжнаго магазина, помѣщающагося въ томъ же домѣ, вышелъ изъ дверей и освѣдомился у всадника насчетъ цѣли его путешествія. На этотъ вопросъ сперва послѣдовалъ энергическій отвѣтъ, а вслѣдъ за тѣмъ всадникъ, гусарскій юнкеръ, быстро спѣшился и, принявъ прикащика книжнаго магазина за непріятеля, вцѣпился ему въ бакенбарды. Этимъ актомъ началась правильная битва, раздались крики, изъ дома повыскочили другіе жильцы, и, наконецъ, гусаръ былъ усмиренъ при помощи полисменовъ. На вопросы мои, относительно цѣли такого восхожденія верхомъ на лѣстницу, мнѣ отвѣчали ссылкой на удаль, свойственную русскимъ молодымъ людямъ, при чемъ тутъ же прибавили, что "на Москвѣ" и не то еще бываетъ. Толпа между тѣмъ стала расходиться; я добрался до кареты и уже безпрепятственно доѣхалъ до мѣста назначенія, потерявъ, однако, цѣлыхъ полчаса времени.
   У подъѣзда большого дома меня встрѣтилъ весьма благообразный швейцаръ. Проводивъ меня въ прихожую и снявъ съ меня пальто, онъ протянулъ безцеремонно руку съ требованіемъ, какъ здѣсь говорятъ, "на чай". Я далъ ему двугривенный, но почтенный человѣкъ только покачалъ головой и произнесъ:
   -- Вы генерала хотите видѣть?
   -- Я хочу видѣть редактора-издателя!
   -- Значитъ, самого генерала! Меньше рубля взять не могу. И то это дешево. Сами знаете, кого хотите видѣть! Это не то, что простой генералъ какой-нибудь! прибавилъ онъ, выжидая съ протянутой рукой.
   Я отдалъ бумажку и тогда онъ замѣтилъ:
   -- Потрудитесь подняться наверхъ. Тамъ васъ встрѣтятъ...
   -- Скажите, пожалуйста, и тамъ надо кому-нибудь дать?
   -- Нѣтъ, господинъ... Тамъ не нужно... Захватили ли вы съ собою только паспортъ?
   -- Это зачѣмъ?.. удивился я.
   -- Вы, видно, порядковъ не знаете... Надо паспортъ, безъ паспорта не пропустятъ...
   -- Онъ со мною...
   -- Прописанъ?
   -- Прописанъ...
   Изумленный отъ такого предупрежденія, я, признаться, Дженни, поднимался по широкой лѣстницѣ, устланной коврами и уставленной цвѣтами, нѣсколько смущенный и забывалъ даже отвѣчать на привѣтствія, которыми встрѣчали меня на площадкахъ джентльмены въ ливреяхъ, съ алебардами, отдавая мнѣ алебардами честь. Наконецъ, у послѣдней площадки алебардистъ распахнулъ передо мною двери и я вошелъ въ небольшую комнату, гдѣ за небольшимъ столомъ сидѣли два джентльмена въ шитыхъ мундирахъ (какъ послѣ я узналъ, сотрудники московской газеты). Одинъ изъ нихъ сдѣлалъ мнѣ подробный допросъ: кто я такой, зачѣмъ желаю видѣть "отца отечества",-- такъ называлъ онъ московскаго журналиста,-- и откуда пріѣхалъ. Получивъ отъ меня удовлетворительные отвѣты на всѣ эти вопросы, тотъ же джентльменъ попросилъ у меня паспортъ, и когда я подалъ его, занесъ его въ книгу и любезно возвратилъ его обратно. Думая, что всѣ обрядности уже кончены, я хотѣлъ было итти далѣе, но джентльменъ любезно остановилъ меня:
   -- Еще, милордъ, не все кончено!
   -- Что же еще?..
   -- Вы, милордъ, извините, но намъ придется исполнить еще послѣднюю обязанность... осмотрѣть васъ.
   Мнѣ показалось, что я ослышался.
   -- Что вы сказали? переспросилъ я.
   -- Осмотрѣть васъ, милордъ... {Едва ли нужно предупреждать читателя, что все описаніе посѣщенія московскаго журналиста не болѣе, какъ грубая и неправдоподобная ложь. Мы перевели это описаніе, чтобы показать читателямъ, какъ сочиняютъ иностранцы, когда дѣло касается разныхъ знаменитостей. Вѣрнѣе всего, что знатный иностранецъ вовсе не былъ у московскаго журналиста, а сочинилъ свой разсказъ со словъ какого-нибудь досужаго мистификатора, вродѣ того, напримѣръ, какъ парижскій корреспондентъ "Новаго Времени" сочинилъ посѣщеніе Виктора Гюго, у котораго названный корреспондентъ едва лы когда-нибудь былъ. Въ этомъ отношеніи, кажется, путешественники всѣхъ націй не отличаются большой совѣстливостью и въ своихъ разсказахъ обѣдаютъ съ Гамбетами, завтракаютъ съ Бисмарками и пьютъ вермутъ съ Мак-Магонами несравненно чаще, чѣмъ бы слѣдовало въ интересахъ правдивости повѣствованія. Прим. переводчика.}.
   "Ужъ не попалъ ли я въ ловушку? Не очутился ли я вмѣсто дома, гдѣ живетъ "отецъ отечества", у какихъ-нибудь ловкихъ мошенниковъ и не было ли самое письмо отъ московскаго журналиста мистификаціей, чтобы ловче завлечь меня?" Такія мысли, признаюсь, пробѣгали въ моей головѣ, когда я услышалъ послѣднее требованіе. Пожалуй, подъ видомъ обыска эти переодѣтые мошенники отнимутъ всѣ мои сбереженія (а я, какъ ты знаешь, всѣ свои деньги ношу въ карманѣ, такъ какъ класть ихъ въ русскіе банки -- все равно, Дженни, что бросить въ огонь) и спустятъ затѣмъ съ лѣстницы.
   Замѣтивъ мое колебаніе, оба джентльмена заговорили разомъ:
   -- Вы не безпокойтесь, милордъ. Съ вами ничего не случится. Мы принуждены прибѣгать къ этимъ мѣрамъ, какъ онѣ ни непріятны для насъ самихъ, въ виду безопасности нашего издателя... Противъ него слишкомъ много ковъ... Повѣрьте, что мы осмотримъ васъ самымъ вѣжливымъ и деликатнымъ манеромъ. Мы вѣдь, милордъ, сами люди либеральной профессіи -- мы москвичи-журналисты. Впрочемъ, милордъ, какъ вамъ будетъ угодно. Если вы не желаете исполнить наши правила -- вы вольны возвратиться назадъ.
   -- Скажите, пожалуйста, вы со всѣми дѣлаете эту... эту операцію?
   -- Почти со всѣми, милордъ, исключая развѣ лицъ, вполнѣ намъ извѣстныхъ по своему образу мыслей.
   -- И никто не протестуетъ?
   -- Да что же тутъ особенно обиднаго, милордъ? Комната, гдѣ вамъ придется раздѣваться, весьма теплая. Опасности для здоровья ни малѣйшаго. Почти всѣ съ охотой исполняютъ эти правила.
   Они такъ, Дженни, и сказали "правила".
   Я все еще колебался, но, наконецъ, любопытство взяло верхъ и я согласился. Тогда одинъ изъ названныхъ джентльменовъ любезно взялъ меня подъ руку и повелъ въ сосѣднюю комнату, дѣйствительно весьма теплую и комфортабельно убранную, и предложилъ мнѣ раздѣться, занимая меня во все время, пока двое прислужниковъ осматривали мое платье и карманы (бумажникъ, Дженни, я держалъ въ зубахъ), бесѣдами самаго либеральнаго направленія. По окончаніи этой процедуры (надо отдать справедливость, она была произведена весьма скоро и, какъ видно, опытными руками) джентльменъ, сопровождавшій меня, выдалъ мнѣ маленькую, бѣлую карточку; на которой былъ поставленъ штемпель, изображавшій букву О (вѣроятно, осмотрѣнъ) и любезно проводилъ меня до большихъ дверей, ведущихъ въ пріемную комнату, куда затѣмъ я и послѣдовалъ.
   Огромная, свѣтлая комната была полна посѣтителями. Я сѣла, на одно изъ креселъ рядомъ съ какимъ-то пожилымъ джентльменомъ во фракѣ и съ крестомъ на шеѣ и принялся разглядывать пріемную комнату. Всѣ стѣны были украшены портретами разныхъ знаменитыхъ покойныхъ и живыхъ писателей, между которыми я узналъ портреты: Коцебу, Менцеля, Булгарина, Греча. Остальные портреты были совершенно мнѣ незнакомы. Особенно обратилъ на себя мое вниманіе большой портретъ, висѣвшій посрединѣ одной изъ стѣнъ и окруженный лавровымъ вѣнкомъ. Послѣ я узналъ, что это портретъ покойнаго профессора и журналиста Леонтьева. Какъ говорятъ, это былъ весьма искусный профессоръ, журналистъ, и тоже одинъ изъ столповъ отечества.
   Посѣтителей, какъ я замѣтилъ, было довольно, и между ними, судя по костюмамъ, весьма презентабельные джентльмены; кромѣ того я замѣтилъ нѣсколько дамъ, журналистовъ и, между прочимъ, и того самаго московскаго купца, который, какъ ты знаешь изъ послѣдняго моего письма, былъ виновникомъ остановки моей на станціи, такъ какъ принялъ меня въ пьяномъ видѣ за сообщника Геделя.
   Бесѣды велись очень тихо. У всѣхъ были лица серьезныя, словно бы преддверіе святилища, гдѣ находился "отецъ отечества", невольно предрасполагало къ серьезнымъ мыслямъ...
   Рядомъ со мною, съ другой стороны, шелъ разговоръ вполголоса. Говорили два почтенныхъ джентльмена о томъ, что теперь пора "отцу отечества" заговорить инымъ тономъ. Время не терпитъ.
   -- Вы не повѣрите, милордъ, говорилъ одинъ изъ нихъ другому,-- до чего, наконецъ, дошли. У меня столько развелось этихъ "стриженыхъ дѣвицъ", что, наконецъ, мочи нѣтъ. Собственная моя дочь -- вы понимаете?-- тоже вдругъ собралась поступить въ стриженыя дѣвицы, и когда я было погрозила, ей, то она только фыркнула и сказала: "папаша! мнѣ, говоритъ, надо же свой кусокъ хлѣба имѣть". Кусокъ хлѣба!.. Точно ей поперекъ горла сталъ кусокъ хлѣба у родителей, а?.. Нечего дѣлать, несмотря на преклонныя лѣта, собрался въ Москву и рѣшилъ просить нашего дорогого отца отечества заступиться. Одесскій профессоръ Цитовичъ заступился за насъ и недавно прекрасно описалъ въ брошюрѣ о томъ, что сдѣлали съ русской женщиной русскіе литераторы, но у Цитовича авторитета мало, а нашъ благодѣтель какъ заговоритъ, то всѣ восчувствуютъ... Теперь самое время: война окончена и, слѣдовательно, заняться внутренними вопросами можно безпрепятственно.
   Здѣсь необходимо замѣтить тебѣ, Дженни, что въ Россіи "стрижеными дѣвицами" называютъ особъ женскаго пола, хотя бы и замужнихъ, желающихъ получить образованіе, нѣсколько лучшее того, которое здѣсь, обыкновенно, называютъ образованіемъ. Названіе это получило право гражданства среди извѣстнаго класса людей съ легкой руки достопочтенныхъ русскихъ литераторовъ: извѣстнаго беллетриста Лѣскова-Стебницкаго и журналиста Богушевича. Послѣдній, впрочемъ, рекомендовалъ слово "стервоза", но это слово, какъ не русское, а итальянское, было отвергнуто и названіе, предложенное мистеромъ Стебницкимъ, было принято, распространено "Русскимъ Вѣстникомъ" и введено въ разговорный языкъ.
   -- Что стриженыя дѣвицы, милордъ! Это еще туда-сюда. Скажу вамъ даже, что если стриженая дѣвочка не дурна, то это придаетъ ей больше пикантности. Хе-хе-хе! На мальчишку похожа. Браво. А со мной-то что сдѣлали? Меня вдругъ судъ позволилъ себѣ приговорить къ домашнему аресту. Прежде я бы еще стерпѣлъ, но теперь, когда князь Бисмаркъ открылъ намъ глаза, я вижу, къ чему это клонится. Положимъ, я въ горячности, знаете ли, слегка задѣлъ извозчика по лицу, а онъ, каналья, взялъ да и слегъ въ больницу и утверждаетъ, что я ему своротилъ скулу,-- очевидно вретъ; но вѣдь нельзя же меня судить, какъ всякую сволочь.
   -- Что и говорить. Послѣ этого хоть не жить!
   -- Нельзя же, говорю, не дѣлать различія между порядочными людьми и разнымъ сбродомъ. Будь строгъ со сволочью, но съ нами, людьми культуры и положенія, будь осторожнѣй. Кажется, правда и милость для этого-то и объявлены въ судахъ. И вдругъ...
   Жалобы двухъ почтенныхъ джентльменовъ шли не прерываясь. Едва кончалъ изливаться одинъ, какъ начиналъ другой. Наконецъ, словъ не хватило и оба джентльмена продолжали жалобы какими-то хрипящими звуками и жестами довольно вразумительнаго характера. Бѣдняги, казалось, задыхались и я хотѣлъ было посовѣтовать имъ, изъ чувства человѣколюбія, выпить по стакану холодной воды, какъ вдругъ они прекратили свое хрипѣнье, встрепенулись и обратили свои взоры на большія двери, ведущія въ кабинетъ отца отечества.
   Одна половинка дверей нерѣшительно колыхнулась, затѣмъ отворилась и разговоръ смолкъ. Но, какъ оказалось, волненіе было преждевременно. Въ пріемной показался молодой, бѣлокурый джентльменъ съ красными, какъ у кролика, глазами. Онъ довольно красиво выгнулся всѣмъ своимъ станомъ, прищурился на дамъ и, нѣсколько рисуясь, прошелъ мимо посѣтителей, затѣмъ круто повернулъ и вернулся въ глубину комнаты, гдѣ стоялъ рояль, открылъ его, взялъ нѣсколько акордовъ и вслѣдъ затѣмъ раздались звуки какой-то неслыханной мною до сего времени музыки. Разговоры стихли; всѣ слушали...
   Я былъ изумленъ. Зачѣмъ это въ пріемной комнатѣ концертъ? Я хотѣлъ было обратиться за разъясненіемъ къ сосѣду, жаловавшемуся на судебныя установленія, но онъ уже сладко дремалъ и только вытянутыя впередъ толстыя губы тихо шептали какія-то угрозы. Я повернулся налѣво и взглянулъ на упорно молчавшаго джентльмена съ крестомъ на шеѣ. Кургузый, плотный, съ угрюмымъ лицомъ, обросшимъ волосами, онъ походилъ на настоящаго медвѣдя, на котораго надѣли фракъ, стѣснявшій его движенія, и, повидимому, не позволялъ заподозрить себя въ склонности къ общительности. Однакожъ я обратился къ нему.
   -- Извините, сэръ... Какая это музыка? спросилъ я вполголоса.
   -- Съ кѣмъ имѣю честь говорить? отвѣтилъ онъ мнѣ на мой вопросъ тоже вполголоса, по такъ, однакожъ, громко, что я смутился отъ неожиданности.
   -- Лордъ Розберри... англичанинъ...
   Но ни мой титулъ, ни моя нація не произвели на него, повидимому, никакого впечатлѣнія и еслибъ я сказалъ, что я самъ афганскій эмиръ или индійскій магараджа, названный джентльменъ не повелъ бы бровью.
   -- Дворянинъ?
   -- Какъ же... Англійскій дворянинъ...
   -- Въ такомъ случаѣ очень радъ... Я самъ екатеринославскій дворянинъ и мировой судья...
   Онъ пожалъ мнѣ руку и замѣтилъ:
   -- Вы спрашивали о музыкѣ... Чортъ знаетъ, какая это музыка. Говорятъ -- нидерландская... Я вотъ третій день прихожу сюда и каждый день слушаю эту музыку. Разсказываютъ, что самъ очень любитъ нидерландскую музыку и потому приказываетъ этому кролику играть нидерландскія симфоніи.
   -- А кто этотъ молодой человѣкъ, котораго вы изволили назвать кроликомъ?
   -- Вы развѣ не знаете... Это пріятель отца отечества, въ нѣкоторомъ родѣ его духовный сынъ... Знаменитый музыкантъ, композиторъ, литературный и музыкальный критикъ, фельетонистъ и профессоръ Донъ Діего Кармазини...
   -- Иностранецъ?..
   -- Нѣтъ, русскій, а впрочемъ, можетъ быть, и нидерландецъ, Богъ его знаетъ, но только по-русски пишетъ очень бойко...
   Мой сосѣдъ умолкъ и снова угрюмо насупился.
   Донъ Діего Кармазини продолжалъ между тѣмъ играть, а я, взглянувъ на часы, замѣтилъ, что уже два часа.
   -- Извините, милостивый государь, еще за одинъ вопросъ...
   -- Не стѣсняйтесь... хоть два...
   -- Къ кому здѣсь обратиться, чтобы узнать, когда можно видѣть милорда отца отечества?
   -- А вотъ дежурный литераторъ придетъ. Сегодня дежурный -- убійца Петра Великаго.
   -- Какъ вы сказали?..
   -- Убійца Петра Великаго. Это такъ въ шутку зовутъ драматурга Перекаверкіева; ужъ очень, говорятъ, онъ доканалъ великаго государя плохими стихами.-- А вамъ очень нужно сегодня же видѣть отца отечества?
   -- Очень. У меня и приглашеніе есть.
   -- Ну это особая статья. Я вотъ по важному дѣлу третій день хожу и не могу видѣть самого. Трудно до знаменитыхъ людей добраться... А мое дѣло тоже не плевое, нарочно изъ Верхнеднѣпровска пріѣхалъ... Искать защиты противъ своихъ же товарищей...
   -- Какъ такъ?
   -- А такъ, что они не судьи, а неблагонадежные люди... Были пріятелями и ничего себѣ, тоже екатеринославскіе дворяне и люди не молодые, и вдругъ стали злоумышленниками... Я такъ имъ и сказалъ на мировомъ съѣздѣ.
   -- Неужели?
   -- Вѣрно... Вообразите себѣ, они обвинили своего же брата дворянина,-- дѣло было по тяжбѣ съ "мужепесами" -- (такъ назвалъ онъ поселянъ),-- и при томъ лицо, облеченное довѣріемъ... Не правда ли, это... того... пахнетъ скверно, а?.. Какъ вы думаете!
   И при этомъ, спрашивая, какъ я думаю, мой крѣпко, но плохо сшитый сосѣдъ такъ взглянулъ на меня, что, во избѣжаніе недоразумѣній, мнѣ оставалось только поспѣшить согласиться.
   -- Вдобавокъ кого же обвинили-то! Петра Федотыча, прекраснѣйшаго человѣка, кума моего, дворянина настоящихъ твердыхъ правилъ, не то, что стали разводиться нынче... И туда хвостомъ вильнетъ, и сюда... А этотъ хвостомъ не вилялъ, а чуть-что,-- прямо наотмашъ... Суди, молъ, меня свой же братъ, если подымется рука... И поднялась. Пріѣхала въ Верхнеднѣпровскъ одна акушерка, стала стариковъ мутить, стала всѣхъ вербовать и надѣлала бѣдъ... Я не выдержалъ. Я человѣкъ рѣшительный... Ужо будетъ верхнеднѣпровскимъ сепаратистамъ, демократамъ, заговорщикамъ... Проберетъ ихъ отецъ отечества!
   -- Но почему же, сэръ, вы именно полагаете, что ваши верхнеднѣпровскіе коллеги, люди, какъ вы сами же говорите, немолодые, при томъ почтенные землевладѣльцы,-- опасные демократы?
   -- Что тутъ полагать! При томъ я ни думать, ни полагать не люблю. Когда я думаю, у меня голова болитъ, и мнѣ докторъ совѣтовалъ никогда не думать; все равно, говоритъ, ничего не выдумаешь... А думай-не-думай, дѣло ясное!.. Зачѣмъ они Петра Федотыча осрамили? Развѣ это не опасные демократы?
   Очевидно, почтенный мой собесѣдникъ, какъ и многіе, впрочемъ, соотечественники его, съ которыми мнѣ приходилось бесѣдовать въ томъ же направленіи, не понималъ нисколько значенія слова, которое онъ теперь сталъ такъ часто повторять, благодаря пропагандѣ этого слова газетами, и когда я простодушно попросилъ его нѣсколько подробнѣе объяснить мнѣ, что именно понимаетъ онъ подъ этимъ словомъ, то онъ сперва какъ-то весь натужился, такъ что я боялся, что фракъ по швамъ лопнетъ, при чемъ побагровѣлъ въ лицѣ, вѣроятно, отъ непривычки напрягать свою мысль (отъ этого, надо думать, и докторъ предписалъ ему умственное воздержаніе) и, спустя нѣсколько секундъ, отвѣтилъ:
   -- Видите ли... Это такая секта... Однимъ словомъ... Какъ бы сказать?.. Ну то же, что и поляки!
   Бѣдняга, выговоривъ послѣднее слово, отдышался и взглянулъ торжествующе, словно бы обрадовавшись, что нашелъ, наконецъ, надлежащее опредѣленіе.
   -- Надѣюсь, теперь поняли?
   -- Понялъ, сэръ!
   Изъ этого діалога ты поймешь, Дженни, какая еще патріархальность понятій должна царствовать въ Верхнеднѣпровскѣ, родномъ городѣ названнаго джентльмена, и каково должно быть положеніе тѣхъ лицъ, которыя почему-либо навлекутъ на себя гнѣвъ свирѣпаго, но, по правдѣ говоря, невмѣняемаго екатеринославскаго дворянина. Но если невмѣняемость этого джентльмена придаетъ ему самому нѣкоторую прелесть и художественную законченность, то воздѣйствіе этой невмѣняемости во всякомъ случаѣ не лишено нѣкоторыхъ весьма серьезныхъ опасеній, если бы, напримѣръ, намъ съ тобой пришлось переѣхать въ Верхнеднѣпровскъ.
   -- А вотъ и дежурный литераторъ! толкнулъ меня въ бокъ мой сосѣдъ.
   Неспѣшной, нѣсколько развалистой походкой, поэтически приподнявъ голову кверху, шелъ по направленію ко мнѣ бѣлобрысый джентльменъ. Онъ былъ въ лиловомъ мундирѣ, шитомъ серебряными лиліями, съ двумя золотыми метлами, вышитыми на груди, въ бѣлыхъ атласныхъ панталонахъ, на которыхъ вмѣсто лампасовъ были вытканы золотыми буквами слова: "Московскія Вѣдомости" (панталоны суживались къ щиколкамъ, гдѣ перетянуты были голубой лентой съ бантомъ), въ шелковыхъ лиловыхъ же чулкахъ и въ башмакахъ съ пряжками. Сбоку висѣла шпага, въ рукахъ у этого джентльмена была треугольная шляпа съ бѣлымъ плюмажемъ, а за ухомъ торчало перо, усыпанное брилльянтами.
   Приблизившись ко мнѣ, джентльменъ поклонился съ достоинствомъ и граціей маркиза XVIII столѣтія и сказалъ:
   -- Какъ о васъ прикажете доложить?
   Я подалъ свою карточку и вмѣстѣ съ тѣмъ контрмарку, свидѣтельствующую, что меня осматривали.
   -- Отецъ отечества, милордъ, очень будетъ радъ васъ видѣть. Сейчасъ начнется выходъ, а потомъ вы получите аудіенцію немедленно.
   -- А когда же мнѣ будетъ свиданіе?.. довольно угрюмо спросилъ сосѣдъ.
   -- Сегодня непремѣнно... непремѣнно сегодня!
   И съ этими словами, скользя по паркету въ тактъ съ нидерландской симфоніей, дежурный литераторъ обходилъ всѣхъ посѣтителей.
   Затѣмъ послѣ обхода онъ сталъ посрединѣ комнаты, махнулъ три раза рукой и громко воскликнулъ:
   -- Господа, приготовьтесь! Сейчасъ начнется выходъ...
   И съ этими словами ушелъ обратно.
   -- Развѣ каждый день бываетъ выходъ? недоумѣвая отъ всего мною видѣннаго, спросилъ я у сосѣда.
   -- Разумѣется, каждый, но только "отецъ отечества" не любитъ долго разговаривать здѣсь. Бесѣдами онъ занимается въ кабинетѣ... Однако, начинается...
   Нидерландскій музыкантъ заигралъ маршъ изъ "Пророка". Двери отворились настежъ, и передъ моими изумленными очами началось, Дженни, шествіе замѣчательнѣйшей процессіи, какую я когда-либо видѣлъ. Шествіе открывалось двумя репортерами въ полосатыхъ бархатныхъ костюмахъ; затѣмъ по два въ рядъ шли ученики лицея въ бѣлыхъ одеждахъ, и въ тактъ съ маршемъ пѣли торжественный гимнъ въ честь его основателя, послѣ лицеистовъ шли учителя латинскаго и греческаго языковъ, въ костюмахъ классической древности съ вѣнками на головахъ, за ними, по два въ рядъ, въ шитыхъ мундирахъ, такихъ же, какой былъ на дежурномъ литераторѣ, шли сотрудники "Московскихъ Вѣдомостей"; непосредственно за ними три джентльмена въ бѣлыхъ атласныхъ одеждахъ, вышитыхъ красными шелками, несли свѣтлорозовое знамя, на которомъ былъ нарисованъ портретъ мистера Шешковскаго, и, наконецъ, въ простомъ пиджакѣ англійскаго покроя шелъ самъ "отецъ отечества", окруженный блестящей свитой поэтовъ и романистовъ, среди которыхъ сосѣдъ указалъ мнѣ маркиза Болеслава, графа Несѣянко, поэта Брилліантова...
   -- А кто такая дама въ мундирѣ?
   -- Это Ольга М... замѣчательная романистка...
   Кортежъ медленно подвигался по залѣ. Посѣтители пали ницъ, а московскій оракулъ изрѣдка кивалъ головой. Ты, Дженни, знаешь его по портретамъ, а потому я не стану описывать его лица. Замѣчу только, что лицо его было очень озабочено и, какъ мнѣ говорили послѣ, эта озабоченность была внушена приговоромъ московскаго мирового судьи къ штрафу въ 100 руб. за то, что въ знаменитомъ лицеѣ не было спеціальнаго мѣста для стока нечистотъ, и нечистоты бросались прямо въ рѣку. Правда это или нѣтъ, но тѣмъ не менѣе лицо его было очень сурово... Когда онъ поравнялся со мною и обратилъ вниманіе на единственнаго человѣка, стоявшаго, а не упавшаго ницъ, онъ шепнулъ что-то дежурному литератору, шедшему непосредственно сзади него и несшаго фалды его короткаго пиджака, и, получивъ вѣрно надлежащія объясненія, кинулъ въ мою сторону привѣтливый кивокъ, на который я, разумѣется, Дженни, отвѣтилъ поклономъ.
   Кортежъ медленно проходилъ вокругъ залы; донъ Діего Кармазино вдохновенно игралъ маршъ изъ "Пророка", а участвовавшіе въ процессіи продолжали пѣть, на мотивъ марша, хоралъ, слова котораго я не могъ разобрать... Сколько помнится, хоралъ начинается такъ:
  
   Вотъ идетъ пророкъ,
   Богомъ посланный спаситель.
  
   Картина, Дженни, была по-истинѣ величественная. Сколько я знаю, нигдѣ въ Европѣ слава журналиста не достигала такого апогея. Нельзя, впрочемъ, не замѣтить, съ другой стороны, что такой славы при жизни своей удостоивается только одинъ московскій отецъ отечества. Остальные русскіе журналисты, особенно петербургскіе, какъ я писалъ тебѣ, вмѣсто процессій, вродѣ вышеупомянутой, или отправляются безъ всякой процессіи въ Тарасовъ-отель, или же плачутъ на рѣкахъ вавилонскихъ о томъ, что ихъ донимаетъ меланхолія, хотя и регулируемая, такъ-сказать, успѣхомъ розничной продажи.
   Когда кортежъ скрылся, большая часть публики разошлась. Осталось нѣсколько человѣкъ, дожидавшихся аудіенціи.
   -- Къ чему же тѣ-то приходятъ? замѣтилъ- я сосѣду, показывая на удалявшихся лицъ.
   -- Посмотрѣть лестно!...
   И подлинно, какъ потомъ я узналъ, москвичи ежедневно приходятъ смотрѣть на эти выходы, а популярность почтеннаго журналиста, такимъ образомъ, укрѣпляется.
   -- Милордъ Розберри! громкимъ голосомъ произнесъ все тотъ же дежурный литераторъ.
   "Наконецѣ-то!" воскликнулъ я про себя и ступилъ, наконецъ, на порогъ святилища.
   Въ большомъ, хорошо убранномъ кабинетѣ сидѣлъ за столомъ знаменитый журналистъ и привѣтствовалъ меня очень любезно, вставъ съ своего кресла и пожавъ дружески руку.
   -- Очень, очень радъ, милордъ, васъ видѣть! сказалъ онъ, подвигая мнѣ кресло.-- Убійца Петра! крикнулъ онъ дежурному литератору.-- Скажи, пожалуйста, нидерландцу, что можетъ перестать.
   -- Ну, какъ вамъ, милордъ, понравилась наша Москва?
   Я, конечно, сказалъ, что Москва на меня произвела подавляющее впечатлѣніе...
   -- Да, милордъ, это чудный городъ. Здѣсь я воспитался, здѣсь я началъ свою дѣятельность и здѣсь я, съ Божіей помощью, стою на стражѣ интересовъ Россіи, какъ цивилизованнаго государства. Трудно намъ, трудно, но что дѣлать, безъ труда ничто не обходится...
   Онъ поникъ головою, и я воспользовался этимъ случаемъ, чтобы спросить:
   -- Но отчего, сэръ, вы встрѣчаете такія трудности? Сколько я замѣтилъ, Россія страна такая патріархальная и, наконецъ, васъ, сэръ, такъ почитаютъ, что едва ли для васъ могутъ быть какія-либо трудности.
   -- Благодарю васъ, милордъ, за ваши любезныя слова. Я буду съ вами откровененъ, тѣмъ болѣе, что вы, въ качествѣ благороднаго лорда, конечно, вполнѣ раздѣляете мои мнѣнія... Вы, конечно, знаете, какимъ нападкамъ подвергаемся мы. Насъ обвиняютъ въ ретроградныхъ идеяхъ, говорятъ, что будто бы мы рекомендуемъ режимъ безправія и привилегіи. Это, разумѣется, клевета. Мы только хотимъ, сдѣлать Россію счастливою. Короче сказать, мы хотимъ, чтобы наша родина не сдѣлалась мужицкимъ государствомъ, а была бы европейски-буржуазно-аристократическою страною... Теперь, напримѣръ, много говорятъ объ общинѣ, этомъ остаткѣ варварскихъ временъ, возлагаютъ на нея надежды... Скажу вамъ, милордъ, что мы ее хотимъ извести, да извести... Во-первыхъ, принципы личнаго владѣнія одни способны держать страну на высотѣ могущества, а, во вторыхъ, что же станетъ съ благородными лордами, если, обширныя земли ихъ будутъ оставаться безъ рукъ? Гдѣ гарантія улучшенія хозяйства, если мужицкая земля не перейдетъ снова къ нашимъ лордамъ и къ лучшимъ представителямъ торговаго класса? Что станетъ, милордъ, съ будущностью нашей страны, если мы станемъ поддерживать эти отжившія начала. Это поведетъ къ серьезнымъ затрудненіямъ, и наши дѣти, милордъ, могутъ остаться съ одной латинской грамматикой въ рукахъ и удостовѣреніемъ отъ Общества Взаимнаго Поземельнаго Кредита, что имѣніе продано съ публичнаго торга. И такъ публикаціи о продажѣ имѣній растутъ съ каждымъ годомъ и съ каждымъ годомъ увеличивается общество червонныхъ валетовъ и дамъ...
   Мой собесѣдникъ еще долго бесѣдовалъ на эту тему, и я заключилъ, что онъ большой англоманъ. Онъ желалъ бы такого земельнаго устройства, какъ и у насъ въ Англіи. Ему очень нравится въ этомъ отношеніи наша прекрасная страна.
   Относительно распредѣленія правъ и обязанностей, почтенный хозяинъ высказалъ рѣшительныя сужденія.
   По его мнѣнію обязанности людей, не получившихъ классическаго образованія, заключаются въ правѣ платить подати, а людей получившихъ классическое образованіе въ правѣ пользоваться широко жизнью и поощрять науку, искусства и разныя художества.
   Почтенный собесѣдникъ говорилъ очень краснорѣчиво, но при этомъ я замѣтилъ, что подозрительности его нѣтъ границъ. Такъ, напримѣръ, онъ называлъ петербургскую журналистику виновницей въ подстрекательствѣ къ унынію.
   Когда я позволилъ себѣ выразить, что, по моему мнѣнію, она одна изъ скромнѣйшихъ журналистокъ въ мірѣ, то онъ вдругъ засверкалъ очами и сказалъ:
   -- Нѣтъ, милордъ, вы ее не знаете. Она негодная. И если бы въ Россіи были одна "Московская Простыня", то дѣла пошли бы не въ примѣръ лучше... Противъ меня, продолжалъ онъ,-- вездѣ ковы, вездѣ интриги, и я едва успѣваюслѣдить за ними.
   -- Позвольте, сэръ, отвѣтить откровенностью за откровенность. Вы, въ самомъ дѣлѣ, вѣрите въ крамолы противъ васъ!
   Онъ взглянулъ на меня внимательно, потомъ весело улыбнулся и сказалъ:
   -- А вы, милордъ, какъ думаете?
   -- Я позволяю выждать вашего отвѣта.
   -- Вѣрю или не вѣрю, но такова моя роль. Вы вѣдь знаете исторію авгуровъ. Они иногда и правду говорили, а иногда...
   Онъ не кончилъ и, ласково дотронувшись до моей руки, тихо шепнулъ:
   -- Что впереди будетъ -- одному Богу извѣстно, а надо пока заботиться о себѣ и дѣтяхъ и, слѣдовательно...
   -- Въ собственныхъ интересахъ можно наплевать на интересы другихъ...
   -- Вы, милордъ, нашли слово. Отчасти оно и такъ. Идеалъ нашъ въ соціальномъ отношеніи -- Англія.
   -- А въ политическомъ?
   -- О, чисто-славянскій. Безъ примѣси славянскій.
   Мы еще побесѣдовали съ полчаса и разстались очень дружески. Почтенный хозяинъ проводилъ меня до дверей и взялъ съ меня слово пріѣхать къ нему обѣдать. Послѣ свиданія съ нимъ я понялъ, отчего онъ имѣетъ такое значеніе. Вернувшись къ себѣ, я набросалъ только что изложенное въ дневникъ и спѣшилъ ѣхать на обѣдъ къ одному весьма интересному русскому джентльмену. Однако, письмо вышло очень длинное. До слѣдующаго.
  

Письмо двадцать первое.

Дорогая Дженни!

   Съ мистеромъ N, у котораго я обѣдалъ, познакомилъ меня на другой же день пріѣзда въ Москву мой петербургскій; пріятель, червонный тузъ, какъ съ человѣкомъ, по его словамъ, замѣчательнаго ума и способностей. Кстати тутъ же замѣчу, что пріятель мой послѣдніе дни пребыванія моего въ Москвѣ, по случаю болѣзни своей племянницы, съ которой онъ такъ неожиданно встрѣтился на желѣзной дорогѣ, неотлучно находился при ней и потому очень рѣдко заходилъ ко мнѣ, при чемъ всякій разъ просилъ меня какъ-нибудь не проговориться при его супругѣ (весьма достойной, но очень не красивой лэди) о племянницѣ, такъ какъ извѣстіе о ея болѣзни, по его словамъ, причинитъ ей величайшее огорченіе.
   Мистеръ N былъ далеко еще нестарый джентльменъ, хотя сѣдина и серебрила слегка его блестящіе черные волосы, съ военной выправкой, стройный, статный и съ весьма либеральнымъ образомъ мыслей. Онъ слегка фрондировалъ и въ тонѣ его голоса, а также въ выраженіи его прекрасныхъ черныхъ глазъ проглядывала нѣкоторая меланхолія съ оттѣнкомъ раздраженія. Онъ находилъ, что можно и даже должно русскому общественному дѣятелю обходиться безъ крутыхъ мѣръ, ограничиваясь, такъ называемыми, мѣрами кротости, разнообразіе которыхъ, по его справедливымъ словамъ такъ велико, что остается благоразумно только ими пользоваться.
   Онъ недавно только покинулъ какой-то административный постъ, на которомъ онъ, по счастливому выраженію мѣстной газеты, напутствовавшей его при отъѣздѣ теплой передовой статьей, "несмотря на самое короткое время (всего три недѣли), успѣлъ, однакожъ, снискать уваженіе начальниковъ, почтеніе гражданъ и любовь подчиненныхъ". И за это благодарные граждане передъ разставаніемъ сдѣлали ему банкетъ, а любящіе подчиненные поднесли драгоцѣнную, брилліантами осыпанную трость, на которой были сдѣланы маленькія фотографическія изображенія всѣхъ подчиненныхъ на іерархическомъ порядкѣ. Такъ, на самомъ верху у набалдашника шли портреты старшихъ сотрудникевъ, а внизу у самаго конца палки -- портреты сторожей.
   Во время перваго моего визита къ почтенному мистеру N я имѣлъ случай видѣть у него въ шкапу нѣсколько десятковъ такихъ драгоцѣнныхъ приношеній, между которыми, впрочемъ, были не однѣ только трости, но находились альбомы, письменные приборы и кубки, которые въ теченіи разнообразной карьеры мистера N подносили ему благодарные подчиненные.
   Впрочемъ, надо тебѣ сказать, Дженни, что русскіе -- вообще народъ чувствительный, добрый и незлопамятный -- имѣютъ весьма похвальный обычай при отъѣздѣ какого-либо общественнаго дѣятеля плакать отъ горя, а при пріѣздѣ плакать отъ радости, при чемъ приглашеніе къ этому, а равно и къ пожертвованіямъ на приношенія получаютъ отъ ближайшихъ помощниковъ отъѣзжающаго дѣятеля и, сколько извѣстно, не было никогда, примѣровъ, чтобы отказывались. Напротивъ, они всегда съ радостью соглашаются на покупку новой дюжины платковъ для обтиранія слезъ и на вычетъ изъ жалованья для покупки трости или альбома, такъ какъ знаютъ очень хорошо, что человѣкъ, неумѣющій "чувствовать", едва ли достоинъ называться хорошимъ человѣкомъ.. Какъ вѣра безъ дѣлъ мертва есть, такъ и, по словамъ русскихъ, клеркъ безъ чувства -- мертвецъ, которому не мѣсто среди живыхъ людей. Точно такъ и русскія газеты, какъ выразительницы общественнаго мнѣнія, дѣлаютъ то же самое, то есть всегда имѣютъ (въ виду частыхъ отъѣздовъ и пріѣздовъ) на готовѣ двѣ передовыя статьи, изъ коихъ одна смочена слезами отъ горя, а другая отъ радости, и, такимъ образомъ, чуть получается извѣщеніе объ отъѣздѣ одного и прнѣздѣ другого, то ни редакторъ, ни ментранпажъ не испытываютъ никакихъ затрудненій и немедленно обнаруживаютъ горе въ первомъ нумерѣ, а радость въ слѣдующемъ.
   Иногда даже, особенно если когда какое-нибудь лицо переводится на болѣе видный постъ и при этомъ успѣетъ снискать уваженіе, почтеніе и любовь (а русскіе въ этомъ всегда успѣваютъ), то въ городахъ устраиваются торжественныя процессіи, во время которыхъ запираются лавки, прекращается дѣятельность во всѣхъ office'ахъ и клерки, по два въ рядъ, со сторожами и курьерами позади и съ городскими представителями впереди, сопровождаемые глазѣющей уличной толпой и жандармами, наблюдающими за порядкомъ, ходятъ по всѣмъ улицамъ, распѣвая унылые гимны. Въ подобныхъ случаяхъ, въ знакъ общественнаго горя, они надѣваютъ фраки на изнанку, посыпаютъ непокрытыя свои головы (лысымъ, впрочемъ, позволяется надѣвать ночные колпаки) листками бумаги уже оконченныхъ дѣлъ, вмѣсто шпагъ привязываютъ къ бедрамъ по чернильницѣ съ каждой стороны, а за уши закладываютъ гусиныя перья... Дойдя до площади, гдѣ обыкновенно помѣщаются всѣ городскіе office'ы, процессія останавливается, участвующіе собираются вокругъ урны и тутъ-то начинается, Дженни, тотъ ужасный, раздирающій плачъ, который еще лѣтописца Нестора приводилъ въ смущеніе. Обыкновенно стараются плакать такъ, чтобы слезы стекали въ большую урну, для чего окружающіе ея наклоняются всѣмъ корпусомъ впередъ и въ такомъ положеніи стоятъ по получасу, и болѣе {Нашъ ограниченный, впрочемъ, правительственными распоряженіями обычай юбилеевъ и чествованій изображенъ, по обыкновенію иностранцевъ, въ превратномъ и кмррикатурномъ видѣ. Какъ извѣстно, никакихъ процессій, подобныхъ описываемымъ знатнымъ иностранцемъ, у насъ не устраивается. Примѣч. перев.}.
   Когда уровень слезъ въ урнѣ дойдетъ до опредѣленнаго градуса на измѣрителѣ, при которомъ стоитъ наблюдательный агентъ, то процессія снова выстраивается и продолжаетъ свое путешествіе по улицамъ, распѣвая гимны печали и отчаянія. Къ вечеру всѣ расходятся по домамъ и заканчиваютъ этотъ печальный день въ кругу семействъ въ постѣ и молитвѣ, при чемъ многіе съ горя пьянствуютъ.
   Такія же процессіи происходятъ и при пріѣздахъ. Снова запираются лавки, кромѣ кабаковъ, снова запираются office'ы, но на этотъ разъ въ знакъ радости и веселья. Процессіи клерковъ, на этотъ разъ одѣтыхъ, какъ слѣдуетъ, по формѣ, при шпагахъ и въ трехугольныхъ шляпахъ, имѣя каждый по связкѣ рѣшенныхъ дѣлъ, ходятъ по городу, распѣвая веселые, радостные гимны, иногда сопровождаемые хоромъ музыкантовъ... На площади они снова плачутъ, но уже это слезы радости, которыя въ урну не собираются (такъ какъ, по мнѣнію русскихъ, радость обязательна всегда), и затѣмъ снова ходятъ по улицамъ до вечера, когда каждому предоставляется зажечь иллюминацію, и приводить конецъ веселаго дня въ радости и веселіи.
   Таковы, Дженни, обычаи въ этой странѣ, свято исполняемые. Разумѣется, можно возразить кое-что противъ нихъ. Такъ, напримѣръ, частое устройство такихъ процессій, обусловленное частыми пріѣздами и отъѣздами начальниковъ, конечно, отнимаетъ время, необходимое для текущихъ занятій, но, съ другой стороны, самъ обычай подобныхъ процессій свидѣтельствуетъ, во-первыхъ, о самой широкой свободѣ заявлять сочувствіе, а съ другой -- имѣетъ большое воспитательное значеніе въ смыслѣ сохраненія трогательно-патріархальныхъ отношеній между подчиненными и начальствующими. И потому, если бы и можно было порекомендовать что-либо русскимъ, то развѣ то, чтобы какъ печальныя, такъ и радостныя процессіи совершались не по будничнымъ днямъ, а по праздникамъ.
   За десять минутъ до шести часовъ я подъѣхалъ къ небольшому дому-особняку, принадлежащему мистеру N, въ которомъ онъ пока и поселился. Мистеръ N встрѣтилъ меня съ обычнымъ русскимъ дружелюбіемъ и тотчасъ же представилъ своей супругѣ, выразительной брюнеткѣ, имѣющей за собой, по словамъ знающихъ ее людей, славу весьма искусной помощницы мужа въ административныхъ дѣлахъ, и двумъ дочерямъ, молодымъ дѣвушкамъ привлекательной наружности. Затѣмъ, онъ меня познакомилъ съ нѣсколькими джентльменами, бывшими тутъ же въ гостиной. Всѣ эти господа были, какъ и почтенный хозяинъ, не у дѣлъ и у всѣхъ у нихъ въ глазахъ,-- такъ, по крайней мѣрѣ, показалось мнѣ,-- былъ оттѣнокъ какой-то меланхоліи, хотя въ разговорѣ они и обнаруживали беззаботную nonchalence и даже нѣкоторую радость, что не несутъ на себѣ никакого бремени отвѣтственности. Хотя въ гостиной и шелъ обычный свѣтскій разговоръ, но какъ только онъ касался какого-либо служебнаго назначенія, то и хозяинъ, и гости какъ-то особенно внимательно слушали и дѣлали замѣчанія, въ которыхъ слышалось раздраженіе и затаенная боль...
   -- Мы теперь, милордъ, слава-Богу, отдыхаемъ! Онъ такъ усталъ, такъ усталъ! заговорила мнѣ хозяйка послѣ обычныхъ вопросовъ о томъ, какъ понравилась мнѣ Россія.
   -- Но, вѣроятно, милэди, вамъ отдыхать придется недолго. Способности вашего мужа такъ извѣстны...
   -- Ахъ, не говорите мнѣ объ этомъ!..-- И почтенная лэди даже замахала руками.-- Не говорите, пожалуйста. Довольно съ него. Онъ теперь такъ счастливъ, отдавшись своимъ ученымъ занятіямъ...
   -- А вашъ супругъ чѣмъ именно занимается?..
   -- Онъ изслѣдуетъ вопросъ о происхожденіи мѣднаго змія, какъ эмблемы древнихъ египтянъ... Онъ давно занимается этимъ вопросомъ, но служба не давала ему возможности продолжать занятія, а теперь, надѣюсь, вопросъ о мѣдномъ зміѣ, наконецъ, будетъ разрѣшенъ...
   -- Она слишкомъ много говоритъ о моихъ занятіяхъ, милордъ, шутливо вмѣшался въ нашъ разговоръ почтенный хозяинъ.-- Конечно, вопросъ о мѣдномъ зміѣ не лишенъ интереса, но наступитъ лѣто, и мы уѣдемъ въ деревню... Теперь наше дѣло -- капусту садить!..
   -- Именно -- капусту садить! хоромъ подтвердили остальные джентльмены.
   -- Надобно, милордъ, къ землѣ поближе... Сельская жизнь, природа, капуста и въ часы досуга изслѣдованіе о мѣдномъ зміѣ или о головномъ уборѣ древнихъ персовъ...
   -- Капусту садить -- это такое наслажденіе! снова подхватили другіе джентльмены.
   Какъ кажется, Дженни, большая часть русскихъ джентльменовъ не у дѣлъ имѣетъ обыкновеніе переходить отъ общественной дѣятельности къ сажанію капусты. По крайней мѣрѣ, я не разъ встрѣчалъ въ Россіи джентльменовъ, которые немедленно послѣ увольненія заявляли, что теперь они будутъ заниматься именно капустой, одной капустой и ничѣмъ болѣе. Вѣроятно, отъ этого культивированіе капусты въ Россіи дошло до высокой степени совершенства. Замѣчательно при этомъ, что всѣ отставные русскіе дѣятели, даже изъ самыхъ маленькихъ, чувствуютъ неодолимое влеченіе именно къ сажанію капусты, словно это единственное занятіе, на которомъ они могутъ проявить свои способности съ тѣмъ же блескомъ, съ какимъ проявляли при общественной дѣятельности. Такъ еще въ Петербургѣ я случайно встрѣтился съ однимъ незначительнымъ знакомымъ чиновникомъ изъ хозяйственнаго департамента, который только что оставилъ службу, и на вопросъ мой, чѣмъ онъ будетъ заниматься, мой знакомый отвѣтилъ съ гордостью:
   -- Теперь, милордъ, наше дѣло -- капусту сажать!
   Черезъ нѣсколько дней я снова встрѣтилъ того же джентльмена и спросилъ:
   -- Ну, какъ ваша капуста?
   Но, къ крайнему моему изумленію, онъ на этотъ разъ даже обидѣлся.
   -- Какая капуста?
   -- А помните, вы собирались капусту сажать!
   -- Ахъ да... капусту!.. Пока я это намѣреніе отложилъ, такъ какъ меня снова призвали къ дѣятельности и я, пока хватитъ силъ, буду теперь садить сѣмена просвѣщенія въ головы молодого поколѣнія (онъ, Дженни, получилъ мѣсто по педагогической части), а капуста отъ меня не уйдетъ... Если мои силы ослабѣютъ и мнѣ придется уйти, то тогда... тогда -- гордо прибавилъ чиновникъ -- я стану капусту сажать... Всѣ наши администраторы -- и не мнѣ чета!-- всегда капусту сажаютъ, вѣдь это такъ легко и полезно противъ гемороя...
   Такимъ образомъ, самъ хозяинъ и всѣ гости его продолжали еще рѣчи о капустѣ, во время которыхъ, какъ я замѣтилъ, хозяйка внимательно взглядывала въ лицо своего мужа, какъ явился лакей и доложилъ, что супъ поданъ.
   Мнѣ выпала на долю честь вести хозяйку дома къ столу и по дорогѣ она замѣтила мнѣ:
   -- Если бы вы знали, милордъ, какъ хорошо мои мужъ управлялъ учрежденіемъ... Ахъ, какъ хорошо! Три благодарности въ три недѣли, но на четвертую онъ вдругъ почувствовалъ, что силы оставляютъ его, и просилъ отдыха...
   Обѣдъ былъ превосходный. Разговоръ сперва продолжался въ томъ же направленіи: говорили о прелести разведенія капусты, при чемъ и хозяинъ, и гости подкрѣпляли свои доводы историческими примѣрами. Вспоминали о Цинцинатѣ, о Вашингтонѣ, о Карлѣ V и указывали на таковые же примѣры изъ ближайшихъ временъ. Такъ, напримѣръ, по словамъ почтеннаго хозяина, какой-то извѣстный доблестный старецъ Николай Тимоѳеевичъ, внезапно оставившій блестящую карьеру, тоже сажалъ капусту до тѣхъ поръ, пока смерть не застала его на огородѣ. Въ своихъ запискахъ, которыя, вѣроятно, будутъ напечатаны въ "Русской Старинѣ", почтенный старецъ прямо указывалъ, что это занятіе укрѣпляетъ духъ и совершенно соотвѣтствуетъ тѣмъ занятіямъ, которымъ онъ посвятилъ лучшіе свои годы, съ тою только разницей, что тутъ нѣтъ ни интригъ, ни зависти, ни тревоги. И потому, между прочимъ, совѣтовалъ этотъ старецъ: "большіе и малые, гордые духомъ и смиренные, оставьте свои занятія и переселитесь на огороды". Въ тѣхъ же запискахъ, по словамъ почтеннаго хозяина, старикъ предлагалъ устроить вокругъ столицы обширные огороды и предоставить ихъ кандидатамъ на административные посты, дабы показать имъ, что только въ капустѣ они могутъ найти истинное счастіе.
   Сколько я замѣтилъ, разговоръ этотъ не особенно занималъ двухъ молоденькихъ дѣвушекъ, сидѣвшихъ среди русскихъ Цинцинатовъ. Одна изъ нихъ какъ-то насмѣшливо вздергивала губками, слушая эти нескончаемыя рѣчи, и была наказана за это строгимъ взглядомъ матери.
   Послѣ четырехъ блюдъ и нѣсколькихъ бутылокъ вина разговоръ, впрочемъ, принялъ иное направленіе и съ капусты перешелъ къ современному положенію дѣлъ. И тогда вдругъ всѣ начали жаловаться. Хозяйка говорила, что надо что-нибудь сдѣлать съ рублемъ и съ образованіемъ женщинъ.
   -- Рубль нашъ, говорила она,-- таетъ не по днямъ, а по часамъ. Надо что-нибудь съ нимъ сдѣлать... Мои мужъ подалъ проектъ, чтобы дѣлать его изъ картонажа, а не изъ тонкой бумаги, обратилась она ко мнѣ,-- и, такимъ образомъ, валюта его сейчасъ окрѣпла бы, но его проектъ нашли слишкомъ либеральнымъ и дорогимъ, такъ какъ много пошло бы картонажу. Что же касается образованія женщинъ, то, по моему мнѣнію, мы идемъ къ пропасти. Мы заботимся о женщинахъ-медикахъ, а не заботимся о женщинахъ-администраторахъ, а это большой пробѣлъ... Женщина должна быть помощницей мужу, а такъ какъ у насъ мужья почти всѣ гдѣ-нибудь да администрируютъ, то, слѣдовательно, отъ женщины тоже требуется умѣнье администрировать. Я учу этому своихъ дочерей! прибавила лэди.
   Нѣсколько удивленный, я позволилъ себѣ попросить нѣкоторыхъ разъясненій, что почтенная хозяйка съ удовольствіемъ и исполнила.
   -- Да, я учу и, благодаря Бога, онѣ знаютъ у меня, милордъ, кое-что. Онѣ отлично умѣютъ дѣлать внушенія и предостереженія; онѣ понимаютъ, какія дѣла могутъ лежать безъ движенія и какія должны двигаться; онѣ сумѣютъ написать протестъ и если не совсѣмъ основательно, то все-таки достаточно для ихъ возраста понимаютъ, когда надо уволить отъ службы безъ разговоровъ. Быть можетъ, Богу угодно будетъ, чтобы онѣ вышли замужъ за не вполнѣ способныхъ администраторовъ, и тогда дѣятельности ихъ будетъ предоставленъ широкій просторъ.
   Молодыя барышни слушали разумныя рѣчи матери, потупивъ глаза, но, показалось мнѣ, судя по лукавымъ взглядамъ, бросаемымъ ими по временамъ, онѣ сознавали, что и безъ курса администраціи, преподанной имъ матерью, онѣ сумѣютъ вліять на своихъ будущихъ супруговъ.
   -- У насъ, милордъ, на этотъ вопросъ, къ несчастію, мало обращаютъ вниманія, и вотъ одна изъ причинъ, добавила она тихо,-- почему многіе у насъ иногда принуждены бываютъ посвящать свои силы на сажаніе капусты... Конечно, это прекрасное занятіе, но что же тогда дѣлать умной женщинѣ? Не итти же имъ въ доктора. Это прилично развѣ какимъ-нибудь бѣднымъ дѣвушкамъ, а не дѣтямъ нашего общества, которымъ придется нести на себѣ заботы общественной дѣятельности. Я съ гордостью скажу: мои дочери приготовлены. Вы, милордъ, посмотрите... Я смѣло передъ вами похвастаю, чтобы вы у себя въ Англіи могли сказать, что не всѣ русскія матери ведутъ дѣтей своихъ къ погибели.
   И съ этими словами она обратилась къ старшей дочери, прелестной блондинкѣ, лѣтъ 19.
   -- Aline! Скажи пожалуйста, что значить уволить безъ разговоровъ?
   Миссъ Aline нѣсколько сконфузилась, но, однако, бойко отвѣчала:
   -- Это значитъ, мама, дать подчиненному агенту волчій паспортъ.
   -- Но что такое волчій паспортъ? спросила почтенная хозяйка замѣтивъ недоумѣніе мое при словахъ: "волчій паспортъ".
   -- Это значитъ, мама, написать виновному такой аттестатъ, чтобы впредь такого джентльмена никуда на службу не принимать.
   -- А за что ты дала бы такой аттестатъ?
   -- За упорство въ дурномъ образѣ мыслей, уже совсѣмъ бойко отвѣчала молоденькая миссъ Aline.
   -- А что ты называешь дурнымъ образомъ мыслей?
   -- Неуваженіе ближайшаго начальника, неисполненіе его приказаній, невниманіе къ его женѣ и дѣтямъ, прислугѣ и домашнимъ животнымъ...
   -- Браво, браво, Алина Николаевна! воскликнули всѣ джентльмены, хлопая въ ладоши.
   -- Вы, господа, слишкомъ ее хвалите! скромно замѣтила почтенная хозяйка.-- Она еще многаго не знаетъ.
   Самъ хозяинъ, однакожъ, не высказалъ никакого одобренія и, казалось, не особенно интересовался экзаменомъ, а съ какою-то робостью взглядывалъ на свою супругу, когда она по временамъ бросала на него серьезные взгляды.
   -- Ну, теперь, Anette, твоя очередь! обратилась она къ младшей дочери; хорошенькой брюнеткѣ лѣтъ 17.-- Она, милордъ, готовится у меня по судебной администраціи.-- Скажи пожалуйста, какія обязанности прокурора?
   -- Обязанности прокурора, мама, заключаются въ томъ, чтобы обвинять людей, совершившихъ преступленіе, при чемъ не входить въ разсмотрѣніе по существу, а сообразовать свои дѣйствія съ желаніемъ...
   -- Хорошо! перебила мать.-- Когда ты можешь отказаться отъ обвиненія?
   -- Когда, мама, передо мною будетъ порядочный человѣкъ, совершившій преступленіе по ошибкѣ, а не преднамѣренно.
   -- Когда ты будешь обвинять слабо?
   -- Когда, мама, обвиняемый принадлежитъ къ порядочному элементу.
   -- А когда ты будешь обвинять à outrance?
   -- Тогда, мама, когда подсудимый принадлежитъ къ тѣмъ несчастнымъ людямъ, которые отрицаютъ батистовые платки и ходятъ въ одеждѣ, выражающей неуваженіе къ костюмамъ, принятымъ въ порядочномъ обществѣ!..
   -- Браво, браво, Анна Николаевна! снова шумно одобрили всѣ присутствующіе.-- Изъ васъ выйдетъ превосходный юристъ.
   Молоденькая брюнетка со скромностью приняла знаки одобренія и замѣтила:
   -- Если я что-либо и знаю изъ гражданскаго права, то обязана этимъ доброй мамѣ.
   -- Браво... браво!..
   -- Вы видите, милордъ, что я старалась выполнить по отношенію къ своимъ дочерямъ долгъ матери по совѣсти... Онѣ кое-что смыслятъ! не безъ гордости прибавила эта образованная и энергичная женщина.
   Я былъ, Дженни, просто очарованъ послѣ такого экзамена. Такія молоденькія дѣвушки и такъ много знаютъ! Я привѣтствовалъ молодыхъ миссъ и позволилъ себѣ выразить, что если бы у насъ въ Англіи матери такъ же серьезно занимались образованіемъ своихъ дочерей, то, по всей вѣроятности, лордъ Биконсфильдъ во время былъ бы остановленъ отъ многихъ промаховъ своей политики и не испыталъ бы тѣхъ нареканій, которыя на него сыпятся теперь.
   Мужчины продолжали жаловаться (о капустѣ какъ будто позабыли). Они жаловались и на судъ, и на земство, и на мѣры. По вопросу о мѣрахъ поднялся было споръ; такъ въ числѣ присутствовавшихъ были джентльмены, стоявшіе за самыя энергическія мѣры, особенно часто употреблявшіе слова: "сразу", безъ "дальнѣйшихъ разговоровъ", "по военному" и т. п., а другіе, и въ томъ числѣ и почтенный хозяинъ, находили, что сразу нельзя и что хотя разговоры сами по себѣ вещь ненужная, но что нельзя совсѣмъ оставить "дальнѣйшіе разговоры", такъ какъ и они служатъ весьма хорошимъ средствомъ успокоенія... Споръ, возникшій, однако, по этому поводу, былъ вскорѣ прекращенъ умной хозяйкой, которая со свойственною ей живостью объявила:
   -- Мнѣ кажется, господа, что вы спорите изъ-за неважныхъ деталей. Сразу ли или не сразу, безъ разговоровъ или съ разговорами, а мѣры останутся мѣрами...
   Послѣ обѣда дѣвицы, обнаружившія административные таланты, сѣли играть на фортепіано въ четыре руки, а хозяйка и всѣ мы перешли въ кабинетъ, куда намъ подали кофе. Подъ вліяніемъ ли сытнаго обѣда или выпитаго вина, но только когда мы всѣ усѣлись въ мягкія кресла, то разговоръ снова принялъ идиллическій характеръ разговора о капустѣ, къ нѣкоторому неудовольствію хозяйки.
   -- Скажите, милордъ, у васъ тоже государственные люди во время отдыха сажаютъ капусту? спросилъ меня одинъ изъ джентльменовъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ я,-- Гладстонъ, правда, рубитъ дрова и собираетъ черепки, но больше занимается классиками, не оставляя, впрочемъ, интереса и къ современнымъ событіямъ...
   -- А что будетъ дѣлать Биконсфильдъ?
   -- Вѣроятно, станетъ снова писать романы...
   -- А мы, милордъ, предпочитаемъ сажать капусту. То ли дѣло -- чистый воздухъ... деревенская жизнь... Классики, конечно, полезны, но, по совѣсти говоря, мы все перезабыли...
   -- Такъ отчего же и вамъ, на досугѣ, не написать романа?.. При вашемъ знаніи жизни и опытности, вы могли бы написать интересный романъ.
   -- Оно, конечно... могли бы, но, откровенно говоря, мы забыли теорію словесности и, пожалуй, напишешь не такъ, какъ слѣдуетъ... Впрочемъ, нѣкоторые пишутъ... какже, пишутъ... Вотъ, напримѣръ... "Скрежетъ зубовный" недавно въ "Русскомъ Вѣстникѣ"...
   -- Это Авсѣенко пишетъ! сухо замѣтила хозяйка.-- Онъ не отставной администраторъ.
   -- А я по заглавію думалъ... Заглавіе подало мнѣ поводъ думать...
   -- Напрасно вы имъ предлагаете писать романы, замѣтила хозяйка, уводя меня въ гостиную.-- Развѣ они могутъ писать романы?.. Они, блаженные, забыли грамоту, и если бы не мы, женщины, то они бы разучились писать... право...
   Между тѣмъ принесли столы и карты, и джентльмены усѣлись играть, а я распростился съ хозяевами и незамѣтно уѣхалъ домой, напутствуемый самыми любезными пожеланіями со стороны хозяевъ.
   Пріѣхавши домой, я хотѣлъ было переодѣться и ѣхать на засѣданіе юридическаго общества, гдѣ, какъ говорили мнѣ, мистеръ Лохвицкій будетъ пѣть куплеты изъ Прекрасной Елены, но почувствовалъ такую усталость, что отказался даже отъ куплетовъ, прилегъ на диванъ и задремалъ... Я не могу сказать, долго ли я дремалъ, какъ меня разбудили какіе-то голоса, раздававшіеся изъ сосѣдней комнаты. Я очнулся. Рядомъ съ моей комнатой велись бесѣды очень громко. Кто-то разсказывалъ о переходѣ черезъ Балканы, при чемъ голосомъ изображалъ звуки сигнальныхъ рожковъ и барабановъ, а кто-то другой рѣшительнымъ голосомъ перебивалъ разсказчика и говорилъ: "Ахъ, какъ вретъ... Боже мой, какъ онъ вретъ!" Но, какъ видно, разсказчикъ не обращалъ ни малѣйшаго вниманія на эти реплики и продолжалъ свой переходъ черезъ Балканы, какъ ни въ чемъ не бывало.
   Признаюсь, шумъ по сосѣдству начиналъ раздражать меня, и я вышелъ въ корридоръ прогуляться, какъ изъ двери сосѣдней комнаты показался тотъ самый верхнеднѣпровскій дворянинъ, котораго я утромъ видѣлъ у московскаго журналиста. Онъ былъ въ халатѣ, въ рукахъ держалъ трубку и не обнаруживалъ въ своемъ поросшемъ волосами лицѣ той угрюмости, которую выказывалъ утромъ.
   -- А, господинъ Мехмедъ-Али! Какъ я радъ васъ встрѣтить! закричалъ онъ точно изъ бочки, протягивая свою широкую лапу.
   -- Вы вѣрно забыли... Я не Мехмедъ-Али... Я лордъ Розберри...
   -- Ну, простите... спуталъ... Милости просимъ ко мнѣ... А журналистъ-таки принялъ меня сегодня и верхнеднѣпровскимъ коллегамъ ужо будетъ. Онъ обѣщалъ пробрать ихъ... Я, говоритъ, на стражѣ стою... Этакій умница... этакій, можно сказать, геніальный человѣкъ... Да зайдите же... васъ какъ звать?
   -- Лордъ Розберри...
   -- Да нѣтъ... что мнѣ лордъ... Какъ имя-то ваше?
   -- Джонъ...
   -- А по батюшкѣ?
   -- Отецъ мой назывался Вильямъ...
   -- Ну такъ Иванъ Васильичъ (онъ быстро передѣлалъ мое имя на русскій ладъ), прошу... У меня тоже проѣзжіе сидятъ. Прекрасные люди: храбрый мичманъ Дырка и бывшій военный корреспондентъ. Образованный человѣкъ. Заходите же...
   И онъ почти силою втащилъ меня въ свой номеръ.
   Тамъ я встрѣтилъ двухъ молодыхъ джентльменовъ, съ которыми меня верхнеднѣпровскій медвѣдь тотчасъ и познакомилъ:
   -- Рекомендую вамъ мичмана. Такихъ мичмановъ, Иванъ Васильевичъ, во всей Англіи ни одного не найдется. Онъ, батюшка, у насъ на рыбачьей лодкѣ съ двумя турецкими броненосцами сраженіе выдержалъ, и мало того, что выдержалъ, но еще ко дну ихъ пустилъ, во славу русскаго оружія. И ни мало этимъ не гордится.
   Я пожалъ руку храброму мичману и заявилъ, какъ лестно мнѣ привѣтствовать храбреца, свершившаго столь славный подвигъ.
   -- О, это совершенная случайность! со скромностью отвѣчалъ мичманъ.-- Право, случайность. Никто, какъ Богъ!
   Я, Дженни, съ натуральнымъ любопытствомъ смотрѣлъ на этого храбреца и разсчитывалъ найти въ лицѣ что-нибудь необыкновенное, но лицо было самое простое, съ парою маленькихъ, бойкихъ карихъ глазъ.
   -- А вотъ корреспондентъ. Тоже, батюшка, я вамъ доложу... Послушайте-ка, что онъ совершилъ на Балканахъ. Вы послушайте!..
   -- Очень пріятно познакомиться! прошепталъ я, вполнѣ довольный, что попалъ въ общество такихъ замѣчательныхъ людей.
   -- А мнѣ тѣмъ болѣе, такъ какъ съ однимъ изъ вашихъ компатріотовъ мы большіе друзья. Съ корреспондентомъ Форбсомъ, Арчибальдомъ Форбсомъ... Вмѣстѣ на Шипкѣ были. Онъ даже мнѣ большую услугу оказалъ: на Балканахъ дочь мою крестилъ.
   -- Какъ дочь? Развѣ ваша супруга...
   -- Ну, разумѣется, была вмѣстѣ неразлучно. Она въ мужскомъ платьѣ, и вообразите положеніе: на Балканахъ, на самомъ гребнѣ, кругомъ вѣтеръ у-у-у-у, такъ и воетъ, и вдругъ непріятное положеніе. Думали -- погибнемъ, но ничего, все обошлось благополучно, и мой другъ Форбсъ былъ крестнымъ отцомъ. Объ этомъ онъ даже въ "Daily-News" писалъ
   Я присѣлъ и поспѣшилъ выразить глубочайшее почтеніе названному джентльмену, хотѣлъ просить его разсказать кое-что изъ пережитаго имъ на войнѣ, но названный джентльменъ былъ такъ обязателенъ, что, не дожидаясь просьбы, уже сталъ разсказывать, запивая свои слова глотками чая.
   Онъ разсказывалъ, Дженни, очень много интересныхъ вещей и, къ несчастію, совсѣмъ у насъ въ Англіи неизвѣстныхъ. Такъ напримѣръ, оказывается, что, собственно говоря, въ отрядѣ генерала Гурко распоряжался не самъ генералъ, а джентльменъ, съ которымъ я имѣлъ счастіе бесѣдовать.
   -- Конечно, говорилъ онъ съ рѣшительностью и категоричностью, отличающими истинныхъ полководцевъ,-- Гурко храбрый генералъ, спору нѣтъ, но по стратегіи слабъ. Слабъ, надо правду говорить. И начальникъ штаба его, хотя тоже достойный человѣкъ, но нѣтъ у него настоящаго глазомѣра. Вотъ однажды, это было подъ Горнымъ Дубнякомъ, генералъ и задумался, гдѣ поставить батарею, а я лежу на буркѣ около и посмѣиваюсь. Что говорю, генералъ, задумались?-- А гдѣ ставить батареи.-- Ну, я и намекнулъ, что я въ этомъ дѣлѣ кое-что смекаю.-- Поѣдемъ, говоритъ, на позиціи.-- Поѣдемъ.-- Поѣхали. Онъ на бѣломъ, а я на сѣромъ конѣ. Его конь стоилъ сто тысячъ рублей, а мой конь пятьдесятъ тысячъ -- редакція заплатила! Ѣдемъ, а пули вокругъ лыкъ... жжжъ... жужжатъ.-- Что, жутко? спрашиваетъ генералъ.-- Нѣтъ, говорю, генералъ, я привыкъ. Доѣхали до первой горы -- весь конвой перебили. Доѣхали до второй...
   -- Ай-да молодцы! Вотъ они! наши русскіе-то! перебилъ въ восторгѣ верхнеднѣпровскій помѣщикъ.
   -- Доѣхали до второй, (корреспондентъ продолжалъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на перерывъ),-- бацъ! подъ генераломъ лошадь пала.-- Генералъ, говорю, берите мою лошадь.-- Не надо, говоритъ. Во время этихъ словъ -- шшъ! зашипѣло, рядомъ лопнула граната, и лошадь чебурахнулась. Я самъ чуть не вывихнулъ ногу. Ничего, идемъ. Вдругъ, господа, изъ-за холма черкесы... одинъ, два... десять... много...-- Генералъ, говорю, около насъ нора -- хорьки ее сдѣлали -- одному человѣку помѣститься можно. Скройтесь, ваша жизнь нужнѣе Россіи, чѣмъ моя. Прячьтесь, еще есть время.-- Нѣтъ, говоритъ, прячьтесь вы... Генераловъ много, а корреспонденты на перечетъ. Прячьтесь вы...-- А тѣмъ временемъ черкесы ближе и ближе... Но въ это самое время уррра! (и разсказчикъ гаркнулъ такъ, что я отъ неожиданности привскочилъ) и сотня нашихъ казаковъ имъ наперерѣзъ, наперерѣзъ... Мы были спасены.
   Разсказчикъ перевелъ духъ, хлебнулъ чаю и продолжалъ:
   -- Добрались мы такимъ манеромъ до высотъ, и я указалъ мѣста для батарей, генералъ меня обнялъ и поцѣловалъ. Спасибо, говоритъ, никогда не забуду... На другой день Дубнякъ былъ взятъ...
   -- Ай-да молодцы! снова воскликнулъ верхнеднѣпровскій помѣщикъ.-- Господа, не угодно ли шампанскаго?
   Мы выпили по бокалу, и корреспондентъ хотѣлъ было разсказывать, но мичманъ не выдержалъ болѣе и проговорилъ:
   -- Всякій исполнялъ свой долгъ, это вѣрно, и если мнѣ удалось взорвать два турецкихъ корабля, то никто, какъ Богъ...
   -- Шампанскаго, мичманъ. Ваше здоровье!
   -- Но какъ это случилось, сэръ? спросилъ я, приготовившись слушать со всѣмъ вниманіемъ, заслуживающимъ серьезностью подвига.
   -- Очень просто. Взялъ я паровую шлюпченку, маленькую такую, этакъ футовъ 10 длины, взялъ съ собою одного человѣка и отправился въ Черное море... Думаю, докажу я, что броненосцы выѣденнаго яйца не стоятъ и что намъ и съ лодками впору драться... Плыву я день, плыву два, плыву три... Буря была ужасная, кидало насъ, словно мячикъ, мы съ матросомъ то и дѣло отливали воду, какъ вдругъ на горизонтѣ дымокъ... "Не робѣй, говорю, Игнатьевъ! Ура съ Богомъ!" крикнулъ я, и пошли навстрѣчу. Ближе, ближе... видимъ -- два турецкихъ броненосныхъ фрегата. "Ну, Игнатьевъ, не зѣвай, говорю я.-- Готовь орудіе"... У насъ одно орудіе было. "На-чи-най!" И начали... Фрегаты видятъ, что дѣло плохо,-- уходить; мы за ними, они уходить, а мы за ними... а въ догонку ядрами, бомбами и картечью... Стали нагонять, ближе, ближе, даже видны были на палубѣ черныя рожи въ фескахъ, а между ними одинъ рыжій англичанинъ въ мундирѣ... Вдругъ, видимъ, цѣлится онъ въ меня изъ пистолета, а пистолетъ у него такой большущій... Ну, думаю, смерть... Но въ это время Игнатьевъ, толстый, претолстый, такой матросъ, всталъ передо мной и говоритъ: не выдамъ. Въ это время пуля звякъ! ударилась во что-то мягкое -- прямо въ животъ Игнатьеву, но вообразите, господа: пробила насквозь и упала къ моимъ ногамъ... Я пулю эту до сихъ поръ храню... Вотъ она.
   И отставной мичманъ вытащилъ изъ жилетнаго кармана пулю, которую мы всѣ и разсматривали.
   -- Хорошо же... Впередъ... Не робѣй братцы... Самый полный ходъ... Валяй брандскугелями... Навелъ я орудіе, раздался выстрѣлъ, и вдругъ фрегатъ медленно сталъ погружаться въ воду... Турки, какъ полоумные, столпились на палубѣ... Алла... Алла! кричатъ... Но я не могъ спасти никого... не до того было... Еще моментъ -- и одного броненосца не стало... Тогда мы принялись за второй и, съ Божьей помощью, въ четверть часа покончили и со вторымъ. Дѣло сдѣлано было чисто... Никто, какъ Богъ!
   Много еще разсказывали интереснаго въ тотъ вечеръ оба джентльмена, но пересказать всѣ ихъ разсказы -- то же, что пересказать тебѣ всѣ сказки "Тысячи и одной ночи". Я просидѣлъ у верхнеднѣпровскаго помѣщика до поздней ночи, и когда пришелъ къ себѣ въ номеръ и легъ спать, то долго не могъ заснуть. Въ моихъ ушахъ еще долго гремѣли выстрѣлы...
   Но представь мое удивленіе, Дженни, когда на слѣдующій день верхнеднѣпровскій помѣщикъ зашелъ объявить мнѣ, что онъ былъ жертвою мистификаціи. Мичманъ и корреспондентъ оказались просто самозванцами и воспользовались простодушіемъ верхнеднѣпровскаго помѣщика, чтобы выпить на его счетъ шампанскаго.
   -- На двадцать пять рублей меня наказали... Опять надо ѣхать къ журналисту жаловаться... Послѣднія времена! Послѣднія!-- повторялъ верхнеднѣпровскій помѣщикъ.-- Поймать бы ихъ только! сурово промолвилъ онъ, сжимая свой волосатый кулакъ
   До слѣдующаго письма.
  

Письмо двадцать второе.

Дорогая Дженни!

   Вообрази себѣ мое изумленіе, когда, просматривая вчера утромъ за чашкой кофе принесенныя русскія газеты, я нашелъ въ одной изъ нихъ два моихъ письма къ тебѣ, напечатанныя въ русскомъ переводѣ подъ громкимъ названіемъ: "Писемъ англійскаго министра иностранныхъ дѣлъ, маркиза Салисбюри, во время тайнаго пребыванія его въ Россіи подъ чужимъ именемъ", съ предисловіемъ переводчика, въ которомъ онъ разсказываетъ длинную и -- смѣю тебя завѣрить -- невѣроятную исторію о томъ, какъ достались ему, чуть не съ опасностью жизни, эти два письма англійскаго министра. Въ романическомъ соусѣ, поднесенномъ русскимъ довѣрчивымъ читателямъ въ видѣ предисловія, было столько чрезвычайнаго и невѣроятнаго ("знатная дама", "добродѣтельный полисменъ", усыпленіе благороднаго маркиза, т. е. меня, морфіемъ и "подобранный ключъ"), что я, несмотря на изумленіе при видѣ въ печати двухъ моихъ писемъ, не могъ воздержаться отъ веселаго смѣха, читая этотъ "humbung", разсчитанный -- какъ ты, вѣроятно, уже догадалась -- на то, чтобы заинтересовать редакцію и публику, получить болѣе возвышенный гонораръ и повліять на усиленіе розничной продажи, что, кстати замѣчу, составляетъ ріа desideria издателей въ эти мѣсяцы, т. е. передъ подпиской.
   Въ томъ же нумерѣ газеты, гдѣ были помѣщены мои письма, была напечатана, по поводу ихъ, длинная и краснорѣчивая передовая статья, усыпанная, по здѣшнему обыкновенію, вопросительными и восклицательными знаками, такъ какъ русскіе публицисты, затрудняясь часто въ выборѣ словъ, любятъ прибѣгать къ знакамъ восклицанія, тѣмъ болѣе, что знаки восклицанія, сколько мнѣ извѣстно, допускаются здѣсь въ обращеніе. Въ названной статьѣ авторъ порицалъ ту "воистину преступную довѣрчивость", благодаря которой въ Россіи скрывался подъ чужимъ именемъ и на глазахъ у всѣхъ маркизъ Салисбюри и даже "простеръ свою дерзость" до того, что занимался спиритическими сеансами въ то самое время, когда всѣ были увѣрены, что "благородный маркизъ" иреспокойно себѣ сидитъ въ Foreign office и пишетъ ноты по афганскимъ дѣламъ.
   "Ужъ не слишкомъ ли либерально относимся мы къ пропискѣ иностранныхъ паспортовъ и не слишкомъ ли допускаемъ свободы въ передвиженіяхъ?" восклицала, между прочимъ, названная статья. "Мы точно боимся, что насъ не сочтутъ достаточно либеральными, и въ то самое время, какъ австрійская полиція рѣшительно расправляется съ нашими уважаемыми профессорами, въ родѣ профессора Иловайскаго, путешествовавшаго при томъ съ самыми невинными цѣлями археологическихъ изысканій,-- мы словно чего-то боимся и позволяемъ подъ самымъ носомъ у себя скрываться "благородному маркизу", вывѣдывавшему, при посредствѣ спиритическихъ сеансовъ, настроеніе дипломатическихъ сферъ и имѣвшему возможность основательно изучить нашу валюту при размѣнѣ англійскихъ фунтовъ на русскія бумажки".
   "Необходимо -- продолжаетъ газета -- тѣснѣе сплотиться всѣмъ респектабельнымъ джентльменамъ". Для этой цѣли въ томъ же нумерѣ, но только въ другой передовой статейкѣ, газета опять обращается къ публикѣ и рекомендуетъ ей читать внимательно и неустанно записки Лекока и беллетристическія произведенія изъ жизни названнаго французскаго дѣятеля (кстати, съ слѣдующаго же нумера мы начнемъ печатать интересный новый романъ "Русскій Лекокъ" или "Торжество добродѣтели" -- вставила, въ видѣ наивной рекламы, названная газета), дабы каждый русскій человѣкъ, при случаѣ, могъ самъ сдѣлаться Лекокомъ и ограждать страну отъ "благородныхъ маркизовъ", подобныхъ автору писемъ. Въ концѣ описывались, Дженни, примѣты нашего благороднаго маркиза и предлагались различныя, болѣе или менѣе остроумныя, мѣры для поимки его, при чемъ указывалась портерная, гдѣ, по свѣдѣніямъ редакціи, благородный маркизъ чаще всего пьетъ баварское пиво.
   Сколько шума изъ пустяковъ! думалъ я, Дженни, прочитывая всѣ эти серьезнымъ тономъ изложенныя статьи и указанія, гдѣ найти нашего благороднаго лорда... Тѣмъ не менѣе фактъ появленія моихъ двухъ писемъ въ печати все-таки являлся для меня неразгаданнымъ фактомъ. Надобно тебѣ сказать, Дженни, что я писалъ свои письма очень осторожно, никогда никому ихъ не показывалъ, въ случаѣ прихода какого-нибудь посѣтителя тщательно ихъ пряталъ и всегда внимательно заклеивалъ конверты, отдавая ихъ на почту. Я принималъ всѣ эти предосторожности вовсе не потому, чтобы мои письма заключали въ себѣ что-либо предосудительное (напротивъ, ты знаешь очень хорошо, какъ я полюбилъ эту гостепріимную страну и съ какою похвалою описываю тебѣ здѣшніе правы и порядки), а просто потому, что русскіе, какъ меня завѣряли многіе почтенные люди, очень любознательны и на тайну писемъ смотрятъ не съ той серьезностью, съ какой смотрятъ у насъ въ Англіи, при чемъ увѣряли меня, что знаменитый русскій мистеръ Шпекинъ, описанный еще великимъ русскимъ писателемъ, оставилъ послѣ себя весьма большое потомство, передавъ ему по наслѣдству свою любознательность.
   Признаюсь, я не могу до сихъ поръ разъяснить себѣ этого недоразумѣнія и напрасно припоминалъ всѣ мельчайшія подробности объ обстоятельствахъ, при которыхъ возможно было похищеніе писемъ. Я вспомнилъ, какъ однажды въ Петербургѣ, когда я писалъ письма, ко мнѣ пришелъ одинъ знакомый русскій репортеръ, сообщавшій изо-дня въ день свѣдѣнія о моемъ пребываніи въ Петербургѣ и чувствовавшій ко мнѣ особое расположеніе, такъ какъ, по его словамъ, одна моя особа давала ему въ день отъ двухъ рублей до трехъ съ полтиной, считая по пяти копеекъ за строчку. Поздоровавшись со мной и заглянувъ ко мнѣ въ бумаги, онъ освѣдомился, не пишу ли я корреспонденцію и безцеремонно было протянулъ руку къ листкамъ почтовой бумаги, такъ что мнѣ пришлось серьезно замѣтить ему, чтобы онъ не трогалъ листковъ.
   Тогда названный джентльменъ убѣдительно сталъ просить меня не отказать "сдѣлать ему честь" и дать хотя небольшой отрывокъ для напечатанія въ газетѣ, "представителемъ" которой онъ состоитъ ("Печатается, милордъ, въ 50,000 экземплярахъ, особой машиной при электрическомъ освѣщеніи. Цѣна 17 рублей. Свѣжія извѣстія, корреспонденты отовсюду... направленіе перваго сорта!" прибавилъ онъ скороговоркою и какъ бы по привычкѣ хорошаго репортера).
   -- Это было бы, милордъ, крайне интересно и полезно, во-первыхъ, въ интересахъ болѣе тѣснаго сближенія двухъ великихъ націй, которыя...
   У моего почтеннаго друга на этомъ мѣстѣ, что называется заплелся языкъ, но "представитель" газеты столько же словоохотливый, сколько и неустрашимый при встрѣчѣ съ преградами на пути развитія его быстрыхъ мыслей, заикнулся, откашлялся и, какъ ни въ чемъ не бывало, продолжалъ:
   -- ..Которыя... которыя, собственно говоря, идутъ къ одной и той же цѣли, хотя различными путями, и учрежденія которыхъ, собственно говоря, несмотря на видимую разницу (онъ опять, Дженни, заикнулся, но быстро взялъ ходъ), тѣмъ не менѣе представляютъ почти невидимое различіе...
   Тутъ онъ опять заикнулся, но и на этотъ разъ запинка моего почтеннаго друга продолжалась ровно настолько, насколько нужно было для того, чтобы дать и мнѣ, и самому себѣ время насладиться "видимымъ различіемъ съ невидимой разницей", и затѣмъ перешелъ съ прежнею неустрашимостью къ примѣрамъ.
   -- Вотъ почему было бы крайне полезно, если бы вы, милордъ, позволили украсить вашимъ отрывкомъ газету, представителемъ которой я состою. Печатается въ 50,000 экземплярахъ... Свѣжія извѣстія... Пять передовыхъ въ день... Скоропечатная машина... Направленіе перваго сорта! опять добавилъ онъ скороговоркою.
   Я наотрѣзъ отказалъ дать хотя бы отрывокъ и заявилъ, что въ моихъ письмахъ нѣтъ ничего интереснаго.
   -- На этотъ счетъ не безпокойтесь, милордъ! О, пожалуйста, не безпокойтесь! Во-первыхъ, вашъ просвѣщенный взглядъ, а во-вторыхъ, вы только уполномочьте меня напечатать и повѣрьте, я сумѣю, оставивъ въ неприкосновенности ваши мысли, придать въ то же время отрывку современную пикантность... Я, слава-Богу, опытный репортеръ! добавилъ онъ, потупляя свои быстрые и, надо правду сказать, довольно таки безстыжіе глаза.
   Но я былъ непоколебимъ.
   -- Ахъ, милордъ... А я бы заработалъ изрядный гонораръ! подхватилъ мой почтенный другъ съ свойственною ему живостью.-- Я бы предпослалъ разсказъ о вашемъ уполномочіи и назвалъ бы статейку коротко, но рѣшительно: "Англійскій лордъ о Россіи".
   -- У васъ, замѣтилъ я,-- есть, слава-Богу, и безъ того достаточно матеріала для вашей профессіи.
   -- Ахъ, не говорите. Не говорите этого, милордъ! заговорилъ онъ, быстро переходя въ минорный тонъ.-- По нынѣшнимъ временамъ рѣшительно писать не о чемъ; вы, просто, не повѣрите, какъ тяжело нашему брату-репортеру!.. Ахъ, какъ тяжело!
   -- Но развѣ мало происшествій?
   -- Ахъ, происшествій у насъ, милордъ,-- жаловаться грѣшно -- довольно, но только не всѣ происшествія редакторы принимаютъ. Вы ему принесете происшествіе самое, можно сказать, свѣжее и интересное, а онъ подержитъ его въ рукахъ, подержитъ, вздохнетъ, да и скажетъ: "нельзя! Будемъ лучше полагать, что такого происшествія не было..." Такъ многихъ происшествій никуда и не сбудешь и носи себѣ подобныя происшествія въ боковомъ карманѣ. Просто, милордъ, хоть волкомъ вой! Публика у насъ очень мнительная и скромная и ни одинъ директоръ департамента не пуститъ нашего брата къ себѣ и не сообщитъ никакихъ свѣдѣній.
   -- Да вы развѣ пытались?
   -- Пытался ли я? переспросилъ представитель "Чижика", съ какимъ-то особеннымъ уныніемъ взглядывая на меня.-- Вы, кажется, милордъ, имѣли случай узнать, достаточно ли я храбръ и предпріимчивъ въ качествѣ собирателя новостей: чуть кто изъ иностранцевъ покажется -- я первый представляюсь имъ въ качествѣ представителя. Но мнѣ очень хотѣлось, милордъ, порадовать читателей свиданіемъ съ какимъ-нибудь русскимъ статскимъ совѣтникомъ; однажды я рѣшился сдѣлать попытку въ этомъ направленіи и храбро подъѣхалъ къ подъѣзду. Пустили. Далъ рубль швейцару. Поднялся выше. Иду. Вамъ что угодно?-- Такъ, молъ, и такъ: представитель. Что!?-- Отставной губернскій секретарь такой-то.-- Жду.-- Наконецъ, зовутъ.-- Пришелъ и оробѣлъ, хотя статскій совѣтникъ съ виду ничего страшнаго изъ себя не представлялъ. Однако, ничего. Вы, вѣроятно, милордъ, замѣтили, что я довольно скоро побѣждаю въ себѣ застѣнчивость?-- Что, спрашиваетъ, угодно? а сѣсть, разумѣется, не садитъ, ну, да я этого и не требую, мнѣ, главное, чтобы свѣдѣнія. Хорошо. Я сталъ этакъ съ апломбомъ, отставилъ правую ногу впередъ, а руку заложилъ за бортъ фрака и началъ въ томъ смыслѣ, что состою представителемъ "Чижика", самой распространенной газеты, которая, имѣя въ виду распространять въ публикѣ самыя вѣрныя свѣдѣнія, сочла долгомъ командировать меня. Въ этомъ тонѣ я продолжаю говорить. Слушаютъ. Ни слова. Я дальше. Заявилъ, разумѣется, о чувствахъ и кончилъ. Оглядѣли меня съ ногъ до головы.-- Васъ кто, говорятъ, сюда пустилъ?-- Швейцаръ, говорю.-- Такъ. А сколько вамъ, молодой человѣкъ, лѣтъ?-- Тридцать три, отвѣчаю.-- Такъ, такъ. Такъ вамъ нужно свѣдѣній, молодой человѣкъ?-- Точно такъ-съ. Тутъ хозяинъ очень ласково освѣдомился, собиралъ ли я свѣдѣнія на мѣстахъ въ нашихъ губернскихъ городахъ и посовѣтовалъ мнѣ начать съ сѣвера. "Тамъ прекраснѣйшая семга, и можно получить самыя вѣрныя свѣдѣнія насчетъ страны и ея обитателей. Если хотите, я могу вамъ дать туда рекомендательныя письма!" привѣтливо добавилъ статскій совѣтникъ.-- Нѣтъ, зачѣмъ же... я... если позволите... ужъ лучше здѣсь въ Петербургѣ семги поѣмъ, въ Милютиныхъ лавкахъ можно купить. А самъ этакъ назадъ... назадъ... Улыбнулся...-- Такъ вы насчетъ свѣдѣній, молодой человѣкъ?..-- Нѣтъ, говорю, я такъ.-- И хорошо сдѣлали... Очень пріятно познакомиться. А насчетъ свѣдѣній... къ чему вамъ они изъ вторыхъ рукъ? У насъ, слава-Богу, свѣдѣнія на ладони какъ есть, для всѣхъ -- значитъ, и разговаривать нечего. Прощайте, молодой человѣкъ! Ну, разумѣется, милордъ, я не заставилъ себя ждать -- и былъ таковъ...
   Разсказывая этотъ эпизодъ изъ своей многотрудной дѣятельности, почтенный представитель "Чижика" весело смѣялся, словно бывшее съ нимъ приключеніе составляло для него одно изъ тѣхъ пріятныхъ воспоминаній, о которыхъ никогда не разсказываютъ безъ веселаго смѣха.
   -- Такимъ образомъ, намъ, милордъ, остается сообщать случаи и происшествія. Ну, положимъ, иной разъ пикантные процессы выручаютъ, но вѣдь не всякій же день Гулакъ-Артемовская или Юханцевъ сидятъ на скамьѣ подсудимыхъ и даютъ случай заработать нашему брату! Приходится бѣгать по городу и къ вечеру приносить въ редакцію какія-нибудь самыя неважныя "мы слышали изъ вѣрныхъ источниковъ", при чемъ иной разъ и источникъ-то бываетъ вотъ тутъ... (Почтенный представитель указалъ пальцемъ на свой лобъ). Когда ничего не услышишь, то что-нибудь и выдумать позволительно... Но и выдумать опять-таки надо, милордъ, умѣючи, а то, того и гляди, выдумаешь на свою шею... И то редакціи намъ не вѣрятъ, хотя и печатаютъ наши же "мы слышали", такъ какъ безъ этого газетѣ жить нельзя... Затѣмъ пріѣздъ и отъѣздъ разныхъ надворныхъ совѣтниковъ... ну, это такъ себѣ... не очень на этомъ распространишься: изволили уѣхать или изволили пріѣхать -- и шабашъ... Однимъ словомъ, уже вы не откажите, милордъ, дайте отрывочекъ! Тоже вѣдь семейство... пять прелестныхъ малютокъ! заключилъ почтенный представитель.-- Хоть самый маленькій отрывочекъ!
   Признаюсь, Дженни, мнѣ стало жаль моего гостя, и я предложилъ ему вмѣсто отрывка изъ моихъ писемъ разсказать обо мнѣ что-нибудь такое, что придетъ въ голову моему благородному другу, при чемъ обѣщалъ не опровергать его извѣстія, какъ бы оно ни было неправдоподобно. Мой благородный другъ весело принялъ мое предложеніе и тутъ же набросалъ "планъ" разговора со знатнымъ иностранцемъ, въ которомъ -- надо отдать все-таки справедливость живости его фантазіи -- отъ моего имени онъ разсказывалъ о всѣхъ выдающихся дѣятеляхъ нашей страны, объ ихъ интимной жизни! и привычкахъ съ тѣмъ sans faèon и съ такой подробностью, которыя свидѣтельствовали несомнѣнно о его дарованіи. На другой день въ газетѣ, которой онъ былъ представителемъ, появился цѣлый фельетонъ подъ названіемъ: "Два часа у знатнаго иностранца", и въ этомъ фельетонѣ, въ формѣ діалога (построчная плата будетъ больше при такой формѣ -- предупреждалъ меня мой пріятель, выбирая эту форму), довольно занимательно разсказывалось, какъ я съ Биконсфильдомъ писалъ романы, какъ я съ Гладстономъ ѣздилъ на охоту, и какъ я совѣтовалъ Дизи болѣе примирительную политику относительно Россіи и большее уваженіе къ мистерамъ Краевскому и Суворину, и почему онъ моихъ совѣтовъ не послушалъ... Однимъ словомъ, фельетонъ вышелъ въ 600 строкъ, и всѣ газеты сдѣлали изъ него извлеченія. Письма мои были спасены.
   И вдругъ два изъ нихъ все-таки переведены...
   Я рѣшительно отказываюсь пока найти ключъ въ разгадкѣ этого обстоятельства.
   Оставивъ въ сторонѣ всякія догадки, замѣчу тебѣ, Дженни, о самомъ переводѣ. Если бы ты только прочла переводъ моихъ, двухъ писемъ, появившійся въ газетѣ подъ названіемъ "Писемъ лорда Салисбюри", то ты была бы изумлена такъ же, какъ и я той вольностью, съ которой неизвѣстный переводчикъ обошелся съ оригиналомъ... Я уже не говорю о сокращеніяхъ, которыя онъ сдѣлалъ (вѣроятно, въ виду большей занимательности для читателя), но, чтобы ты могла судить о томъ, какъ дѣлаются здѣсь переводы, привожу тебѣ, Дженни, для сравненія нѣкоторыя мѣста, какъ они были у меня въ оригиналѣ, и какъ они переведены по-русски. Изъ этихъ образчиковъ ты увидишь, какъ безцеремонны русскіе переводчики, и какъ они фамильярно обращаются съ англійскимъ языкомъ { Что касается рукописи, съ которой мы переводимъ письма лорда Розберри, то она доставлена намъ изъ Лондона; за возможно точный переводъ мы ручаемся. Прим. переводчика.}.

Въ оригиналѣ:

   " ..Въ этой гостепріимной странѣ чиновники отличаются замѣчательнымъ безкорыстіемъ и преданностью къ своему дѣлу, хотя есть, конечно, и исключенія, но такіе неблагонамѣренные люди почти всегда подвергаются карѣ, при чемъ, однако, не всегда нажитое неправедно богатство конфискуется".

Въ переводѣ:

   " ..Въ этой гостепріимной и самимъ Богомъ хранимой странѣ агенты отличаются замѣчательнымъ безкорыстіемъ, преданностью къ дѣлу и самоотверженной горячей любовью къ начальству; случаются, впрочемъ, очень рѣдко исключенія, но такіе, можно сказать, выродки немедленно предаются суду и исключаются изъ службы, причемъ нажитое неправедно богатство конфискуется въ пользу богоугодныхъ заведеній".
   "...Это было недавно. Одинъ интендантскій чиновникъ, въ чинѣ статскаго совѣтника, привлеченъ къ слѣдствію, по обвиненію въ недобросовѣстной пріемкѣ сухарей".
   "...Это было давно. Одинъ агентъ, очень, впрочемъ, незначительный, былъ привлеченъ къ слѣдствію, по обвиненію въ неправильной пріемкѣ сухарей, но по слѣдствію оказалось, что неправильность произошлапо ошибкѣ; тѣмъ не менѣе виновный уволенъ отъ службы".
   "...Нельзя, однако, не замѣтить, что улицы здѣсь отличаются скверными мостовыми, и санитарныя условія въ русскихъ городахъ не могутъ быть названы блестящими".
   "...Нельзя, однако, не замѣтить, что нѣкоторыя улицы отличаются неудовлетворительными мостовыми, а санитарныя условія въ нѣкоторыхъ городахъ оставляютъ желать лучшаго".
   "...Подсудимый принадлежитъ къ довольно извѣстной русской фамиліи. Онъ объяснялъ поступленіе свое въ секту червонныхъ валетовъ недостаткомъ средствъ ".
   "... Подсудимый принадлежитъ къ образованному классу. Онъ объяснялъ свой проступокъ недостаткомъ твердыхъ взглядовъ и вѣры въ божественный промыселъ".
   "...Обвиняемый съ чистосердечіемъ сознался.) что принужденъ былъ прибѣгнуть къ воровству вслѣдствіе голода".
   "... Обвиняемый съ цинизмомъ уличнаго вора нахально сознался, что занимался воровствомъ ради удовольствія, хотя и могъ бы работать и, такимъ образомъ, честно заработывать свой хлѣбъ ".
   "... Мнѣ разсказывали, что нѣкоторые русскіе хозяева не всегда охотно и правильно разсчитываютъ своихъ рабочихъ. Такъ, напримѣръ, при постройкѣ курско-харьковско-азовской дороги мировые судьи были завалены жалобами со стороны рабочихъ".
   "...Мнѣ разсказывали, что русскіе хозяева всегда охотно и добросовѣстно разсчитываютъ нанимаемыхъ ими лицъ. Такъ, напримѣръ, при постройкѣ одной изъ желѣзныхъ дорогъ, добрые русскіе работники поднесли адресъ строителю за вполнѣ правильный и добросовѣстный разсчетъ, имъ произведенный".
   Я привелъ тебѣ, Дженни, нѣсколько примѣровъ, хотя могъ бы набрать ихъ гораздо болѣе. И изъ этихъ примѣровъ ты узнаешь, какъ плохо владѣютъ англійскимъ языкомъ здѣшніе переводчики {Мы, съ своей стороны, можемъ поручиться, что строго придерживаемся подлинника и посылаемъ переводъ на просмотръ извѣстнымъ знатокамъ англійскаго языка. Прим. переводчика.}, и какъ безцеремонно они коверкаютъ иностранныхъ авторовъ.
   Однако, я распространился насчетъ этого обстоятельства, пожалуй, больше, чѣмъ слѣдовало въ интересахъ твоего вниманія. На дняхъ, вѣроятно, вернусь въ Петербургъ, гдѣ въ скоромъ времени предстоитъ знаменательное событіе -- выборы новаго городского головы, т. е. лорда-мэра, такъ какъ настоящій достопочтенный лордъ-мэръ Петербурга отказался отъ этой должности, вслѣдствіе причинъ, объяснить которыя я тебѣ съ достаточной ясностью не въ состояніи, такъ какъ и самъ не могъ вполнѣ уяснить этихъ причинъ, хотя онѣ и изложены въ пространномъ письмѣ лорда-мэра въ думу. Но русскіе имѣютъ странную привычку: писать и не дописывать, говорить и не договаривать, такъ что отъ подобныхъ недомолвокъ остается сомнѣніе и неясность. Не знаешь съ какой стороны смотрѣть на заявленіе лорда-мэра. Находитъ ли онъ, что ему пора "капусту садить", или же онъ просто не можетъ дождаться постройки Литейнаго моста (дѣйствительно, этотъ мостъ что-то долго строится!).
   Уже и теперь, какъ видно изъ газетъ, агитація въ Петербургѣ идетъ сильная. По городу ходятъ процессіи съ флагами, на которыхъ написаны имена избирателей съ разными девизами и съ пожеланіями, чего хотятъ отъ будущаго лорда-мэра. Въ концѣ-концовъ, всѣ пожеланія, судя по газетнымъ извѣстіямъ, сводятся къ слѣдующимъ:
   Будущій лордъ-мэръ долженъ быть: 1) твердымъ и въ то же время упругимъ; 2) опытнымъ и въ то же время невиннымъ; 3) имѣть независимое положеніе, помимо званія лорда-мэра; 4) быть богатымъ; 5) не молодымъ, но и не старымъ; 6) любить зодчество и особенно фонтаны; 7) заботиться о представительности и не особенно донимать гласныхъ напоминаніемъ объ ассенизаціи и объ уничтоженіи подвальныхъ жилищъ; 8) быть независимымъ лордомъ-мэромъ и стоять на высотѣ положенія, хотя въ то же время не забывать "правилъ. начертанныхъ для свѣтскихъ людей" и изданныхъ, какъ мнѣ сообщали, бывшимъ лордомъ-мэромъ Москвы мистеромъ Ляминымъ, и 9) быть трезвымъ и гласныхъ непечатными словами не поносить...
   Мнѣ разсказывали, что въ Петербургѣ, по поводу выборовъ лорда-мэра, сильное оживленіе. Впрочемъ, порядокъ ни разу не былъ нарушенъ, если не считать двухъ-трехъ дракъ, которыя, какъ ты знаешь, весьма обычны и помимо оживленія, вызваннаго выборами новаго лорда-мэра.
   Обо всемъ этомъ сообщу, по обыкновенію, тебѣ, а пока да хранитъ тебя Господь Богъ, какъ хранитъ Онъ до сихъ поръ меня.
  

Письмо двадцать третье.

Дорогая Дженни!

   Всегда чувствуя слабость къ путешествіямъ, особенно по странамъ малоизвѣстнымъ, я, вмѣсто того, чтобы вернуться въ Петербургъ, рѣшился предпринять экскурсію въ Харьковъ и, признаюсь, нисколько не раскаяваюсь, такъ какъ имѣлъ случай познакомиться, хотя и нѣсколько поверхностно, съ южной частью Россіи и съ однимъ изъ лучшихъ губернскихъ городовъ, гдѣ, кстати замѣчу, еще не особенно давно процвѣтало искусство выдѣлки серій, подъ спеціальнымъ названіемъ "харьковскихъ", и фабрикацій духовныхъ завѣщаній, и гдѣ, какъ мнѣ сообщали, родился русскій беллетристъ Данилевскій, авторъ многихъ волшебныхъ сказокъ, изъ коихъ "Бѣглые въ Новороссіи" считается по богатству фантазіи лучшей.
   Разъ рѣшившись ѣхать въ глубь страны, я, при помощи обязательныхъ москвичей, досталъ себѣ массу рекомендательныхъ писемъ почти во всѣ города и на всѣ станціи, лежащія на пути изъ Москвы до Харькова, чтобы не испытать недоразумѣній, подобныхъ тому, которое случилось со мною на пути изъ Петербурга въ Москву. Кромѣ рекомендательныхъ писемъ я запасся, какъ это водится, полицейскимъ удостовѣреніемъ и вдобавокъ еще открытымъ листомъ отъ московскаго географическаго общества (эту услугу оказалъ мнѣ одинъ московскій ученый), на случай желанія моего заняться какими-нибудь учеными изслѣдованіями. Затѣмъ, я купилъ револьверъ, запасся большими охотничьими сапогами, такъ какъ многіе русскіе безъ высокихъ сапогъ не совѣтовали мнѣ пускаться въ глубь страны, ставя на видъ непролазную грязь въ черноземной полосѣ ихъ отечества, маленькимъ спасательнымъ кругомъ (въ видахъ гарантіи отъ позорнаго потопленія гдѣ-нибудь среди улицы тѣхъ городовъ, гдѣ нѣтъ отдѣленій общества для подачи помощи при кораблекрушеніяхъ), нѣсколькими банками персидскаго порошка и храбро отправился на московско-курскую дорогу, предварительно заплативъ аптекарскій счетъ, представленный мнѣ администраціею "Славянскаго Базара".
   Взявши билетъ прямо до Харькова и потолкавшись въ маленькомъ дебаркадерѣ, я очень обрадовался, когда, наконецъ, пробилъ первый звонокъ, и занялъ мѣсто. Мало-помалу вагонъ, гдѣ я сидѣлъ, уютно примостившись у окна, началъ наполняться, и я не безъ нѣкотораго безпокойства (откровенно сознаюсь тебѣ, Дженни) взглядывалъ на лица моихъ спутниковъ.
   По счастію мои тревоги оказались напрасными, я доѣхалъ до Харькова безъ остановокъ, въ родѣ тѣхъ, которыя я описывалъ тебѣ, Дженни, въ прежнихъ письмахъ. Я бы даже сказалъ, что совершилъ путешествіе безъ всякихъ приключеній, если бы одинъ джентльменъ, сѣвшій въ Тулѣ и обворожившій меня любезностью, вниманіемъ и словоохотливостью (онъ отрекомендовался мнѣ кассиромъ, ѣдущимъ для ревизій), не сдѣлалъ ночью, когда я сладко спалъ, маленькой экскурсіи въ мой боковой карманъ и не сталъ тамъ искать бумажника съ такой смѣлой фамильярностью, что я проснулся, крѣпко сжалъ руку сосѣда и освѣдомился, что угодно этому джентльмену.
   -- Простите, пожалуйста, милордъ! тихо прошепталъ онъ, не смущаясь, къ удивленію моему, даже тѣмъ обстоятельствомъ, что мой бумажникъ былъ въ его рукѣ.-- Простите, Бога-ради, за мою невольную ошибку. Я во снѣ совершенно нечаянно принялъ вашъ карманъ за свой и, конечно, не имѣлъ никакихъ дурныхъ намѣреній...
   -- Но, однако?..
   -- Вы, я вижу, сомнѣваетесь? Ради самого Бога не сомнѣвайтесь. Я джентльменъ и, какъ уже говорилъ вамъ, состою старшимъ кассиромъ. Вы можете въ этомъ удостовѣриться завтра же, и, слѣдовательно, ваши сомнѣнія не могутъ имѣть мѣста, замѣтилъ онъ, освобождая свою руку и любезно пожимая мою.
   Этотъ спокойный тонъ озадачилъ меня. "Въ самомъ дѣлѣ, быть можетъ, онъ сдѣлалъ экскурсію въ мой карманъ съ просонковъ!" подумалъ я. Едва ли такой благовоспитанный джентльменъ, и вдобавокъ старшій кассиръ, рѣшился бы лазить по чужимъ карманамъ, имѣя подъ руками кассу съ деньгами!
   Эти разсужденія меня совсѣмъ успокоили, и я выразилъ соболѣзнованіе, при чемъ посовѣтовалъ сосѣду обратить на его болѣзнь вниманіе доктора.
   -- Ужъ я обращался. У всѣхъ знаменитостей былъ, сколько денегъ переплатилъ имъ и не могу вылѣчиться! отвѣчалъ онъ печальнымъ тономъ.-- Повѣрите ли, милордъ, какъ мнѣ самому невыносима эта болѣзнь. Изъ-за нея я чуть было не пострадалъ. По ошибкѣ, однажды, вынулъ изъ казеннаго сундука сто тысячъ -- и...
   -- Положили тотчасъ же обратно?
   -- Въ томъ-то и дѣло, что совсѣмъ забылъ, а когда спохватился, то уже было поздно, такъ какъ всѣ деньги были истрачены. Спасибо князю Урусову-адвокату,-- теперь онъ, говорятъ, прокуроромъ!-- оправдалъ меня, объяснивъ на судѣ, что я взялъ деньги съ просонковъ и, слѣдовательно, безъ всякаго злого умысла. По этому случаю онъ даже цѣлую лекцію о сновидѣніяхъ прочелъ въ юридическомъ обществѣ. Вопросъ о томъ, вмѣняемо ли похищеніе, совершенное съ просонковъ, возбудилъ оживленныя пренія и вызвалъ очень много статей.
   Съ этими словами джентльменъ любезно приподнялъ шляпу и отправился въ другой уголъ вагона, объяснивъ, что онъ любитъ спать гдѣ-нибудь подальше отъ сосѣдей, чтобы снова какъ-нибудь не дать повода къ недоразумѣнію.
   Я пытался было заснуть, но, признаюсь, неожиданная экскурсія въ мой карманъ, хотя и мотивированная удовлетворительнымъ образомъ, не давала мнѣ спокойствія, необходимаго для сна, и я посматривалъ въ уголъ, гдѣ пріютился бѣдный джентльменъ, страдающій подобной болѣзнью.
   Мнѣ послѣ разсказывали, что нѣкоторые русскіе милліонеры основывали свое благосостояніе, именно, благодаря подобной же болѣзни и начинали обыкновенно съ того, что по ошибкѣ присвоивали бумажники патроновъ и, затѣмъ, начинали свои дѣла.
   Одинъ быстроглазый греческій негоціантъ изъ Ростова, занимавшій меня всю дорогу разсказами о хлѣбной торговлѣ и о преимуществѣ рыбы скумбріи и кефали передъ всѣми рыбами на свѣтѣ, между прочимъ, тоже разсказывалъ мнѣ такіе невѣроятные примѣры основанія богатствъ многихъ изъ его соотечественниковъ, пріѣхавшихъ изъ Сиры или Хіоса въ одномъ нпашемъ бѣльѣ, съ десяткомъ грецкихъ губокъ на плечахъ, а теперь имѣющихъ большія состоянія, что я, признаюсь, несмотря на привычку слышать въ Россіи самыя неправдоподобныя исторіи (оказывавшіяся потомъ, однакоясъ, совершенно справедливыми), все-таки былъ удивленъ и нерѣдко прерывалъ разскащика выраженіемъ сомнѣнія, чѣмъ, повидимому, доставлялъ ему большое удовольствіе. Послѣ казкдаго такого перерыва онъ заливался смѣхомъ, и его маленькіе черные глаза покрывались слезой.
   -- У насъ, говорилъ онъ,-- все умные греки... Грекъ, милордъ, по торговому дѣлу, первый человѣкъ (онъ говорилъ: Человѣкъ) на свѣтѣ. Что нѣмецъ?-- Пхе. Что армянинъ?-- Пхе. Что еврей?-- Пхе!.. А грекъ -- не пхе... Вы, конечно, слышали имя Маньяно? Знаменитый Елеазаро Маньяно изъ Хіоса? Конторы въ Марсели, Лондонѣ, Калькутѣ, Ростовѣ и Таганрогѣ... Слышали?
   -- Слышалъ...
   -- О, что это за человѣкъ!.. Какой это грекъ!.. Онъ писать умѣетъ всего два слова: Елеазаро Маньяно, а какъ богатъ, какъ богатъ... Онъ такъ богатъ,-- разсказывалъ Папа-Кристо (такъ звали ростовскаго грека), чмокая и присасывая при этомъ губами, точно во рту у него была маслина,-- что на свои деньги можетъ купить кого-угодно... Все можетъ купитъ! закончилъ онъ, сверкая глазами.
   И помолчавъ немного, какъ бы давая мнѣ время прійти въ себя отъ такого богатства Елеазаро Маньяно, онъ замѣтилъ:
   -- А какъ началъ?
   -- Какъ же?
   -- Былъ простой матросъ, на бригантинѣ ходилъ изъ Константинополя въ Таганрогъ съ апельсинами, и самъ свои панталоны полоскалъ, а теперь!!
   Папа-Кристо зажмурилъ глаза и какъ бы замеръ.
   -- Тутъ у него было много, снова началъ онъ, указывая на лобъ,-- и онъ сказалъ себѣ: Елеазаро,-- ты умный грекъ, и зачѣмъ тебѣ самому полоскать панталоны... Надо тебѣ, Елеазаро, что-нибудь придумать. И вотъ онъ однажды, сидя на корточкахъ у берега, и придумалъ. Придумалъ и пошелъ на бригантину и тихонько взялъ у капитана, кошелекъ -- капитанъ хоть и былъ грекъ, но глупый грекъ, и не пряталъ кошелька, а въ кошелькѣ было пятьсотъ фунтовъ, онъ только что получилъ фрахтъ. Тогда Елеазаро завелъ себѣ свою бригантину и сталъ самъ возить изъ Константинополя боченки съ апельсинами и лимонами, а въ Нахичевани онъ покупалъ бумажки... знаете ли, этакія не оффиціальныя!.. прибавилъ онъ, весело улыбаясь.-- Тогда въ Нахичевани была настоящая фабрика, и купитъ можно было этотъ товаръ выгодно. Накупивши этого товару, Елеазаро апельсины бросилъ, одѣлъ черный сюртукъ, помылъ свои руки, пріѣхалъ въ Таганрогъ и открылъ контору. Сталъ получать хлѣбъ, а русскіе мужики совсѣмъ глупые люди, какія угодно бумажки принимаютъ... И пошло... и пошло... Тутъ кстати случилась крымская война. Маньяно, не будь дуракъ, скупалъ хлѣбъ по три рубля за четверть, а какъ война кончилась, продалъ по одиннадцати... Но это еще что?.. Елеазаро умный грекъ, онъ выдумалъ вѣсы тогда...
   -- Какіе вѣсы? спросилъ я.
   -- Такіе... хорошіе... На томъ мѣстѣ въ амбарѣ, гдѣ у него стояли вѣсы, внизу было подполье, и въ немъ онъ устроилъ маленькій лючекъ -- а мужикъ русскій глупый человѣкъ, онъ торговли не знаетъ: привезетъ онъ во дворъ пшеницу, ему поднесутъ горѣлки, и онъ радъ. Станутъ сыпать мѣшки на вѣсы, а снизу-то лючекъ приподнимутъ чуть-чуть; вотъ такъ (Папа-Кристо показалъ кусочекъ мизинца), смотришь, гири показываютъ десять четвертей, а пшенички наложено одиннадцать, а то двѣнадцать... И сталъ богатѣть Елеазаро. Сталъ, кромѣ того, чай возить... контрабанду. Складъ завелъ, вы думаете гдѣ?
   -- А гдѣ?
   -- Въ таможнѣ, въ самой таможнѣ!
   И Папа-Кристо захохоталъ на весь вагонъ.
   -- Тогда -- а этому ужъ лѣтъ пятнадцать -- было какъ-то посемейному, и таможеннымъ было хорошо. Заграничнаго чаю у насъ не ввозили еще, а Маньяно первый возить сталъ и пошлинъ не платилъ. Теперь уже ни чаю не возитъ и бумажекъ не покупаетъ. Зачѣмъ ему? Умному греку нужно только начать! Теперь Маньяно скажи: Папа-Кристо, брось торговлю, и я долженъ бросить, потому что онъ меня раззоритъ, если я не послушаю... О, какой это человѣкъ!
   -- Старый?
   -- Теперь ему лѣтъ семьдесятъ будетъ... Но еще крѣпкій грекъ, хорошій грекъ... Каждый годъ выдаетъ по одной бѣдной молодой гречанкѣ замужъ за кого-нибудь изъ своихъ служащихъ и приданнаго десять тысячъ...
   -- Зачѣмъ это?
   Папа-Кристо подмигнулъ глазомъ.
   -- Елеазаро любитъ молоденькихъ гречанокъ. Во всемъ скроменъ, а гречанокъ любитъ... Да развѣ есть дама лучше греческой?
   Если бы, Дженни, тебѣ передавать всѣ исторіи, которыми занималъ меня во всю дорогу Папа-Кристо, то мнѣ пришлось бы разсказать тебѣ такія легендарныя исторіи изъ біографіи разныхъ богатыхъ греческихъ негоціантовъ, что ты бы удивилась, почему многіе изъ нихъ, вмѣсто того, чтобы давно быть, по крайней мѣрѣ, въ арестантскихъ ротахъ, преспокойно проводятъ остатокъ дней въ Греціи. (Въ Россіи они не умираютъ; они ѣдутъ умирать домой, передавая контору какому-нибудь племяннику или родственнику).
   -- А какъ теперь, вамъ хорошо жить? спрашивалъ я мистера Папа-Кристо.
   -- Теперь стало похуже, хотя жаловаться грѣшно. Очень по торговлѣ глупъ русскій мужикъ... Очень еще глупъ... Ну, и расходы больше стали...
   -- Какіе расходы?
   -- А всякіе. Надо каждому профитъ дать... Вотъ, напримѣръ, у меня контора не большая -- я маленькій грекъ -- а все на новый годъ полторы тысячи подарковъ плачу.
   -- Кому же это?
   -- Да всѣмъ. Нельзя безъ этого.
   -- Напримѣръ?
   -- Во-первыхъ, ужъ у насъ, у греческихъ людей, такъ положено -- по рублю за каждую баржу платимъ... Расчетъ къ новому году... Ну, затѣмъ благодаримъ полисменовъ и разныхъ такихъ человѣковъ... Тоже и имъ нужно кормиться..
   -- На желѣзно-дорожную станцію, продолжалъ грекъ, загибая уже девятый палецъ.-- Тоже иной разъ придется товаръ отправить...
   Онъ началъ снова загибать пальцы и кончилъ тогда, когда насчиталъ пятнадцать пальцевъ и, сообразно этому, пятнадцать статей расходовъ.
   -- Всѣмъ кормиться надо, а намъ, греческимъ людямъ, время дорого. Иногда и маленькая собачка можетъ надѣлать хлопотъ, закончилъ разсказъ о подаркахъ Папа-Кристо и въ десятый разъ началъ расхваливать рыбу скумбрію подъ соусомъ.
   Возвращаясь къ джентльмену, совершившему въ мой карманъ экскурсію, я долженъ сказать тебѣ, Дженни, что искреннее, повидимому, желаніе его провести остатокъ ночи вдали отъ сосѣдства не исполнилось, и я утромъ былъ разбуженъ крикомъ, раздавшимся на весь вагонъ. Оказалось, что у лэди былъ украденъ бумажникъ, а этого джентльмена не было въ вагонѣ. Онъ исчезъ на одной изъ маленькихъ станцій.
   -- Кто бы могъ ожидать! громко вопила бѣдная лэди.-- Такой милый джентльменъ, такой порядочный, такъ пріятно говорилъ со мною весь вечеръ, и вдругъ...
   Всѣ пассажиры приняли участіе въ чужой бѣдѣ и спрашивали, много ли было денегъ. По счастію, оказалось всего пятьдесятъ рублей.
   -- Глупый русскій! засмѣялся Папа-Кристо.-- Грекъ этого бы не сдѣлалъ.
   -- А вашъ Елеазаро?
   -- Такъ вѣдь тотъ для торговли. Тотъ умный грекъ... И притомъ кошелекъ лежалъ на столѣ, и въ немъ было не пятьдесятъ рублей, а пятьсотъ фунтовъ! почти обидѣлся Папа-Кристо.
   На слѣдующей станціи потерпѣвшая дама заявила о пропажѣ начальнику станціи и жандармскому вахмистру, и оба названные начальника старались успокоить даму, объясняя, что наканунѣ у одной почтенной дамы пропала сумка съ тысячью рублями, и въ то самое время, какъ она расчесывала волосы молодому плѣнному турку, котораго почтенная леди уговаривала остаться въ Россіи, обѣщая ему ежедневно давать пилава, сколько онъ захочетъ.
   -- Въ это-то время, по ея словамъ, къ ней подошелъ какой-то господинъ, котораго она приняла по виду, по крайней мѣрѣ, за директора правленія, нагнулся, прошепталъ что-то на ухо и ушелъ. Она хватилась сумки, а сумка -- тю-тю!
   Разсказъ этотъ, однако, не утѣшилъ лэди.
   -- Да вы, сударыня, успокойтесь: мѣры будутъ приняты. Мы очень хорошо знаемъ этого господина. Онъ часто ѣздитъ по этимъ мѣстамъ.
   -- И его поймаютъ?
   -- Трудно. Онъ такой добрый человѣкъ... началъ было одинъ изъ говорящихъ, но вдругъ остановился и прибавилъ:-- Не извольте, сударыня, сомнѣваться... Мы, повѣрьте, постараемся...
   -- Скажите пожалуйста, спросилъ я,-- джентльменъ, о которомъ вы изволите говорить, въ самомъ дѣлѣ занимаетъ должность...
   -- Занималъ когда-то, а теперь онъ просто занимаетъ должность червоннаго валета.
   -- То есть, онъ маркизъ, хотите вы сказать?-- переспросилъ я, зная, что въ Петербургѣ этотъ титулъ соотвѣтствуетъ титулу маркиза.
   Но оказалось, что на югѣ титулъ червоннаго валета имѣетъ другое значеніе. Оба джентльмена посмотрѣли на меня во всѣ глаза, засмѣялась, какъ сумасшедшіе, и посовѣтывали мнѣ остерегаться такихъ маркизовъ.
   По пріѣздѣ въ Харьковъ (весьма приличный городокъ), я былъ пораженъ огромнымъ скопищемъ разодѣтыхъ дамъ и кавалеровъ, толпившихся около зданія окружнаго суда. Оказалось, что въ этотъ день должно было слушаться знаменитое дѣло объ убійствѣ доктора Ковальчукова.
   -- Господа съ пяти часовъ утра ждутъ! пояснилъ мнѣ городовой, къ которому я обратился за разъясненіями.-- Очень имъ лестно посмотрѣть!
   -- А отчего всѣ такъ разодѣты?
   -- Приказъ такой вышелъ: приходить въ судъ господамъ во фракахъ, а дамамъ въ бальныхъ платьяхъ.
   Удивленный, я поторопилъ извощика и, по пріѣздѣ въ гостиницу, немедленно одѣлъ фракъ, пришпилилъ звѣзду Льва и Солнца, пожалованную мнѣ шахомъ, и отправился въ судъ. О томъ, что я видѣлъ и слышалъ тамъ, до слѣдующаго письма.
  

Письмо двадцать четвертое.

Дорогая Дженни!

   Благодаря титулу знатнаго иностранца (вѣроятно, и звѣзда Льва и Солнца сдѣлала свое дѣло), я былъ проведенъ въ залу суда и занялъ весьма удобное мѣсто. Въ залѣ былъ весь цвѣтъ харьковской публики; всѣ были разодѣты, словно пріѣхали не въ судъ, а на балъ, а на лицахъ сіяла такая радость и нетерпѣніе, что, признаюсь, можно было бы подумать, что эти люди собрались на самое веселое зрѣлище.
   Ввели подсудимыхъ.
   Герой процесса -- Безобразовъ, красивый еще джентльменъ, несмотря на свои сорокъ восемь лѣтъ. Онъ отставной офицеръ и принадлежитъ къ хорошей фамиліи. Героиня -- жена убитаго доктора, недурная собой малороссіянка, тридцати одного года, нѣсколько полноватая, съ голубыми глазками. Лицо вульгарное, но не лишено нѣкоторой пикантности.
   Подробности, хорошо рисующія нравы благородныхъ джентльменовъ и благородныхъ лэди этой страны, открылись на этомъ поучительномъ процессѣ и съ необычайной, поразительной ясностью показали плоды воспитанія и то удивительное легкомысліе, которое, вмѣстѣ съ отсутствіемъ какихъ-бы то ни было правилъ (кромѣ "правилъ для свѣтскихъ людей", обязательныхъ для каждаго порядочнаго джентльмена), аппетитомъ къ роскошной жизни, унаслѣдованнымъ отъ тѣхъ временъ, когда въ Россіи были рабы, составляютъ какъ-бы необходимую принадлежность здѣшнихъ порядочныхъ людей.
   На судѣ, Дженни, какъ въ зеркалѣ, отражались культурные нравы и обычаи. Дѣло это несложно. Докторъ Ковальчуковъ -- человѣкъ, любящій деньги, деньги и прежде всего деньги, но любившій тоже и красивыя головки,-- женился на молодой дѣвушкѣ. Женитьба эта, какъ выяснилось на судѣ, была вынужденная. Отецъ дѣвушки, совѣтникъ казенной палаты, имѣлъ какіе-то секреты съ докторомъ по дѣламъ рекрутскаго присутствія, и, по словамъ дочери, докторъ вынудилъ ея согласіе на бракъ, грозя скомпрометировать отца. Впрочемъ, по словамъ ея, ей все равно было тогда, за кого ни итти замужъ.
   Таково начало этого брака. Разумѣется, продолженіе его не могло быть счастливо, такъ-какъ докторъ, человѣкъ значительно старѣе своей жены, во-первыхъ, не стѣснялся ухаживать за экономками и горничными и, во-вторыхъ, ревновалъ свою молодую жену, которая, между тѣмъ, къ этому подавала поводы. Она сошлась съ молодымъ гусаромъ, богатымъ вдовцомъ, но разошлась скоро, такъ-какъ вдовецъ не согласился переписать на ея имя своихъ имѣній и однажды сказалъ ей: я переведу имѣнія, а ты меня прогонишь. Она не увѣряла его затѣмъ въ любви.
   Такъ окончился первый эпизодъ изъ супружеской жизни прелестной малороссіянки.
   Жизнь съ мужемъ тѣмъ не менѣе была невыносима, и жена, въ одинъ прекрасный день устроивъ отъѣздъ мужа въ Петербургъ, при помощи фальшивой телеграмы, извѣщавшей о болѣзни дѣтей его отъ первой жены (онъ былъ вдовъ), обобрала все имущество и переѣхала въ свой домъ, переданный ей раньше по дарственной записи.
   Съ тѣхъ поръ между супругами начались распри и тяжба. Жена начинаетъ вести жизнь, полную разнообразныхъ приключеній. На южномъ берегу Крыма, въ Ялтѣ, она плѣняетъ разныхъ самыхъ изящныхъ русскихъ кавалеровъ. Спеціально устраивались мужскія parties de plaisir для того, чтобы смотрѣть, какъ она купается. (Ты помнишь, въ одномъ изъ писемъ я тебѣ писалъ, что русскіе большіе аматеры по этой части). На югѣ она знакомится съ Безобразовымъ, и она ему очень нравится.
   По рожденію онъ принадлежалъ къ довольно извѣстной г. ь Россіи фамиліи. Онъ былъ гвардейскимъ офицеромъ, а потомъ служилъ на Кавказѣ. Онъ получилъ то, обычное здѣсь въ извѣстномъ обществѣ, воспитаніе, которое, благодаря стремленію сдѣлать, главнымъ образомъ, изъ молодого мальчика вполнѣ приличнаго по виду и манерамъ джентльмена (quite gentleman), дѣлаетъ человѣка легкомысленнымъ, тщеславнымъ и безпринципнымъ и съ очень малыхъ лѣтъ пріучаетъ его не вѣрить въ платоническую любовь, благодаря слишкомъ раннему знакомству съ тѣми дамами, у которыхъ юный джентльменъ практикуется въ иностранныхъ языкахъ.
   Я тебѣ писалъ, Дженни, въ одномъ изъ писемъ, какъ одна почтенная лэди разсказывала мнѣ, что она скорѣе готова видѣть любимаго своего сына червоннымъ валетомъ, чѣмъ за занятіями, по ея мнѣнію не соотвѣтствующими званію русскаго джентльмена. Такихъ отцовъ и матерей много, и слѣдствія такого воспитанія будущихъ общественныхъ дѣятелей, конечно, при первомъ удобномъ случаѣ обнаруживаются, приводя иногда въ ужасъ и изумленіе престарѣльтхъ отца и мать, которые, прочитывая въ одно прекрасное утро въ газетахъ подробности о томъ, какъ ихъ сынъ фабриковалъ фальшивые векселя или стибрилъ чей-нибудь бумажникъ, наивно удивляются этому, замѣчая сквозь слезы: "Кажется, мы старались и дали ему хорошее воспитаніе; держали гувернера и гувернантку; воспитывали въ страхѣ Божіемъ и учили быть всегда приличнымъ!"
   Разумѣется, они, быть можетъ, и не догадывались, къ какому лицемѣрію пріучало ихъ ребенка то именно воспитаніе, которое они давали ему. А случается и такъ, что ребенокъ, замѣчая въ семьѣ обманъ, лицемѣріе и развратъ, прикрытые лоскомъ внѣшней порядочности, перенималъ эти примѣры и въ 14 лѣтъ умѣлъ ухаживать, какъ взрослый, корчилъ разочарованнаго, какъ старикъ, и лгалъ такъ-же беззастѣнчиво, какъ его отецъ или мать. По крайней мѣрѣ, Дженни, я наблюдалъ въ Россіи такихъ раннихъ выводковъ. По наружности -- это олицетворенная скромность при родителяхъ, но, признаюсь тебѣ, въ Англіи кучера не ведутъ въ своихъ интимныхъ бесѣдахъ тѣхъ циничныхъ разговоровъ, которые нерѣдко ведутъ здѣсь четырнадцати-лѣтніе приличные джентльмены.
   Что-же касается до образованія, то, какъ я писалъ тебѣ уже не разъ, умѣньемъ писать съ большими ошибками по-русски и съ меньшими по-французски, умѣньемъ составить хорошее меню, знаніемъ анекдотовъ и курса администраціи (который къ тому же очень кратокъ, хотя и внушителенъ) и ограничивается, по большей части, образованіе.
   Ты очень хорошо поймешь, Дженни, что съ такимъ нравственнымъ и умственнымъ багажемъ весьма легко жить, и не только жить, но даже и поучать другихъ принципамъ нравственности, если джентльмену досталось отъ родителей хорошее имѣніе, котораго хватитъ до слѣдующаго наслѣдства, или если такому джентльмену, благодаря его приличному воспитанію, удалось пристроиться къ такому мѣсту, которое можетъ замѣнить доходы съ имѣнія. Но что-же дѣлать, Дженни, тому-же самому джентльмену, если у него въ распоряженіи нѣтъ ни имѣнія, ни дома, ни мѣста, и если уже онъ попробовалъ слишкомъ смѣло и безъ необходимыхъ предосторожностей принять какую-нибудь кассу за свою собственную, вслѣдствіе чего и принужденъ былъ остаться не у дѣлъ на распутьѣ широкой жизни?
   Положеніе такого "испанскаго дворянина" будетъ, воистину, драматическое. Ему нуженъ блескъ, ему нужно чѣмъ-нибудь питать свое легкомысліе, ему нужны, наконецъ, приличная квартира и приличный обѣдъ. Не пойдетъ-же онъ, въ самомъ дѣлѣ, работать, какъ простой смертный, и жить тою сѣренькою жизнью, которою живетъ не quite gentleman. Еслибы къ нему и пришла въ голову такая шальная мысль, то онъ отгонитъ ее, вспомнивъ уроки, преподанные въ отчемъ домѣ. Но если-бы -- я готовъ допустить и это -- если-бы въ такомъ джентльменѣ и явились благія намѣренія (въ Англіи мы видимъ примѣры осуществленія подобныхъ намѣреній), то русскій джентльменъ, при всемъ своемъ желаніи, не могъ бы ихъ осуществить, такъ какъ не умѣетъ работать.
   Не умѣетъ!-- вотъ трагическій отвѣтъ, встающій передъ нимъ въ тѣ рѣдкія минуты просвѣтлѣнія, когда его прошлая жизнь является передъ нимъ во всей своей наготѣ.
   Да. Онъ ничего не умѣетъ! Онъ ничего не знаетъ! Тѣ знанія, съ которыми онъ обходился ранѣе, и которыя, пожалуй, достаточны для болѣе счастливыхъ его сверстниковъ, неоставшихся въ положеніи административныхъ Робинзоновъ, ни къ чему не пригодны. Онъ не умѣетъ грамотно писать, онъ не умѣетъ сдѣлать хорошо сложеніе, и, наконецъ, онъ не можетъ, физически не можетъ, просидѣть на мѣстѣ свыше часу...
   Развѣ иная работа -- физическій трудъ? Онъ только съ горькой улыбкой можетъ взглянуть на свои выхоленныя руки, на отточенные свѣтло-розовые ногти и вспомнить, что онѣ не всегда сами утирали себѣ носъ, такъ какъ и это нетрудное дѣло дѣлали съ молоду няньки и гувернантки...
   Такія минуты просвѣтлѣнія едва ли бываютъ долги. Легкомысліе дѣлаетъ свое дѣло. Сперва, пока возможны, долги, а потомъ...
   Такія мысли пробѣгали, Дженни, въ моей головѣ, когда я посматривалъ на подсудимаго, поправлявшаго свои волосы въ то самое время, когда онъ давалъ страшныя показанія о томъ, какъ онъ убилъ доктора Ковальчукова. Сколько мнѣ кажется, онъ и на судѣ рисовался и хотѣлъ быть интереснымъ, такъ какъ видѣлъ, что на него смотрятъ, и что смотрятъ молодыя и красивыя дамы. Ему, очевидно, хотѣлось быть болѣе злодѣемъ, чѣмъ онъ былъ на самомъ дѣлѣ...
   "Я былъ раззоренъ вполнѣ съ 1864 года, говорилъ онъ,-- когда вышелъ въ отставку изъ кавказской арміи, до 1870 года, когда я жилъ не по своимъ средствамъ и надѣлалъ болѣе милліона долгу. Вотъ причина, почему я и поступилъ служить на желѣзную дорогу. Отецъ мой, узнавъ изъ газетъ о моихъ долгахъ, обѣщалъ скупить мои векселя... Но я здѣсь не буду подробно передавать всѣхъ семейныхъ сценъ и скажу лишь, что я, желая исполнить волю отца, который нашель лучшимъ удалить меня изъ Петербурга,-- чтобы исподволь скупить векселя,-- я поступилъ въ январѣ на желѣзную дорогу, а въ апрѣлѣ я лишился моего отца, который умеръ отъ тяжкой болѣзни, продолжавшейся нѣсколько времени. Но отъ меня дней десять скрывали объ этомъ, и причина этому остается для меня семейною тайной. Въ Петербургъ я пріѣхалъ въ самый день похоронъ, и здѣсь я узналъ, что, вмѣсто ожидаемаго большого капитала, у отца не оказалось для похоронъ денегъ, такъ что мы должны были прибѣгнуть къ займу. Куда, дѣвались капиталы и какъ они исчезли -- мнѣ неизвѣстно, да это обстоятельство и не подлежитъ разсмотрѣнію въ настоящее время. Оставшееся имущество раздѣлено было на пять частей; на четыре изъ нихъ наслѣдники кинули жребіи, а пятую, самую ничтожную, оставили для меня. Видя себя кругомъ обобраннымъ ростовщиками и близкими родственниками, я объявилъ себя несостоятельнымъ и передалъ все движимое и недвижимое имущество въ конкурсъ".
   Сначала конкурсъ давалъ подсудимому по 300 руб. въ мѣсяцъ, но потомъ эти выдачи прекратились, и подсудимый дошелъ до такого положенія, что нѣсколько дней сряду ничего не ѣлъ.
   Родственники предложили ему ѣхать въ Ялту и тамъ завѣдывать постройками. И вотъ чуть только обстоятельства поправились, подсудимый тотчасъ же забылъ о томъ, что онъ нѣсколько дней не ѣлъ, и, пріѣхавши въ Ялту, сталъ жить тамъ опять-таки такъ, какъ будто ему въ близкомъ будущемъ предстояло наслѣдство.
   Разсказъ его объ этомъ быстромъ переходѣ изъ одного положенія въ другое очень характеренъ.
   "Пріѣхавъ туда, я выдавалъ себя, говорилъ подсудимый,-- за Григорья Александровича Безобразова, человѣка состоятельнаго, имѣющаго имѣнія въ тамбовской, костромской и тульской губерніяхъ, которыя мнѣ достались по раздѣлу послѣ смерти отца. Я говорю вамъ, гг. присяжные засѣдатели, всю правду, какъ она есть, не пропуская ничего, но нельзя же припомнить всего, такъ какъ есть многія семейныя тайны, которыя нейдутъ къ дѣлу и которыя тяжело поднимать и раскрывать передъ вами, и я попрошу меня отъ этого освободить. Въ Ялтѣ я сталъ жить не по средствамъ, сталъ вести игру, проигрывалъ и, въ концѣ-концовъ, запутался. Изъ Ялты я долженъ былъ уѣхать, чтобы избавиться отъ преслѣдованій, по которымъ назначено было даже слѣдствіе въ симферопольскомъ окружномъ судѣ, но затѣмъ во второй половинѣ августа вернулся опять въ Ялту. Въ Ялтѣ мнѣ, между прочимъ, сказали, что туда пріѣхала очень милая особа, генеральша Ковальчукова. съ своею дочерью лѣчиться. Скука страшная, театровъ нѣтъ, развлечься негдѣ, и вотъ я попросилъ Михаила Александровича Муравьева познакомить меня съ Ковальчуковой". Онъ познакомился съ нею, и она ему понравилась. Онъ провожалъ ее въ Петербургъ и затѣмъ, когда она вернулась, встрѣтилъ ее и потомъ уѣхалъ въ Харьковъ. "Осматривая городъ, продолжалъ подсудимый,-- и проѣзжая по Екатеринославской улицѣ и тюремной площади, я увидѣлъ хорошіе дома, и мнѣ сказали, что дома эти принадлежатъ Ковальчукову. Я долженъ здѣсь сказать, гг. присяжные засѣдатели, что тутъ мнѣ пришла мысль и я подумалъ, что вотъ такая дрянь ростовщикъ пользуется такимъ капиталомъ и прелестною женою, тогда какъ мои дѣла совершенно разстроены, и мнѣ пришла мысль, что не худо было бы, чтобы Ковальчукова была вдова".
   Разсказывая объ этомъ, подсудимый вертѣлъ пенсне и не обнаруживалъ особеннаго волненія.
   Онъ сталъ, какъ онъ говорилъ далѣе, "разработывать" эту мысль и, наконецъ, привелъ ее въ исполненіе, пріѣхавши изъ Петербурга въ Харьковъ подъ чужимъ именемъ и пригласивши къ себѣ доктора Ковальчукова для врачебнаго совѣта.
   Онъ подробно разсказывалъ обо всемъ; о самомъ убійствѣ показалъ такъ:
   "Я зашелъ къ нему сзади, взялъ топоръ и далъ ударъ ему прямо въ голову, такъ что голова раздвоилась. Онъ упалъ, сдѣлавъ поворотъ налѣво. Можетъ, я далъ два удара -- я этого не помню. Когда онъ упалъ и полилась, конечно, уже кровь, я вспомнилъ, что у меня дверь номера не заперта. Я наскоро далъ ему еще ударъ, кинулъ топоръ и побѣжалъ запереть дверь".
   Госпожу Ковальчукову онъ совершенно выгораживалъ отъ всякаго участія. Она ничего не знала. Онъ былъ близокъ съ ней и разсчитывалъ жениться на ней. Я не буду приводить тебѣ, Дженни, остальныхъ подробностей этого процесса. Замѣчу только, что присяжные обвинили Безобразова и оправдали Ковальчукову.
   Онъ спокойно выслушалъ приговоръ.
   Довольно, Дженни. Я не хочу распространяться болѣе по поводу этого процесса, тѣмъ болѣе, что, вернувшись въ Петербургъ, я нашелъ петербургское общество, взволнованное двумя другими процессами: процессомъ одной лэди (Гулакъ-Артемовской) и процессомъ француженки Жюжанъ, и по поводу этихъ послѣднихъ дѣлъ, рисующихъ картину современнаго общества, я сообщу тебѣ въ слѣдующемъ письмѣ.
   Но, чтобы дополнить тебѣ разсказъ о процессѣ по дѣлу убійства Ковальчукова, выписываю тебѣ слѣдующее сообщеніе корреспондента "Голоса" изъ Харькова:
   "Г-жа Ковальчукова, по выходѣ изъ залы окружнаго суда, послѣ оправданія, отправилась въ ту же самую гостиницу "Дагмара", гдѣ былъ убитъ Безобразовымъ ея мужъ; и тамъ, на радостяхъ, задала ужинъ, какъ подобаетъ, съ шампанскимъ! Правда, что въ этой гостиницѣ остановился одинъ изъ ея братьевъ, и она была, именно, у него, но полагаемъ, что М. С. Ковальчуковой, имѣющей теперь въ Харьковѣ, благодаря смерти мужа, два дома, было бы, по крайней мѣрѣ, приличнѣе повеселиться, послѣ трехъ-дневныхъ мученій, дома или уже въ другой гостиницѣ. Но и на этомъ дѣло не остановилось: г-жа Ковальчукова, вѣроятно, въ силу неотразимаго любопытства, среди ужина, пожелала лично осмотрѣть тотъ 48 No гостиницы "Дагмара", гдѣ былъ убитъ ея мужъ, и гдѣ на стѣнахъ и до сихъ поръ остались еще слѣды его крови. Къ занимающему этотъ нумеръ квартиранту была уже откомандирована одна изъ горничныхъ гостиницы, и постоялецъ далъ согласіе на просимую экскурсію, которая, однако, по независящимъ обстоятельствамъ, не состоялась. Утромъ 27-го октября, т. е. на утро послѣ оправданія, г-жа Ковальчукова заботливо посѣтила тюрьму и "поплакала" вмѣстѣ съ Г. А. Безобразовымъ въ пріемной тюремнаго замка, а къ вечеру, въ той же гостиницѣ "Дагмара", давала обѣдъ своимъ друзьямъ и роднымъ. Конечно, у всякаго свой вкусъ, но, какъ хотите, эта подробность характерна!"
   Но какъ ни характерна подробность, о которой сообщаетъ корреспондентъ, но тѣ подробности, которыя выяснились на процессахъ Гулакъ-Артемовской и Жюжанъ, еще болѣе характерны, особенно характеренъ послѣдній процессъ...
   Пока, будь здорова.

Твой Джонни.

  

Письмо двадцать пятое.

Дорогая Дженни!

   Для такого любознательнаго англичанина, какъ твой вѣрный Джонни, пытающагося -- и, признаюсь, иногда безуспѣшно -- уяснить себѣ многія проявленія русской жизни, которыя своей своеобразностью и неожиданностью могутъ сбить съ толку самаго привычнаго къ сюрпризамъ человѣка, нѣкоторымъ подспорьемъ къ личнымъ наблюденіямъ здѣшней общественной жизни и нравовъ могутъ послужить тѣ нѣсколько громкихъ процессовъ, которые одинъ за другимъ появляются въ русскихъ гражданскихъ и военныхъ судахъ.
   Эти процессы, обращающіе на себя невольно вниманіе иностранца не столько самими фактами преступленій, сколько бытовыми своими подробностями, можно раздѣлить на двѣ категоріи, неимѣющія между собою почти ничего общаго ни по характеру преступленій, ни по соціальному положенію лицъ, участвовавшихъ въ названныхъ процессахъ въ качествѣ обвиняемыхъ и свидѣтелей.
   Къ первой категоріи, кромѣ процесса по дѣлу убійства доктора Ковальчукова, процесса, съ которымъ я познакомилъ тебя въ послѣднемъ письмѣ, написанномъ тотчасъ по возвращеніи моемъ изъ Харькова, слѣдуетъ отнести процессы русской лэди Гулакъ-Артемовской и француженки-гувернантки Жюжанъ, въ которыхъ обнаружились весьма любопытныя стороны общественной и семейной жизни русскихъ образованныхъ классовъ.
   Ко второй категоріи относятся процессы, приподнявшіе маленькій уголокъ завѣсы, скрывающей отъ любопытныхъ взоровъ иностранца проявленія русской народной жизни.
   Въ первомъ случаѣ въ качествѣ подсудимыхъ явились, сперва красивая, молодая, изящная русская лэди, дочь генерала, получившая свѣтское воспитаніе въ лучшемъ институтѣ, имѣвшая въ Петербургѣ салонъ, въ которомъ бывали и лорды чистой крови, и милліонеры, и дѣльцы, и профессора, и чиновники, и аферисты евреи, и, наконецъ, темные проходимцы наживы, отличающіеся отъ своихъ болѣе счастливыхъ товарищей тѣмъ, что фабрикуютъ векселя вмѣсто того, чтобы фабриковать концессіи, а потомъ пожилая, некрасивая француженка-гувернантка, воспитывавшая подростающее юношество въ домахъ русскаго дворянства.
   Молодая лэди обвинялась въ подлогѣ векселей. Пожилая воспитательница -- въ отравленіи изъ ревности шестнадцатилѣтняго юноши.
   Во второмъ случаѣ, въ качествѣ подсудимыхъ явились представители, какъ выражаются здѣсь, "чернаго люда:" (здѣсь, Дженни, и въ трактирахъ бываютъ двѣ половины: чистая и черная; чистая -- для лицъ, одѣтыхъ въ нѣмецкое платье, а черная -- для джентльменовъ въ національномъ костюмѣ): одесскіе рабочіе съ бойни и жители сигнахскаго уѣзда на далекомъ Кавказѣ. Изъ судебныхъ отчетовъ объ этихъ дѣлахъ, напечатанныхъ въ провинціальныхъ газетахъ (издающихся, замѣчу въ скобкахъ, чтобы ты не заподозрила своего мужа въ недостовѣрности сообщаемыхъ свѣдѣній, съ разрѣшенія предварительной цензуры, иначе говоря, сообщающихъ такія извѣстія, благонадежность которыхъ не можетъ подвергаться сомнѣнію), видно, что одесскіе рабочіе на бойнѣ обвинялись въ оскорбленіи двухъ одесскихъ конныхъ стражниковъ, такъ что для защиты этихъ двухъ несчастныхъ, по иниціативѣ околодочнаго надзирателя, была вызвана рота солдатъ для водворенія порядка на боннѣ, а сигнахскіе крестьяне обвинялись въ сопротивленіи законнымъ требованіямъ, въ буйствѣ и насиліи и судились военнымъ судомъ по законамъ военнаго времени.
   Прежде, чѣмъ сдѣлать нѣсколько краткихъ замѣтокъ объ этихъ четырехъ процессахъ, замѣчу тебѣ, Дженни, что только два первые обратили на себя особенное вниманіе русскаго общества и русской печати. Остальные два прошли едва замѣченными: стенографическіе отчеты появились въ одной или двухъ газетахъ, и по поводу этихъ дѣлъ одна только газета сказала нѣсколько словъ.
   Какъ кажется мнѣ, русская печать не особенно любитъ узнавать, что дѣлается на "черной" половинѣ и, вслѣдствіе различныхъ, болѣе или менѣе разнообразныхъ условій, обходитъ молчаніемъ такіе любопытные факты, какіе выяснились, напримѣръ, изъ двухъ процессовъ, разбиравшихся въ Одессѣ и Сигнахѣ.
   Признаюсь, Дженни, меня это нѣсколько удивило, тѣмъ болѣе что сопоставленіе процессовъ двухъ категорій представляло, по моему мнѣнію, весьма благодарный матеріалъ для русскихъ публицистовъ. Я, разумѣется, принялъ въ соображеніе скромность русскихъ публицистовъ,-- скромность, которую я такъ часто восхвалялъ въ моихъ письмахъ, по и при этомъ, казалось мнѣ, можно было бы, не утрачивая свойственной русскимъ стыдливости, сказать хотя нѣсколько словъ. И, однако, этихъ словъ не сказали.
   Желая удовлетворить своему любопытству, я обратился за разъясненіемъ къ одному весьма почтенному и образованному джентльмену, служащему въ одномъ изъ безчисленныхъ департаментовъ, разбросанныхъ отъ Чекушъ до Александро-Невской лавры. (Надѣюсь, что я выразился довольно опредѣлительно).
   Онъ выслушалъ мои вопросы внимательно, что, кстати замѣтить, большая рѣдкость между русскими, которые любятъ больше говорить, чѣмъ слушать, и, когда я окончилъ, замѣтилъ:
   -- Мы, милордъ, обобщеніи не любимъ. И не любимъ, и не потерпимъ ихъ, милордъ.
   Русскіе, Дженни, очень любятъ это "не потерпимъ". Въ сущности, едва ли не самые терпѣливые и добродушные люди, они постоянно повторяютъ свое излюбленное "не потерпимъ". Начальникъ отдѣленія говорятъ столоначальнику, что онъ "не потерпитъ разсужденій", столоначальникъ говоритъ писцу, что онъ "не потерпитъ длинныхъ запятыхъ", журналисты печатаютъ, что они "не потерпятъ" берлинскаго трактата; мужья говорятъ, что они не потерпятъ конвойнаго (конвойными, Дженни, здѣсь называютъ красивыхъ горскихъ князей, пріѣзжающихъ съ Кавказа) у себя въ домѣ; жена говоритъ мужу, что она "не потерпитъ" гувернантки и т. д. И, однако, въ концѣ-концовъ, въ этой благословенной странѣ какъ-то такъ случается, что всѣ преисправно себѣ терпятъ, хотя такъ часто и говорятъ "не потерпимъ"! Начальникъ отдѣленія, частью по добротѣ, а болѣе по неимѣнію точныхъ инструкцій, нерѣдко забываетъ, что именно онъ обѣщалъ не потерпѣть сегодня, и назавтра снова повторяетъ, какъ бы для очистки совѣсти, "не потерпимъ"! но какъ разъ за то, за что терпѣлъ вчера; журналисты, какъ ты знаешь, превосходно стерпѣли берлинскій трактатъ и стали даже находить, что если его хорошенько поразсмотрѣть, то окажется, что трактатъ, какъ слѣдуетъ быть трактату, дальновиденъ, проченъ и дѣлаетъ честь русскимъ. Что ліе касается до мужей и женъ, то, укажи мнѣ, Дженни, страну, гдѣ бы эти паріи рода человѣческаго не терпѣли? Счастливое исключеніе, разумѣется, составляемъ только мы съ тобою, но много ли такихъ счастливыхъ исключеній?
   И русскіе, моя дорогая, до того привыкли къ этому излюбленному ими восклицанію, что давно утратили даже искусство различать, когда оно произносится въ пространствомъ качествѣ украшенія рѣчи, и когда, наоборотъ, вслѣдъ за выраженіемъ этой мысли является немедленное осуществленіе слова въ дѣло. Подобной неприготовленностью и возможно только до нѣкоторой степени уяснить себѣ ту привычку къ сюрпризамъ, которая здѣсь едва ли не сдѣлалась второю натурой. Сегодня ты, Дженни, вполнѣ увѣрена, что тебя знакомый столоначальникъ не только терпитъ, но даже называетъ милостивой государыней и утѣшительницей страждущихъ, а завтра можетъ случиться нѣчто такое, передъ чѣмъ даже и богатая фантазія нашихъ древнихъ сагъ покажется безцвѣтной и слабой, и ты изъ милостивыхъ государынь можешь быть разжалована столоначальникомъ въ непристойную женщину, вредный образъ мыслей которой мѣшаетъ правильному отправленію государственной жизни. Пройдетъ еще недѣля, другая, почтенный столоначальникъ, съ испугу обвинившій тебя чуть ли не въ преступленіи (ты пойми, Дженни, что и самъ-то онъ боится лишиться средствъ пропитанія и -- что еще трогательнѣе -- у него у самого есть дочь, утѣшительница страждущихъ), увидитъ, что онъ какъ-будто далъ маху и снова станетъ называть тебя милостивой государыней, если только ты въ это время не успѣла отъ унынія провалиться сквозь землю.
   Я здѣсь наблюдалъ довольно-таки фактовъ подобной неожиданности. Еще три дня тому назадъ я навѣстилъ одного солиднаго джентльмена въ чинѣ статскаго совѣтника. (Этотъ чинъ самый благодарный, Дженни, для русскихъ литераторовъ. Свобода печати словно имѣла въ виду статскихъ совѣтниковъ и однихъ ихъ обидѣла, такъ какъ чуть заходитъ рѣчь у русскаго литератора о чиновникѣ -- на сценѣ непремѣнно статскій совѣтникъ и очень рѣдко дѣйствительный статскій). Я засталъ моего настоящаго статскаго совѣтника такимъ сіяющимъ и такимъ счастливымъ, что онъ, ни мало не стѣсняясь моимъ присутствіемъ и своимъ животомъ, требовавшимъ маріенбадскихъ водъ, два раза, къ крайнему моему изумленію, прошелся колесомъ по кабинету. Надо было съ десять минутъ времени, чтобы толкомъ добиться отъ него, что такое случилось. Онъ начиналъ было разсказывать, но прерывалъ разсказъ въ самомъ началѣ неудержимымъ хохотомъ, отъ котораго весь онъ, такой пышный, круглый и чистый, трясся, какъ невполнѣ готовое желе на блюдѣ. Оказалось, что онъ только что пріѣхалъ съ доклада отъ какого-то "Николая Федоровича", который, по словамъ моего пріятеля, ласково ткнулъ его послѣ доклада пальцемъ въ животъ (у русскихъ чиновниковъ это считается высшимъ знакомъ расположенія) и сказалъ: "Какой у васъ здоровенный сундукъ!.."
   Вчера прихожу къ тому же самому статскому совѣтнику и, вообрази себѣ мое удивленіе, Дженни, застаю бѣднягу въ слезахъ за чтеніемъ письма.
   Онъ подалъ мнѣ письмо и только сказалъ (но надо было видѣть Росси, чтобы понять, какъ онъ сказалъ!):
   -- Прочтите, милордъ!
   Я прочелъ письмо, въ которомъ моего благороднаго друга извѣщали, что съ крайнимъ сожалѣніемъ соглашаются на его неоднократныя просьбы, въ виду разстроеннаго отъ чрезмѣрныхъ, заботъ здоровья, объ увольненіи отъ занятій и надѣялись, что щелочно-соленыя воды помогутъ ему.
   -- Въ чемъ же дѣло? спросилъ я, недоумѣвая.-- Нельзя было деликатнѣе исполнить вашу просьбу!
   -- Въ томъ-то и дѣло, что я ни разу не просился уволить меня и ни разу не жаловался на здоровье... Какой я больной! проговорилъ онъ, обтирая фуляромъ слезы, текшія по жирнымъ, лоснящимся щекамъ.
   Я ничего не понималъ.
   -- Третьяго дня... Вы помните, благородный милордъ... Онъ ткнулъ меня въ самый животъ... вотъ въ это мѣсто (И мой почтенный собесѣдникъ снова просіялъ при этомъ воспоминаніи, показывая, куда именно онъ его ткнулъ) и сказалъ такъ нѣжно: "Какой у васъ здоровенный сундукъ", а сегодня вдругъ: "вслѣдствіе неоднократныхъ просьбъ"...
   Онъ не могъ продолжать и зарыдалъ...
   Я бы могъ привести тебѣ, Дженни, много такихъ примѣровъ, но ограничиваюсь изложеннымъ и возвращаюсь къ прерванному разсказу. Когда почтенный джентльменъ, къ которому я обратился за разъясненіями, нѣсколько разъ повторилъ свое любимое слово, то я, зная обычай русскихъ злоупотреблять этимъ словомъ, вѣжливо намекнулъ ему, что, быть можетъ, почтенный мой собесѣдникъ нѣсколько преувеличиваетъ.
   -- Нѣтъ, милордъ, напрасно вы такъ думаете. Обобщеній я не люблю...
   -- Но отчего же, сэръ?..
   -- Оттого, достоуважаемый милордъ, что они ведутъ къ ложнымъ заключеніямъ и, такимъ образомъ, подрываютъ кредитъ, напримѣръ, моего званія, какъ статскаго совѣтника.
   Джентльменъ, говорившій такъ категорически, былъ тоже, Дженни, статскій совѣтникъ, но не такой жирный и круглый, какъ тотъ, о которомъ только что была рѣчь, а, напротивъ, худощавый, поджарый, съ сѣдыми бакенбардами, опускавшимися книзу "по дипломатически".
   -- Я, конечно, ничего не имѣю противъ того, чтобы мнѣ указывали на частные недостатки или даже дѣйствія, обличали отдѣльныхъ лицъ... Ну, скажи, что вотъ то-то нехорошо, или замѣть, что такой-то писецъ превысилъ свои обязанности, это все ничего, но когда обобщаютъ, когда говорятъ, что въ моемъ отдѣленіи все нехорошо, и что всѣ писцы никуда не годятся... Этого, милордъ, мы не выносимъ... Будто ужъ, и въ самомъ дѣлѣ, всѣ писцы только и дѣлаютъ, что пакости...
   -- Но если, сэръ, позволилъ я себѣ замѣтить,-- вопросъ сводится на систему разстановки столовъ, при которой частные недостатки являются результатомъ самой системы, то, само собою разумѣется, писцы тутъ не при чемъ, и при такомъ положеніи дѣла самый лучшій, при всемъ желаніи быть добродѣльнымъ, ничего сдѣлать не можетъ. Какъ вы посмотрите тогда на вопросъ? Возможно ли не обобщать?
   -- Ахъ, милордъ, въ этомъ отношеніи мы едва ли поймемъ другъ друга. Вы, какъ англичанинъ, судите о дѣлѣ. Разумѣется, мы не потерпимъ...
   Повторивъ нѣсколько разъ сряду любимое словечко, онъ изложилъ вслѣдъ за тѣмъ весьма остроумную теорію, изъ которой я убѣдился, что многіе статскіе совѣтники очень любятъ Россію и желаютъ ей добра, но, съ другой стороны, сами они не въ силахъ сдѣлать все то, что они хотѣли бы, въ своихъ отдѣленіяхъ и столахъ, такъ-какъ, въ свою очередь, и они сами ходятъ, какъ здѣсь говорятъ, подъ Богомъ. При этомъ, Дженни, онъ изложилъ мнѣ сбою теорію, въ которой была такая нескончаемая цѣпь соотношеній, что дойти до основного звена и уяснить себѣ принципы этой несомнѣнноостроумной теоріи почтеннаго собесѣдника было такъ же трудно, какъ трудно въ нынѣшнее время разсчитывать на царствіе небесное.
   Хотя достоуважаемый русскій ораторъ излагалъ мнѣ детали своей теоріи довольно подробно, при чемъ, почти постоянно, поясняя мнѣ то или другое положеніе по устройству своего отдѣленія, ссылался то на желаніе Ивана Ивановича, то на слабость Петра Петровича къ крупному почерку, то на нѣжность Василія Васильевича къ писцамъ высокаго роста, такъ что теорія и всѣ эти имена спутывались между собою, какъ ліаны,-- тѣмъ не менѣе, въ концѣ-концовъ, я очень смутно понялъ сущность ея и, признаюсь тебѣ, Дженни, сильно сомнѣваюсь, понималъ ли самъ ораторъ вполнѣ ясно то, о чемъ онъ такъ долго и не безъ краснорѣчія говорилъ.
   Возвращаясь снова къ процессамъ, о которыхъ я началъ рѣчь въ началѣ письма, замѣчу тебѣ, Дженни, что если печать такъ упорно молчала о двухъ послѣднихъ, то о первыхъ двухъ, напротивъ, она говорила очень много, и многія газеты еще до приговора суда уже волочили имена подсудимыхъ, точно обрадовавшись, что свобода печати дозволяетъ имъ предаваться либеральному негодованію по поводу лицъ, неосторожно попавшихъ въ руки правосудія. Объ этихъ процессахъ въ городѣ говорили съ такимъ же интересомъ, съ какимъ, обыкновенно, здѣсь говорятъ о новыхъ кокоткахъ, о новомъ тенорѣ пріятной наружности, о большомъ крахѣ или о знатной кражѣ изъ банка или изъ какого-либо другого кредитнаго установленія. Сливки общества спѣшили заручиться билетами на судебное представленіе; дамы и мужчины предвкушали заранѣе наслажденіе отъ разоблаченія тайнъ изящнаго дамскаго будуара лэди, обвинявшейся въ поддѣлкѣ векселей, и отъ пикантныхъ подробностей въ отношеніяхъ пожилой женщины къ подростку. Каждому хотѣлось какъ можно скорѣй узнать, какъ все это происходило, словно бы для повѣрки и для вызова своихъ собственныхъ воспоминаній...
   И когда, наконецъ, судебное зрѣлище собрало массу любопытныхъ, когда въ теченіе нѣсколькихъ дней жизнь подсудимыхъ была перемыта свидѣтельскими показаніями во всѣхъ видахъ, какія только можно вообразить себѣ, когда нервы подсудимыхъ послѣ всей этой перемывки и всѣхъ этихъ допросовъ и передопросовъ успѣли уже притупиться ко всѣмъ оскорбленіямъ, тогда, какъ бы въ видѣ мускуса, даваемаго умирающимъ для поддержанія жизни, заговорили господа прокуроры...
   Пока довольно, Дженни. Сейчасъ ѣду, въ качествѣ знатнаго иностранца, на юбилейный обѣдъ, даваемый въ честь одного почтеннаго агента, тридцать пять лѣтъ просидѣвшаго на одномъ стулѣ възваніи начальника отдѣленія въ департаментѣ, причемъ обивка, какъ заявили сегодня газеты, сообщившія "черты изъ жизни юбиляра", перемѣнялась всего два раза. Обѣдъ, какъ говорятъ, будетъ превосходный, а рѣчей обѣщано столько, что я заранѣе радуюсь случаю услышать свободно льющееся русское слово за банкетомъ въ честь мужа, усидѣвшаго на одномъ стулѣ тридцать пять лѣтъ. На банкетъ, какъ говорятъ, будутъ приглашены, кромѣ нѣсколькихъ генераловъ, и нѣкоторые представители науки, литературы и искусства. Послѣдніе здѣсь не такъ часто приглашаются на парадные банкеты, какъ у насъ, напримѣръ, въ Англіи, и недавно еще московскій профессоръ исторіи, мистеръ Иловайскій, жаловался на это въ одной изъ газетъ.
   "Мнѣ, пишетъ онъ,-- какъ изучающему судьбы отечественной земли, хотѣлось бьт иногда, въ предѣлахъ физической возможности, присутствовать при торжественныхъ минутахъ ея современной исторіи, видѣть современныхъ ея двигателей, наблюдать событія вблизи. Не знаю, какъ у васъ въ Петербургѣ, но у насъ, въ Москвѣ, это не особенно легко. Напримѣръ, мнѣ, какъ человѣку невысокопоставленному, оказывается проще совершить поѣздку изъ Москвы на театръ войны и ознакомиться съ положеніемъ дѣлъ подъ Плевной, чѣмъ въ самой Москвѣ попасть на многолюдный вечеръ, имѣющій для меня историческій интересъ..."
   Какъ видишь, Дженни, на торжественныя минуты современной исторіи ученыхъ и литераторовъ здѣсь не всегда допускаютъ, тѣмъ большее удовольствіе предвкушалъ я, узнавъ изъ достовѣрныхъ источниковъ, что на предстоящій юбилейный банкетъ въ честь начальника отдѣленія, тридцать пять лѣтъ просидѣвшаго на одномъ и томъ же стулѣ, приглашены ученые и литераторы, которые, такимъ образомъ, будутъ присутствовать на торжественныхъ минутахъ современной исторіи и увидятъ вблизи современныхъ ея двигателей.
   До слѣдующаго письма.

Твой Джонни.

  

Письмо двадцать шестое.

Дорогая Дженни!

   Вчерашній обѣдъ былъ превосходный, рѣчи отличныя, а самъ юбиляръ еще того лучше. Представь себѣ, Дженни, шестидесятипятилѣтняго, совсѣмъ ветхаго джентльмена, у котораго, вмѣсто глазъ, пара тусклыхъ двугривенныхъ съ какими-то темными пятнами посрединѣ, и который только и могъ лепетать: "благодарю за честь" и безмолвно указывать на свою согбенную спину, какъ на видимое доказательство тридцатипятилѣтняго сидѣнія на стулѣ. Этотъ стулъ, обыкновенный, Дженни, стулъ съ кожаной обивкой, былъ тутъ. Въ день юбилея ему поднесли его въ потомственное владѣніе, при соотвѣтствующемъ адресѣ отъ сослуживцевъ. Нечего и говорить, что старикъ былъ тронутъ чествованіями и повторялъ, что если Господь Богъ и сподобилъ его усидѣть на стулѣ ровно тридцать пять лѣтъ и произвести на этомъ самомъ стулѣ нѣкоторыя реформы, то, конечно, онъ обязанъ этимъ не себѣ, а тому джентльмену, имя котораго и безъ напоминаній достаточно извѣстно. "Всякій догадается, пролепеталъ старикъ,-- что я говорю объ Иванѣ Ивановичѣ". Натурально, Иванъ Ивановичъ, тоже весьма почтенный джентльменъ, въ свою очередь, по свойственной русскимъ скромности, не лишилъ себя удовольствія отклонить отъ себя незаслуженную честь и сказать, что, если онъ и могъ устроить въ департаментѣ паркетные полы, вмѣсто простыхъ, то этимъ онъ обязанъ исключительно энергіи и добросовѣстности того лица, имя котораго, конечно, и безъ напоминанія всѣмъ присутствующимъ хорошо извѣстно.
   -- А потому предлагаю тостъ въ честь Федора Ивановича!
   Хотя мнѣ, да, вѣроятно, и многимъ изъ присутствовавшихъ, имя Федора Ивановича стало извѣстно только въ первый разъ, тѣмъ не менѣе и я, и прочіе гости съ удовольствіемъ выпили по бокалу шампанскаго и готовились начинать снова, такъ-какъ плотный джентльменъ, ставшій извѣстнымъ подъ именемъ добросовѣстнаго и энергичнаго Федора Ивановича, опять-таки не счелъ себя, Дженни, вправѣ принять на себя весь тотъ знаменательный рядъ преобразованій (полы, устройство курительной комнаты и вентиляторовъ, сокращеніе расходовъ на сургучъ и т. п. Онъ, однако, все это перечислилъ), который совершенъ былъ во-время трицатипятилѣтняго сидѣнія на стулѣ маститаго старца (слушайте!) подъ непосредственнымъ и просвѣщеннымъ наблюденіемъ извѣстнаго нашего талантливаго дѣятеля Ивана Ивановича. И если онъ, какъ точный исполнитель, и успѣлъ выполнить просвѣщенныя указанія руководителей, то, единственно, благодаря лицу, имя котораго (прибавилъ онъ), конечно, хорошо извѣстно и безъ моихъ указаній. Всякій догадается, что я говорю о Никандрѣ Никандровичѣ, которому я обязанъ и т. д.
   Когда мы выпили за здоровье Никандра Никандровича, то этотъ джентльменъ поднялся и опять-таки рѣшительно отклонилъ отъ себя честь, при чемъ даже сдѣлалъ жестъ рукой и заявилъ, что если онъ и могъ кое-что сдѣлать въ отношеніи выгребныхъ ямъ на дворѣ департамента, то обязанъ этимъ... "Всякій, очевидно, знаетъ, кого именно я имѣю въ виду!" прибавилъ Никандръ Никандровичъ, поднимая бокалъ.
   Признаюсь, Дженни, я вполнѣ былъ увѣренъ, что названный ораторъ предложитъ тостъ въ честь ассенизаціоннаго общества (очевидно, казалось мнѣ, кому же быть обязанными въ той реформѣ, о которой говорилъ ораторъ, какъ не названному обществу), но оказалось, что какъ я, такъ и мои сосѣди за столомъ, ошиблись. Изъ тоста, предложеннаго почтеннымъ ораторомъ, мы узнали, что непосредственному участію въ реформѣ выгребныхъ ямъ мы были обязаны Егору Егоровичу, за здоровье котораго, разумѣется, и выпили... Такимъ образомъ, къ концу обѣда, переходя отъ тоста къ тосту, отъ рѣчи къ рѣчи, въ которыхъ одинъ отклонялъ отъ себя честь и заявлялъ, что если онъ кое-что и сдѣлалъ, то благодаря лицу, имя котораго, конечно, всѣмъ извѣстно, мы дошли до того, что, въ концѣ-концовъ, оказалось, что всѣмъ реформамъ, произведеннымъ въ теченіи тридцатипятилѣтняго сидѣнія на одномъ и томъ же стулѣ маститаго юбиляра (полы, курительная комната, выгребныя ямы и проч.), департаментъ, въ концѣ-концовъ, обязанъ былъ энергіи лица, имя котораго едва ли нужно было произносить,-- такъ оно всѣмъ извѣстно! заключилъ послѣдній ораторъ, экзекуторъ департамента.
   И всѣ догадались, что рѣчь шла о сторожѣ Василіи Петровѣ, за здоровье котораго и выпили, хотя -- какъ несправедлива судьба!-- главный виновникъ исполненія всѣхъ реформъ и отсутствовалъ на банкетѣ.
   Но верхомъ ораторскаго краснорѣчія была рѣчь русскаго Борка, знаменитаго оратора, полковника русской службы, Богдановича, говорящаго, какъ я уже, кажется, сообщалъ тебѣ въ одномъ изъ писемъ, отъ 300 до 500 застольныхъ рѣчей въ годъ и считающагося въ Россіи первымъ ораторомъ и лучшимъ патріотическимъ публицистомъ. Правда, онъ пишетъ рѣдко, и только по случаю какихъ-нибудь чрезвычайныхъ событій, годовщины ли синопскаго сраженія или направленія сибирской дороги. Когда послѣдній ораторъ, отдавшій дань сторожу, умолкъ, то полковникъ Богдановичъ всталъ и сказалъ приблизительно слѣдующее: (разумѣется, Дженни, въ моей передачѣ ты увидишь только намеки на краснорѣчіе перваго русскаго оратора. Такъ же, какъ засохшая фіалка намекаетъ лишь на тонкій ароматъ живого растенія, такъ и моя передача лишь можетъ слабо намекнуть на всю прелесть краснорѣчія почтеннаго полковника).
   "Милостивые государи, благородные боляре, доблестные мужи, воины и трудники {Въ оригиналѣ стоитъ labourer. Мы перевели это слово вмѣсто труженикъ -- трудникомъ, желая сохранить колоритъ рѣчи оратора. Прим. переводч.} науки, литературы и искуства!!.
   "Едва ли я погрѣшу противъ правды, этимъ лучшимъ воплощеніемъ русскаго духа, въ видѣ незримаго ангела, искони осѣняющаго своими крыльями русскую землю, если скажу, что на тотъ стулъ, одинъ видъ котораго долженъ привести въ умиленіе каждаго русскаго человѣка, на тотъ священный стулъ, на сѣдалищѣ котораго доблестный мужъ, великій страстотерпецъ гражданскаго вѣдомства, чествуемый нынѣ нами, погруженъ былъ нерѣдко въ глубокія думы о различныхъ, русскому духу отвѣчающихъ, мудрыхъ преобразованіяхъ, въ настоящій знаменательный моментъ, смотритъ съ глубокимъ вниманіемъ вся Россія. И старъ, и младъ, и храбрый ратникъ, и доблестный дѣятель гражданственный, и безстрашный русскій мореходъ, и всадникъ-рыцарь, и служитель пера, и сѣятель науки, и именитый потомокъ ганзейскаго союза,-- словомъ, всѣ русскіе люди оставятъ на время свои будничныя заботы и труды, уединившись, какъ-бы въ безмолвной молитвѣ, сложатъ руки крестъ-на-крестъ и подумаютъ о значеніи того, милостивые государи, стула, на которомъ ровно тридцать пять лѣтъ сидѣлъ доблестный старецъ и только два раза, въ 1842 году и въ 1868, оставилъ его на самое короткое время для того лишь, чтобы быстрыя руки мастера перемѣнили священную кожу, протертую подъ бременемъ высокихъ думъ и мудрыхъ предначертаній, приведенныхъ въ исполненіе высоко-благомыслящими сотрудниками именитаго юбиляра.
   "Подобное служеніе своей родинѣ, едва ли возможное гдѣ бы то ни было въ странахъ завистливаго Запада (ораторъ, Дженни, вѣрно забылъ, что въ числѣ приглашенныхъ былъ я, пѣвецъ Мазини и оберъ-шталмейстеръ его величества короля Италіи, синьоръ Гаэтано Чинизелли, содержащій здѣсь циркъ), довольно рѣдко и въ нашей странѣ, богатой преданностью, любовью, порывами беззавѣтнаго патріотизма, но не особенно богатой, принужденъ сознаться съ горемъ, способностью просидѣть на одномъ и томъ-же стулѣ безпорочно тридцать пять лѣтъ...
   "Бородино, гдѣ Европа впервые узнала, что такое русская грудь, Парижъ, гдѣ она поняла, что такое русское великодушіе, Наваринъ и Синопъ, Плевна, Адріанополь, Эски-Загра и Эни-Загра, Карсъ и Аладжа показали намъ, что можетъ сдѣлать русскій порывъ и русская отвага, но примѣровъ гражданскаго сидѣнія на одномъ и томъ-же стулѣ, несмотря на болѣзни, сопряженныя съ такимъ безпримѣрнымъ сидѣніемъ, у насъ немного. Если мы вспомнимъ Гостомысла, великаго славянскаго сидня Илью Муромца и незабвеннаго покойнаго Ивана Алексѣевича, прослужившаго въ одномъ и томъ-же департаментѣ пятьдесятъ лѣтъ, то вотъ и всѣ именитые мужи, извѣстные долгимъ сидѣніемъ... Къ этимъ лицамъ отнынѣ мы обязаны сопричислить и нашего досточтимаго юбиляра. Онъ просидѣлъ тридцать пять лѣтъ и просидѣлъ не напрасно. Вы, милостивые государи, слышали уже о заслугахъ юбиляра отъ доблестныхъ его сотрудниковъ и поняли значеніе тѣхъ реформъ, которыя мирно, безъ потрясеній, свершены были въ департаментѣ и изъ кабинетовъ, какъ изъ подземнаго источника, полились животворной струей въ жизнь... Значеніе такого грандіознаго предпріятія, какъ "выгребная реформа", неисчислимо по своимъ послѣдствіямъ. Отнынѣ каждый, проходя мимо зданія, не станетъ, какъ бывало когда-то, упреждать походку и сдерживать дыханіе, а, напротивъ, умѣритъ шагъ свой, вздохнетъ полной грудью и, наслаждаясь благоуханіемъ департаментскихъ дворовъ, осѣнитъ себя крестнымъ знаменіемъ (ораторъ въ это время осѣнилъ себя) и, поклонившись до земли этому источнику, гдѣ зародилась великая мысль о выгребной реформѣ (ораторъ поклонился очень низко юбиляру), воскликнетъ, какъ истинный сынъ земли: "Привѣтъ тебѣ, доблестный мужъ! Привѣтъ отъ лица всей русской земли! Ты не зарылъ своихъ талантовъ, а употребилъ ихъ съ пользою. Ты, несмотря на страшныя муки гемороя, все-таки сидѣлъ на своемъ сѣдалищѣ, какъ Прометей, прикованный къ скалѣ, и, сидя, ты зрѣло обдумывалъ пользы человѣчества, пользы Россіи, и внесъ свѣтъ и благоуханіе туда, гдѣ прежде былъ мракъ и смрадъ. Мнѣ остается сказать одно слово. Доблесть гражданина споритъ въ почтенномъ юбилярѣ съ доблестью семьянина и человѣка. Цѣлое потомство его служитъ въ разныхъ же департаментахъ на пользу общую, а онъ, какъ ветхозавѣтный Авраамъ, съ высоты своего стула смотритъ на нихъ и направляетъ ихъ по стезѣ благородства и честности. Какой человѣкъ нашъ чествуемый старецъ, нужно-ли говорить?.. Достаточно взглянуть на этотъ ликъ, чтобы всякія вычурныя слова замерли на устахъ, чтобы сердце переполнилось умиленіемъ, и чтобы дрожащія уста прошептали въ благоговѣйномъ и торжественномъ шепотѣ еще разъ тостъ за здоровье доблестнаго старца. За благоденствіе главнаго виновника выгребной реформы отнынѣ и во вѣки."
   Полковникъ потрясъ бокаломъ и крикнулъ "ура", и вся зала огласилась несмолкаемыми восторженными кликами, а бѣдный юбиляръ упалъ безъ чувствъ, почувствовавъ отъ волненія страшную боль въ желудкѣ, и былъ почтительно вынесенъ благодарными подчиненными.
   Я вернулся, Дженни, домой поздно и, сколько помнится, былъ уложенъ въ постель однимъ изъ участниковъ этого банкета, обязательно посовѣтовавшаго мнѣ поскорѣй выпить зельтерской воды. Тотъ-же обязательный русскій джентльменъ сообщилъ мнѣ, что полковникъ, по желанію публики, говорилъ еще двѣ рѣчи: одну -- о пользѣ колокольнаго трезвона, какъ напоминанія о религіозномъ чувствѣ, а другую -- о необходимости постройки желѣзной дороги черезъ Черное море. Признаюсь, я этихъ рѣчей не припомню. Помню только, что я съ кѣмъ-то цѣловался и кому-то обѣщалъ мѣсто министра въ кабинетѣ Дизи.
   Возвращаюсь, однако, Дженни, къ процессамъ. Насъ ждутъ рѣчи прокуроровъ.
   И въ томъ, въ другомъ процессѣ господа прокуроры произнесли горячія рѣчи, въ которыхъ съ большимъ или меньшимъ паѳосомъ, съ большею или меньшею талантливостью, старались, въ лицѣ двухъ обвиняемыхъ, указать на источникъ общественныхъ язвъ и убѣдить присяжныхъ, что, если обвиняемые совершатъ переходъ изъ Петербурга въ восточную Сибирь, то отъ такого путешествія общество русское будетъ реабилитировано. Изящная лэди и француженка, въ такомъ случаѣ, перестанутъ смущать общественную совѣсть, и общественная совѣсть снова возвратитъ себѣ то спокойствіе, которое она утратила, благодаря двумъ дамамъ. И тогда ей, общественной совѣсти, будетъ такъ-же легко и спокойно, какъ легко и спокойно невинному младенцу или интенданту, оставившему службу и удалившемуся на лоно природы, купленное на имя супруги. Изящная лэди, живя въ отдаленіи отъ столицъ, не будетъ имѣть возможности смущать своими чарами любезныхъ милордовъ, невинныхъ, какъ голуби, но такъ-же, какъ голуби, склонныхъ къ воркованію. Въ воркованіи, разумѣется, предосудительнаго ничего нѣтъ. Какъ можно отказать въ такомъ невинномъ отдыхѣ людямъ, обремененнымъ многотрудными общественными заботами и семействами; въ этомъ воркованіи даже можно видѣть успѣхи культуры; но если подъ видомъ горлицы скрывается хищная птица, то развѣ не обязанность государства удалить отъ доблестныхъ мужей его такія искушенія? Вдали отъ столицъ изящная лэди не будетъ имѣть возможности проводить дѣла (вѣдь это, гг. присяжные, не дамское дѣло. Зачѣмъ отбивать хлѣбъ у адвокатовъ и у другихъ почтенныхъ мужчинъ?) и водить за носъ милліонеровъ. Несравненно полезнѣе, если милліонеровъ будутъ водить за носъ люди, умѣющіе употреблять избытки чужого богатства на изданіе полезныхъ христоматій или на что-либо другое, не менѣе полезное. "О, какъ трудно намъ, прокурорамъ, жаловался и, надо сказать правду, жаловался весьма краснорѣчиво г. прокуроръ,-- пробраться въ тѣ раззолоченныя логовища, гдѣ порокъ прикрытъ бархатомъ и связями, гдѣ подъ видомъ благочестія скрывается невѣріе, подъ лоскомъ блестящаго воспитанія скрыта пустота сердца и страсть къ наживѣ, страсть, обуявшая наши образованные классы". И, какъ-бы обрадовавшись, что судебному вѣдомству, несмотря на всѣ трудности, удалось-таки поймать за хвостъ самую суть зла, въ образѣ очаровательной лэди, почтенный джентльменъ продолжалъ въ томъ-же тонѣ благороднаго негодованія рисовать смѣлой кистью злодѣянія лэди.
   Что-же касается до француженки-гувернантки, то, по удаленіи ея изъ общества, и она лишена будетъ возможности воспитывать русское юношество, не станетъ развращать русскихъ дѣтей и не внесетъ болѣе горя въ семью, какъ внесла горе въ благородную, тихую семью, ввѣрившую ей воспитаніе горячо-любимаго сына и не удалившую ея, несмотря на то, что отношенія воспитательницы къ отроку были ей извѣстны, единственно благодаря добротѣ и снисходительности...
   Передавая тебѣ сущность рѣчей обоихъ талантливыхъ прокуроровъ, я, разумѣется, не ручаюсь за точную передачу. Но смыслъ ихъ былъ таковъ, какой я передаю тебѣ,-- по крайней мѣрѣ, такое впечатлѣніе произвели на меня обѣ эти рѣчи.
   Здѣсь, Дженни, прилично будетъ замѣтить, что въ Петербургѣ, однако, прокуроры на судѣ не рыдаютъ, не скрежещутъ зубами и въ порывѣ благороднаго негодованія не обрываютъ пуговицъ на мундирахъ, что дѣлаютъ, какъ я сообщалъ тебѣ въ одномъ изъ писемъ, въ Москвѣ. Мнѣ передавали, впрочемъ, не ручаюсь за вѣрность сообщенія, что почтенные джентльмены обвиненія рѣшили, что слишкомъ бурныя выраженія чувствъ со стороны представителей обвиненія могутъ подать поводъ къ соотвѣтствующимъ-же и со стороны адвокатовъ, и тогда, во-первыхъ, петербургскимъ театрамъ будетъ грозить опасная конкурренція, и, во-вторыхъ, чрезмѣрный наплывъ публики въ зданіе окружного суда можетъ вызвать новые расходы по увеличенію штата судебныхъ приставовъ, не говоря уже о возможности безпорядка и случаевъ смерти при давкѣ, вслѣдствіе чего постановлено: порывы благороднаго негодованія, обязательнаго для обвиненія и необязательнаго, впрочемъ, для защиты, выражать, отнюдь не прибѣгая къ вою, скрежету зубовному, вращанію бѣлковъ, порчи мундировъ или вещей, суду принадлежащихъ, біенію себя въ грудь до обмороковъ, или къ инымъ, тому подобнымъ тѣлодвиженіямъ, которыми щеголяютъ артисты александровскаго театра. Было-бы желательно, чтобы воздѣйствіе на гг. присяжныхъ было производимо, помимо вышеупомянутыхъ пріемовъ, убѣдительностью рѣчей, граціей, соотвѣтствующими жестами и, въ случаѣ крайности, тихимъ плачемъ... Вообще изученіе Россіи могло-бы служить въ данномъ случаѣ большимъ подспорьемъ. Что-же касается до гг. защитниковъ, то имъ порывы благороднаго негодованія возможно выражать только въ томъ случаѣ, если гонораръ превышаетъ сумму 10,000 рублей. Въ остальныхъ случаяхъ имъ предоставляется порывовъ не выражать, при чемъ обязательно: стульевъ не ломать и громко въ судѣ не пѣть; въ случаѣ надобности пропѣть куплетъ или два, пѣть ихъ вполголоса. При цитированіи книгъ священнаго писанія не произносить клятвъ, такъ-какъ подобныя клятвы несовмѣстны съ христіанскимъ ученіемъ, а вообще строго сообразоваться съ обстоятельствами и помнить, что званіе присяжнаго повѣреннаго нисколько не гарантируетъ отъ большихъ непріятностей...
   Когда я прочитывалъ въ газетахъ рѣчи прокуроровъ и восхищался блестящими метафорами этихъ рѣчей, то мнѣ припоминалось выраженіе, поразившее меня недавно своей образностью, въ книгѣ полковника Богдановича, изданной по поводу синопской годовщины. Разсказывая, какъ перевозили черезъ севастопольскую бухту гробъ съ прахомъ доблестнаго русскаго адмирала Нахимова, авторъ замѣчаетъ: "и матросскія слезы капали изъ глазъ и вспѣнили море".
   Какъ въ порывѣ патріотическаго восторга, перо почтеннаго автора вспѣнило нѣсколько здравый смыслъ, сумѣвши слезами вспѣнить море, такъ точно и въ пылу краснорѣчія талантливые представители обвиненія хватили черезъ край. Они разрисовали двухъ лэди, какъ какихъ-то злыхъ демоновъ, внезапно и откуда-то спустившихся на гладкую поверхность общественной и семейной жизни, для того, чтобы взбаламутить эту поверхность и смутить, какъ сирены или русалки, почтенныхъ милордовъ, забывшихъ, ради прелестныхъ глазъ одной изъ нихъ, обязанности и сдѣлавшихся игралищемъ въ рукахъ этой лэди-демона. Другая сирена дѣйствовала на отрока и тоже, по рисовкѣ прокурора, явилась неотразимымъ рокомъ въ семьѣ, какъ-будто не отъ самихъ членовъ семьи зависѣло избавиться отъ этого рока... И эти-то демоны, въ прокурорскомъ пылу, являются исключительнымъ зломъ, вырвавши которое, все пойдетъ какъ по маслу... Я совершенно понимаю, Дженни, что когда почтенные обвинители говорили, то они совершенно опустили изъ виду (иначе они, разумѣется, упомянули-бы), что на мѣсто одной изящной лэди, неосторожно попавшей въ судъ, явятся другія, еще болѣе изящныя лэди-горлицы, которыя снова смутятъ и престарѣлыхъ милордовъ, и недалекаго милліонера, и даже практическаго профессора. To-же можно сказать и относительно гувернантки-француженки, обвинявшейся и, слава-богу, оправданной въ отравленіи юноши.
   Первый изъ этихъ процессовъ кончился неблагопріятно для подсудимой. Изящная лэди, еще недавно проводившая дѣла, какъ объясняла она на судѣ, принимавшая милордовъ и еще вчера возбуждавшая зависть въ той самой публикѣ, которая клеймитъ ее сегодня, обвинена въ поддѣлкѣ векселей и присуждена къ тяжкому наказанію.
   Говоря по правдѣ, ничего особенно-поразительнаго, по крайней мѣрѣ, даже для иностранца, нѣсколько знакомаго съ русской жизнью, не раскрылъ этотъ процессъ, и тѣмъ страннѣе казались мнѣ наивныя привѣтствія печати по поводу приговора. Изящная русская лэди просто хотѣла жить и такъ-какъ не имѣла ни родового, ни благопріобрѣтеннаго состоянія, то воспользовалась своей красивой наружностью, ловкостью, знаніемъ людей и... и дѣлала, Дженни, то, что дѣлаетъ множество русскихъ лэди и джентльменовъ. И еслибы легкомысліе не увлекло ее до поддѣлки векселей, то она до сихъ поръ пользовалась-бы уваженіемъ общества и продолжала-бы принимать въ своемъ салонѣ милордовъ. Если ей платили деньги за проведеніе дѣлъ, если ей обѣщали куши за хлопоты по проведенію уставовъ, то, значитъ, иначе нельзя было проводить дѣлъ и уставовъ. Здѣсь, Дженни, какъ я тебѣ писалъ не разъ, знакомство значитъ слишкомъ много, и, слѣдовательно, неглупая и красивая лэди, умѣющая говорить съ вліятельными милордами, всегда можетъ разсчитывать на успѣхъ въ званіи адвоката, хотя и безъ адвокатскаго значка... Все это до того понятно, что остается удивляться, съ чего многія русскія газеты вдругъ такъ обрадовались?
   Второй процессъ окончился оправданіемъ подсудимой. И, въ самомъ дѣлѣ, несмотря на искусное сооруженіе обвинительнаго акта, онъ рухнулъ подъ тяжестью свидѣтельскихъ показаній, и старательно собранныя въ немъ улики, на основаніи которыхъ подсудимую обвиняли въ тяжкомъ преступленіи -- въ отравленіи юноши, на судѣ не подтвердились. Правда, родители и близкіе родственники покойнаго сильно настаивали на своемъ предположеніи, но кто-же не знаетъ, какъ часто мы готовы искать виновника постигшаго насъ горя совсѣмъ не тамъ, гдѣ слѣдуетъ. Три дня длился этотъ процессъ, и три дня въ залѣ суда постепенно развертывалась картина домашняго воспитанія и семейной обстановки, при которыхъ выростаютъ русскія дѣти такъ-называемаго порядочнаго общества. Даже того, что въ теченіи этихъ трехъ дней говорилось на судѣ (были еще подробности, о которыхъ говорилось при закрытыхъ дверяхъ!), было слишкомъ много, чтобы оборотная медаль "семейныхъ основъ" предстала во всей своей поражающей наготѣ. Ты вообрази себѣ только, что безвременно погибшій юноша, повидимому, съ хорошими задатками, слишкомъ рано узналъ то, чего узнавать въ его молодые годы не слѣдовало. Еще мальчикъ, онъ уже былъ въ какихъ-то странныхъ, неестественныхъ отношеніяхъ съ гувернанткой и вмѣстѣ съ такими же подростками-товарищами принималъ участіе въ оргіяхъ, на которыхъ присутствовала и гувернантка. Тамъ пѣлись скабрезныя пѣсенки, тамъ подростки цѣловались съ наставницей, которую фамильярно называли уменьшительнымъ именемъ... Объ этихъ странныхъ отношеніяхъ покойнаго къ пожилой женщинѣ знали въ семействѣ, но, какъ говорилъ отецъ, онъ полагалъ, что все это пройдетъ само собою. Что же касается до матери, то она, какъ показывали свидѣтели, очень часто отсутствовала изъ дома и проводила вечера въ клубахъ за картами...
   Такова обстановка, среди которой выросталъ мальчикъ. И вотъ, Дженни, что могъ написать бѣдный дворянскій подростокъ въ своемъ дневникѣ:
   "Я разочарованъ. Смѣшно, говорятъ, разочарованіе въ мои годы. Чѣмъ больше живешь, тѣтъ больше узнаешь, чѣмъ больше узнаешь, тѣмъ больше видишь, что многія мысли не осуществимы, что нѣтъ никогда и ни въ чемъ порядка.
   "Долженъ ли я упрекнуть себя въ чемъ-либо? Много бы я отвѣтилъ на этотъ вопросъ, еслибы не боялся, что тетрадь попадется въ руки отцу или кому нибудь, и онъ узнаетъ преждевременно тайны моей жизни съ 14-ти лѣтъ. Много перемѣнъ, много разочарованій, многія дурныя качества появились во мнѣ. Кровь моя съ этого возраста приведена въ движеніе, движеніе крови повело меня ко многимъ такимъ поступкамъ, что при воспоминаніи ихъ холодный потъ выступаетъ у меня на лбу. Я понялъ свою доброту, доведенную до глупости. Мое сердце, не выдерживавшее прежде малѣйшихъ страданій ближнихъ, повидимому, окаменѣло, и хотя я иногда страдаю, очень и очень сильно, но не легко замѣтить это. Изъ природнаго флегматизма развилось искусственное хладнокровіе. Сила воли выработалась изъ упрямства, спасшаго меня, когда я стоялъ на краю погибели; я сталъ атеистомъ, наполовину либералъ. Дорого-бы я далъ за обращеніе меня вновь въ христіанство, но это уже поздно и невозможно. Много такихъ взглядовъ получилъ я, что и врагу своему не желаю додуматься до этого; таковъ, напр., взглядъ на отношенія къ родителямъ и женщинамъ. Насколько возможно, стараюсь не имѣть кумировъ, но кумиръ нашелся. Мой кумиръ -- я самъ, себя я люблю, объ себѣ пекусь такъ, какъ дай Богъ всякой матери заниматься своими дѣтьми.
   "Меня кормятъ, одѣваютъ и проч., но все это мнѣ въ тягость. Мнѣ хочется, какъ можно скорѣе, проживать мои средства, а не отца. Работы, работы! Конечно, отецъ мнѣ позволитъ, чтобы я вносилъ свою лепту на нашу семейную жизнь. "Тебя не попрекаютъ", сказалъ онъ мнѣ однажды. Правда, я буду жить, я буду работать, и, авось, эта работа поможетъ мнѣ отплатить родителямъ добромъ за ихъ заботы обо мнѣ въ молодости и сдѣлаться полезнымъ гражданиномъ. Но еще долго остается тереть лямку: два съ половиною года въ гимназіи, а потомъ пять лѣтъ въ академіи, а мнѣ осталось жить только лѣтъ десять.
   "Свѣтло-ли мое будущее? Недовольный существующимъ порядкомъ вещей, недовольный типами человѣчества, я наврядъ-ли найду человѣка, подходящаго подъ мой взглядъ, и придется проводить жизнь одному. А тяжела жизнь въ одиночествѣ; тяжело, когда тебя не понимаютъ, не цѣнятъ. Вся надежда на медицину и музыку. Съ помощью ихъ я могу прославиться. Но на это надо и геніальность, и шарлатанство, и долгую жизнь съ крѣпкимъ здоровьемъ. Не имѣя никакихъ средствъ, кромѣ пары рукъ и головы, мнѣ придется въ трудахъ пробивать дорогу и дѣлать свою карьеру. Авось, однако, мнѣ въ этомъ помогутъ самолюбіе и настойчивость. Во всякомъ случаѣ, не скоро доживу до того времени, когда моя слава будетъ гремѣть".
   Не забудь, Дженни, что эти строки пишетъ не разочарованный англійскій лордъ, пускающій себѣ въ клубѣ пулю въ лобъ отъ пресыщенія жизнью, а отрокъ, гимназистъ 15 лѣтъ, и ты тогда невольно почувствуешь какой-то страхъ передъ этими строками. Конечно, въ нихъ много и рисовки, свойственной отрокамъ, но все-таки остается слишкомъ много такого, надъ чѣмъ невольно задумаешься...
   Какія воспоминанія вызывали холодный потъ на лбу покойнаго? Какіе взгляды получилъ онъ на отношенія къ родителямъ и женщинамъ, какіе не желалъ-бы и врагу?.. Все это, разумѣется, осталось неразъясненнымъ... Какимъ образомъ мальчикъ создалъ себѣ кумиръ изъ самого себя и въ 15 лѣтъ уже недоволенъ типами человѣчества? Объ этомъ можно только догадываться, вотъ и все...
   Странныя явленія, Дженни, выростаютъ на русской почвѣ, очень странныя, заставляющія глубоко задуматься надъ общественной и семейной жизнью русскаго культурнаго общества... Какіе чудовищные эгоисты могутъ выростать при такомъ положеніи вещей?
   А между тѣмъ, русскіе удивительно любятъ говорить о святости семейныхъ основъ, и въ то-же время эти "основы" именно шатаются тамъ, гдѣ о нихъ болѣе всего говорятъ, и тѣ-же самые матери и отцы, которые боятся, если дѣти ихъ создаютъ себѣ кумиръ изъ самоотверженія и гибнутъ съ беззавѣтностью юности, не содрогнутся отъ ужаса при видѣ ужасающей пустоты и эгоизма своихъ кровныхъ...
   Какими гражданами будутъ такіе подростки, объ этомъ нетрудно догадаться.
   -- Ахъ, какъ это ужасно... Кто-бы могъ подумать, что могутъ существовать такія гувернантки, милордъ! говорила мнѣ на-дняхъ одна весьма пикантная лэди.
   И вездѣ раздаются такія-же обвиненія. По словамъ всѣхъ этихъ милыхъ и цѣломудренныхъ лэди, во всемъ виноваты гувернантки. Такъ трудно найти хорошую наставницу, которая-бы не испортила дѣтей! не будь между ними такихъ ужасныхъ женщинъ, какими неиспорченными выростали-бы ихъ милыя крошки! Но какъ узнать человѣка!.. Намъ нужно выучить нашихъ дѣтей болтать на иностранныхъ языкахъ и приличнымъ манерамъ... не брать-же, въ самомъ дѣлѣ, русскихъ нигилистокъ? Тогда еще хуже будетъ...
   Такія мнѣнія мнѣ приходится слышать, Дженни, довольно часто.
   Пикантная лэди не разъ говорила мнѣ о трудностяхъ своего положенія. Она имѣетъ трехъ дѣтей и у нея молодая француженка. Лэди тридцать пять лѣтъ, а мужу ея пятьдесятъ. Они богаты, домъ у нихъ содержится хорошо. Она много выѣзжаетъ, и ей нѣкогда присмотрѣть за дѣтьми. Мужъ утро занятъ и видитъ семью только за обѣдомъ, и то не каждый день. Онъ прекрасный мужъ и сквозь пальцы смотритъ на странныя отношенія, которыя, повидимому, установились между его женой и его племянникомъ, прелестнымъ мальчикомъ семнадцати лѣтъ, съ едва пробивающимся пушкомъ на губахъ. Тетка его любитъ, какъ сына, и не отпускаетъ его отъ себя. Они часто вдвоемъ катаются, и я не разъ замѣчалъ взгляды, бросаемые на тетку племянникомъ, слишкомъ нѣжные и страстные для выраженія родственной любви. Всѣ считаютъ этого подростка за любовника этой лэди... Въ свою очередь, и жена не дѣлаетъ сценъ мужу, зная, что у него двѣ любовницы.
   Однажды, Дженни, я пріѣхалъ въ этотъ домъ какъ-то вечеромъ. Мужа, по обыкновенію, дома не было. Я хотѣлъ было пройти въ маленькую гостиную, но маленькій мальчуганъ, одиноко сидѣвшій задумчиво въ залѣ, остановилъ меня своей рученкой за сюртукъ и сказалъ:
   -- Не ходите туда, лордъ Розберри... Туда нельзя. И мы туда не ходимъ.
   -- Отчего?
   -- Такъ!.. Подождите... поговоримъ лучше со мной! Мама скоро выйдетъ! какъ-то грустно прошепталъ странный мальчикъ, глядя на меня своими большими черными задумчивыми глазами.
   Я усадилъ его себѣ на колѣни. Мнѣ почему-то стало безконечно жаль этого мальчика, котораго я засталъ одинокимъ въ большой полутемной залѣ. Онъ мнѣ разсказалъ, что ему съ сестрами скучно, и что онъ любитъ сидѣть одинъ. Маму безпокоить онъ не хочетъ.
   Прошло минутъ съ пять. Мальчикъ съ тревогой на лицѣ прислушивался, не заскрипитъ ли дверь, и не выйдетъ ли мама. Онъ, видимо, страдалъ, хотя и старался, какъ большой джентльменъ, занять меня. Наконецъ, онъ быстро соскочилъ съ моихъ колѣнъ, подбѣжалъ къ двери и какимъ-то страннымъ голосомъ закричалъ:
   -- Мама, выходи-же!.. Лордъ Розберри давно ждетъ тебя.
   Въ ту-же минуту вышла лэди, а за нею и неизбѣжный ея племянникъ. Она пожурила сына, зачѣмъ онъ не сказалъ тотчасъ же обо мнѣ, и послала его въ дѣтскую. Я никогда не забуду, какой сердитый взглядъ бросилъ уходя мальчикъ на своего двоюроднаго брата.
   Изящная лэди извинилась передо мной за своего "маленькаго неуча", сказала, что они читали интересную книгу, и видимо старалась поскорѣй сбыть меня съ рукъ.
   Какъ ты думаешь, Дженни, при чемъ тутъ гувернантки?
   На дняхъ мнѣ достались въ руки записки одного нашего соотечественника, наѣздника изъ цирка. Когда-нибудь я сообщу тебѣ кое-что изъ этихъ любопытныхъ воспоминаній, а пока замѣчу, что мистеръ Смитъ, авторъ этихъ записокъ, красивый, здоровый англичанинъ, прожилъ въ Россіи пять лѣтъ, составилъ себѣ состояніе, бросилъ циркъ и собирался было вернуться въ Англію, но внезапно умеръ и завѣщалъ мнѣ свои записки, въ которыхъ онъ описывалъ сбои похожденія въ Россіи, преимущественно любовныя. Въ этихъ запискахъ покойный Смитъ такъ откровенно разсказываетъ о русскихъ лэди, что даже мужчинѣ бываетъ по временамъ совѣстно читать. Особенно хороши у него сорокалѣтнія лэди, разыгрывающія святошъ и усердно проповѣдующія добродѣтель своимъ взрослымъ дѣтямъ, и въ то-же время выказывающія такую изобрѣтательность разврата, судя по подлиннымъ письмамъ къ красавцу Смиту, которая сдѣлала бы честь даже знаменитымъ развратницамъ древняго міра.
   А все-таки всѣ здѣсь говорятъ, что виноваты гувернантки.

Твой Джонни.

  

Письмо двадцать седьмое.

Дорогая Дженни!

   Если одни процессы любопытны своими подробностями, то другіе довольно характерно рисуютъ любовь русскихъ къ приличіямъ, доходящую иногда до того, что въ заботахъ о приличіяхъ являются, какъ это ни странно, неприличія, которыя и разсматриваются потомъ въ судахъ.
   Когда я бесѣдовалъ по поводу этого со многими русскими, то многіе изъ нихъ, по обыкновенію, весело смѣялись и говорили, что въ ихъ странѣ за приличіями смотрятъ строго, но такъ-какъ иногда испытываютъ скуку при видѣ постояннаго порядка въ этой патріархальной странѣ, то, частью въ видахъ развлеченія, частью вслѣдствіе усердія, а иногда и просто вслѣдствіе добродушной веселости послѣ выпитаго вина, позволяютъ себѣ маленькія экскурсіи въ область порядка и производятъ смятеніе, а затѣмъ и безпорядокъ...
   Такимъ образомъ, сѣренькая, однообразная жизнь нѣсколько разнообразится... Вслѣдъ за безпорядкомъ является разборъ дѣла, и если таковой доходитъ до суда (въ этомъ отношеніи русскіе не особенно любятъ судъ, и по большей части, подобныя дѣла они кончаютъ какъ-то безъ суда, по добровольному соглашенію), то процессы являются любопытной иллюстраціей здѣшнихъ нравовъ...
   Просматривая русскія газеты, я всегда поражался, Дженни, обиліемъ корреспонденцій, посвященныхъ сообщеніямъ о такъ-называемыхъ здѣсь случаяхъ "самоуправленія" (вышибить нѣсколько зубовъ, переломать ребра и т. д.). Само собою разумѣется, въ такихъ проступкахъ бываютъ повинны только самые незначительные дѣятели. О "самоуправленіи" со стороны какого-либо знатнаго лорда я ни разу не читалъ ни въ одной русской газетѣ, изъ чего и заключаю, что русскіе лорды въ этомъ отношеніи нисколько не похожи на прочихъ обыкновенныхъ сэровъ и мистеровъ. Очень рѣдко я встрѣчалъ, чтобы корреспонденціи утѣшали русскихъ читателей извѣстіемъ о торжествѣ добродѣтели, т. е. о торжествѣ разбитой скулы или вышибленнаго зуба. Чаще всего оказывается, по крайней мѣрѣ изъ обстоятельныхъ разъясненій въ "Дневникѣ приключеній", что зубъ выпалъ вслѣдствіе гнилости и по собственной неосторожности, а скула нѣсколько повреждена самимъ же владѣльцемъ ея изъ желанія во что бы то ни стало, несмотря на бдительность начальства, нарушить порядокъ и благообразіе въ своей собственной физіономіи.
   Здѣсь кстати замѣчу тебѣ, Дженни, что, когда русскіе пишутъ о скулѣ, что она "нѣсколько повреждена",-- это почти всегда означаетъ, что она свернута на сторону. Избѣгая тривіальнаго слога и не желая шокировать читателей, спеціальные литераторы "Дневника Приключеній" и "Губернскихъ Вѣдомостей", въ подобныхъ обстоятельствахъ, выражаются съ изысканностью свѣтской лэди, граціей благовоспитаннаго полисмена и обстоятельностью дѣлового человѣка.
   Въ нѣкоторыхъ случаяхъ, въ подтвержденіе означенныхъ статей, прилагаются и медицинскія удостовѣренія, въ которыхъ самымъ научнымъ образомъ, однако въ популярной формѣ, излагаются обстоятельства самопроизвольнаго выпаденія зубовъ и преднамѣренной порчи собственными руками скулы, при чемъ прилагаются и чертежи.
   Независимо отъ этого -- такъ, Дженни, велика у русскихъ любовь къ возстановленію истины!-- кто-нибудь изъ почтенныхъ ученыхъ людей подтверждаетъ краткимъ историческимъ изслѣдованіемъ, опять-таки въ популярной формѣ, о склонности русскихъ,-- склонности, проявленіе которой замѣчено было еще со временъ основанія русскаго государства,-- къ самоисправленію, при чемъ подобное похвальное качество подтверждается многими историческими примѣрами и ссылкой на сказаніе знаменитаго русскаго писателя о томъ, какъ одна весьма почтенная слесарша высѣкла себя собственными руками.
   Признаюсь тебѣ, Дженни, несмотря на то, что мнѣ не разъ приходилось читать подобныя историческія разъясненія, и; притомъ сдѣланныя авторитетными и почтенными людьми, я все-таки предполагалъ въ нихъ нѣкоторое преувеличеніе, вызванное, казалось мнѣ, національнымъ тщеславіемъ выставить качества своего народа съ самой лучшей стороны. Нопослѣ разсказовъ о подобныхъ же фактахъ очевидца, одного весьма почтеннаго и заслуживающаго полной вѣры русскаго исправника, съ которымъ я провелъ нѣсколько пріятныхъ часовъ на пути изъ Харькова въ Петербургъ, я вполнѣ увѣрился, что авторитетные люди науки въ своихъ историческихъ разъясненіяхъ ничего не преувеличиваютъ.
   Такъ, вышеназванный джентльменъ разсказывалъ мнѣ,-- при чемъ не клялся и не божился, какъ-то дѣлаютъ нѣкоторые русскіе разскащики, собираясь отчаянно врать,-- что во время своей службы (а служилъ онъ двадцать лѣтъ и только на дняхъ оставилъ службу по старости лѣтъ) ему не разъ доводилось наблюдать, какъ русскіе поселяне сами себя наказывали преисправнѣйшимъ образомъ.
   -- Особенно, милордъ, проявляютъ они эту склонность во время сбора недоимокъ. Чувствуетъ онъ, что виноватъ, денегъ не приготовилъ, ну,-- и наказываетъ себя.
   -- Какъ же они производятъ эту операцію, сэръ? спросилъ я, заинтересованный такимъ многообѣщающимъ вступленіемъ.
   -- А очень просто. Пойдетъ онъ, милордъ, въ лѣсъ, нарѣжетъ свѣжей лозы, вернется въ деревню, придетъ во дворъ волостного правленія, какъ слѣдуетъ, сниметъ съ себя все то, что стѣсняетъ свободу дѣйствій, и начнетъ полосовать себя... начнетъ... Иной разъ, случится, видишь это и останавливаешь его, а онъ въ отвѣтъ: "никакъ, говоритъ, не могу. Самъ вижу, что виноватъ!" И продолжаетъ. Иногда, милордъ, до того онъ себя исправляетъ, что его безъ чувствъ снесутъ домой. Русскіе, милордъ, такой народъ... такой!...
   И почтенный старикъ даже прослезился отъ умиленія, вспоминая подобные факты.
   -- Вотъ у васъ, милордъ, слышалъ я, самопомощь какая-то есть. Такъ-ли?
   -- Есть...
   -- А у насъ самоисправленіе... Да, милордъ, еслибы вы поѣздили по деревнямъ, то увидали-бы, какой это чудесный народъ!
   -- Скажите, пожалуйста, сэръ, такія качества вы замѣчали только въ поселянахъ? спросилъ я.
   -- О, нѣтъ, милордъ, всѣ мы, если виноваты -- а кто изъ насъ не виноватъ?-- то готовы, не дожидаясь суда, судить себя, какъ мы называемъ, по совѣсти, безъ огласки. Да вотъ еще въ прошломъ году... нѣсколько моихъ пріятелей, еще между ними два моихъ молодые племянника были, такъ отлично себя отдубасили, что о-сю-пору сѣсть не могутъ.
   -- За что-же это они себя наказали?..
   -- А за то, что прытки очень... Такъ, болѣе для того, чтобы впредь быть благоразумнѣе...
   Почтенный собесѣдникъ не остановился на послѣднемъ разсказѣ, а передалъ мнѣ еще нѣсколько подобныхъ-же фактовъ, которыхъ онъ былъ очевидцемъ, при чемъ разсказывалъ съ такими обстоятельными подробностями, что я долго еще послѣ разлуки съ этимъ джентльменомъ (онъ простился со мною подъ Курскомъ, гдѣ у него имѣніе) сидѣлъ, какъ очарованный, подъ впечатлѣніемъ разсказовъ очевидца о столь удивительныхъ проявленіяхъ русскаго самоисправленія.
   Одно только, къ сожалѣнію, осталось для меня невполнѣ выясненнымъ, а именно слѣдующее: обнаруживаютъ-ли эту похвальную склонность джентльмены въ чинѣ статскаго совѣтника и выше, или нѣтъ, такъ-какъ на вопросы мои по этому поводу почтенный собесѣдникъ далъ мнѣ отвѣтъ уклончивый, заявивъ, что титулярныхъ совѣтниковъ, наказывавшихъ себя въ моменты раскаянія, онъ знавалъ, но относительно другихъ вѣрнаго сообщить не можетъ, хотя полагаетъ, что, въ случаѣ чего, и они, какъ слѣдуетъ благороднымъ людямъ, вѣроятно, не прочь...
   -- Вотъ дѣдушка мнѣ разсказывалъ, что при немъ даже и генералы сами себя наказывали, ну, а я этого не видалъ... врать не буду...
   Такъ я и остался подъ сомнѣніемъ.
   Казалось-бы, что подобная склонность русскихъ должна бы отзываться на ихъ характерѣ, дѣлая его сосредоточеннымъ и мрачнымъ; однако, этого нѣтъ. Напротивъ, въ большинствѣ случаевъ, преобладающія черты русскаго характера: доброта, незлопамятство, крайне-симпатичное легкомысліе и какая-то необыкновенная удаль, особенно проявляющаяся по отношенію къ общественной собственности, или, если русскіе начнутъ кутить и, что-называется, разойдутся, то по отношенію къ чужимъ физіономіямъ и посудѣ. Въ веселомъ состояніи они, рѣшительно, обнаруживаютъ чисто-славянскую тароватость и тратятъ свои бумажныя деньги съ такою-же легкостью, съ какою ихъ выпускаетъ въ обращеніе государственный банкъ. Они точно хотятъ выказать презрѣніе къ бумажкамъ, имѣя въ виду, вѣроятно, относительно-недорогую стоимость ихъ фабрикаціи. У меня на столѣ лежитъ русская газета, изъ которой я перевожу тебѣ, Дженни, слѣдующій любопытный фактъ, случившійся на дняхъ въ Москвѣ, въ одномъ изъ загородныхъ ресторановъ.
   "Часа въ два ночи пріѣзжаетъ въ ресторанъ компанія изъ трехъ господъ, далеко перевалившихъ за половину человѣческой жизни, они люди весьма почтенные, члены одного изъ замкнутыхъ кастовыхъ клубовъ, и пріѣхали совершенно трезвые, прямо изъ своего клуба.
   -- Позвать сюда хозяина! крикнулъ одинъ изъ нихъ, г. К--въ.
   -- Хозяинъ уже спитъ, былъ ему отвѣтъ.
   -- Разбудить, чортъ возьми! зарычалъ г. К--въ, ударяя кулакомъ по столу.
   Дѣлать нечего: пришлось будить хозяина, и тотъ вскорѣ явился къ посѣтителямъ.
   -- Распорядитесь, чтобы сейчасъ были: хоръ цыганъ, хоръ русскихъ пѣвицъ, оркестръ музыки и 500 бутылокъ шампанскаго, проговорилъ съ апломбомъ и совершенно хладнокровно г. К--въ.
   Съ небольшимъ черезъ часъ все требуемое было на лицо, и началась попойка; гости-же, посидѣвъ немного, спросили счетъ. Счетъ простирался всего только до 7,800 рублей. Г. К--въ хладнокровно уплатилъ деньги, и компанія уѣхала, выпивъ бутылки 2 или 8 шампанскаго".
   Какъ видишь, милые сѣверные "медвѣди", когда разойдутся, то непремѣнно обнаружатъ такую грандіозную расточительность, при видѣ которой каждый прусскій поданный могъ-бы просто-напросто сойти съума. Въ самомъ дѣлѣ, ты только вообрази себѣ, Дженни: хоръ цыганъ, хоръ русскихъ пѣвицъ, оркестръ музыки, 500 бутылокъ шампанскаго и 7,800 рублей (или золотомъ около 4,000) въ одинъ вечеръ!
   Время при этомъ русскими не принимается въ расчетъ. Тогда, какъ у насъ въ извѣстные часы ты ни за какія деньги не найдешь куска ростбифа, здѣсь ты можешь, если только у тебя есть свободныя русскія бумажки, въ какой угодно часъ ночи, вѣрнѣе ранняго утра, устроить празднество собрать нѣсколько хоровъ музыкантовъ, пѣвцовъ и пѣвицъ и вдобавокъ пригласить полисменовъ (все равно, они по обязанности службы обязаны по ночамъ, какъ здѣсь говорятъ "спать съ закрытыми глазами") для наблюденія, чтобы никто изъ постороннихъ въ мѣсто, гдѣ веселятся русскіе джентльмены, не входилъ...
   По счастію, русскіе на такихъ фестиваляхъ только веселятся, выражая радость свою криками "ура" и пѣніемъ весьма распространенной здѣсь пѣсенки "Я хочу вамъ разсказать", но что-бы было -- нерѣдко приходило мнѣ на мысль -- еслибы, вмѣсто того, чтобы пѣть вышеназванную пѣсню, русскіе стали-бы собираться для обсужденія коварства политики ненавистнаго имъ Дизи, при чемъ, въ качествѣ часовыхъ, стояли-бы тѣ самые джентльмены, на обязанности которыхъ лежитъ охраненіе репутаціи нашего Дизи, какъ министра дружественной державы. Какую бы физіономію состроили тогда названные джентльмены, ты не можешь себѣ, Дженни, представить, не видавши никогда ихъ, но я очень живо представляю себѣ!..
   Повторяю, по счастію, ничего подобнаго случиться не можетъ, а потому-то при такихъ развлеченіяхъ не только никогда не нарушается порядокъ и общественная тишина, а, напротивъ, по свидѣтельству опытныхъ лицъ, порядокъ упрочивается, такъ-какъ проявленіе веселія, свидѣтельствуя о довольствѣ, дѣйствуетъ благотворно на общество...
   Вѣроятно, именно въ виду такого воздѣйствія, русскіе джентльмены такъ часто пропагандируютъ веселіе и устраиваютъ ночные фестивали (жены на слѣдующее утро дѣлаютъ видъ, что вѣрятъ разсказамъ объ интересной партіи въ винтъ), причемъ допускаютъ любоваться и зрителей. Благотворная цѣль очевидна. Какъ Гарунъ-аль-Рашидъ любилъ инкогнито ходить по улицамъ ночной порой, такъ и русскіе, зная, что, при бдительности надзора, инкогнито нынче сохранить трудно, открыто ѣздятъ ночью по улицамъ и въ загородныхъ мѣстахъ также открыто веселятся, поощряя примѣромъ къ тому-же и другихъ.
   Свобода увеселеній, нестѣсняемая ни временемъ, ни мѣстомъ, разумѣется, очень цѣнится русскими джентльменами, которые, повидимому, готовы были-бы скорѣе оставить молодое болгарское княжество безъ конституціи, чѣмъ поступиться правомъ во всякую минуту, когда снизойдетъ вдохновеніе, ѣхать въ "Ташкентъ" или "Ливадію" и предаваться тамъ наслажденіямъ радости отъ чистаго сердца...
   Вѣроятно, отъ этого-то многіе русскіе не любятъ Европы и находятъ, что она гніетъ.
   -- Нечего сказать, милордъ, хороша въ Европѣ хваленая свобода, когда въ первомъ часу я не могу нигдѣ ни поужинать, ни выпить! И вы еще хвастаетесь свободою личности!
   Такъ говорили мнѣ не очень давно русскіе джентльмены, съ которыми я предпринялъ однажды увеселительную поѣздку за городъ на троечныхъ саняхъ въ пятомъ часу утра. Я принужденъ былъ сознаться, что въ этомъ отношеніи Россія значительно опередила Европу.
   -- Еще-бы! И, главное, свобода-то личности у насъ, какъ вы видите, ничѣмъ не стѣснена. Хочу ночь спать -- сплю. Не хочу -- могу ѣхать и веселиться. Хочу на слѣдующій день итти на службу -- иду. Не хочу -- не хожу. И за это никто меня не смѣетъ посадить въ сумасшедшій домъ. Это-ли еще не свобода личности? Какого еще, съ позволенія сказать, дьявола нужно?
   Джентльмены выражались нѣсколько сильнѣй, Дженни, но я смягчаю ихъ выраженія изъ уваженія къ твоему полу. Разъ навсегда знай, что въ дѣлѣ ругательствъ русскіе дозволяютъ себѣ самую широкую свободу выраженій. Этою свободой одинаково пользуются всѣ сословія, и случается иногда, что даже ученые люди и литераторы въ виртуозности по этой части значительно превосходятъ извощиковъ и матросовъ.
   Игривость, обнаруживаемая русскими, какъ ты видѣла, Дженни, во время отдыха, не оставляетъ ихъ и въ общественныхъ дѣлахъ, и примѣры этому ты могла-бы видѣть здѣсь на каждомъ шагу. Достаточно было-бы тебѣ сходить хоть одинъ разъ на засѣданіе славянскаго благотворительнаго общества, еслибы тебя пустили туда по знакомству (безъ знакомства туда не пускаютъ, и въ дни засѣданій репортеры бродятъ около зданія, гдѣ собираются члены славянскаго общества), чтобы убѣдиться, что и въ самыхъ серьезныхъ дѣлахъ, особенно при представленіи денежныхъ отчетовъ, русскіе обнаруживаютъ замѣчательно-игривыя наклонности. Такъ, недавно еще комитетъ названнаго общества въ полномъ своемъ составѣ, имѣя во главѣ заслуженнаго профессора исторіи, вмѣсто представленія отчетовъ и объясненій на запросы ревизіонной комиссіи, вдругъ сталъ пѣть славянскую пѣсенку: "Сава, Драва и Морава" {Почтенный знатный иностранецъ, сообщая въ существѣ вѣрное свѣдѣніе относительно игриваго настроенія славянскаго благотворительнаго общества и игриваго отношенія къ ревизіонной комиссіи, тѣмъ не менѣе ошибается, сообщая, что комитетъ пѣлъ "Саву, Драву и Мораву". Что онъ велъ себя неприлично, въ этомъ сомнѣнія нѣтъ, но что онъ пѣсенъ не пѣлъ, это тоже вѣрно. Прим. переводчика.} (а одинъ членъ въ то-же время цитировалъ тексты изъ священнаго писанія), чѣмъ возбудилъ рукоплесканія большинства и серьезныя угрозы противъ тѣхъ немногихъ недовольныхъ, которые находили, что прежде, чѣмъ пѣть "Саву, Драву и Мораву", надо было-бы дать объясненіе на замѣчанія ревизіонной комиссіи. Но на такое требованіе отвѣтомъ былъ хохотъ и веселое контрольное представленіе нѣкоего мистера Бриліанта, одного изъ самыхъ завзятыхъ славянофиловъ, въ чемъ ты можешь убѣдиться уже по одной фамиліи.
   Я, вѣроятно, еще вернусь къ этому удивительному обществу, въ которомъ такъ игриво относятся къ самымъ элементарнымъ правиламъ коллегіальныхъ учрежденій и такъ яростно нападаютъ на всякаго, кто проситъ разъясненій, а пока сообщу тебѣ, Дженни, что и въ другихъ учрежденіяхъ игривость составляетъ характерное явленіе.
   Еще на дняхъ газеты разсказывали о кукишѣ, которымъ угостилъ недавно въ Черниговѣ нѣкто мистеръ Сорокинъ во время выборовъ въ гласные городской думы. По словамъ корреспондента газеты "Русской Правды", "сначала дѣло шло довольно мирно: но какъ только очередь дошла до баллотировки трехъ гласныхъ, почему-то ненравящихся нѣкоторымъ изъ избирателей, то оказалось, что не достаетъ одного шара, очевидно, кѣмъ-то умышленно неположеннаго. Тогда нѣкоторые изъ избирателей взяли на себя роль соглядатаевъ и стали слѣдить за тѣмъ, какъ кто кладетъ шаръ, и не удерживаетъ-ли кто-нибудь шара въ рукавѣ сюртука или инымъ какимъ-либо способомъ. Старанія ихъ увѣнчались успѣхомъ; похитителя поймали на мѣстѣ преступленія; имъ оказался мѣстный купецъ Сорокинъ. Объ этомъ происшествіи занесено было въ протоколъ; для предупрежденія же подобныхъ случаевъ на будущее время, товарищъ городского головы принялъ на себя тяжелую обязанность наблюдать за правильностью баллотировки и въ этою цѣлью всталъ у самаго избирательнаго ящика. Но эта мѣра вызвала со стороны того-же Сорокина выходку, невозможную не только въ общественномъ собраніи, но даже и въ сколько-нибудь уважающемъ себя кружкѣ частныхъ лицъ. Когда дошла очередь до этого избирателя, то онъ, принявъ шаръ и положивъ его въ ящикъ, тутъ-же повернулся къ товарищу городского головы и всенародно показалъ ему кукишъ..."
   Корреспондентъ не сообщаетъ, развеселилъ-ли этотъ кукишъ почтенное собраніе городскихъ представителей. Если судить по той веселости, которую обнаруживаетъ здѣшняя городская дума во всѣхъ вопросахъ, которые касаются денежныхъ выдачъ вообще и выдачъ генералу Струве (строителю моста) въ особенности, надо полагать, что достопочтенные черниговцы весело встрѣтили шутку своего товарища...
   Изъ вышесказаннаго, надѣюсь, ты убѣдилась, насколько правы русскіе, когда совершенно справедливо гордятся свободою личности въ своемъ отечествѣ. Но мало того, что личность человѣка здѣсь неприкосновенна, даже собачья личность, если можно такъ выразиться, гарантирована несравненно болѣе, чѣмъ гдѣ-бы то ни было въ Европѣ. Собаки, особенно собаки, принадлежащія къ культурному собачьему классу, здѣсь считаются такъ-же, какъ и въ Египтѣ, священными животными, и горе тому несчастному, который осмѣлится покуситься на собачью свободу. Изъ многочисленныхъ примѣровъ строгихъ наказаній за нарушеніе таковой свободы, разсѣянныхъ по русскимъ газетамъ, приведу тебѣ, со словъ "Русскихъ Вѣдомостей", недавній случай, имѣвшій мѣсто въ маленькомъ городкѣ Рузѣ. По словамъ названной газеты, "одинъ изъ гончихъ псовъ, принадлежащихъ мировому судьѣ Васильеву, похитилъ у бѣднаго крестьянина сельца Щербинокъ четырехъ курицъ и одного пѣтуха. Владѣлецъ куръ (какъ видно, Дженни, совсѣмъ жестокосердый джентльменъ) вздумалъ наказать хищнаго пса и нанесъ ему сильный ударъ палкою, отчего песъ заболѣлъ. Хозяинъ пса (мировой судья и, слѣдовательно, джентльменъ, знающій, Дженни, законы возмездія) подалъ жалобу на мужика мировому судьѣ 1-го участка города Рузы. Разсмотрѣвъ это дѣло, судья приговорилъ виновнаго къ денежному взысканію въ тридцать рублей и къ аресту на три недѣли".
   Наказаніе, какъ видишь, самое слабое, особенно, если принять въ соображеніе, что песъ былъ гончій песъ. Русскому поселянину тридцать рублей заплатить ничего не стоитъ (такъ, по крайней мѣрѣ, слѣдуетъ полагать, судя по статьямъ здѣшнихъ экономистовъ), а просидѣть три недѣли на казенномъ содержаніи -- это, пожалуй, даже нельзя считать и за наказаніе.
   Такъ, Дженни, гарантирована здѣсь "собачья личность". Однако, письмо вышло очень длинное, а о процессахъ я еще ничего тебѣ не написалъ.

Твой Джонни.

  

Письмо двадцать восьмое.

Дорогая Дженни!

   Дѣло, которое недавно разбиралось въ одесскомъ окружномъ судѣ, происходило лѣтомъ нынѣшняго года, и въ свое время телеграммы сообщали о немъ подъ названіемъ "безпорядковъ" среди рабочихъ на бойнѣ. Но судебный отчетъ, напечатанный теперь въ газетахъ, показываетъ, Дженни, какъ ошибочно составляются телеграммы. Къ суду были привлечены хозяинъ бойни, нѣкто Веллеръ, и восемь человѣкъ его работниковъ, но на судѣ прокуроръ отказался вовсе отъ обвиненія пятерыхъ лицъ, привлеченныхъ къ суду, а остальныхъ четырехъ обвинялъ не по той статьѣ закона, по которой собирался обвинять, такъ-какъ судебное слѣдствіе раскрыло совсѣмъ не то, о чемъ говорило предварительное... Судъ, Дженни, оправдалъ всѣхъ четверыхъ подсудимыхъ...
   Изъ судебнаго отчета видно, что дѣло происходило такимъ образомъ:
   Однажды утромъ конный стражникъ мистеръ Безгинъ проѣзжалъ мимо таверны по дорогѣ къ бойнѣ и увидалъ, что два русскихъ мужика дерутся. Одинъ изъ нихъ показался почтенному стражнику подозрительнымъ, а три штуки скота, которыя сопровождалъ "подозрительный джентльменъ", больными. Со свойственною русскому человѣку сообразительностью мистеръ Безгинъ привелъ подозрительнаго человѣка на бойню и сталъ спрашивать тамъ, что это за человѣкъ, и не нужно-ли его схватить за шиворотъ и "спрятать". На это добродушные русскіе отвѣчали, что "подозрительный джентльменъ" служитъ работникомъ у такого-то, которому и принадлежитъ скотъ. Но мистеръ Безгинъ не повѣрилъ этому и, желая, вѣроятно, изъ чувства гуманности, спасти скотъ отъ грозящей ему на бойнѣ смерти, рѣшилъ прибѣгнуть къ энергическимъ мѣрамъ и арестовать скотъ. Но рабочіе скота не давали. Тогда мистеръ Безгинъ уѣхалъ за подкрѣпленіемъ въ ближайшую таверну, привезъ товарища, тоже коннаго стражника, и оба джентльмена снова заявили желаніе арестовать скотъ, считая его подозрительнымъ скотомъ. Когда скота имъ не давали, то, по показанію хозяина, мистера Веллера (перевожу слова судебнаго отчета), онъ увидалъ, что "два стражника, очевидно, пьяные, били рабочихъ: одинъ обнаженною шашкою, другой нагайкой". Онъ приказалъ связать пьяныхъ джентльменовъ и отправить въ полицію.
   По словамъ всѣхъ свидѣтелей, джентльмены были пьяны, "какъ горькая рѣдька", и били "по чему попало", а одинъ изъ свидѣтелей разсказалъ на судѣ слѣдующій характерный эпизодъ, показывающій, что русскіе дорожатъ болѣе скотомъ, чѣмъ человѣкомъ. "Я говорю Семенкѣ (Безгину): "Ты лучше возьми человѣка, а скотъ оставь", а онъ кричитъ: "Иди, а то голову сниму". Я говорю: "Если такая твоя воля,-- на, сними". Мы Семенку все урезониваемъ, а онъ все: "Давайте Карла" кричитъ, и такъ до вечера все "Карла да Карла". Когда названныхъ джентльменовъ, требовавшихъ въ пьяномъ видѣ какого-то Карла (быть можетъ, даже Карла XII, когда-то надѣлавшаго Россіи не мало бѣдъ), связали, то, по заявленію околодочнаго надзирателя, потребована была военная команда, но оказалось, что на бойнѣ все было тихо и спокойно. Но показанію русскаго офицера, штабсъ-капитана Иваницкаго, бывшаго въ то время полицмейстеромъ по лагерю, "прибывъ на салганъ, онъ увидалъ, что команда выстроилась въ цѣпи, и во дворѣ стояло нѣсколько арестованныхъ. Бывшій при командѣ офицеръ донесъ свидѣтелю, что онъ засталъ все спокойно и въ порядкѣ и арестовалъ тѣхъ, кого указала полиція, безъ малѣйшаго сопротивленія. На вопросъ, нужна ли была въ дѣйствительности эта команда, офицеръ отвѣтилъ, что онъ не видѣлъ въ этомъ надобности и удивляется, зачѣмъ пригласили команду".
   Но словамъ штабсъ-капитана Иваницкаго, "оба стражника были пьяны, а одного изъ нихъ свидѣтель часто встрѣчалъ совершенно пьянымъ". Свидѣтель такъ былъ возмущенъ поведеніемъ полиціи, что на обратномъ пути даже замѣтилъ жандарму: "Я прежде всего избилъ бы этихъ стражниковъ, потому что они пьяны, и, вѣроятно, сами же подали поводъ къ тому, что затѣялась драка". Затѣмъ г. Иваницкій прибавилъ, что "одинъ изъ стражниковъ былъ настолько пьянъ, что едва держался на сѣдлѣ и такъ фигурировалъ, что трезвый человѣкъ, если бы и пожелалъ, не могъ бы нарочно выдѣлывать такія фигуры".
   Всѣхъ подсудимыхъ, Дженни, оправдали, и, такимъ образомъ, оба пьяные джентльмена получили достойное возмездіе. Они не насладились плодами своего усердія, возбужденнаго близостью таверны, и одинъ изъ названныхъ джентльменовъ даже уволенъ отъ службы, какъ свидѣтельствуетъ прочитанный на судѣ приказъ "за нанесеніе оскорбленія въ пьяномъ видѣ ломовому извощику и по неблагонадежности".
   Впрочемъ, едва ли они стоили возмездія. Судя по отчету, этотъ мистеръ Семенка, который требовалъ до вечера все Карла да Карла, вѣроятно, самый добродушный и милый русскій человѣкъ, и если онъ увлекся, то надо думать, не столько въ погонѣ за "подозрительнымъ" джентльменомъ и за подозрительнымъ скотомъ, какъ въ погонѣ за рублемъ или двумя для выпивки. По крайней мѣрѣ, таково было показаніе многихъ свидѣтелей, желавшихъ отыскать ключъ къ разгадкѣ этого происшествія.
   Гораздо серьезнѣе былъ другой процессъ, разбиравшійся военно-полевымъ судомъ въ городѣ Сигнахѣ.
   Разскажу тебѣ со словъ судебнаго отчета вкратцѣ сущность дѣла. Лѣтомъ нынѣшняго года въ сигнахскомъ уѣздѣ долженъ былъ производиться наборъ милиціи по новымъ правиламъ, но жители не хотѣли подчиниться правиламъ, собрались огромной толпой, двинулись къ дому мѣстнаго помѣщика, князя Вачнадзе, и требовали призывныхъ списковъ. Несмотря на увѣщанія, они избили исправника, нанесли оскорбленія князю Орбеліани, побили по ошибкѣ товарища прокурора, принявъ его, спрятавшагося подъ диванъ, за другое лицо, и бушевали въ теченіе нѣсколькихъ часовъ, какъ расходившаяся буря.
   Въ обвинительномъ актѣ приводится слѣдующее показаніе помощника мирового судьи Хосроева, пытавшагося образумить волнующуюся толпу. По словамъ г. Хосроева, онъ почти отъ всѣхъ слышалъ слѣдующее:
   "И продолженіи 15 лѣтъ мы не видали такого урожая, какъ въ настоящемъ году. Мы, т.-е. бѣдные, не въ состояніи были дать взятокъ сельскимъ должностнымъ лицамъ, и у насъ отняли арбы, быковъ и буйволовъ, а теперь еще требуютъ, чтобы мы отправились въ походъ; богатыхъ же, давшихъ взятки, освободили какъ отъ выставки подводъ, такъ и отъ воинской повинности, и они не внесены въ списки. Развѣ это справедливо?"
   Когда Хосроевъ говорилъ, что за безпорядки они будутъ строго отвѣчать, то, но словамъ обвинительнаго акта, Хосроеву отвѣтили такъ:
   "Мы готовы отвѣчать за это, чтобы мы только не видали, какъ пропадутъ наши труды; на нихъ мы разсчитывали и надѣялись освободиться отъ долговъ".
   Къ 2 часамъ буря стихла... Сигнахцы разошлись... Пятнадцатаго ноября открылось засѣданіе военно-полевого суда по этому дѣлу. Привожу тебѣ телеграмму изъ Сигнаха въ газету "Обзоръ" объ окончаніи этого дѣла. Потъ она:
   "Полевой военный судъ произнесъ сегодня (18-го ноября) приговоръ по дѣлу о сигнахскихъ безпорядкахъ. Виновными признаны изъ 20 подсудимыхъ: девять мужчинъ и двѣ женщины, съ допущеніемъ обстоятельствъ, смягчающихъ ихъ вину и наказаніе. Они приговорены къ лишенію всѣхъ правъ состоянія и къ каторжнымъ работамъ на 15 лѣтъ, съ ходатайствомъ передъ его императорскимъ высочествомъ главнокомандующимъ о замѣнѣ этого наказанія ссылкою въ отдаленныя мѣста Сибири.
   Оставляю, Дженни, письмо, такъ-какъ опять ѣду на одинъ изъ юбилейныхъ обѣдовъ. Здѣсь, что ни день, то юбилейные обѣды. И еслибы я умѣлъ такъ хорошо говорить рѣчи, какъ мистеръ Богдановичъ, то я могъ-бы никогда не заказывать дома обѣда.

Твой Джонни.

  

Письмо двадцать девятое.

Дорогая Дженни!

   Впереди здѣсь предстоитъ еще множество процессовъ, и, право, нельзя успѣвать слѣдить за ними.
   Но довольно о процессахъ. Скажу нѣсколько словъ о себѣ. Я, Дженни, катаюсь, попрежнему, какъ сыръ въ маслѣ, и скоро сколочу порядочное состояніе, послѣ чего, разумѣется, вернусь въ твои объятія. Меня, какъ знатнаго иностранца, принимаютъ вездѣ съ распростертыми объятіями, несмотря даже на то, что я англичанинъ, и я едва успѣваю ѣсть на завтракахъ, обѣдахъ и балахъ...
   Скоро предстоитъ балъ, который намѣрены дать дворяне здѣшней губерніи... Вѣроятно онъ будетъ великолѣпенъ, тѣмъ болѣе, что на него асигновано до 20,000. Но такъ-какъ денегъ въ кассѣ нѣтъ въ наличности (сама знаешь, какія времена), то петербургскіе лорды постановили: "разрѣшить собранію предводителей дворянства и депутатовъ кредитъ въ 20,000 изъ имѣющихся поступить недоимокъ до 40,000 р., примѣняя болѣе энергическія мѣры къ побужденію неисправныхъ недоимщиковъ по взносу недоимокъ".
   Нечего и говорить, что такое энергическое рѣшеніе какъ-бы заранѣе говоритъ о великолѣпіи бала, и я постараюсь тебѣ описать его во всѣхъ подробностяхъ.
   У васъ, моя дорогая, уже праздники, а мы здѣсь еще ихъ ждемъ... Я приглашенъ на многія елки... Но въ этомъ году чиновники смущены. Обыкновенно, для нихъ устраивается общественная елка, на которой развѣшаны подарки въ видѣ разныхъ "остатковъ" отъ смѣтныхъ суммъ, при чемъ эти суммы распредѣляются пропорціонально получаемому содержанію (кто болѣе получаетъ, тотъ и на елку получаетъ лучшіе подарки), но недавно пронесся слухъ, что въ виду изысканія финансовыхъ мѣръ, общественныя елки будто бы будутъ отмѣнены... Не знаю, подтвердился ли этотъ слухъ, но на улицахъ я встрѣчаю такое множество пасмурныхъ лицъ, что сердце мое сжимается печалью...
   Развлеченіемъ, и даже немалымъ, служатъ мнѣ здѣсь и объявленія русскихъ газетъ о томъ, какими онѣ будутъ въ 1879 году...
   Особенно интересное объявленіе сочинилъ полковникъ Б. Комаровъ. Онъ объявилъ (цитирую слова его буквально), что съ будущаго года въ его газетѣ примутъ участіе не только обыкновенные русскіе литераторы, но и "многія лица, занимающія извѣстное положеніе въ вѣдомствѣ иностранныхъ дѣлъ, военномъ, финансовъ, путей сообщенія, юстиціи и административныя лица другихъ вѣдомствъ". Кромѣ того, редакція обѣщаетъ читателямъ и важныхъ сотрудниковъ въ Европѣ, такъ-какъ, по увѣренію ея, "она поддерживаетъ сношенія со многими важнѣйшими лицами и учрежденіями Европы".
   Я былъ просто пораженъ такимъ обиліемъ сотрудниковъ. При встрѣчѣ съ знакомымъ репортеромъ, я просилъ его, какъ сотрудника вышеупомянутой газеты, назвать мнѣ лицъ по фамиліи.
   Со свойственной ему живостью онъ, Дженни, отвѣчалъ:
   -- О, милордъ, всѣ, всѣ выдающіяся особы... всѣ обѣщали моему патрону содѣйствіе. И я по секрету вамъ сообщу, что иностранный отдѣлъ будетъ вести у насъ князъ Горчаковъ, военный -- генералъ Скобелевъ, фельетоны писать будутъ по-очередно министры народнаго просвѣщенія и путей сообщенія... Что-же касается до корреспондентовъ въ Европѣ, то знаете-ли, кто будетъ у насъ?
   И, не дожидаясь отвѣта, репортеръ продолжалъ скороговоркою:
   -- Во Франціи Тьеръ, т. е. виноватъ, Гамбета, въ Австріи графъ Андраши, въ Англіи Гладстонъ. Биконсфильдъ предлагалъ свои услуги по пяти копеекъ за строчку, но мы отказали, такъ-какъ его направленіе, сами знаете... Въ Италіи Депретисъ, въ Швеціи самъ его величество, король Швеціи и Норвегіи, въ Турціи Мухтаръ-паша... словомъ, всѣ лица -- первый сортъ... А знаете-ли, кто у насъ будетъ секретаремъ редакціи?
   -- Нѣтъ, не знаю...
   -- Ширъ-Али, эмиръ афганскій. Ужъ мы ему телеграфировали и получили его согласіе.. Все равно, ему теперь нечего дѣлать въ Кабулѣ, такъ мой патронъ и говоритъ: пусть лучше у насъ въ редакціи занимается...
   Репортеръ хотѣлъ-было продолжать, но вдругъ, быстро пожавъ мнѣ руку, стремглавъ полетѣлъ далѣе. Оказалось, что на улицѣ кого-то переѣхала карета, и онъ побѣжалъ узнать, въ чемъ дѣло.
   До свиданія, дорогая моя. Поздравляю съ праздникомъ. Если обстоятельства позволятъ, буду сообщать свои похожденія и въ слѣдующемъ году...

Джонни.

  

Письмо тридцатое.

Дорогая Дженни!

   Въ характерѣ русской націи есть необыкновенно трогательная черта, поражающая въ равной степени какъ знатнаго иностранца, такъ и любого англійскаго сапожника или кучера.
   Ни передъ какими обстоятельствами, какъ бы они, казалось, ни были затруднительны, русскіе не только не падаютъ духомъ (подбадривая себя распространенной въ Россіи пѣсней: "Здѣсь русскій духъ, здѣсь Русью пахнетъ!"), но даже и не придаютъ имъ того значенія, какое придалъ бы скоро унывающій европеецъ, и съ какою-то восхитительной дѣтской вѣрою изъ года въ годъ, изо дня въ день надѣются на покровительство Провидѣнія, предоставляя главнѣйшимъ образомъ ему заботы о всѣхъ своихъ нуждахъ, начиная съ самыхъ простыхъ и кончая сложнѣйшими.
   По сильно распространенному въ этой странѣ мнѣнію, подкрѣпленному историческими разъясненіями ученыхъ людей, толкованіями не ученыхъ, но богатыхъ опытностью административныхъ агентовъ, различными сказаніями и нѣкоторыми самыми откровенными газетами, эта большая и обильная страна находится подъ особеннымъ и исключительнымъ покровительствомъ славянскаго Генія. Отвратившись отъ Запада за его беззаконія, названный Геній окончательно поселился въ Россіи и спеціально посвятилъ себя заботамъ объ этой странѣ, чтобы облегчить бремя чиновникамъ, въ значительномъ количествѣ населяющимъ имперію. Русскіе почему-то охотно вѣрятъ этому исключительному покровительству и при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ ссылаются на своего Генія, надѣясь, что онъ все поправитъ и не позволитъ лорду Биконсфильду безнаказанно окончить воину съ Афганистаномъ.
   Одинъ изъ почтенныхъ собирателей русскихъ сказокъ передалъ мнѣ недавно слѣдующую легенду, подтверждающую это воззрѣніе русскихъ на особое покровительство Генія.
   Однажды, во времена, разумѣется, до-историческія, шелъ нѣкій подъячій въ приказъ съ большою горечью въ сердцѣ, предвкушая тоску просидѣть четыре часа въ занятіяхъ, которыя въ тѣ времена назывались "толченіемъ воды въ ступѣ". Уже онъ былъ невдалекѣ отъ казеннаго большого зданія, какъ вдругъ на поворотѣ передъ нимъ предсталъ Геній, взялъ его за шиворотъ и ласково промолвилъ:
   -- Подъячій! Не утруждай себя напрасно! Вернись домой!
   При видѣ Генія, почтеннаго джентльмена, одѣтаго, надо замѣтить тебѣ, Дженни, по словамъ почтеннаго собирателя русскихъ сказаній, въ форму, довольно схожую съ формой ярыжекъ или полисменовъ тогдашняго времени, подъячій гордо поднялъ голову, не думая, однако, оказывать никакого сопротивленія, такъ-какъ онъ въ законахъ былъ свѣдущъ, и сказалъ:
   -- Я не смердъ какой-нибудь, а добрый подъячій!
   -- Вижу, а потому и говорю: вернись домой, либо зайди въ трактиръ... Къ чему тебѣ толочь воду?.. Все равно, всю не истолчешь!
   Услыхавъ такую умную рѣчь и не видя со стороны Генія никакого намѣренія вести его въ кутузку, подъячій, помнившій, какъ тогда говорили, "страхъ божій", т. е. боявшійся своего начальника больше Господа Бога, отвѣтилъ:
   -- Я бы съ радостью не пошелъ, но что скажетъ начальство?.
   -- Ничего не скажетъ, такъ-какъ и ему незачѣмъ ходить... Сегодня за всѣхъ васъ я буду работать... Надѣюсь, что отъ этого ваши дѣла не пострадаютъ... Я самъ подъячій опытный!
   Съ этими словами Геній исчезъ изъ глазъ очарованнаго подъячаго. Постоявъ съ минуту съ разинутымъ ртомъ, подъячій поправилъ свой галстухъ и, весело напѣвая дозволенную пѣсню, отправился было домой, но, вспомнивъ по дорогѣ, что супруга его -- женщина сварливаго характера, завернулъ въ трактиръ, гдѣ и провелъ пріятно время въ сообществѣ добрыхъ товарищей.
   Несмотря на то, что въ тотъ самый день въ приказѣ, кромѣ сторожей, не было ни души, въ немъ по словамъ сказанія, кипѣла точно такая же всепожирающая дѣятельность, какъ въ тѣ дни, когда изъ другого приказа получалась "нахлобучка" (такъ называютъ здѣсь, Дженни, всѣ бумаги, которыя оканчиваются словами: "учинить розыскъ и донести!"). Четыре тысячи входящихъ бумагъ были помѣчены и удостоены резолюціями, восемь тысячъ исходящихъ нумеровъ были написаны, подписаны и отправлены во всѣ концы Россіи; все, о чемъ надо было разслѣдовать, было разслѣдовано въ тотъ же день и въ тотъ же день донесено, куда слѣдуетъ, и куда слѣдуетъ предписано; два подъячихъ были уволены отъ службы для сокращенія штата, пять опредѣлены для усиленія средствъ, одинъ былъ исключенъ за неблагонадежность, два вновь назначены, какъ подающіе надежды, три переведены въ другое вѣдомство за ветхостью лѣтъ, а пять были прикомандированы въ уваженіе престарѣлыхъ лѣтъ и прежнихъ заслугъ; равнымъ образомъ, не забыты были и представленія къ наградамъ и пособіямъ; затѣмъ въ одинъ день было изготовлено тридцать четыре проекта, изъ коихъ особенно выдавались проекты о замѣнѣ подушной подати душевымъ налогомъ, о новомъ "потрубномъ" налогѣ (съ каждой трубы на хижинахъ земледѣльцевъ), для поднятія экономическаго положенія страны и сохраненія въ странѣ лѣсовъ, о замѣнѣ кредитныхъ билетовъ бумажками изъ картонной бумаги, для поднятія валюты, и, наконецъ, объ учрежденіи приказа проторей и убытковъ, съ приличнымъ содержаніемъ, который бы наблюдалъ количество проторей и убытковъ и составлялъ бы по этому предмету свои соображенія къ каждому новому году. На обязанности этого приказа возлагалось зорко смотрѣть за всѣми проторями, происходящими въ Московіи, за исключеніемъ проторей, такъ сказать, "спеціальныхъ" (перечислены были въ двадцати пунктахъ всѣ виды "спеціальныхъ проторей"), наблюденіе за которыми предоставлялось самимъ спеціалистамъ. Однимъ словомъ, въ одинъ день было сдѣлано много дѣла, и притомъ сдѣлано было такъ хорошо, что сторожа и тѣ находили, что, наконецъ, наступитъ новая эра и имъ будетъ прибавленъ харчъ "не въ примѣръ прочимъ" {Едва ли нужно прибавлять, что сказаніе, приводимое знатнымъ иностранцемъ, не болѣе, какъ курьезная мистификація какого-нибудь quasi-русскаго ученаго, нашедшаго терпѣливаго слушателя въ почтенномъ путешественникѣ. Прим. перев.}.
   Когда, на слѣдующій день, подъячіе пришли въ приказъ и увидали, что было сдѣлано въ одинъ день, то отъ изумленія долго не могли прійти въ себя и трогали другъ друга за носы, желая удостовѣриться, во снѣ они или на яву. Первымъ дѣломъ они бросились, разумѣется, къ входящимъ бумагамъ и стали разсматривать резолюціи. Резолюціи всѣ оказались, какъ и слѣдуетъ быть резолюціямъ, немногословны и внушительны; на однѣхъ бумагахъ было помѣчено: "изслѣдовать", на другихъ: "разсмотрѣть", на третьихъ: "доложить", на четверыхъ: "напомнить", на пятыхъ: "наблюсти", на шестыхъ: "исполнить", на седьмыхъ: "принять мѣры". Затѣмъ просмотрѣли проекты, назначенія, и тутъ же сообразили, что тутъ никто, какъ Геній-хранитель. Немедленно кто-то изъ почтительныхъ и благородныхъ подъячихъ предложилъ устроить въ честь Генія-хранителя обѣдъ по подпискѣ и пригласить, разумѣется, воеводу Богдановича (вѣроятно, родственника знаменитаго современнаго оратора) для произнесенія рѣчи, но такъ какъ добродѣтельнаго Генія не могли разыскать (онъ въ то время уѣхалъ куда-то), то устроили обѣдъ начальнику и многіе напились такъ пьяны, что лѣзли цѣловаться съ виновникомъ торжества.
   Съ тѣхъ самыхъ поръ русскіе, по словамъ сказанія, никогда не предавались малодушію; напротивъ, они всегда разсчитывали, что, въ случаѣ затруденій, ихъ выручитъ славянскій Геній, а подъячіе весело говорили, что граждане могутъ спокойно спать, такъ какъ, вмѣстѣ съ просвѣщеннымъ надзоромъ начальства, самъ Геній паритъ надъ страной и никогда не оставляетъ ее своимъ покровительствомъ. И, окончательно убѣдившись, что въ странѣ ихъ царитъ такое благополучіе, какого нѣтъ нигдѣ въ другихъ странахъ, русскіе никогда не предавались унынію и всегда надѣялись, что славянскій Геній не оставитъ ихъ. Съ этою мыслью, проникшею во всѣ классы общества и прекрасно развитою во всѣхъ учебникахъ, они такъ освоились, что въ скоромъ времени городскіе головы перестали даже сами утирать себѣ носы, а терпѣливо дожидались, пока эту операцію совершитъ кто-либо изъ подъячихъ, при чемъ никогда не жаловались, если приходилось иногда дожидаться очень долго, такъ какъ понимали, что на все есть свое время {Какъ видно, почтенный знатный иностранецъ очень плохо знакомъ съ городскимъ Положеніемъ. Прим. перев.}.
   Когда почтенный разсказчикъ окончилъ, то глубокомысленно потеръ свой лобъ и, взглянувъ на меня открытымъ взоромъ, замѣтилъ:
   -- У насъ, милордъ, такихъ легендъ великое множество. Есть, напримѣръ, легенда о добродѣтельномъ селянинѣ, неѣвшемъ и непившемъ три мѣсяца и за это награжденномъ по заслугамъ. Есть сказаніе о малодушномъ земскомъ человѣкѣ, обращенномъ за нетерпѣніе въ верстовой столбъ, который и понынѣ стоитъ въ черниговской губерніи, какъ доказательство гнѣва божія. Есть сказаніе о расточительномъ дворянинѣ, пропившемъ двѣнадцать помѣстій и все-таки нетерявшемъ надежды пропить тринадцатое; объ аккуратномъ купцѣ, никогда не забывавшемъ страха божія и за то достигшемъ богатства; о безпаспортномъ мѣщанинѣ Ильѣ Муромцѣ {Извѣстный русскій богатырь названъ Знатнымъ Иностранцемъ безпаспортнымъ мѣщаниномъ. Прим. перев.}, который 50 лѣтъ скитался за паспортомъ изъ города въ городъ и все-таки не терялъ надежды пріобрѣсти его, за что и былъ награжденъ паспортомъ, отысканнымъ имъ, наконецъ, въ Якутской области, на пятьдесятъ второмъ году своихъ поисковъ. Всѣ эти сказанія несомнѣнно свидѣтельствуютъ, что никогда не слѣдуетъ падать духомъ и что необходимо надѣяться при всякихъ испытаніяхъ, посылаемыхъ иногда Провидѣніемъ. Вотъ, милордъ, основная черта нашей общественной жизни. Едва ли что-нибудь подобное встрѣтите вы на Западѣ. Тамъ люди малодушно забыли Провидѣніе и нужна желѣзная воля Бисмарка, чтобы напомнить имъ объ ихъ правахъ и обязанностяхъ. И за то посмотрите, милордъ, на что только неспособенъ русскій человѣкъ?.. Русскій человѣкъ, особенно простой русскій человѣкъ, обладаетъ такимъ подъемомъ духа, который приводитъ въ умиленіе даже прусскихъ государственныхъ людей... Онъ все выдержитъ, не моргнувъ бровью,-- все, что угодно. И всѣхъ онъ почитаетъ, и всѣхъ онъ любитъ. Сельскій кулакъ, наивно пользующійся практическими правилами экономической науки, высокообразованный фабрикантъ, основательно знакомый съ капиталистическимъ производствомъ, сельскій писарь и волостной старшина -- всѣ съ большимъ уваженіемъ отзываются о немъ и всегда разсчитываютъ на его "подъемъ духа"... И если иногда ему приходится не то, что тяжело (этого у насъ не бываетъ!), а не совсѣмъ легко, думаете ли вы, что онъ упадетъ духомъ?
   Разсказчикъ остановился, посмотрѣлъ на меня и замѣтивъ, вѣроятно, нѣкоторое изумленіе въ моихъ глазахъ, воскликнулъ съ паѳосомъ:
   -- Никогда! Онъ все терпѣливо вынесетъ, и все-таки умретъ съ надеждою, что Богъ не оставитъ его на томъ свѣтѣ! Въ этомъ удивительномъ подъемѣ духа, милордъ, наша сила и объясненіе той простоты въ отношеніяхъ, которая такъ поражаетъ чужеземца. Не будь этого подъема, развѣ могли бы мы вести такъ побѣдоносно войны, могли бы считаться избраннымъ народомъ и глядѣть впередъ безъ страха и боязни, несмотря даже на "стремительную постепенность" паденія курса?
   -- Едва ли могли бы! отвѣчалъ я.
   -- То-то, милордъ. И вы скажите объ этомъ государственнымъ людямъ вашимъ. Пусть они зарубятъ себѣ наносу, что если русскому человѣку М. Н. Катковъ или князь Мещерскій скажутъ: русскій человѣкъ, бросайся въ воду, то онъ немедленно бросится, вполнѣ увѣренный, что изъ воды его вытащитъ кто-нибудь изъ сподручниковъ названныхъ лицъ и отведетъ въ участокъ для того, чтобы согрѣть, напоить чаемъ и дать шкаликъ водки...
   Разсказчикъ долго еще бесѣдовалъ на эту благодарную тему. Надо сказать, однако, что, какъ кажется, онъ ужъ слишкомъ преувеличивалъ доблести своихъ соотечественниковъ; впрочемъ, во всякомъ случаѣ въ его словахъ было кое-что справедливое. Сколько я ни наблюдалъ самъ, я всегда замѣчалъ, что русскіе никогда не теряютъ надежды и въ новый годъ высказываютъ ихъ самымъ трогательнымъ образомъ. Такъ, напримѣръ, нѣкоторыя газеты замѣтили, что въ прошломъ году были кое-какія несовершенства въ общественной жизни (много покражъ, не мало пожаровъ, дракъ и разныхъ, какъ здѣсь говорятъ, недоразумѣній) и единодушно выразили надежду, что въ будущемъ всего этого будетъ поменьше.
   Надо надѣяться, говорили онѣ,-- что въ будущемъ году финансовыя неурядицы будутъ устранены, экономическое благосостояніе упрочено, нравы смягчены, въ случаѣ воины съ Англіей (хотя мы вовсе и не желаемъ ея) войска и флота будетъ достаточно, интенданты будутъ скромнѣе, обязанности земства опредѣленнѣе, школъ больше, подати распредѣлены равномѣрнѣе и т. и... Перечисливъ всѣ несовершенства, публицисты подъ конецъ опять повторили: "будемъ надѣяться!" и съ этой сладкой надеждой встрѣтили новый годъ...
   Мнѣ передавали, что каждый годъ публицисты неизмѣнно повторяютъ это "будемъ надѣяться", и при этомъ надежды свои выражаютъ почти въ однихъ и тѣхъ же деликантныхъ выраженіяхъ, зная очень хорошо, что всякая неделикатность въ началѣ года весьма скверно можетъ повліять на подписку, такъ какъ малодушіе въ публицистахъ преслѣдуется, надо полагать, подписчиками такъ же строго, какъ и избытокъ духа.
   Въ нынѣшнемъ году ко всѣмъ вышеприведеннымъ надеждамъ русскимъ публицистамъ пришлось прибавить новую, относительно болѣзни, вдругъ появившейся въ нѣсколькихъ селеніяхъ астраханской губерніи и заставившей, если вѣрить газетамъ, нѣмцевъ перестать ѣсть астраханскую икру.
   Ты, конечно, уже слышала изъ англійскихъ газетъ объ этой болѣзни, и, вѣрно, слухи у васъ, по обыкновенію, преувеличены, такъ какъ иностранцы, незнающіе близко этой страны, всегда охотно вѣрятъ всѣмъ небылицамъ, распускаемымъ про русскихъ, и судятъ о нихъ, какъ о какихъ-то туркахъ, неумѣющихъ будто бы справиться съ постигшимъ ихъ бѣдствіемъ.
   Ради самого Бога не бойся, Дженни, за меня. Повѣрь, что если бы, дѣйствительно, грозила какая-либо непосредственная опасность, я узналъ бы о ней черезъ наше посольство раньше здѣшнихъ газетъ и немедленно бы задалъ тягу, но, повторяю тебѣ, никакой здѣсь опасности нѣтъ, и мѣры приняты. Первыя извѣстія о болѣзни появились въ концѣ прошлаго мѣсяца. Вначалѣ только извѣстно было, что появилась новая болѣзнь, которая мѣстными врачами называется то ветлянской болѣзнью, то заразной болѣзнью, то, наконецъ, скоротечнымъ тифомъ. Какъ она появилась и когда она именно появилась -- объ этомъ неизвѣстно. Разсказываютъ, что въ началѣ появленія болѣзни врачи не знали, къ какому классу болѣзней отнести ее, и такъ какъ здѣсь, какъ и въ другихъ странахъ, поселяне умираютъ тихо и незамѣтно, вдали отъ центровъ и врачей, то объ этомъ никто особенно и не тревожился. Но когда распространилась паника и ветлянскіе жители стали уходить изъ селенія, были посланы мѣстные доктора, которые, какъ разсказываютъ газеты, наблюдали сперва за ходомъ болѣзни на приличномъ разстояніи и нерѣдко верстъ за сто до мѣстности, гдѣ распространена была болѣзнь, сами заболѣвали простудой и далѣе ѣхать не могли... Затѣмъ когда, наконецъ, стали подозрѣвать, что болѣзнь заразительна, были приняты соотвѣтствующія мѣры; изъ Петербурга былъ посланъ докторъ и въ газетахъ появились офиціальныя телеграммы, въ которыхъ акуратно сообщалось какъ о принятыхъ мѣрахъ, такъ и о ходѣ болѣзни...
   Мѣстные доктора до сихъ поръ еще затрудняются точно опредѣлить эту болѣзнь, но недавно извѣстный профессоръ Боткинъ на засѣданіи общества врачей назвалъ эту ветлянскую болѣзнь чумой и всѣ бывшіе на засѣданіе врачи тоже признали эту болѣзнь чумой, такъ что теперь, вѣроятно, и мѣстные врачи придутъ къ такому же заключенію.
   Надо сказать правду, русскіе врачи, собравшіеся подъ предсѣдательствомъ профессора Боткина, смѣло заглянули въ глаза черной смерти и почти всѣ они констатировали безсиліе науки передъ грознымъ врагомъ. Когда я пробѣгалъ въ русскихъ газетахъ извлеченія изъ рефератовъ, прочитанныхъ русскими врачами, то страшно становилось за русскихъ, еслибы, чего Боже храни, эта болѣзнь пронеслась по русскимъ городамъ и селамъ. Здѣсь, какъ я уже не разъ сообщалъ тебѣ, классъ земледѣльцевъ живетъ въ такой простой обстановкѣ, что, по словамъ офиціальнаго изданія "Военно-Статистическаго Сборника", "въ 1848 году смертность въ Россіи увеличилась на милліонъ (въ 1848 году умерло 2,840,354) и еще разъ обнаружила, что для Россіи не миновало то время, когда эпидеміи могутъ безпрепятственно губить цѣлыя массы народонаселенія, незнающаго, какъ противостоять имъ". Эта смертность явилась результатомъ бывшей въ 1848 г. холеры.
   Въ настоящее время приняты весьма серьезныя мѣры для локализаціи болѣзни и болѣзнь эта, судя по офиціальнымъ свѣдѣніямъ, стала гораздо тише, такъ какъ, независимо отъ принятыхъ мѣръ, и сильные морозы, по словамъ врачей, сильно ослабляютъ чуму. Русскіе положительно находятся подъ особымъ покровительствомъ Провидѣнія. Сколько разъ выручалъ ихъ морозъ, и теперь снова пришелъ имъ на выручку.
   До слѣдующаго письма, Дженни. Сейчасъ ѣду на раутъ къ прусскому посланнику. Вообще въ этотъ сезонъ въ Петербургѣ много удовольствій, и я, Дженни, въ качествѣ знатнаго иностранца посѣщаю балы и рауты. Недавно въ Петербургъ пріѣхалъ китайскій посланникъ, съ которымъ я уже познакомился. Это весьма почтенный джентльменъ. Объ интересной бесѣдѣ съ его секретаремъ я сообщу тебѣ въ слѣдующемъ письмѣ.
   P. S. Сейчасъ прочелъ въ газетахъ, что петербургскіе дворяне даютъ балъ надняхъ. Вѣроятно, и я получу приглашеніе. Послѣ толковъ о чумѣ и низкомъ курсѣ, которые теперь занимаютъ общество, пріятно на время забыть и чуму, и кредитные билеты, и провести время въ блестящемъ обществѣ, среди блестящихъ кавалеровъ и дамъ.
  

Письмо тридцать первое.

Дорогая Дженни!

   Прежде, чѣмъ разсказать тебѣ о балахъ и раутахъ, на которыхъ я имѣлъ счастіе быть, и передать интересную бесѣду съ китайскимъ джентльменомъ, я отвѣчу на заданный тобою вопросъ о томъ, какъ я встрѣтилъ новый годъ на далекой чужбинѣ.
   Я встрѣтилъ его въ семействѣ одного весьма респектабельнаго и либеральнаго директора многихъ желѣзныхъ дорогъ, который любезно прислалъ мнѣ приглашеніе провести у него канунъ новаго года и встрѣтить новый годъ. Названный джентльменъ еще человѣкъ молодой, ему тридцать пять лѣтъ; прежде, когда онъ только что оставилъ скамейку заведенія, гдѣ спеціально фабрикуются блюстители правосудія, онъ, по его собственнымъ словамъ, мечталъ и думалъ защищать только бѣдныхъ вдовъ и сиротъ, но черезъ нѣсколько времени, убѣдившись, что онъ "сынъ своихъ родителей" и что подобный радикализмъ не обезпечиваетъ, какъ выражается мой русскій другъ, "хорошей гигіены тѣла и желудка въ особенности", онъ, какъ истинный сынъ своихъ родителей, пересталъ называть себя радикаломъ и назвался либераломъ, при чемъ, какъ пояснилъ онъ мнѣ, пришелъ къ убѣжденію, что либераломъ быть несравненно спокойнѣе.
   Однажды, послѣ обѣда, по поводу какого-то разговора, мой почтенный другъ сказалъ мнѣ слѣдующую тираду, дающую нѣкоторое понятіе о томъ, что считаетъ мой почтенный другъ обязательнымъ для либерала, какимъ онъ называетъ себя, быть можетъ, нѣсколько и самоувѣренно для русскаго человѣка.
   -- Я, говорилъ онъ,-- не мѣшаю другимъ. Я пользуюсь законными путями, но даю свободу и всякому пользоваться законными путями. Я пріобрѣлъ себѣ, слава-богу, состояніе, но я ничего не имѣю противъ того, чтобы и каждый соотечественникъ пріобрѣлъ себѣ состояніе. Я только желаю, чтобы не было постороннихъ стѣсненій и чтобы каждый могъ свободно конкурировать и курить такія-же сигары, какъ я. (При этомъ онъ предложилъ сигару мнѣ и закурилъ самъ. Сигары, дѣйствительно, были хорошія.) И если практика показываетъ намъ, продолжалъ онъ,-- что масса еще не куритъ такихъ сигаръ и, какъ справедливо замѣтилъ еще недавно академикъ Безобразовъ, едва-ли и возможно, чтобы когда-нибудь всѣ курили хорошія сигары (я прежде, по молодости лѣтъ, мечталъ-таки объ этомъ!), то не лѣзть-же изъ-за этого мнѣ на стѣну. Противъ forza del destino итти нельзя. Признаюсь вамъ, я плачу, мой дорогой милордъ, очень часто при чтеніи книгъ, описывающихъ страданія какого-нибудь несчастнаго ребенка, неимѣющаго крова. Я готовъ пожертвовать сто рублей въ пользу несчастныхъ, но прежде всего я "сынъ своихъ родителей", отецъ своихъ дѣтей и культурный человѣкъ... Я одинаково не люблю человѣка, который стѣсняетъ мою личную свободу, какъ и человѣка, который стѣснилъ-бы мою экономическую свободу. На компромиссы я пойду, но дальше я всегда умываю руки. Исторія учитъ насъ, что постоянно человѣческое общество представляло изъ себя пирамидальную форму. Хотя это и очень жаль, но мы можемъ только жалѣть и, пожалуй, желать, чтобы тѣ, кому жребій выпалъ быть въ основаніи, не очень-бы чувствовали неудобство своего положенія. Неудобство неотвратимо, но вѣдь можно его чувствовать и сильнѣе, и слабѣе. Нашъ девизъ,-- чтобы оно чувствовалось слабѣе, и въ этомъ мы расходимся съ консерваторами.
   Желая пояснить наглядно свою мысль о пирамидальномъ строеніи общества, названный джентльменъ взялъ карандашъ и листикъ почтовой бумаги и начерталъ на немъ пирамиду.
   -- Наверху, продолжалъ онъ,-- культурные люди. Они пользуются всѣми благами науки и цивилизаціи; они намѣчаютъ пути другимъ и накопляютъ богатства. Затѣмъ -- полукультурные люди; они пользуются нѣкоторыми благами цивилизаціи и имѣютъ нѣкоторый достатокъ, и, наконецъ, основаніе пирамиды, джентльмены, которые трудятся, снискивая пропитаніе. Вотъ, замѣтилъ собесѣдникъ мой,-- три класса людей человѣческаго общества. Если выразить эти классы цифрами, то, принимая для населенія Европы цифру 100, мы получимъ слѣдующія числа распредѣленія человѣческаго счастья:
  
   Наслаждаются -- 5
   Живутъ -- 10
   Прозябаютъ -- 85
  
   Мой почтенный другъ находился въ мечтательномъ настроеніи духа (на дняхъ онъ выигралъ на биржѣ изрядную сумму) и продолжалъ развивать свои мысли. Онъ вообще любитъ говорить и говорилъ недурно. Я не передаю тебѣ, Дженни, подробностей, такъ-какъ аргументація его весьма схожа съ тѣмъ, что ты читаешь и въ нашихъ газетахъ. Замѣчу только, что почтенный собесѣдникъ очень одобрительно отзывается о князѣ Бисмаркѣ, хотя и находитъ, что желательна была-бы большая мягкость мѣръ со стороны его свѣтлости.
   Вотъ у этого-то почтеннаго джентльмена я и встрѣчалъ, Дженни, новый годъ. Въ домѣ у него собралось порядочное общество. Кромѣ хозяина и хозяйки, весьма милой женщины, состоящей директрисой благотворительнаго общества "Пяти съ полтиной" (каждый членъ обязанъ вносить пять рублей съ полтиной), призрѣвающаго тринадцать малолѣтнихъ дѣтей,-- въ числѣ гостей было нѣсколько адвокатовъ, два литератора, одинъ художникъ, три финансовыхъ чиновника, пріѣзжій земскій гласный, одинъ генералъ, два героя и твой знатный иностранецъ. Пока еще не составился винтъ, въ гостиной шли разговоры о ветлянской болѣзни (тогда еще професоръ Боткинъ не переименовалъ ее въ чуму), объ ожидаемыхъ наградахъ, о подвигѣ парохода "Весты" (причемъ два героя спорили о томъ, уходила-ли "Веста" отъ непріятеля или удалялась), о паденіи курса и о финансовыхъ проектахъ. Я подсѣлъ къ милой хозяйкѣ, которая разсказывала въ это время о томъ, какъ призрѣваются у нея въ пріютѣ дѣти и какъ имъ хорошо. Добрая женщина такъ горячо говорила о томъ, какъ хорошо призрѣваемымъ дѣтямъ, что я, признаться, даже пожалѣлъ, что не всѣмъ безпризорнымъ дѣтямъ такъ хорошо и что только тринадцать дѣтей могутъ имѣть молоко, "простой, но здоровый супъ" и "кусокъ говядины", и спать на "простомъ, но чистомъ бѣльѣ".
   -- Мы ихъ не пріучаемъ, милордъ, къ роскоши, такъ-какъ по выходѣ изъ пріюта имъ придется самимъ себѣ снискивать пропитаніе.
   -- И, быть можетъ, не имѣть ни молока, ни простого, но здорового супа, ни куска говядины? замѣтилъ, улыбаясь, черноволосый художникъ.
   -- Ахъ, не смѣйтесь! Грѣшно смѣяться! Неужели лучше сидѣть сложа руки... Что вы на это скажете? настойчиво замѣтила хозяйка и взглянула своими прелестными черными глазами на скептика-художника.
   Къ сожалѣнію, я не слыхалъ, что на это отвѣчалъ художникъ, такъ-какъ хозяинъ отвелъ меня въ это время и усадилъ играть въ винтъ въ сосѣдней комнатѣ. До меня долетали только слова о "простомъ, но здоровомъ супѣ", о томъ, что "Веста" не удалялась, а благородно уходила, и о томъ, что рубль падаетъ съ "непостижимою стремительностью" и что въ этомъ видна рука Бисмарка.
   Здѣсь кстати замѣчу тебѣ, что русскіе во всемъ всегда видятъ чью-нибудь постороннюю руку -- или руку Провидѣнія, или руку Бисмарка, или руку Биконсфильда. Очень рѣдко мнѣ случалось слышать, чтобы русскіе обвиняли собственныя руки. Не потому-ли у нихъ такъ часто пропадаютъ общественныя суммы?
   Мы между тѣмъ играли въ винтъ съ свойственною этой игрѣ серьезностью. Между роберами, послѣ замѣчаній объ игрѣ, мы говорили о болѣзни, при чемъ весело шутили, что всѣмъ присутствующимъ предаваться паникѣ нечего, такъ-какъ всякая ветлянская болѣзнь преимущественно будетъ имѣть счеты съ джентльменами, которые живутъ внѣ всякихъ "діетическихъ и соціальныхъ условій" и которые (какъ это ни прискорбно!) при всякихъ случаяхъ являются главнѣйшими плательщиками, какими, впрочемъ, они бываютъ и во всякое время.
   Всѣ пожалѣли, понадѣялись, что до серьезнаго не дойдетъ, что болѣзнь не проскочитъ сквозь бдительность, и продолжали игру.
   За полчаса до 12-ти часовъ мы окончили игру и всѣ перешли въ гостиную.
   Тамъ шли оживленные разговоры. Хозяйка уже не говорила о "простомъ, но здоровомъ супѣ", а разсказывала, что въ случаѣ чего она съ мужемъ и дѣтьми уѣдетъ заграницу.
   -- А если Бисмаркъ не пуститъ? пошутилъ кто-то.
   Всѣ рѣшили, что Бисмаркъ сжалится и пуститъ. Одинъ изъ гостей даже предложилъ нарочно какъ-нибудь провести болѣзнь заграницу и особенно въ Англію, чтобы отомстить за берлинскій трактатъ. Многіе нашли эту мысль остроумной и кто-то посовѣтовалъ сообщить ее въ газету русскихъ джинговъ -- "Новое Время"... Эта счастливая патріотическая мысль, однакожь, не была достаточно разработана, такъ-какъ хозяйка, вспомнивъ, что я англичанинъ, старалась замять этотъ разговоръ. Тогда одинъ респектабельный генералъ, джентльменъ лѣтъ сорока, услышавъ, что кто-то назвалъ неизвѣстную болѣзнь чумой, "позволилъ себѣ замѣтить, что едва-ли возможно называть эту болѣзнь чумой".
   -- Это неизвѣстная еще болѣзнь; называйте ее какъ хотите, но не чумой. У насъ не можетъ быть чумы, и я удивляюсь, какъ позволяютъ называть ее чумой... Въ обществѣ можетъ распространиться паника, а паника развиваетъ неудовольствіе... И безъ того у насъ изъ мухи дѣлаютъ слона...
   Молодой присяжный повѣренный позволилъ себѣ не согласиться. Лучше знать истину, какова-бы она ни была, чѣмъ пребывать въ невѣдѣніи... "По крайней мѣрѣ, прибавилъ онъ,-- мы будемъ имѣть возможность скорѣе уѣхать заграницу!" Всѣ присутствовавшіе были того-же мнѣнія, но откровенный генералъ держался своего и сказалъ, что онъ никуда не уѣдетъ. Онъ находилъ, что чуму выдумали газеты, чтобы возбудить волненіе въ обществѣ. Нечего и говорить, что неизвѣстная болѣзнь эта скоро исчезнетъ, такъ какъ приняты всѣ мѣры. Вѣрить докторамъ тоже не слѣдуетъ. Но его мнѣнію, слѣдуетъ послать на мѣсто происшествія браваго офицера съ дюжиной казаковъ и всѣ эти "тифы" прекратятся скоро.
   Всѣ не сомнѣвались, что предаваться паникѣ нечего, но усомнились въ раціональности предложенныхъ генераломъ мѣръ и замѣтили, что генералъ расходится въ этомъ случаѣ съ правительствомъ, которое приняло болѣе цѣлесообразныя мѣры. Либеральный хозяинъ былъ нѣсколько шокированъ такимъ откровеннымъ воззрѣніемъ генерала и отвелъ меня въ сторону, гдѣ бесѣдовали финансовые чиновники о новыхъ налогахъ и бюджетѣ.
   -- Вотъ этотъ, блондинъ, указалъ мнѣ хозяинъ на молодого человѣка съ весьма серьезнымъ, гладко-выбритымъ лицомъ,-- замѣчательно умный финансистъ... Онъ въ день можетъ сочинять по проекту, и еслибы не былъ простымъ столоначальникомъ, то изъ него-бы вышелъ второй Неккеръ...
   Я присѣлъ около русскаго Неккера. Онъ въ это время развивалъ планъ финансоваго преобразованія, который-бы сдѣлалъ, еслибы былъ Неккеромъ...
   -- Во-первыхъ, я-бы составилъ бюджетъ съ громаднымъ излишкомъ, при чемъ не уменьшилъ бы ни на Іоту расходовъ на текущія нужды...
   -- Но какъ бы вы это сдѣлали? спросилъ я.
   -- Очень просто. Я-бы предложилъ нѣкоторые новые налоги, разумѣется, ни для кого не обременительные, напримѣръ, дополнительный налогъ, хотя бы по полтинѣ съ души, который бы назвалъ добровольнымъ, такъ-какъ взыскивать его поручилъ бы по добровольному согласію; налогъ съ квартиръ, гдѣ живутъ люди безъ опредѣленныхъ занятій,-- плати, если не хочешь имѣть опредѣленныхъ занятій! прибавилъ молодой Неккеръ;-- ну, еще тамъ кое какіе налоги, и затѣмъ, исчисливъ сумму доходовъ по самымъ точнымъ исчисленіямъ моей канцеляріи, у меня бы получился бюджетъ, который бы изумилъ не только Россію, но и Европу!..
   -- Но, возразилъ я,-- еслибы въ дѣйствительности доходы не поступили въ кассу?
   -- Этого, милордъ, у насъ не можетъ быть. У насъ платятъ охотно...
   -- Но что вы, сэръ, сдѣлаете, если ваши предположенія не оправдаются?
   -- На этотъ счетъ я, милордъ, имѣю въ виду весьма простое средство... Не хватитъ доходовъ, я велю надѣлать бумажекъ -- и дѣло въ шляпѣ...
   Молодой столоначальникъ проговорилъ это съ такимъ апломбомъ, что я, знакомый уже съ легкомысліемъ русскихъ столоначальниковъ, едва удержался, чтобы скрыть свое изумленіе.
   -- Помимо этихъ мѣръ, продолжалъ онъ съ стремительностью,-- я предложилъ бы бережливость во всѣхъ вѣдомствахъ. Я-бы рекомендовалъ сокращеніе расходовъ -- уменьшилъ бы жалованье мелкимъ чиновникамъ, докторамъ, учителямъ, сократилъ бы расходы по народному образованію -- нашему народу, милордъ, еще рано учиться!-- и, такимъ образомъ, повѣрьте, поправилъ бы наше финансовое положеніе. Но, къ несчастію, я пока пишу проекты у себя въ кабинетѣ. Правда, король Сандвичевыхъ острововъ сдѣлалъ мнѣ предложеніе быть у него министромъ финансовъ, но финансы его такъ малы, что онъ не могъ отпустить мнѣ авансомъ 500,000 рублей звонкой монетой и выдать на подъемъ милліонъ, тоже звонкой монетой, и потому пусть справляется съ финансами, какъ знаетъ!
   -- Но отчего вы, сэръ, не рекомендовали его величеству королю Сандвичевыхъ острововъ уплатить вамъ требуемыя суммы бумажками? Вѣдь бумажки -- тѣ-же деньги?
   Но, выслушавъ эти слова, финансистъ такъ взглянулъ на меня, что я тотчасъ же сообразилъ, что сказалъ глупость.
   -- Если хотите, милордъ, и бумажки -- деньги, но кто ее знаетъ, что за страна эти Сандвичевы острова, и потому я предпочелъ бы звонкую монету. Впрочемъ, я написалъ надняхъ въ Гонолулу, что за 100,000 руб. звонкой монетой я могу и въ Петербургѣ написать проектъ новой финансовой системы и составить бюджетъ для Сандвичевыхъ острововъ.
   -- Какъ? Изъ Петербурга? Но развѣ вы знаете Сандвичевы острова?
   -- А къ чему мнѣ знать ихъ, позволю спросить васъ, уважаемый милордъ?
   И при этомъ онъ такъ ясно посмотрѣлъ на меня, что я сконфузился и пробормоталъ:
   -- Однако... мнѣ казалось бы...
   -- Вовсе мнѣ незачѣмъ знать! заговорилъ онъ.-- Мнѣ нужно только знать, сколько тамъ жителей, сколько въ числѣ ихъ производительныхъ классовъ и сколько потребляющихъ, сколько генераловъ, сановниковъ, чиновниковъ, полицейскихъ и войска, сколько адмираловъ, матросовъ и кораблей, какіе товары производятся и какіе ввозятся, и тогда я немедленно сажусь за письменный столъ (само собою разумѣется, если его величество король Сандвичевыхъ острововъ пришлетъ мнѣ авансомъ чекъ), беру листъ бумаги, надписываю на ней "смѣта расходовъ и доходовъ" и дѣлаю исчисленіе доходовъ на основаніи расходовъ. Положимъ, что весь обыкновенный расходъ благодатныхъ острововъ исчисленъ въ десять милліоновъ доларовъ (тамъ, милордъ, все долары!), по слѣдующимъ статьямъ: на содержаніе Камеамеа 2 милліона, на генераловъ 1 милліонъ, на офицеровъ и войско 500,000, на министровъ 1 милліонъ, на чиновниковъ 300,000, на адмираловъ 1 милліонъ на матросовъ 100,000, на корабли 100,000, на дипломатію 500,000, на пенсіи отставныхъ министровъ 500,000, на судъ 10,000 (тамъ милордъ, говорятъ, страна патріархальная и люди почти не судятся!), на народное образованіе 1,000 доларовъ (народъ живетъ въ шалашахъ и, питаясь бананами, вовсе и не думаетъ объ образованіи!), на медицинскую и санитарную часть 500 доларовъ (воздухъ тамъ такой, что и 500 доларовъ много!), на непредвидѣнные расходы 1,000,000 (если вдругъ сеньору Камеамеа захочется выписать француженку изъ Парижа, смотришь -- у него и есть фонды!), на негласные расходы (мушары и проч.) 500,000 и на недоборы 100,000. Затѣмъ сосчитываю всѣ эти статьи... подвожу итогъ (молодой Неккеръ быстро сосчиталъ въ умѣ всѣ перечисленныя имъ суммы, обнаруживъ, такимъ образомъ, замѣчательное знаніе сложенія) и получаю сумму въ 9,161,500 доларовъ. Прибавляю на спеціальные расходы по вѣдомствамъ 838,500 доларовъ (изъ этой суммы можно дѣлать позаимствованія на какіе угодно расходы спеціальнаго свойства!) и затѣмъ приступаю къ исчисленію доходовъ слѣдующимъ образомъ. Беру количество всѣхъ жителей мужского пола; положимъ, ихъ милліонъ человѣкъ: изъ нихъ генераловъ, министровъ и чиновниковъ 100,000 человѣкъ, войска 25,000. полиціи 20,000 чел., учителей 3 чел. и духовенства 507. Итого служилаго класса 145,600 человѣкъ. Они, разумѣется, не привлекаются къ платежу налоговъ, такъ-какъ служатъ государству. Затѣмъ беру помѣщиковъ, купцовъ и всѣхъ лицъ, получающихъ какіе-либо доходы. Количество такихъ лицъ, примѣрно, будетъ до 54,400. Ихъ я тоже не привлекаю къ налогамъ, такъ какъ они, занимаясь промышленностью и торговлей, и безъ того обогащаютъ страну... Что же касается помѣщиковъ, то такъ какъ, вѣроятно, и на Сандвичевыхъ островахъ есть земельный банкъ, то и ихъ привлечь къ новымъ платежамъ нельзя, они и безъ того разорены. Затѣмъ у меня остается въ распоряженіи 800,000 платежныхъ единицъ, бьющихъ, по правдѣ говоря, баклуши, въ свободное отъ ѣды банановъ время, на которыхъ я и кладу прямого налога по 4 1/2 долара съ человѣка. Четыре съ половиною долара въ годъ -- сущіе пустяки! Такимъ образомъ, я получаю съ нихъ 3,600,000. Засимъ облагаю налогомъ потребленіе банановъ -- канаки, говорятъ ихъ ужасно любятъ и только ихъ и ѣдятъ -- по центу со штуки, что дастъ мнѣ, примѣрно, до двухъ милліоновъ; облагаю акцизомъ рисовую водку -- канаки пьяницы неимовѣрные!-- получаю еще 4 милліона; завожу для каждаго канака ярлыкъ, на которомъ бы значились имя и фамилія его, со взысканіемъ за каждый ярлыкъ по тридцати центовъ,-- получаю 240,000; облагаю пошлиной китобоевъ, приходящихъ въ Гонолулу и завозящихъ туда разныя болѣзни, прежде неизвѣстныя въ странѣ,-- получаю еще 200,000, и, наконецъ, за право держать увеселительныя заведенія взыскиваю 100,000 и за право ѣздить на лодкахъ получаю до 200,000 доларовъ. Итого дохода 10,340,000 доларовъ, т. е. 340,000 доларовъ излишка. Какъ видите, смѣта необременительная, такъ-какъ, при хорошемъ климатѣ Сандвичевыхъ острововъ, канаку ничего не стоитъ заплатить 4 съ половиною долара. Затѣмъ...
   -- Но позвольте, однако. Собственно говоря, ваша платежная единица заплатитъ не 4 съ половиною долара, а около 13 доларовъ, такъ какъ и всѣ остальные налоги падутъ на эту, какъ вы говорите, единицу. Бананы ѣдятъ, сколько мнѣ извѣстно, и рисовую водку пьютъ преимущественно платежныя единицы. Неплатежныя выписываютъ астраханскую икру и пьютъ cherry coblar. Равнымъ образомъ и ярлыки носятъ только тѣ же платежныя единицы, и на лодкахъ ѣздятъ онѣ-же.
   -- Ну-да, удивленно отвѣчалъ молодой Неккеръ,-- все это такъ, но какъ-же иначе-то составить необременительную смѣту? Гдѣ же другія смѣты составляются менѣе обременительно?
   Онъ было-хотѣлъ продолжать, но, по счастью, лакей объявилъ, что поданъ ужинъ, и мы пошли въ столовую. Признаюсь тебѣ, Дженни, я нарочно сѣлъ подальше отъ молодого Неккера, потому что его финансовыя комбинаціи совсѣмъ оглушили меня и я несомнѣнно нуждался въ сосѣдѣ менѣе словоохотливомъ и болѣе скромномъ. Въ этихъ видахъ я сѣлъ между земцемъ, пріѣхавшимъ изъ провинціи, и литераторомъ.
   И я былъ очень доволенъ, такъ какъ оба мои сосѣда оказались людьми весьма почтенными. По словамъ сосѣда-земца, онъ пріѣхалъ сюда, Дженни, узнать о судьбѣ своего ходатайства, которое лежало гдѣ-то въ канцеляріи ровно восемь съ половиною лѣтъ, такъ что онъ испугался, не пропало ли оно.
   -- И успѣшны были ваши справки, сэръ? спросилъ я сосѣда.
   -- Пока еще нѣтъ, милордъ. Впрочемъ, обѣщали, что поищутъ.
   Кстати о земствѣ. Я долженъ пояснить, что русскія земскія учрежденія мало-по-малу суживали свою дѣятельность, наконецъ, замкнулись въ такой тѣсный кругъ, что въ немъ приходилось вертѣться, какъ здѣсь выражаются, словно бѣлка въ колесѣ. Они занимаются собираніемъ различныхъ сборовъ и, собственно говоря, исполняютъ обязанности сборщиковъ податей, при чемъ имѣютъ несомнѣнное право обращаться за справками и не получать ихъ, частью за недосугомъ, частью изъ педагогическихъ цѣлей {Какъ видно, Знатный Иностранецъ не вполнѣ знакомъ съ нашими земскими учрежденіями. Пр. переводчика.}.
   По словамъ одного извѣстнаго русскаго педагога, главнѣйшее качество, требующее особеннаго ухода и поощренія -- терпѣніе, а главный недостатокъ -- гордыня. Нетерпѣливыхъ, гордыхъ и строптивыхъ людей здѣсь не любятъ.
   Когда часы начали бить полночь, хозяинъ поднялъ бокалъ и поздравилъ всѣхъ гостей съ новымъ годомъ. Всѣ стали поздравлять другъ друга, причемъ говорили; "съ новымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ!" (Изъ этого ты можешь, Дженни, видѣть, что русскіе ежегодно желаютъ новаго счастья, такъ какъ, вѣроятно, старое не особенно имъ нравится!). Нѣкоторые изъ присутствовавшихъ высказывали различныя пожеланія и надежды, при чемъ пили шампанское... Всѣ выражали увѣренность, что чума не распространится, а генералъ съ почтенной настойчивостью опять выразилъ надежду, что газеты не станутъ выдумывать чумы, а займутся своимъ дѣломъ, т. е. станутъ заниматься иностранной политикой... На всѣхъ лицахъ виднѣлась надежда. Даже скромный земецъ и тотъ выразилъ увѣренность, что, вѣроятно, послѣ праздниковъ ему выдадутъ справку. А скромный литераторъ трогательно высказалъ робкую надежду, что въ наступившемъ году карандашъ его редактора не станетъ носиться баши-бузукомъ по его рукописямъ...
   -- А развѣ вашъ редакторъ такой строгій! спросилъ я.
   -- О, нѣтъ, онъ очень добрый, но вы не повѣрите, милордъ, до чего онъ напуганъ. Онъ такъ, милордъ, напуганъ, что всего боится и въ каждомъ словѣ ищетъ какой-то особенный смыслъ... Недавно кто-то принесъ статью, въ которой, между прочимъ, замѣтилъ, что "роспись прекрасно расписана"... Онъ вычеркнулъ слово "расписана" и замѣнилъ словомъ "начертана". А то со мной надняхъ былъ такой случай: говоря о романѣ Золя, я въ статьѣ употребилъ фразу "реабилитація посредствомъ любви"... Такъ онъ затрясся, какъ осиновый листъ, и, поставивъ вмѣсто этого слова кляксу, въ ужасѣ сказалъ: "Какъ можно!.. Подписчикъ подумаетъ чортъ знаетъ что такое... Ужь вы пожалуйста осторожнѣе съ французскими словами!" -- Нашъ редакторъ, милордъ, совсѣмъ пугливый человѣкъ! Но все-таки надо надѣяться, прибавилъ онъ,-- что въ наступающемъ году, я думаю, онъ будетъ меньше бояться французскихъ словъ...
   -- Но почему вы надѣетесь?
   -- Какъ-бы вамъ это сказать! улыбнулся литераторъ.-- Вѣдь если-бы не надѣяться, то тогда лучше бросить свое занятіе... Нѣтъ, нѣтъ, да и промелькнетъ лучъ надежды и снова безъ отвращенія берешься за перо... А то думаешь, что какъ-нибудь редакторъ не замѣтитъ... на хитрости даже пускаешься... просто иной разъ совѣстно бываетъ. Чтобы сказать, напримѣръ, самую простую вещь, иной разъ такія турусы разводишь и столько разныхъ экивоковъ пускаешь, что самому противно...
   -- Но помилуйте, сэръ, одна изъ вашихъ газетъ -- "Новое Время", повидимому, совершенно откровенно высказывается?
   -- Эта газета джинговъ... Ахъ, милордъ, Катковъ еще откровеннѣе говоритъ, а покойный Булгаринъ и того откровеннѣе!. замѣтилъ литераторъ.-- Но пусть бы себѣ откровенничали, а то еще глумятся, что внутренніе вопросы какіе-то мы находимъ... Джинги ихъ не видятъ и... Впрочемъ, что вамъ слушать, милордъ, о нашихъ джингахъ... У васъ въ Англіи свои тоже водятся, но только тамъ редакторы не такіе пугливые!..
   Онъ замолчалъ и потомъ вдругъ съ горечью прибавилъ:
   -- И что обидно. Со всѣхъ сторонъ на тебя нареканія: редакторъ проситъ не употреблять французскихъ словъ, проницательный читатель съ улыбкой сожалѣнія читаетъ твои подходы, а непроницательный, вмѣстѣ съ нашими джингами, требуетъ откровеннаго направленія и балагана. Да, милордъ, трудно русскому писателю, если онъ не принадлежитъ къ породѣ джинговъ! Но, надо надѣяться, въ настоящемъ году нашъ редакторъ пойметъ, наконецъ, что подобная пугливость ни съ чѣмъ несообразна!
   Однако, пора была уходить. Я простился съ радушными хозяевами и вышелъ на улицу. Былъ сильный морозъ и на небѣ блѣдно мерцали звѣзды. Я вспомнилъ о милой Англіи и крикнулъ извозчика. Нѣсколько саней подкатили къ подъѣзду. Обледенѣлые, съ сосульками на бородахъ, съ намотанными на шеяхъ какими-то тряпками, подскочили они ко мнѣ и предлагали свои услуги. Одинъ рекомендовалъ свою "американскую шведку", другой "казацкую вятку". Я выбралъ перваго и поѣхалъ. Извозчикъ то-и-дѣло понукалъ свою клячу и подбадривалъ ее кнутомъ. Жидкія сани съ жидкою полостью поскрипывали по снѣгу, а я закутался плотнѣе въ шубу. И вообразилась мнѣ громадно раскинувшаяся страна, покрытая курными избами, въ которыхъ люди спятъ нерѣдко вмѣстѣ со скотомъ, вспомнилась ихъ удивительная безпритязательность, и съ ужасомъ подумалъ я: что если черная гостья не остановится на мѣстѣ, а пойдетъ гулять по этимъ жилищамъ, среди нищеты и невѣжества? Мнѣ припомнилось, какъ только-что бесѣдовали мы у моего друга, какъ всѣ собирались бѣжать за-границу. Но куда убѣгутъ всѣ эти жители соломеннаго царства?
   Извозчикъ вздрагивалъ, похлопывалъ руками и дергалъ возиками, Кляченка упорно отказывалась бѣжать скорѣе.
   -- Лошадь у тебя скверная! замѣтилъ я.
   -- Это точно, баринъ... плохая лошадка!
   -- Ты бы другую купилъ...
   Онъ полуобернулся ко мнѣ и сказалъ:
   -- На что купишь-то? Слава-Богу, и эта хоть кормитъ... Тоже и нашему брату кормиться надо!
   Онъ сказалъ это, точно оправдывался, что ему кормиться надо!
   Наконецъ, мы пріѣхали. Когда я расплатился съ нимъ и пожелалъ ему новаго счастья, то онъ поблагодарилъ и отвѣтилъ:
   -- Плохое наше счастье! Развѣ Господь Богъ поможетъ!..
   Я легъ въ теплую постель, и долго еще меня преслѣдовала мысль о той кротости, которую, несмотря ни на что, выказываетъ русскій человѣкъ.
  

Письмо тридцать второе.

Дорогая Дженни!

   И все-таки здѣшніе джинги не находятъ внутреннихъ вопросовъ. Приносятъ мнѣ сегодня газеты -- и я снова читаю въ органѣ джинговъ мечты о Константинополѣ и разсужденія о томъ, что безъ него нельзя оставаться спокойнымъ русскому человѣку. Казалось-бы, что довольно ужь русскіе повоевали, довольно пролили крови и потратили денегъ, и не мало обнаружили фамильярнаго обращенія даже и во время воины и съ солдатскимъ довольствіемъ, и съ фуражемъ (процессы одинъ за другимъ открываютъ своеобразный взглядъ нѣкоторыхъ военныхъ людей на военное хозяйство), и что пора-бы имъ, оставивъ въ сторонѣ Константинополь, подумать о самихъ себѣ, но, какъ ты увидишь, Дженни, русскіе джинги все-таки продолжаютъ старую пѣсню, и на новый годъ главнѣйшій органъ джинговъ, "Новое Время", скорбитъ, что Константинополь не былъ взятъ, и рисуетъ такую очаровательную картину:
   "Налѣво у неподвижнаго Босфора раскинулась лѣниво Византія... Колоссальные храмы ея, полные невиданной роскоши, дворцы словно вырѣзываются на голубомъ фонѣ безоблачнаго неба... Сонъ, которому не вѣришь, греза, которая, такъ и кажется, вотъ-вотъ вспорхнетъ и улетитъ, какъ марево. Такъ и ждешь, что оно разсѣется... И не наглядишься, и не надумаешься... Солдатъ -- и тотъ понималъ. И тотъ среди монументальныхъ башенъ и тонкихъ минаретовъ, скучивающихся въ одно фантастическое цѣлое, отыскивалъ куполы св. Софіи и молился на нее, ожидая, что еще нѣсколько дней -- и на верхушкѣ этой христіанской святыни заблещетъ крестъ, знаменуя новую эру правды, добра и свободы надъ этою угнетенною и раздавленною страной... Но такъ-же ежедневно являлось передъ нашими глазами марево Константинополя, такъ-же мечтательно глядѣлись въ воду его сады, минареты и дворцы... Оно не разсѣевалось, сонъ не уходилъ, греза не отлетала, но и не становилась къ намъ ближе... Стамбулъ былъ передъ нами -- безъ защитниковъ, готовый, какъ спѣлый плодъ, упасть въ рѣшительныя руки. Тамъ даже предупредительная турецкая администрація готовила казармы для русскихъ войскъ. Народъ ждалъ нашего посѣщенія, турки мирились съ мыслью о томъ, что завтра съ вершинъ св. Софіи загремятъ радостные мѣдные языки колоколовъ, разнося во всѣ концы древней столицы благую вѣсть...
   "И, дѣйствительно, все это исчезло, какъ сонъ, какъ греза, какъ марево".
   Почему все это исчезло, "какъ сонъ, какъ греза, какъ марево", джинги какъ-будто не понимаютъ, они какъ-будто забыли берлинскій трактатъ и продолжаютъ, Дженни, говорить о войнѣ, игнорируя свое положеніе.
   Бѣдные джинги!.. Они даже не находятъ нужнымъ входить въ это положеніе и съ безпримѣрною даже и для джинговъ глупостью не могутъ найти въ своемъ отечествѣ никакихъ стоющихъ вниманія вопросовъ. На носу у нихъ, можетъ быть, чума, за плечами результаты прошлой войны и горы бумажекъ, а они совѣтуютъ заняться афганскимъ эмиромъ и одинъ ученый джингъ, профессоръ Иловайскій, рекомендуетъ составить отрядъ "афганскихъ добровольцевъ"...
   А главный джингъ, жалуясь, что его бранятъ, въ то-же время ругался такъ, какъ только способны ругаться въ этой странѣ, и со свойственною ему откровенностью признавался, что онъ никогда не былъ либераломъ.
   "Я былъ фельетонистомъ, пишетъ онъ,-- который постоянно останавливался на отрицательныхъ сторонахъ жизни, который въ теченіи многихъ лѣтъ ратовалъ, насколько хватало силъ, противъ всѣхъ тѣхъ, кто тянулъ назадъ, кто грабилъ или собирался грабить, кто надувалъ или собирался надувать, кто говорилъ глупости, наглости и низости. Самыя слова "либералъ", "консерваторъ", "радикалъ" были мнѣ противны, и если я когда-нибудь употреблялъ ихъ, то всегда съ ироніей. Я не могъ войти въ ручей партіи и плыть по немъ съ соблюденіемъ всѣхъ правилъ, предписываемыхъ этой партіей: меня такъ и тянуло нарушить эти правила и я ихъ нарушалъ".
   Ты видишь, Дженни, что этотъ джингъ внѣ всякихъ партій, и пока былъ фельетонистомъ, то принадлежалъ къ партіи "скандала". Разсказываютъ, что прежде его не такъ травили, какъ теперь, а теперь, надо правду сказать, большинство русской печати не особенно сочувственно относится къ этому джингу, тѣмъ болѣе, что онъ въ послѣдніе годы обнаруживаетъ въ своей газетѣ иногда такую откровенность (и, думаю я, едва-ли не по одному невѣжеству и легкомыслію), что даже привычные ко всякимъ откровенностямъ русскіе журналисты стали возмущаться...
   Онъ, однако, совѣтуетъ "учиться, учиться и учиться", хотя и не понимаетъ, какія условія препятствуютъ иногда учиться...
   Я уже писалъ въ прежнихъ письмахъ, насколько могъ сдѣлать это, подробности объ учащихся. Надняхъ я прочелъ въ газетахъ, между прочимъ, слѣдующій невѣроятный фактъ: "По словамъ "Голоса", въ четвергъ, 11-го января, на высшихъ женскихъ курсахъ профессора Бестужева-Рюмина, во время лекцій, съ одной изъ слушательницъ математическаго отдѣленія сдѣлалось дурно, послѣ чего она впала въ глубокій обморокъ, продолжавшійся около трехъ четвертей часа. Когда окружающимъ удалось, наконецъ, привести ее въ чувство, то было констатировано, что обморокъ былъ послѣдствіемъ продолжительнаго голода. Оказалось, что слушательница эта прибыла съ Кавказа для поступленія на высшіе курсы и, кое-какъ перебиваясь, дошла въ послѣднее время до крайней нужды. Съ 28-го декабря, т. е. въ теченіи двухъ недѣль, она не обѣдала, питаясь только чаемъ; квартиры она не имѣла и ночевала у знакомыхъ". Разсказываютъ при этомъ, что организованная при курсахъ вспомогательная касса немедленно оказала пособіе "голодающей" слушательницѣ, и сверхъ того въ ея пользу составилась подписка между болѣе состоятельными слушательницами высшихъ курсовъ.
   Положеніе большинства учащихся очень трудное, но джинги будто бы не понимаютъ этого и преподаютъ слѣдующіе совѣты, которые, по моему мнѣнію, заслуживаютъ быть переведенными для того, чтобы ты имѣла понятіе и о взглядѣ джинговъ на учащихся русскихъ. Вотъ что недавно писалъ одинъ изъ представителей джинговъ:
   "Слыша о кассахъ, о сходкахъ, о репетиціяхъ, я никогда и ни отъ кого не слыхалъ, чтобъ университетской молодежи не давали учиться, чтобъ ставили препятствія въ этомъ чрезвычайно важномъ, самомъ важномъ, по-моему, вопросѣ университетской жизни. Со многимъ тѣмъ, что только кажется необходимымъ, можно помириться, потому что и кассы, и сходки -- вещь не безусловно необходимая. И если болитъ за что сердце, это за тѣхъ юношей, которые, вслѣдствіе волненій, остаются лишенными высшаго блага, которое дано человѣку -- развивать свой умъ и свое сердце. Ядъ не въ наукѣ, а въ полуобразованіи, ядъ въ озлобленіи, ядъ въ воспоминаніяхъ потеряннаго счастія, потерянной жизни. Если намъ, взрослымъ, неудачи въ жизни приносятъ много горечи, которую забыть нельзя, то тѣмъ сильнѣе эта горечь въ впечатлительномъ юношескомъ сердцѣ, которое безвременно грубѣетъ и тухнутъ его порывы"...
   Повидимому, и сердце болитъ у джинга, но тотъ же джингъ все-таки не понимаетъ, что въ этомъ "ядѣ", о которомъ онъ говоритъ, не виноваты тѣ, кому онъ такъ трогательно совѣтуетъ учиться... Разсказываютъ, Дженни, что прежніе джинги-Булгарины были несравненно лучше... Тѣ не проливали крокодиловыхъ слезъ, а прямо говорили: "брысь!" и всякій понималъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло... Теперь же въ глазахъ многихъ даже и джингъ можетъ прослыть либераломъ...
   Однако, довольно о нихъ... Я распространился такъ потому, что и у насъ въ Англіи свирѣпствуютъ джинги.
   Русскіе, Дженни, рѣшительно не знаютъ, что дѣлать имъ теперь съ добровольнымъ флотомъ. Одни совѣтуютъ сдѣлать изъ него акціонерное общество, другіе совѣтуютъ эксплуатировать его инымъ манеромъ. Третьи, наконецъ, совѣтуютъ его сжечь, находя, что это самое безубыточное дѣло, такъ какъ и въ первомъ, и во второмъ случаѣ, по мнѣнію знающихъ русскихъ людей, флотъ будетъ растраченъ, а за содержаніе его все-таки кто-нибудь да будетъ платить. А эти "кто-нибудь" -- джентльмены извѣстные, все тѣ же, которые пополняютъ государственное казначейство.
   Вопросомъ о добровольномъ флотѣ занято въ настоящее время общество для содѣйствія промышленности и торговлѣ и тамъ на дняхъ русскій Ридъ черноморскаго общества, мистеръ Кази, бывшій другъ, потомъ врагъ руководителя названнаго общества, мистера Чихачева, сдѣлалъ довольно невредное предложеніе. (Эти русскіе, когда дѣло коснется субсидій, обнаруживаютъ удивительную склонность къ внутреннимъ вопросамъ!) Почтенный джентльменъ, еще недавно громившій "русское общество" (онъ тогда только-что оставилъ его, прослуживши 12 лѣтъ), въ настоящее время предлагаетъ образовать изъ добровольнаго флота такое же общество и, разумѣется, съ субсидіей, находя, что этотъ добровольный флотъ -- "дитя, законно прижитое русскимъ народомъ во время самой тѣсной связи его съ правительствомъ", и которое поэтому должно пользоваться попеченіями родителей въ видѣ субсидіи.
   Я не знаю, что выйдетъ изъ предложенія мистера Кази, но, какъ ты видишь, и онъ джингъ не послѣдней руки, и когда дѣло коснется правительственной субсидіи, то у него съ устъ немедленно слетаютъ "законно прижитыя дѣти" съ такою же легкостью, съ какою прежде онъ громилъ русское общество пароходства и торговли, которое тогда, вѣроятно, ему казалось "незаконно прижитымъ ребенкомъ", а потому и нестоющимъ тѣхъ громадныхъ субсидій, которыя изъ государственнаго казначейства шли въ карманы акціонеровъ.
   Вообще, Дженни, какъ только дѣло коснется какихъ-нибудь субсидій, авансовъ и вообще чего-нибудь такого, что касается финансовой политики чисто-личнаго свойства, русскіе являются большими мастерами. Надняхъ, напримѣръ, я прочелъ въ "Голосѣ" извѣстіе, что будто бы "въ виду значительнаго числа имѣній, назначаемыхъ въ продажу за долги поземельнымъ банкомъ, губернскіе предводители дворянства нѣсколькихъ южныхъ губерній вознамѣрились обратиться къ правительству съ ходатайствомъ остановить продажу дворянскихъ имѣній за долги банкамъ. Взявшій на себя починъ этого ходатайства, харьковскій губернскій предводитель, какъ намъ говорили, уже прибылъ въ Петербургъ съ готовымъ проектомъ какой-то финансовой комбинаціи, долженствующей разрѣшить эту трудную въ ипотечномъ дѣлѣ задачу".
   Разумѣется, комбинація будетъ придумана, но, прочитывая это извѣстіе, я, признаться, подумалъ: скоро ли русскіе придумаютъ такую комбинацію, чтобы и ничтожное имущество крестьянскаго хозяйства не продавалось съ молотка?
   Оставляя пока описаніе увеселеній, скажу тебѣ, Дженни, что, прочитывая газеты, я замѣтилъ съ новаго года значительное оживленіе въ ругательствахъ. Говорятъ, что къ этому подалъ поводъ проектъ о литературномъ судѣ чести. Я сообщу тебѣ, Дженни, объ этомъ проектѣ въ слѣдующемъ письмѣ, а пока только замѣчу тебѣ, что и противники, и защитники въ полемикѣ, завязавшейся по этому поводу, ругаются хуже лондонскихъ извозчиковъ, но долженъ сознаться, Дженни, что джинги "Новаго Времени" все-таки перещеголяли всѣхъ.
  

Письмо тридцать третье.

Дорогая моя Дженни!

   Когда сегодня утромъ слуга вошелъ ко мнѣ съ газетами, я, къ стыду моему, еще лежалъ въ постелѣ (хотя уже былъ 10-й часъ въ исходѣ), такъ какъ наканунѣ я опять былъ на юбилеѣ, вернулся домой поздно и, сколько помнится, не безъ колебаній поднялся въ свой нумеръ при помощи лакея. Русскіе любятъ чествовать своихъ общественныхъ дѣятелей всѣхъ вѣдомствъ, и поэтому подобныя празднества не прекращаются круглый годъ, потому что вѣдомствъ много и циркуляція административнаго персонала никогда не прерывается. На этотъ разъ мы чествовали въ ресторанѣ Донона почтеннаго полицейскаго инспектора (русскіе называютъ этихъ инспекторовъ частными приставами), прослужившаго въ этомъ званіи пятнадцать лѣтъ и прославившаго себя и свое вѣдомство, какъ выяснилось изъ произнесенныхъ рѣчей, многими похвальными качествами и дѣйствіями... Я не могу отчетливо припомнить, въ чемъ именно заключались похвальныя дѣйствія, такъ какъ сосѣдъ мой справа не оставлялъ своимъ вниманіемъ ни своего, ни моего стакана. Помню только, что рѣчей сказано было много и что одинъ изъ ораторовъ послѣ жаркого всталъ, поклонился юбиляру и вдругъ, Дженни, запѣлъ весьма пріятнымъ баритономъ привѣтственную рѣчь въ стихахъ, начинающихся, сколько помнится, такъ:
  
   Я помню все: и образъ милый,
   И ласки, ласки безъ конца,
   И не забуду до могилы
   Черты мнѣ милаго лица.
  
   Затѣмъ далѣе, и все, Дженни, въ стихахъ, онъ пѣлъ, что, благодаря протоколу, составленному почтеннымъ юбиляромъ двадцать пять лѣтъ тому назадъ, когда юбиляръ былъ еще квартальнымъ надзирателемъ, а ораторъ былъ еще молодымъ человѣкомъ и совершилъ какое-то буйство на улицѣ, ораторъ былъ взятъ въ участокъ и съ этого момента въ жизни его наступилъ переломъ. Въ участкѣ онъ обо многомъ раздумалъ и по выходѣ изъ него сталъ совсѣмъ другимъ человѣкомъ ("обновленнымъ" и "просвѣтленнымъ", какъ нѣжно пѣлъ въ своей кантатѣ импровизаторъ), а потому протоколъ за нумеромъ (онъ пропѣлъ, Дженни, и нумеръ, но я его, къ сожалѣнію, забылъ) и заставляетъ оратора, какъ и всякаго истинно русскаго человѣка, снова запѣть:
  
   Я помню все: и образъ милый,
   И ласки, ласки безъ конца,
   И не забуду до могилы
   Черты мнѣ милаго лица.
  
   Эта импровизація въ стихахъ возбудила общій восторгъ, а сосѣда моего справа, немолодого чиновника, привела въ такое неистовство, что онъ сталъ со мной цѣловаться, со слезами на глазахъ разсказалъ, что и съ нимъ былъ въ жизни подобный случай, и заставилъ меня послѣ шампанскаго хватить стаканъ портеру... Это было уже слишкомъ.
   Не хмурь своего прекраснаго личика, милая Дженни. Я держалъ себя все-таки, какъ приличествовало знатному иностранцу, былъ подъ руки доведенъ до кареты и почтительно подсаженъ обязательнымъ полисменомъ.
   Я взялъ изъ рукъ слуги газеты и намѣревался было найти воспроизведеніе вчерашнихъ юбилейныхъ рѣчей (такія рѣчи русскія газеты печатаютъ охотно и безъ сокращеній), какъ вдругъ глаза мои остановились на извѣстіи о томъ, что въ Петербургѣ есть больной чумой, впрочемъ, въ самой легкой формѣ, и что приняты энергическія и рѣшительныя мѣры къ изолированію какъ самого больного, такъ и жившихъ вмѣстѣ съ заболѣвшимъ въ одномъ изъ подвальныхъ помѣщеній, похожихъ, замѣчу тебѣ кстати, на помѣщенія подъ арками у Темзы, которыя, помнишь, описывалъ нашъ Гринвудъ.
   Первою моей мыслью послѣ прочтенія этого извѣстія было желаніе точно узнать, въ чемъ дѣло, и затѣмъ дать поскорѣе тягу изъ Петербурга, хотя бы въ перспективѣ и предстояло удовольствіе просидѣть въ Эйдкуненѣ въ карантинѣ, въ одеждѣ Адама, въ сообществѣ другихъ путешествующихъ Адамовъ, и въ ожиданіи дезинфекціи платья пить пиво и курить сигары, что по правиламъ не возбраняется. Но что значила эта непріятность въ сравненіи съ опасностью дальнѣйшаго пребыванія въ чумной столицѣ? Хотя передъ глазами и стояла "легкая форма", но я, знакомый съ русской манерой мягко выражаться, признаюсь, не совсѣмъ довѣрялъ легкой формѣ... Я быстро вскочилъ съ постели и сталъ одѣваться.
   -- А вы слышали, что въ городѣ чума? спросилъ я слугу.
   -- Слышалъ. Сказываютъ, сегодня чума объявлена, отвѣчалъ онъ равнодушнымъ тономъ и какъ то нехотя, точно разговоръ о чумѣ нѣсколько стѣснялъ его.
   -- И вы боитесь чумы?
   -- Это, господинъ, не наше дѣло. Слышалъ, что сегодня объявлена, а больше намъ говорить не приходится, такъ какъ за эту чуму можно и отвѣтить...
   -- Какъ такъ?
   -- Очень просто. Вотъ въ сосѣднемъ нумерѣ одинъ господинъ, что изъ Москвы пріѣхали,-- они въ Москвѣ газетой занимаются,-- такъ они сегодня, какъ прочли, что чума объявлена, такъ и закричали, что это не чума, а измѣна. И господинъ докторъ Боткинъ тоже, молъ, измѣнникъ... Онъ эту самую чуму показалъ, чтобы произвести смуту. И если, говорятъ, кто будетъ о чумѣ говорить, ты, молъ, мнѣ доложи. Я распоряжусь...
   Слуга остановился. Признаюсь, я не могъ не смѣяться, слушая эту чепуху.
   -- Такъ что пріѣзжій изъ Москвы напугалъ васъ и вы не знаете, бояться ли вамъ или нѣтъ?
   -- Это не наше дѣло. Намъ отъ хозяина гостиницы велѣно, чтобы не очень разговаривать, а больше слушать, что господа говорятъ... Кто его знаетъ! Нынче того и гляди, и въ самомъ дѣлѣ, изъ-за чумы наживешь бѣду... У насъ офиціантъ одинъ былъ, Василій, молодой парень... Тоже наслушался около господъ и въ пьяномъ видѣ насчетъ дизенфекціи какой-то болталъ, такъ съ этимъ самымъ офиціантомъ, я вамъ доложу, хозяинъ распорядился...
   -- Ну, давайте скорѣй кофе! перебилъ я его рѣчи.
   Разумѣется, приглуповатый парень -- я давно убѣдился въ этомъ -- по своему обыкновенію, все перепуталъ и боится. Впрочемъ, кстати замѣчу тебѣ, Дженни, здѣсь не одни только слуги высказываютъ такую же безпричинную боязнь и нерѣдко не знаютъ или, вѣрнѣе, не рѣшаются, какъ отнестись къ тому или другому явленію. Послѣ даже я имѣлъ случай убѣдиться, что мой собесѣдникъ правильно передалъ слова пріѣзжаго изъ Москвы. Дѣйствительно, въ скоромъ времени московскій извѣстный публицистъ соединилъ толки о чумѣ въ Петербургѣ съ какой-то измѣной (измѣнниками онъ называетъ всѣхъ людей моложе пятидесяти пяти лѣтъ и безусловно всѣхъ, неизучавшихъ классиковъ) и требовалъ, чтобы немедленно было объявлено по всей имперіи благополучіе, для чего рекомендовалъ, чтобы строжайше было внушено всѣмъ засѣсть за латинскую грамматику, а кто этого не исполнитъ, того заключить въ смирительный домъ или и того хуже {Извѣстіе, очевидно, нелѣпое. Даже и въ "Московскихъ Вѣдомостяхъ" такого извѣстія не было. Пр. переводчика.}.
   Ты, вѣроятно, улыбнешься, Дженни, читая эти строки и, пожалуй, подумаешь: не тронулся ли и я самъ отъ долгаго пребыванія въ странѣ волковъ, какъ ты легкомысленно называешь гостепріимную Россію. Но завѣряю тебя, что я передаю истину и что одна московская газета въ самомъ дѣлѣ въ чумѣ увидала не болѣзнь, а нѣчто другое, таинственное. О ветлянской эпидеміи она, напримѣръ, тоже говорила, что это не эпидемія, а покушеніе на издателя газеты и на карманы джентльменовъ, занимающихся рыбнымъ промысломъ. И что всего любопытнѣе, Дженни, это то, что здѣсь есть джентльмены-члены разныхъ обществъ и сектъ (клубъ "червонныхъ валетовъ", собранія "бубновыхъ тузовъ", секты "сосуновъ" или "божіихъ младенцевъ", благотворительнаго общества "червонныхъ дамъ"), которые вѣрятъ, или дѣлаютъ видъ, что вѣрятъ, этимъ соображеніямъ и по этому случаю сочиняютъ длинные проекты объ отмѣнѣ всякихъ эпидемій.
   Вращаясь среди русскихъ, слушая разнообразныя мнѣнія и наблюдая общественную жизнь со стороны, дѣйствительно, мнѣ, знатному иностранцу, кажется, что находишься въ какомъ-то центрѣ такого сумбура, такой путаницы, что во многомъ не можешь себѣ даже дать и отчета. Оно и понятно. Иностранцу разобраться здѣсь и уяснить себѣ, отчего здѣсь такъ часто грабятъ банки и такъ легко на это смотрятъ -- очень трудно. Но дѣло въ томъ, что и русскіе тоже не могутъ себѣ дать отчета во многомъ, происходящемъ передъ ихъ глазами... Мнѣ часто приходится бесѣдовать на эту любопытную тему и, въ концѣ-концовъ, я выносилъ изъ бесѣдъ какое-то неопредѣленное, тяжелое впечатлѣніе, такъ-какъ и сами истолкователи только и могли объяснить, что они живутъ, сами не зная ни о завтрашнемъ днѣ, ни о томъ, выкрадутъ ли они кассу, если она попадется имъ подъ руки.
   Выкрасть, конечно, скверно, но зато лестно. Не выкрасть, положимъ, благородно, но за то не лестно. Всякій порядочный человѣкъ плюнетъ на тебя и назоветъ дуракомъ. И находишься въ недоумѣніи до тѣхъ поръ, пока судьба не поставитъ тебя въ такое положеніе, когда можно, какъ здѣсь говорятъ, и невинность соблюсти и капиталъ пріобрѣсти, т. е. не попасть къ князю Урусову (прокурору) въ руки, а напротивъ, пожалуй, еще надъ нимъ при случаѣ посмѣяться, когда онъ, задыхаясь отъ счастія, что поймалъ, наконецъ, какого-нибудь легкомысленнаго расхитителя, станетъ въ восторженномъ краснорѣчіи объяснять, что онъ поймалъ самую настоящую курицу съ золотыми яйцами... Дилемма простая: или будь молотомъ, или наковальней. Есть, разумѣется, люди, которые не хотятъ быть ни въ положеніи молотовъ, ни въ положеніи наковальни, но вѣдь за то какъ-же надъ ними хохочутъ и какъ скверно хохочутъ...
   Вотъ выводы моихъ бесѣдъ съ разными джентльменами изъ общества, Дженни. Здѣсь такъ часто люди стрѣляются, вѣшаются и топятся. Газеты часто сообщаютъ о такихъ фактахъ и, сколько мнѣ кажется, недоумѣніе -- главная причина ихъ, а не то "надоѣло жить". Ты думаешь, что это "надоѣло жить" есть предсмертная исповѣдь какого-нибудь старика или пресытившагося богача, въ родѣ какого-нибудь молодого англійскаго лорда, который въ двадцать пять лѣтъ пускаетъ себѣ пулю въ лобъ на берегу Лаго-Маджоре или кидается внизъ головой съ Пизанской башни. Въ томъ-то и дѣло, что нѣтъ, а объ этой надоѣдливости докладываютъ публикѣ самоубійцы, принадлежащіе къ среднему классу и люди очень молодые. Отчего же имъ надоѣло жить... Вѣдь, какъ хочешь, а причины же должны быть...
   Кто-то здѣсь объяснилъ это недостаточностью распространенія "Московскихъ Вѣдомостей", съ одной стороны, и чрезмѣрнымъ распространеніемъ печатной бумаги, съ другой,-- но едва ли это объясненіе, при всемъ своемъ остроуміи, могло выдержать какую-либо критику. Печатная бумага -- одно, жить -- другое. И, главное, нерѣдко самоубійцы кончаютъ съ собой, съ горькимъ разочарованіемъ насчетъ печатной бумаги, въ которую они, быть можетъ, прежде слишкомъ горячо вѣрили.
   Я тебѣ, Дженни, еще сообщу эпизодъ объ одномъ русскомъ самоубійцѣ (я зналъ бѣднаго русскаго мальчика, безвременно погибшаго), а теперь возвращаюсь къ прерванному разсказу, извиняясь за отступленіе.
   Я пилъ кофе и просматривалъ газеты, когда кто-то постучался въ двери занимаемаго мною нумера.
   -- Войдите!
   Въ комнату не вошелъ, а скорѣе вбѣжалъ извѣстный тебѣ, Дженни, изъ прошлыхъ писемъ, черноволосый и юркій джентльменъ, сообщающій время отъ времени, въ качествѣ репортера, мои политическія съ нимъ бесѣды.
   Онъ былъ веселъ, скажу болѣе: онъ сіялъ и, подбѣгая ко мнѣ, быстро проговорилъ:
   -- Газеты читали, милордъ?
   -- Какъ видите. Неужели въ Петербургѣ въ самомъ дѣлѣ чума?
   -- Самая настоящая... Indiana pestis... Черная смерть! отвѣчалъ онъ, словно-бы захлебываясь отъ удовольствія, что сообщаетъ такую пріятную новость.
   -- Ну, ужъ вы всегда преувеличиваете. Впрочемъ, это недостатокъ, свойственный многимъ людямъ, отвѣчалъ я, не желая болѣе категорически сказать ему, что онъ вретъ.-- Въ газетахъ сказано довольно ясно, что легкая форма и что...
   -- Какое "легкая форма"! перебилъ онъ меня, очевидно задѣтый за живое моимъ сомнѣніемъ.-- Конечно, Боткинъ великій діагностъ, но онъ не могъ же прямо сказать во всеуслышаніе, что у насъ самая настоящая черная смерть. Это невозможно. Сами понимаете, какая бы пошла паника.
   -- Однако, Боткинъ ясно формулировалъ, что не только легкая форма, но что и нѣтъ особенной опасности.
   -- Вы полагаете, милордъ? замѣтилъ онъ и, выдержавъ паузу, вдругъ выпалилъ:-- Я сію секунду отъ Наума Прокофьева, добрался я къ нему по протекціи, чуть не слезами умолялъ, чтобы меня допустили, и могу сказать...
   Хотя я очень хорошо зналъ, Дженни, что этотъ джентльменъ можетъ сказать, что онъ легкомысленъ, какъ ребенокъ, и привираетъ самымъ искреннѣйшемъ и чудовищнымъ образомъ, тѣмъ не менѣе, когда онъ произнесъ послѣднія слова, я малодушно сробѣлъ и прервалъ его словами:
   -- Уходите... скорѣй уходите!
   Но джентльменъ тотчасъ-же сталъ клясться, что онъ совралъ, что онъ Наума Прокофьева не видалъ -- строжайше запрещено его видѣть!-- но что онъ былъ у дверей клиники и слышалъ, какъ говорили сторожа.
   И совершенно позабывъ, что говорилъ минуту тому назадъ, онъ сталъ меня успокоивать:
   -- Не бойтесь, милордъ, ей-богу, не боитесь! Никакой опасности. Мѣры самыя настоящія... Правда, государственный банкъ сегодня уѣзжаетъ, но это въ видахъ осторожности.
   Я опять не зналъ, вретъ ли онъ снова или на этотъ разъ говоритъ правду.
   Странное дѣло, Дженни. Я очень хорошо зналъ, что къ словамъ моего собесѣдника надо относиться съ чрезвычайною осторожностью, тѣмъ не менѣе я слушалъ этого джентльмена и, мало того, колебался -- вѣрить или не вѣрить. Живя здѣсь, мнѣ приходилось такъ часто убѣждаться въ справедливости самыхъ, казалось бы, неправдоподобныхъ слуховъ и, наоборотъ, разубѣждаться въ самыхъ, казалось бы, естественныхъ и правдоподобныхъ предположеніяхъ, что я, въ концѣ-концовъ, пришелъ къ заключенію, что очень трудно критически относиться къ свѣдѣніямъ. Русскіе сами довѣрчивы и нѣтъ той невѣроятности, которой-бы они рѣшились не повѣрить. Скажи, напримѣръ, у насъ въ Лондонѣ, что Лондонъ, по приказанію нашего Дизи, велѣно сломать, всякій бы подумалъ, что это говоритъ сумасшедшій, но выдумай здѣсь какой-нибудь шутникъ, напримѣръ, что появился проектъ: всѣхъ дѣтей старше трехлѣтняго возраста послать на воспитаніе въ Афганистанъ, многіе, какъ, казалось бы, ни нелѣпъ этотъ слухъ, непремѣнно подумали бы: "а можетъ, такой проектъ и составленъ и поданъ на разсмотрѣніе!"...
   Я старался пояснить тебѣ, Дженни, причины такой довѣрчивости не разъ. Замѣчу теперь только, что эта довѣрчивость, за которую здѣшніе джинги бранятъ публику, кроется не столько въ легкомысліи (какъ хотятъ увѣрить джинги), сколько въ глубочайшей склонности къ чудесному и чрезвычайному... Этой склонностью объясняется и любовь русскихъ къ сказкамъ,-- любовь до того большую, что помимо распространенія сказокъ въ беллетристической формѣ нѣкоторые опытные издатели, понимающіе вкусъ публики, издаютъ сказки и въ видѣ газетныхъ листовъ спеціально для взрослыхъ... И потому фантазія читателя до того развита, что читатель невольно вѣритъ больше всего фантастическому и чудесному, чѣмъ тому, что основано на здравомъ смыслѣ.
   Чтобы доказать тебѣ, какія русскіе въ этомъ отношеніи довѣрчивыя дѣти, приведу слѣдующій примѣръ, коего я былъ очевидцемъ. Одинъ весьма почтенный старецъ, джентльменъ 70 лѣтъ, скромно живущій въ уединеніи на Петербургской сторонѣ и занимающійся на склонѣ лѣтъ сочиненіемъ о мнимыхъ величинахъ (старикъ, Дженни, математикъ), надняхъ былъ потрясенъ глупою шуткой, которую позволилъ съ нимъ сыграть одинъ его сосѣдъ. Нѣсколько дней тому назадъ я пришелъ къ старику и засталъ его въ большомъ переполохѣ. Онъ испуганно озирался и, когда я освѣдомился о причинѣ, молча указалъ на письмо, лежащее передъ нимъ на столѣ, и затѣмъ проговорилъ:
   -- Прочтите, милордъ.
   Письмо было слѣдующаго содержанія:

"Милостивый государь!

   "Доброжелатель предупреждаетъ васъ, что вамъ стыдно на старости лѣтъ не развлекать себя моціономъ и все время заниматься "мнимыми величинами", тогда какъ есть величины болѣе достойныя изслѣдованія, какъ напримѣръ, четвертое измѣреніе, о которомъ теперь вездѣ говорятъ. Кромѣ того есть свѣдѣніе, что вы скептически относитесь не только къ ученію Нардека и къ опытамъ Юма, Слэда и т. п. медіумовъ, но вдобавокъ еще полагаете, что земля вертится. А потому доброжелатель извѣщаетъ васъ, что сегодня ночью въ вашей квартирѣ будутъ произведены медіумическіе опыты, изъ коихъ вы убѣдитесь, что земля неподвижна, но человѣкъ подвиженъ. Не пугайтесь: духи приподнимутъ васъ на кровати и затѣмъ отнесутъ васъ на Семеновскій плацъ, гдѣ сдѣлаютъ вамъ воздушную ванну и обратно перенесутъ въ ваше убѣжище. Три репортера будутъ назначены, чтобы констатировать эти опыты и привести васъ въ лоно спиритовъ".
   Подписано: "Доброжелатель".
   Я прочиталъ глупое письмо и расхохотался. Но старикъ безпокоился. Умный, добросовѣстный и не разъ разоблачавшій фокусы Слэда, старикъ очень былъ смущенъ и ожидалъ ночи со страхомъ... Я предложилъ ему остаться у него ночевать и онъ принялъ это предложеніе съ благодарностью.
   Я старался его развлечь, доказывалъ, что духи не проникнутъ сквозь запертыя двери, но бѣдняга хоть и соглашался со мной, но -- видѣлъ я -- безпокойно озирался кругомъ и нѣсколько разъ подходилъ къ столу и заглядывалъ въ судебные уставы...
   Наконецъ, наступила ночь... Мы сыграли три партіи въ шахматы и улеглись спать... Я скоро заснулъ и заснулъ хорошо, какъ вдругъ слышу, какъ старикъ кричитъ; "Милордъ... Милордъ... Я лечу!"
   Я проснулся и зажегъ свѣчу. Старикъ сидѣлъ на постели и испуганно смотрѣлъ передъ собой.
   -- Что случилось? спросилъ я, подходя къ нему.
   -- Пока ничего особеннаго... Мнѣ показалось, что меня приподнимаютъ съ кровати... Такъ, знаете ли, ясно...
   -- Это во снѣ...
   -- Я и самъ такъ думаю... Простите, милордъ... Я васъ побезпокоилъ... Ложитесь спать...
   Но я, однако, не заснулъ и наблюдалъ за старикомъ. Семидесятилѣтній старикъ не могъ заснуть, при всякомъ шорохѣ вздрагивалъ и тихо шепталъ губами: "Помилуй мя, Боже, по велицѣй милости твоей!"
   Когда настало утро, старикъ былъ совсѣмъ неузнаваемъ. Славное его лицо осунулось и потемнѣло...
   -- Ну, вотъ видите! привѣтствовалъ я его,-- мерзкій шутникъ, побезпокоившій васъ, теперь увидитъ, что сыгралъ глупую шутку совершенно напрасно... Вы не испугались и спали отлично... старался я утѣшить почтеннаго джентльмена.
   Но онъ какъ-то печально взглянулъ на меня и проговорилъ упавшимъ голосомъ:
   -- И къ чему такія шутки!.. Кому я мѣшаю на старости лѣтъ!?
   Впослѣдствіи оказалось, что это пошутилъ сосѣдъ, живущій въ томъ же домѣ. Когда старикъ узналъ объ этомъ, то попенялъ сосѣду, говоря, что шутить такъ не хорошо. Но сосѣдъ (какъ послѣ передавалъ мнѣ джентльменъ) такъ добродушно смѣялся и такъ искренно просилъ прощенія, объясняя, что сдѣлалъ онъ штуку отъ скуки и никакъ не могъ предположить, чтобы старикъ могъ потревожиться, что старый джентльменъ протянулъ ему руку и снова занялся мнимыми величинами.
   Я опять отступилъ. Къ сожалѣнію, замѣчу мимоходомъ, что съ тѣхъ поръ, какъ я пишу тебѣ письма изъ Россіи, я пріучился къ отступленіямъ отъ нити разсказа. Не сердись и, читая мои письма, объясняй эти отступленія желаніемъ подѣлиться своими впечатлѣніями, не заботясь о цѣльности разсказа... Довѣрчивость старика, довѣрчивость, не смотря на нелѣпость шутки, вспомнилась невольно мнѣ, когда я началъ говорить о склонности русскихъ къ чудесному.
   Когда мой гость отправилъ по случаю чумы государственный банкъ, кажется, въ Финляндію, гдѣ, по словамъ разсказчика, никогда чумы не было, нѣтъ и не будетъ, такъ какъ тамъ вездѣ вода, вода и вода, люди поэтому часто моются, то онъ принялся за другія учрежденія.
   -- Министерства всѣ тоже готовятся къ отъѣзду!.. продолжалъ онъ. Директоръ государственнаго банка уже уѣхалъ. И, вообще, всѣ обоего пола знатныя персоны уже отдали приказанія приготовить для нихъ мѣста въ первомъ классѣ. Чума, хоть и легкой формы, не свой братъ, милордъ... Того и гляди, хватитъ по всѣмъ, ну и кричи караулъ!
   -- Вѣрныя ли у васъ свѣдѣнія?
   -- Самыя вѣрныя. Сію минуту встрѣтилъ знакомаго столоначальника. Онъ стремглавъ летѣлъ въ гостиный дворъ. Остановилъ его и спрашиваю: куда? Въ гостиный, говоритъ, за чемоданомъ.-- Для кого? Для его превосходительства.-- Уѣзжаетъ?-- Сегодня же утекаетъ... Чумы боится.-- А вы?-- Мы, говоритъ, рады... Чума, говоритъ, не такъ страшна, какъ нашъ генералъ... Насъ, маленькихъ чинодраловъ, быть можетъ, еще чума въ люди выведетъ: большіе разъѣдутся, а мы станемъ управлять департаментами. Награда, увеличеніе окладовъ и прочее... Дай же Богъ, чтобъ чуму не отмѣняли, а то какъ отмѣнятъ,-- генералъ снова дастъ "остаткамъ" особое употребленіе по случаю чумнаго времени, и мы останемся на бобахъ...
   Передавая этотъ разсказъ, разсказчикъ весело смѣялся и говорилъ, что столоначальникъ еще болѣе смѣялся и такъ радостно ѣхалъ за чемоданомъ, что вчужѣ завидно было.
   -- Переполохъ чрезвычайный, милордъ! Всѣ обижаются на Боткина, зачѣмъ онъ по секрету раньше не предупредилъ, чтобъ потихоньку можно было бы выѣхать. А то теперь курсъ снова упадетъ, заграницей квартиры станутъ дороже и, пожалуй, придется просидѣть въ костюмахъ Адама на оригинальномъ раутѣ въ караульномъ домѣ Эйдкунена не шесть часовъ, а двѣнадцать!
   Наконецъ, назойливый посѣтитель оставилъ меня, пообѣщавъ, однако, къ крайнему моему сожалѣнію, побывать у меня на другой день и принести свѣжія извѣстія.
   Вслѣдъ за уходомъ этого господина я выѣхалъ изъ дому, намѣреваясь посѣтить кое-кого изъ вліятельныхъ моихъ русскихъ знакомыхъ и собрать болѣе вѣрныя свѣдѣнія, чтобы рѣшить вопросъ: оставаться ли мнѣ или удирать вмѣстѣ съ обоего пола знатными персонами изъ Петербурга.
   Прежде всего я отправился къ N, тому самому джентльмену, котораго подробно описывалъ тебѣ въ одномъ изъ моихъ писемъ, какъ человѣка, составившаго себѣ видную карьеру, не имѣя связей, не принадлежа къ знатной фамиліи, не отличаясь образованіемъ, не умѣя даже читать въ подлинникѣ "Femme au feu" и не одѣваясь у Тедески, благодаря единственно природному здравому смыслу, умѣнью говорить въ глаза правду, одну только правду, и постоянному напоминанію, что онъ, названный джентльменъ, руссакъ, кровный руссакъ, что всѣ его предки тоже были кровные руссаки, многіе изъ нихъ имѣли счастье изъ собственныхъ рукъ Іоанна Грознаго получать подзатыльники, и что онъ простой человѣкъ, хитростей чуждается, а любитъ дѣйствовать попросту, безъ затѣй, на чистоту.
   Благодаря этимъ фразамъ, употребляемымъ, конечно, въ различныхъ варіантахъ и подъ разными соусами ежедневно, благодаря умѣнью усилить впечатлѣніе ихъ откровеннымъ битьемъ по широкой груди здоровеннѣйшимъ своимъ кулакомъ, благодаря слабости глазныхъ мѣшковъ, когда онъ по-русски и на чистоту, грубо, но прямо отъ сердца говоритъ о преданности и о матушкѣ святой Руси кому слѣдуетъ, названный джентльменъ достигъ завиднаго положенія, пользуется репутаціей "славнаго, простодушнаго медвѣдя", честнѣйшаго дѣльца, и впереди ему виднѣется самая блестящая перспектива. Правда, злые языки скептически относятся къ его "простотѣ", вульгарно называютъ его пролазомъ, человѣкомъ, который, какъ выражаются здѣсь, охулки на руки не положитъ (это значитъ, Дженни, въ переводѣ, что онъ стянетъ, что возможно, конечно, съ соблюденіемъ надлежащихъ предосторожностей относительно судебныхъ уставовъ); но здѣсь насчетъ "охулки" такая широкая свобода, что, мнѣ кажется, злые языки оттого такъ много говорятъ, что самимъ имъ приходится лишь облизываться.
   -- Ахъ, милордъ, вашъ другъ, "простой человѣкъ", такой отъявленный плутяга, какихъ даже въ нашей странѣ добродушныхъ плутовъ найдется не много.
   Такъ говорилъ мнѣ на-дняхъ одинъ господинъ, хорошо знающій "настоящаго руссака", когда о немъ зашелъ разговоръ, и я восхищался его манерой говорить всѣмъ безъ разбора правду, одну правду. Господинъ этотъ служилъ давно вмѣстѣ съ N въ качествѣ секретаря и, по словамъ его, видѣлъ N во всѣхъ видахъ.
   -- Онъ не одного васъ, милордъ, очаровываетъ своей простотой... Онъ многихъ очаровываетъ, да такъ, что въ немъ души не чаютъ, такъ какъ вѣдь нынче такая рѣдкость встрѣтить человѣка, который говоритъ одну правду, правду и ничего болѣе. Тѣмъ болѣе рѣдко встрѣтить такого человѣка среди людей, которые привыкли слушать ежедневно одну ложь, ложь и ничего болѣе... Нашъ "простой человѣкъ" этимъ и воспользовался и подъ покровомъ искренности льститъ такъ, что заткнетъ за поясъ любого царедворца, искусившагося въ своемъ дѣлѣ. Толстый, коренастый, грузный, плохо скроенный и скверно сшитый, онъ, когда понадобится, безъ мыла пролѣзетъ куда угодно, такъ что вы и не замѣтите, какъ онъ тутъ-какъ-тутъ, своимъ грубоватымъ голосомъ говоритъ, что онъ кровный руссакъ и что сердитесь или милуйте,-- а онъ говоритъ правду, одну правду. Это, милордъ, верченный плутъ съ природнымъ здравымъ смысломъ, безъ всякаго образованія и большой наглостью... Онъ поклонникъ самоучекъ и самъ, считающій себя геніальнымъ самоучкой, возьмется за что угодно. Предложите ему, что хотите... ну, хоть кавалерійскую часть,-- онъ не прочь будетъ и кавалеріей заняться, хотя, конечно, оговорится, что онъ по-просту, безъ затѣй, какъ Богъ положитъ на душу, но что русскій человѣкъ все сможетъ, только-бы молился чаще Богу и въ молитвахъ поминалъ батюшку и матушку.
   -- Религіозный онъ человѣкъ?
   Собесѣдникъ усмѣхнулся.
   -- Если надо, онъ богохульствовать начнетъ, а надо,-- такъ постное масло каждый день кушать станетъ...
   -- Ну, ужъ вы черезчуръ, кажется, браните моего друга! замѣтилъ я.
   -- Ваше дѣло, милордъ, вѣрьте мнѣ или не вѣрьте... Онъ передъ вами разсыпается, потому что слышалъ, будто вы издадите о Россіи книгу и опишете выдающихся людей. И онъ въ число ихъ хочетъ попасть. Да вотъ я вамъ разскажу недавній случай... Послушайте-ка, милордъ: завтракалъ нашъ "простой человѣкъ" недавно у одной молодой графини, весьма вліятельной въ здѣшнихъ кружкахъ особы, женщины очень богатой, съ связями, принадлежащей къ блестящей фамиліи. Молодая графиня -- предсѣдательница разныхъ благотворительныхъ обществъ и очень любитъ, чтобы ей говорили правду, одну правду, но такъ какъ всякій остерегается, какъ бы за настоящую правду не попало на орѣхи, если не отъ графини, то отъ графа, а если не отъ графа, то отъ его помощниковъ, то, кромѣ "простого человѣка", никто графинѣ, разумѣется, правды и не говоритъ, поэтому графиня очень любитъ единственнаго правдиваго человѣка въ Петербургѣ... За завтракомъ нашъ руссакъ говорилъ столько святой правды, что графиня растрогалась и въ знакъ особеннаго вниманія послѣ завтрака вынула изъ своего портсигара папироску (табакъ она получаетъ самый лучшій изъ Турціи) и предложила ее настоящему руссаку. Что-жъ, вы думаете, онъ сдѣлалъ съ этой папироской?
   -- Выкурилъ ее?
   -- Нѣтъ, милордъ, это было бы ужъ черезчуръ просто. Онъ съ благоговѣніемъ сперва подержалъ маленькую папироску двумя своими толстыми пальцами, потомъ вдругъ въ порывѣ умиленія приложился къ ней губами, бережно завернулъ ее въ бумажку и, прослезившись, воскликнулъ: "Матушка-графишошка! Я простой русскій медвѣдь... Ужъ гнѣвайтесь, не гнѣвайтесь, а я что на душѣ, то и на языкѣ! Я, говоритъ, не выкурю папиросочки, полученной изъ вашихъ ручекъ, матушка графиня. Я привезу ее домой, покажу кровнымъ своимъ и прикажу сохранить ее навѣки... Пусть дѣти мои сохранятъ этотъ знакъ вашей чрезмѣрной милости ко мнѣ"... Съ этими словами онъ зарыдалъ и такъ забилъ себя въ грудь, что и графиня, и графъ,-- тоже и они люди!-- предложили ему стаканъ воды и были смущены и взволнованы такимъ безхитростнымъ выраженіемъ любви и такимъ внезапнымъ проявленіемъ чувствъ въ "откровенномъ простодушномъ медвѣдѣ". Они поблагодарили его, а графиня дала другую папироску...
   -- А эту другую онъ выкурилъ?
   -- Другую онъ выкурилъ! смѣясь, замѣтилъ разсказчикъ,-- но увидавъ, что графъ и графиня находятся въ наилучшемъ расположеніи, повелъ рѣчь о паденіи курса и такъ ловко повелъ, милордъ, что хозяева сами вызвались ходатайствовать о выдачѣ "простому человѣку" изъ "Общества раздачи нуждающимся" ста тысячъ во вниманіе къ затруднительнымъ обстоятельствамъ, вызваннымъ послѣдней войной.
   -- Развѣ онъ нуждается въ деньгахъ? спросилъ я.
   -- Вовсе не нуждается. У него деньги есть, но вѣдь деньги никогда не мѣшаютъ милордъ!.. "Простой человѣкъ" насчетъ денегъ ловокъ. Хотя онъ постоянно твердитъ, что была бы душа открыта и совѣсть чистая, а Богъ не оставитъ человѣка, тѣмъ не менѣе, гдѣ возможно "честно и благородно", тамъ онъ не прозѣваетъ. Да, милордъ, окончилъ разсказчикъ,-- этотъ "настоящій руссакъ" ведетъ свои дѣла, можно сказать, чисто... Не даромъ онъ мѣтитъ въ важные люди. Тогда, говоритъ, наступитъ пора одной правды, истинной правды и ничему болѣе.
   Я вспоминалъ этотъ разсказъ, когда по широкой лѣстницѣ поднимался во второй этажъ къ моему благородному другу, вѣра въ котораго, признаюсь, была нѣсколько подорвана вышеприведеннымъ разсказомъ. Слуга доложилъ, что генералъ у себя. Я засталъ его въ кабинетѣ. По обыкновенію, онъ куда-то торопился съ докладомъ и, по обыкновенію, пожавъ мнѣ руку, жаловался, что у него идетъ голова кругомъ отъ занятій. Онъ, разумѣется, былъ очень радъ видѣть "благороднаго лорда" и, усадивъ меня, сталъ разсказывать о новомъ своемъ проектѣ. На этотъ разъ дѣло шло о модномъ вопросѣ, о чумѣ. Онъ былъ противъ чумы. По его мнѣнію, въ Россіи не могло быть чумы. Ее выдумали и онъ даже знаетъ, кто ее выдумалъ, но не хочетъ называть мнѣ фамилію этого лица изъ понятнаго чувства патріотизма.
   Я слушалъ, Дженни, и заподозрилъ, признаться, въ авторѣ юмористическаго писателя, набрасывавшаго въ часы досуга свои положенія. Но оказалось, что я ошибался. Мой другъ говорилъ совершенно серьезно.
   -- Я, милордъ, на чистоту, по-русски. Просто невозможно болѣе терпѣть. Сегодня чума, завтра чума. Наконецъ, дошли до того, что выдумали чуму въ Петербургѣ.
   -- Развѣ ее выдумали?
   -- А то какъ же!.. Конечно, сочинили! Я имѣю самыя точныя свѣдѣнія, что у молодца не чума, а...
   Тутъ онъ, Дженни, назвалъ мнѣ болѣзнь, весьма здѣсь распространенную.
   -- Но какая цѣль, сэръ, сочинять чуму?
   -- Цѣль? А чортъ ихъ знаетъ какая! Доктора воображаютъ, что науку знаютъ, ну и выдумываютъ. По моему, господина Боткина слѣдовало-бы за его объявленіе строжайше наказать. Сейчасъ только я слышалъ, что комиссія другихъ докторовъ сегодня свидѣтельствовала больного и составила актъ, что никакой чумы нѣтъ.
   -- Но Боткинъ, сколько извѣстно, замѣчательный діагностъ.
   -- Былъ, я и самъ вѣрилъ въ его знанія и по два года дожидался у него въ пріемной, чтобы посовѣтоваться съ нимъ насчетъ моей одышки, но теперь оказывается, что онъ ничего не знаетъ и ничего не понимаетъ. Обыкновенную болѣзнь вдругъ принялъ за чуму.
   И онъ раскатился самымь заразительнымъ хохотомъ.
   -- Простую болѣзнь и за чуму! Ха, ха, ха!.. не унимался мой другъ... Потомъ онъ вдругъ сдѣлался серьезнымъ и замѣтилъ.
   -- Тутъ навѣрное дѣйствуетъ посторонняя рука... Я въ этомъ убѣжденъ!..
   -- Государственный банкъ не уѣзжалъ? спросилъ я.
   -- Зачѣмъ ему уѣзжать!
   -- И министерства остаются?
   -- Разумѣется! Вчера, признаться, всѣ струхнули, но сегодня приказано отмѣнить чуму. Завтра прочтете въ газетахъ.
   -- Но если вы говорите, что Боткинъ ничего не понимаетъ, то скажите, пожалуйста, зачѣмъ же раньше другіе доктора не свидѣтельствовали больного и не констатировали факта, что больной не въ чумѣ? Тогда бы не зачѣмъ было волноваться. А то сегодня чума объявлена, а завтра отмѣнена. Сегодня Боткинъ первый врачъ, а завтра ничего не понимаетъ. Согласитесь, что это нѣсколько...
   -- Легкомысленно? хотите вы сказать, милордъ? перебилъ меня мой другъ.-- Не спорю, что поспѣшили, не спорю, но вѣдь такой чрезвычайный, можно сказать, случай. Сказалъ Боткинъ,-- всѣ и струсили. Но могу васъ завѣрить, что у насъ невозможна чума. Не-воз-можна! Поэтому, милордъ, нечего пугаться. Я самъ вчера смалодушничалъ, хотѣлъ было удирать, но слава Богу, удержался.
   Цѣлый день я дѣлалъ визиты. Мнѣ пришлось, Дженни, выслушать самыя разнообразныя мнѣнія въ теченіе этого дня. Кто еще не зналъ объ отмѣнѣ чумы, тѣ собирались скорѣе уѣзжать и жаловались на Боткина, что онъ не предупредилъ по секрету "порядочныхъ" людей о болѣзни. Тамъ, гдѣ знали объ отмѣнѣ чумы, хохотали надъ почтеннымъ профессоромъ, что онъ могъ такъ грубо ошибиться, и радовались, что не придется потерять на курсѣ. Вездѣ только, конечно, и толковали о чумѣ. Одни находили, что это новая интрига Бисмарка, другіе -- что въ этомъ видна англійская рука, третьи, наконецъ, дошли до того, что доказывали, будто чума дѣло биржевиковъ, игравшихъ на пониженіе. Боткинъ, тотъ самый Боткинъ, который вчера былъ первымъ врачемъ, сегодня оказался ничего не понимающимъ шарлатаномъ, принявшимъ за чуму другую болѣзнь (при этомъ дамы и дѣвицы стыдливо опускали глаза, такъ какъ въ этотъ день мужчины не стѣснялись называть болѣзнь злополучнаго Прокофьева ея собственнымъ именемъ). Когда я пріѣхалъ къ одному почтенному старичку, находящемуся не у дѣлъ, то онъ встрѣтилъ меня особенно радостно и, усадивъ въ кресло, замѣтилъ:
   -- Вотъ и чумы дождались, милордъ!
   -- Но чумы, говорятъ, нѣтъ, графъ! возразилъ я.
   -- И чумы дождались! продолжалъ онъ, не слушая или не желая слушать возраженіе.-- Еще не того дождемся! продолжалъ онъ какимъ-то шипящимъ голосомъ.-- Отлично! Превосходно!
   Я недоумѣвалъ, что тутъ превосходнаго, и хотѣлъ было замѣтить почтенному графу, что отличнаго въ чумѣ мало, но онъ не далъ мнѣ раскрыть рта и продолжалъ:
   -- Я говорилъ... я говорилъ, милордъ, но меня тогда не послушали, вотъ и нажили себѣ чуму на шею!.. Вы думаете, кто эту чуму подстроилъ?..
   -- Я думаю, графъ, что болѣзни никто не подстраиваетъ!
   Но на мои слова графъ улыбнулся какъ-то загадочно и прошамкалъ:
   -- Это все дѣло рукъ Краевскаго!
   -- Краевскаго?!
   -- Вѣрно. Это все онъ, онъ. Этотъ молодой человѣкъ, самаго вреднаго направленія и оставить его безнаказаннымъ -- значитъ, играть въ опасную игру.
   Чтобъ ты поняла, Дженни, какъ былъ изумленъ твой вѣрный Джонни, надо тебѣ пояснить, что "молодому человѣку" Краевскому далеко за шестьдесятъ лѣтъ и что издаваемая имъ газета "Голосъ", по чести, можетъ быть названа вполнѣ благонамѣренной, употребляя даже это выраженіе въ русскомъ смыслѣ. Стоитъ только прочитать одну изъ передовыхъ статей названной газеты, надо только слегка проштудировать названный органъ и вникнуть въ смыслъ того своеобразнаго паѳоса, съ какимъ время отъ времени названная газета обѣщаетъ вырвать зло съ корнемъ,-- чтобы уразумѣть тендеціи семидесятилѣтняго графа.
   -- Ахъ Краевскій, Краевскій! Сколько онъ принесъ намъ вреда! Мнѣ говорили, что онъ настоящій глаза тайнаго общества, которое старается поселить въ обществѣ смуты. Съ этою цѣлью Краевскій, подъ видомъ корреспондента, послалъ тайнаго агента въ Багдадъ, снабдивъ агента приличнымъ содержаніемъ (средства у него, говорятъ, обширныя, такъ какъ одни объявленія даютъ ему до двухъ милліоновъ въ годъ!), съ приказаніемъ достать въ Багдадѣ настоящую чуму, привезти ее въ Россію и бросить въ Ветлянкѣ. Вотъ, откуда пошла чума, а вовсе не отъ санитарныхъ условій, какъ стараются теперь объяснить писаки. Прежде никакой чумы у насъ не было. Дворяне жили по-дворянски, въ банкахъ не служили, у жидовъ на побѣгушкахъ не были, мужикъ три дня работалъ на барина, три дня на себя... все было хорошо, а теперь и чумы дождались. Поздравляю!
   -- Но, графъ, говорятъ, въ Петербургѣ не чума.
   -- Не вѣрю, милордъ, не вѣрю! Навѣрное чума. И какъ ей не быть, когда ее изъ Багдада къ Краевскому привезли. Я вотъ сижу у себя и жду: что дальше-то будетъ! Меня не слушаютъ теперь,-- нынче все разные проходимцы роль играютъ!-- я и любуюсь, сидя у окошка. Вчера противъ меня дѣвица одна изъ окна бросилась, третьяго дня гимназистъ застрѣлился... все идетъ къ концу.
   -- Вы развѣ не боитесь чумы, если полагаете, что въ Петербургѣ чума?
   -- Нѣтъ, не боюсь. Все равно, я одной ногой въ могилѣ. Подожду. Посмотрю,-- и умру тогда спокойно.
   Старикъ еще долго говорилъ на эту тему и, наконецъ, на моихъ же глазахъ уснулъ. Я тихо всталъ и уѣхалъ. Отъ старика я попалъ къ молодому джентльмену, находящемуся у дѣлъ. Когда я вошелъ къ нему, онъ распекалъ одного молодого человѣка.
   -- Теперь нельзя, какъ прежде, молодой человѣкъ. Теперь надо понять духъ времени.
   -- Я ваше в-во, кажется, понялъ.
   -- Не совсѣмъ. На васъ жалуются. Понять значитъ такъ устроиться, чтобы на васъ не жаловались, но чтобы въ то же время граждане не думали, что вы для нихъ, а не они для васъ, ну, и чтобы когда бываютъ дни вашихъ имянинъ, все было, какъ слѣдуетъ, и рѣчи, и ура!.. А, милордъ, очень радъ васъ видѣть! оборвалъ свою рѣчь молодой человѣкъ, обращаясь ко мнѣ съ легкимъ поклономъ, выпроваживая подчиненныхъ.-- Вы вѣрно насчетъ чумы?
   -- Да.
   -- Ну, поздравляю:-- отмѣнена!
   -- Значитъ -- ея нѣтъ?
   -- Я ничего не предрѣшаю, милордъ. Я только говорю: отмѣнена. А чума или не чума, кто знаетъ. Мой докторъ, нѣмецъ, такъ тотъ говоритъ, что у Прокофьева простой насморкъ и что Боткинъ навралъ, а докторъ моей жены, русскій, тотъ божится, что самая настоящая чума, что нѣмцы насморка отъ антонова огня отличить не умѣютъ. Завтра появится протоколъ десяти докторовъ и мы прочтемъ, какъ они называютъ эту болѣзнь.
   -- Значитъ, безпокоиться нечего?
   -- О, разумѣется. Боткинъ, кажется, пересолилъ, и нѣмцы рады этому случаю. Наконецъ, если бы и чума, такъ что за бѣда! Мы съ вами, милордъ, уѣдемъ въ Парижъ и вернемся, когда все будетъ кончено.
   -- Служба васъ развѣ не задержитъ?
   -- Напротивъ, она поможетъ. По случаю чумы я могу получить командировку на изученіе карантинныхъ мѣръ, а командировка дастъ хорошій гонораръ.
   Онъ весело продолжалъ болтать о разныхъ предметахъ и, наконецъ, замѣтилъ:
   -- Въ концѣ-концовъ, я полагаю, нечего безпокоиться. Чума -- и то недурно. Нѣтъ чумы -- тоже хорошо. Намъ надо только, чтобы мы знали, противъ чего бороться. Укажутъ, и мы боремся по мѣрѣ силъ.
   -- И убѣжденія! прибавилъ я.
   Молодой человѣкъ улыбнулся и прибавилъ:
   -- Ну, убѣжденія мы прячемъ въ боковой карманъ, милордъ. Когда вы идете въ чиновники, вы разсчитываете на карьеру и на хорошее содержаніе, слѣдовательно, къ чему досказывать.
   Молодой человѣкъ опять быстро оборвалъ разговоръ, и, взглянувъ на себя въ зеркало, поправилъ бѣлоснѣжные воротнички и перешелъ къ болѣе пріятной для него темѣ насчетъ женщинъ. Онъ высказалъ очень много тонкости по этой части. Затѣмъ коснулся современнаго положенія дѣлъ, нашелъ, что не всѣ понимаютъ, какъ слѣдуетъ, духъ времени, и когда я полюбопытствовалъ узнать, какъ надо понимать его, то онъ съ обычной беззастѣнчивостью согласился удовлетворить мое любопытство, впрочемъ, отчасти.
   -- Понять духъ времени, началъ онъ,-- умному человѣку очень не трудно. Не бранитесь, не бросайтесь на подчиненныхъ съ кулаками, не хватайте за шиворотъ гражданъ, а управляйте ими кротко и либерально, не лѣзьте на глаза начальнику, не надоѣдайте ему просьбами объ инструкціяхъ (особенно такому, который плохо владѣетъ перомъ), не спрашивайте, какъ и почему... вотъ въ главныхъ чертахъ программа умнаго человѣка. Надо вамъ по обязанности службы кого-нибудь извести,-- изведите при помощи науки деликатными средствами, а никакъ не грубымъ образомъ. Нынче время утонченности; пора инквизиціи прошла и жалѣть объ этомъ можетъ только человѣкъ стараго направленія. Я, напримѣръ, иногда бесѣдую съ молодыми людьми, наставляя ихъ на путь истины по обязанности службы... Вы думаете, я стращаю ихъ, упрекаю, кричу, свирѣпствую... словомъ, веду себя, какъ какой-нибудь необразованный полисменъ? Боже меня сохрани!
   -- Какъ-же вы дѣйствуете съ своими подчиненными?
   -- Мѣрами кротости. Я начинаю обыкновенно съ того, что самъ я прежде увлекался и даже пописывалъ стихи противъ своего начальника и при этомъ я вспоминаю и декламирую стихи. Если это дѣйствуетъ, я доволенъ и на этомъ останавливаюсь; если нѣтъ, я говорю насчетъ трудности положенія, доказываю, что лучше, если мѣсто занимается либеральнымъ чиновникомъ, чѣмъ консерваторомъ, наконецъ, восхищаюсь Вольтеромъ, Руссо и даже Робеспьеромъ и прошу, какъ другу, разсказать мнѣ, что мой юный собесѣдникъ читаетъ, кого посѣщаетъ, съ кѣмъ водитъ дружбу... Смотришь, мой собесѣдникъ, особливо если онъ довѣрчивый юноша, уже и распустилъ тони... Я тѣмъ временемъ и запишу все въ памятную книжку... Когда онъ снова попадется, я напомню все...
   -- Однако, я съ вами заболтался, милордъ, прервалъ онъ свою исповѣдь;-- когда-нибудь я болѣе подробно поговорю, а теперь -- простите -- пора ѣхать къ одной барынѣ... Просто прелесть -- барыня...
   -- Исповѣдывать?
   -- Къ несчастію, нѣтъ, улыбнулся молодой человѣкъ.-- Она сама другихъ исповѣдуетъ... Надо везти подписать къ ней журналъ... Она предсѣдательница "общества вѣтряныхъ мельницъ" и, вообще, ловкая бабенка, а я секретарь въ обществѣ... Да не хотите-ли, я васъ съ ней познакомлю? Она будетъ очень рада. Поѣдемте вмѣстѣ. Мужа ея никогда дома нѣтъ, а сама она очень рада случаю пококетничать... Ну что, молодой милордъ, ѣдемъ?
   Но я, Дженни, какъ слѣдуетъ добродѣтельному англичанину, отклонилъ предложеніе легкомысленнаго русскаго человѣка. Когда я вернулся домой, то въ головѣ моей былъ какой-то сумбуръ отъ всѣхъ разговоровъ, которые мнѣ пришлось слышать. Удивительный народъ -- русскіе. Вчера еще они Боткина превозносили, а сегодня, не разобравши, въ чемъ дѣло, готовы хохотать и доказывать: одни, что онъ подкупленъ интернаціоналами, другіе, что увлеченъ биржевиками, а третьи (и большинство), что почтенный профессоръ шарлатанъ первой руки...
   Если прислушаться къ общественному мнѣнію столицы, то голова поневолѣ закружится. До того тебя поразятъ эти толки и, главное, этотъ непосредственный хохотъ, хохотъ добродушныхъ людей, готовыхъ смѣяться при первомъ слухѣ, не провѣривъ его, не вдумываясь, гдѣ правда, гдѣ ложь, повторяющихъ съ чужихъ словъ разныя нелѣпицы и не дающихъ себѣ труда подумать о нихъ. Каковы-бы ни были причины, но, вообще говоря, легкомысліе поразительное.
   Предположимъ даже, что профессоръ Боткинъ и ошибся. Предположимъ, что болѣзнь, напугавшая многихъ, не чума (хотя Боткинъ и не называлъ ее чумою, а легкой формой ея), но отчего же сперва такъ же легкомысленно повѣрили словамъ одного человѣка, какъ потомъ такъ же легкомысленно стали хохотать и глумиться надъ тѣмъ человѣкомъ, которому еще вчера также легкомысленно вѣрили, какъ сегодня легкомысленно ругаютъ.
   До слѣдующаго письма, Дженни. Пожалуйста, не будь любопытна и не спрашивай, чѣмъ замѣнили чуму у злополучнаго Наума Прокофьева. Я во всякомъ случаѣ тебѣ этого не сообщу.
  

Письмо тридцать четвертое.

Дорогая Дженни!

   Ты упрекаешь меня, что въ своихъ письмахъ я не сообщаю тебѣ о многихъ событіяхъ русской общественной жизни, о которыхъ ты узнаешь изъ лондонскихъ газетъ, а если и сообщаю, то вскользь, не объясняя ихъ, по твоему мнѣнію, такъ, какъ-бы слѣдовало. Твой упрекъ, хотя и нѣсколько наивный, Дженни, тѣмъ не менѣе, до нѣкоторой степени справедливъ. Дѣйствительно, иногда мнѣ приходится или умалчивать, или вскользь касаться того или другого явленія, но дѣлаю я это вслѣдствіе боязни, что я, какъ иностранецъ, не вполнѣ знающій русскую жизнь, могу невѣрно отнестись къ тому или другому явленію и, такимъ образомъ, ввести тебя въ заблужденіе. По моему мнѣнію, въ нѣкоторыхъ случаяхъ достойнѣе молчать, чѣмъ говорить не такъ, какъ того заслуживаетъ предметъ. Къ сожалѣнію, многія русскія газеты не держатся этого правила и нерѣдко вводятъ читателей въ заблужденіе, выдавая часто объясненія нѣкоторыхъ явленій якобы за общественное мнѣніе.
   Удовлетворивъ твое любопытство на этотъ счетъ, перехожу къ разсказу о петербургской чумѣ.
   На слѣдующій день она, дѣйствительно, была отмѣнена комиссіей докторовъ, въ числѣ коихъ стояло только одно болѣе или менѣе извѣстное имя -- имя доктора Здекауера. По мнѣнію комиссіи, у больного никакихъ признаковъ чумы не было, а былъ безрецидивный насморкъ. Этотъ "безрецидивный насморкъ" возбудилъ, впрочемъ, не мало насмѣшекъ, такъ какъ по объясненію врачей никакого безрецидивнаго насморка въ наукѣ неизвѣстно.
   "Меня не такъ поняли!" воскликнулъ дня черезъ два докторъ Мамоновъ въ письмѣ, напечатанномъ въ газетѣ "Голосъ". Я составлялъ протоколъ и, написавши о "безрецидивномъ насморкѣ", именно хотѣлъ сказать, что безрецидивнаго насморка не бываетъ.
   Опять въ публикѣ недоумѣніе. Если не чума и не насморкъ, то что же такое?
   И какъ бы для того, чтобы недоумѣніе еще увеличилось, докторъ Здекауеръ заявилъ тоже, что въ протоколѣ, имъ подписанномъ, вкралась ошибка насчетъ безрецидивнаго насморка. Вмѣстѣ съ тѣмъ, профессоръ Боткинъ напечаталъ въ газетахъ письмо, въ которомъ, между прочимъ, говоритъ:
   "Какъ на публичныхъ засѣданіяхъ общества, такъ и на моихъ лекціяхъ въ медико-хирургической академіи, я неоднократно высказывалъ предположеніе о вѣроятности появленія въ различныхъ мѣстахъ Россіи большаго или меньшаго числа заболѣваній чумною болѣзнью безъ тяжелыхъ ея проявленій, ни въ смыслѣ смертельности, ни въ смыслѣ прилипчивости и заразительности. Неоднократно на моихъ клиническихъ лекціяхъ, также и въ засѣданіяхъ ученаго общества русскихъ врачей я указывалъ и публично въ клиникѣ демонстрировалъ на больныхъ отклоненіе въ клиническомъ теченіи нашихъ обычныхъ тифовъ, указывая на появленіе первичныхъ петехій при сыпномъ и брюшномъ тифѣ и на острое припуханіе лимфатическихъ железъ въ пахахъ, подъ мышкой, съ большей или меньшей ихъ болѣзненностью, при одновременномъ измѣненіи въ селезенкѣ и печени, мало замѣтныхъ при клиническомъ изслѣдованіи.
   "По поводу такихъ случаевъ я неоднократно высказывалъ предположеніе о занесенной уже къ намъ чумной заразѣ, но не проявляющейся въ своей вполнѣ обособившейся формѣ по причинѣ какихъ-то неизвѣстныхъ намъ условій, разрушающихъ заразу".
   Описывая затѣмъ случай, вызвавшій такіе разнорѣчивые толки, профессоръ заключаетъ письмо слѣдующими словами:
   "Какъ-бы ни желательно было мнѣ ошибиться въ такомъ случаѣ, но, къ несчастію, не могу признать моей ошибки и глубоко проникнутъ истинностью моего убѣжденія. Я бы не позволилъ себѣ защищать мое мнѣніе публично, еслибы это касалось одного личнаго моего самолюбія, и безропотно вынесъ-бы и вынесу всевозможныя на меня нападки и самыя недостойныя инсинуаціи, если бы это только вело къ дѣйствительному благу народонаселенія. Но еще прежде, какъ въ засѣданіяхъ уч. общ. р. вр., въ засѣданіяхъ санитарной комиссіи при с.-петербургской думѣ, а также на моихъ лекціяхъ въ академіи я неоднократно высказывался относительно необходимости и важности зорко слѣдить за появленіемъ первыхъ случаевъ заболѣванія чумной заразой въ легкомъ ея видѣ, за тѣми случаями, которые составляли обычный предметъ споровъ между врачами во всѣ эпидеміи, и потому я считаю себя обязаннымъ поддерживать высказанное мною мнѣніе, какъ самое искреннее мое научное убѣжденіе, несмотря на всѣ нападки, которые на меня посылаются и которые я сумѣю вынести съ полной стойкостью".
   Наконецъ, пріѣхалъ изъ Берлина спеціалистъ по насморкамъ, докторъ Левинъ. Сперва онъ сказалъ, что никакого насморка нѣтъ, потомъ изъ Берлина написалъ, что насморкъ, и когда здѣшніе доктора уличили почтеннаго берлинскаго нѣмца въ томъ, что онъ при нихъ осматривалъ больного и отрицалъ насморкъ, то онъ прислалъ новое письмо, въ которомъ далъ уклончивыя объясненія. Такъ никто, Дженни, и до сихъ поръ не знаетъ: чѣмъ боленъ былъ злополучный Наумъ Прокофьевъ. Впрочемъ, одно несомнѣнно, что вслѣдствіе дурныхъ санитарныхъ условій многія болѣзни осложняются развитыми "инфекціями", крайне-сквернаго свойства.
   Когда чумная паника прошла, то прошелъ и порывъ къ чистотѣ, обуявшій вдругъ русскихъ. Насчетъ чистоты они очень нетребовательны. Я уже не разъ сообщалъ тебѣ, что даже въ столицѣ существуютъ спеціальныя названія духовъ, поражающихъ обоняніе непривычнаго человѣка на улицахъ. Такъ есть "гутуевское амбре", "душистый горошекъ Сѣнной площади", "дворовый мильфлеръ" и много еще другихъ названій, перечислять которыя было бы слишкомъ долго. Если въ Петербургѣ граждане вполнѣ приспособились къ душистому воздуху, то ты поймешь, Дженни, какое разнообразіе духовъ пріятно щекочетъ носъ свѣжаго человѣка въ другихъ городахъ этой благоухающей страны. Когда не затихла еще ветлянская болѣзнь, тогда вдругъ по всей странѣ пронесся крикъ о навозѣ и грязи, въ которыхъ по горло сидятъ граждане, и вездѣ стали принимать мѣры къ очисткѣ отъ этого вѣкового наноса, но мало-по-малу, когда чумный страхъ прошелъ, стало проходить и дезинфекціонное возбужденіе, и -- смѣю думать -- благоуханія по-прежнему не оставятъ русскихъ городовъ, потому что для того, чтобы избавить русскіе города отъ специфическаго запаха, надо, во-первыхъ, чтобы обоняніе жителей было тоньше, а во-вторыхъ, пришлось бы серьезно подумать о причинахъ разныхъ инфекцій, усложняющихъ болѣзни, и о причинахъ тяготѣнія русскаго джентльмена изъ народа къ суровой пищѣ и къ помѣщенію, которому, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, не позавидовала бы и собака. Эти вопросы такъ серьезны и важны и требуютъ такихъ совокупныхъ усилій, что едва ли различныя мѣры, предлагаемыя и врачами, могутъ быть названы радикальными. Съ другой стороны, страшна чума, а разныя инфекціи не страшны тѣмъ джентльменамъ, которые живутъ въ помѣщеніяхъ, откуда можно всякую инфекцію выгнать; что же касается до тѣхъ, съ кѣмъ инфекція по-преимуществу имѣетъ дѣло, то эти джентльмены, какъ я сообщалъ тебѣ, вѣрятъ въ фатумъ. Въ этомъ отношеніи русскіе отличаются героизмомъ, можно сказать, безпримѣрнымъ.
   Что же касается жилищъ, въ которыхъ помѣщаются бѣдные жители столицы, то относительно этихъ помѣщеній можно сказать только одно: не дай Богъ и врагу испытывать тѣ санитарныя условія, какія испытываетъ петербургскій людъ. Обыкновенно, какъ на примѣръ болѣе яркій, указываютъ на лондонскіе притоны для бѣдныхъ, но какъ ни ужасны эти притоны, они едва ли сравнятся съ тѣми подвальными помѣщеніями, въ которыхъ ютится большая часть недостаточнаго населенія столицы. По словамъ доктора Бубнова, производившаго осмотръ подвальнаго помѣщенія, гдѣ жилъ тотъ дворникъ, имя котораго облетѣло весь міръ, "нельзя себѣ и представить той ужасной атмосферы, сырости и гнетущаго вліянія на душу человѣка, какія представляютъ эти темные, низкіе подвалы, настоящія пещеры".
   Если прибавить къ этому, что въ этихъ "пещерахъ" живутъ по нѣскольку человѣкъ и что эти пещеры нерѣдко заливаются водой, то ты можешь себѣ представить, что это за помѣщенія!
   И, однакожь, въ нихъ живутъ и за такія помѣщенія еще платятъ изрядныя, относительно, деньги владѣльцамъ этихъ разсадниковъ смерти. Не въ лучшихъ условіяхъ находятся и другія помѣщенія, предназначенныя, вообще, для трудящагося люда. Помѣщенія на заводахъ, на фабрикахъ, при мастерскихъ, при трактирахъ, въ типографіяхъ представляютъ собою образцы такихъ ужасныхъ клоакъ, что удивляешься, какъ еще люди выдерживаютъ. А какъ живутъ, напримѣръ, петербургскіе извозчики, то можешь судить изъ слѣдующаго описанія одной изъ квартиръ петербургскихъ извозчиковъ, которыя я осматривалъ. Когда съ улицы я вошелъ на грязный дворъ и по большому слою навоза и мокрой, липкой грязи добрался до маленькой двери и, отворивъ ее, вошелъ въ низкую, темную, душную комнату, то меня обдало такимъ запахомъ, что я принужденъ былъ немедленно выйти обратно на воздухъ. Освѣжившись, я снова вошелъ. Комната была крошечная; она освѣщалась ночникомъ. На нарахъ въ повадку лежало двадцать человѣкъ извозчиковъ, у многихъ не было подушекъ; подстилками служилъ войлокъ, люди спали не раздѣтые, прикрытые полушубками. Я не могъ пробыть въ этомъ логовищѣ болѣе пяти минутъ и поспѣшилъ уйти.
   -- Это еще вы видѣли, милордъ, относительно удобное помѣщеніе, замѣтилъ докторъ, сопровождавшій меня,-- а есть и того хуже.
   -- Хуже? Но развѣ можетъ быть что-нибудь хуже.
   -- Осенью хуже. Извозчики возвращаются съ работы часто въ мокрыхъ армякахъ, которые сушатъ тамъ же. Полумокрые ложатся они спать и тогда атмосфера дѣлается ужасной.
   Трактирныя помѣщенія для прислуги тоже грязны, тѣсны и малы, и, заглянувъ въ нихъ, я поразился отсутствіемъ постельнаго бѣлья, кроватей и т. п. Люди валялись кое-какъ, а то и просто на полу въ повалку.
   Такъ живутъ, Дженни, не нищіе, а люди, находящіеся при дѣлѣ или въ услуженіи, и если таковы помѣщенія въ разныхъ мастерскихъ, то нельзя похвалить помѣщеніе прислуги и въ частныхъ домахъ. Здѣсь при наймѣ квартиръ не принято принимать въ расчетъ помѣщенія для прислуги и большая часть квартиръ устроена такимъ образомъ, что для прислуги нѣтъ опредѣленнаго мѣста и она притыкается гдѣ-нибудь въ коридорѣ, на кухнѣ и т. п. И не только въ маленькихъ квартирахъ, но и въ большихъ, гдѣ много парадныхъ комнатъ, помѣщеніе для прислуги не составляетъ предмета заботы для хозяевъ. На мои вопросы по этому поводу мнѣ обыкновенно отвѣчали:
   -- Русскій человѣкъ, милордъ, не избалованъ на этотъ счетъ. Гдѣ-нибудь да приткнется...
   Обыкновенно онъ гдѣ-нибудь да притыкается и, разумѣется, даже и ночью лишенъ самаго простого комфорта. Спитъ на полу, не раздѣваясь, и мирится съ такими, казалось-бы невозможными, условіями. Если бы наша прислуга посмотрѣла, какъ живетъ въ Петербургѣ русская прислуга, то она, Дженни, пришла-бы въ ужасъ.
   Въ то время, какъ Петербургъ занимался боткинской исторіей и занимался, по обыкновенію, гораздо болѣе, чѣмъ, казалось-бы, слѣдовало, въ Кронштадтѣ, по близости отъ Петербурга, успѣлъ лопнуть еще одинъ банкъ, куда отдавали свои сбереженія матросы и бѣдные чиновники. По обыкновенію, лопнулъ онъ неожиданно, внезапно разоривъ массу бѣдняковъ. Тотчасъ же принялся за дѣло прокуроръ, и впереди предстоитъ новый банковый процессъ.
   Этихъ процессовъ здѣсь такъ много, что за ними и не услѣдишь. Недавно, напримѣръ, разбирался фактъ покражи въ волжскомъ банкѣ. Обстоятельства все одни и тѣ-же; были деньги -- нѣтъ денегъ; была касса -- нѣтъ кассы. По обыкновенію, администраторы либо проглядѣли, либо запамятовали, а одинъ, кто не запамятовалъ, пользовался и черпалъ широкими пригоршнями.
   Впрочемъ, эти дѣла, какъ обыденныя, уже и перестаютъ интересовать публику,-- такъ эти растраты и похищенія здѣсь часты, и когда я недавно спросилъ, сколько расхищено въ кронштадскомъ банкѣ, то джентльменъ, къ которому я обратился, отвѣчалъ:
   -- Кажется, пустяки... Милліона полтора.
   -- Однако!..
   -- Ахъ, милордъ, это такъ мизерно послѣ Юханцева, что и говорить не стоитъ.
   Я не стану сообщать тебѣ подробностей всѣхъ этихъ растратъ, такъ какъ пришлось бы повторить одно и тоже. Замѣчу только, что въ Россіи, какъ я слышалъ, существуетъ правильно организованное общество (членами котораго нерѣдко состоятъ весьма почтенные джентльмены, занимающіе по пятнадцати должностей разомъ), имѣющее спеціальною цѣлью: уничтожить повсемѣстно банки и не успокоиться до тѣхъ поръ, пока въ имперіи останется цѣлымъ хотя одинъ банкъ, исключая, впрочемъ, государственнаго, такъ какъ уничтоженіе послѣдняго не входитъ въ цѣли названнаго общества.
   Когда я освѣдомился, почему государственный банкъ объявленъ названнымъ обществомъ, такъ-сказать, внѣ закона, то свѣдущій человѣкъ отвѣчалъ мнѣ:
   -- Откуда-жь тогда будутъ получать жалованье и разныя добавочныя члены общества? Поэтому имъ нѣтъ никакого расчета сразу уничтожить государственный банкъ.
   Въ то время, какъ въ Петербургѣ занимались толками о Боткинѣ и вскользь говорили о банковыхъ кражахъ и прочитывали отчеты о первыхъ засѣданіяхъ болгарскаго народнаго собранія, недалеко отъ столицы, въ глуши новгородской губерніи случился фактъ, повергшій меня, иностранца, въ глубочайшее изумленіе и заставившій мысленно перенестись въ XIII столѣтіе. Я говорю, Дженни, о сожженіи живьемъ женщины, которую приняли за колдунью. Но объ этомъ въ одномъ изъ слѣдующихъ писемъ.

Твой Джонни.

  

Письмо тридцать пятое.

Дорогая Дженни!

   Послѣ шести мѣсяцевъ, столь безмятежно и счастливо проведенныхъ вмѣстѣ съ тобою въ дорогомъ отечествѣ, я благополучно ступилъ на русскую землю, въ Одессѣ, 15 сентября. Благодаря Бога, я здоровъ и невредимъ и твердо уповаю совершить второе мое путешествіе столь же благополучно, какъ совершилъ первое. Ты очень хорошо знаешь серьезную цѣль настоящей моей поѣздки и, слѣдовательно, надо покорно переносить бремя разлуки и приготовиться къ неизбѣжнымъ маленькимъ случайностямъ и недоразумѣніямъ, неразлучнымъ спутникамъ всякихъ путешествій въ отдаленныя страны. Помни, Дженни, что ты англичанка, и не предавайся отчаянію. Вытри слезы съ прелестнаго твоего личика и не позволяй мрачнымъ предчувствіямъ овладѣвать твоимъ разсудкомъ.
   Не могу я забыть, Дженни, какъ ты все упрашивала меня повременить отъѣздомъ въ Россію и выждать, по крайней мѣрѣ, окончанія афганистанской войны, и какъ, провожая меня въ Дуврѣ, ты такъ, бѣдняжка, прощалась со мной, точно я отправлялся не въ союзную намъ великую державу, а въ страну зулусовъ. Снова повторяю тебѣ: успокойся и не предавайся нелѣпымъ опасеніямъ. Не забудь, во-первыхъ, что я путешествую съ паспортомъ знатнаго иностранца, во-вторыхъ, что я англійскій подданный, и, въ-третьихъ, повѣрь мнѣ (не разъ я писалъ и говорилъ съ тобой по этому поводу), что всѣ нелѣпыя свѣдѣнія, сообщаемыя въ послѣднее время нашими газетами о Россіи, не имѣютъ ни малѣйшаго правдоподобія, а вызваны единственно интригами лордовъ Биконсфильда, Салисбюри, Кросса, князя Бисмарка и графа Андраши, какъ заявляютъ самымъ категорическимъ образомъ русскія газеты. Не стали бы онѣ такъ категорически опровергать, еслибъ въ самомъ дѣлѣ въ свѣдѣніяхъ нашихъ и нѣмецкихъ газетъ было хоть зерно правдоподобія. Съ откровенностью и прямотой, отличающими русскую печать, когда дѣло коснется серьезныхъ вопросовъ, сказали-бы онѣ, что справедливо и что ложно въ сообщаемыхъ свѣдѣніяхъ, и если приписываютъ ихъ интригѣ европейскихъ министровъ, то безъ сомнѣнія дѣлаютъ это на основаніи данныхъ, обязательно предоставленныхъ имъ министерствомъ иностранныхъ дѣлъ.
   Вотъ настоящая правда, и разъ навсегда предостерегаю тебя, Дженни, во имя спокойствія, отъ чтенія нашихъ газетъ во все время пребыванія моего въ гостепріимной странѣ. Письма мои замѣнятъ тебѣ газеты; въ моихъ наблюденіяхъ ты почерпнешь дѣйствительныя, а не вымышленныя свѣдѣнія, которыми европейскіе министры хотятъ поселить въ народахъ нелюбовь къ Россіи, понимая, сколь завидуютъ они патріархальному и безмятежному счастію русскихъ.
   Въ Константинополѣ я пробылъ три дня, но, къ сожалѣнію, не имѣлъ счастія видѣть его величества турецкаго султана. Настоящее положеніе дѣлъ въ этомъ городѣ таково, что бѣдному султану, дѣйствительно, нельзя позавидовать, и онъ по справедливости можетъ быть названъ однимъ изъ несчастнѣйшихъ людей въ мірѣ. Онъ одинаково боится и сера Лэйярда, и Фурнье, какъ и ятагана сумасшедшаго баши-бузука, неосторожности повара и продажности своихъ министровъ. Какъ хочешь, Дженни, а положеніе адски-непріятное, и будь твой Джонни на мѣстѣ его величества турецкаго султана, давно бы онъ удалился отъ дѣлъ, предпочитая спокойное существованіе съ пятидесятью тысячами фунтовъ годового дохода (сумму эту, вѣроятно, гарантировали бы падишаху). Однажды султанъ выѣзжалъ въ мечеть, но окружающая его свита такой непроницаемой стѣной окружала его, что я такъ и уѣхалъ изъ Константинополя, не имѣвши счастія видѣть черты повелителя правовѣрныхъ, могущество котораго подвергается столь тяжелымъ испытаніямъ со всѣхъ сторонъ. Если вѣрить корреспонденту газеты "Голосъ" (а этотъ корреспондентъ, повидимому, заслуживаетъ довѣрія), то оказывается, что сами турки не имѣютъ никакого пристрастія къ своему повелителю и мечтаютъ о скорѣйшемъ наступленіи того времени, когда мѣсто падишаха будетъ занято какимъ-нибудь христіанскимъ принцемъ, согласно пророчеству русскаго журналиста, прозваннаго въ отличіе отъ собратовъ "откровеннымъ рыцаремъ безъ страха и упрека".
   И что всего удивительнѣе, Дженни, если вѣрить тому же корреспонденту "Голоса" (а длиннѣйшія его корреспонденціи, печатаемыя редакціей, свидѣтельствуютъ, что редакція ему вѣритъ), это то, что турки послѣ встрепки, заданной имъ русскими, не только не питаютъ къ нимъ ни малѣйшаго зла, а, напротивъ, именно благодаря этой встрепкѣ, такъ полюбили русскихъ, что, по словамъ корреспондента, только и говорятъ о своей любви къ нимъ. Правда, корреспондентъ увѣряетъ, что "разные паши и беи, муллы и имамы съ мрачною и ядовитою злобою" говорятъ о русскихъ; но населеніе всѣхъ состояній положительно съ непритворной симпатіей встрѣчаетъ каждаго русскаго.
   Желая провѣрить достовѣрность корреспондентскихъ сообщеній, я въ Константинополѣ бесѣдовалъ со многими изъ турецкихъ носильщиковъ и смѣло могу подтвердить справедливость наблюденій корреспондента "Голоса".
   Вотъ это настроеніе турокъ и заставляетъ такъ злиться нашего Дизи. Онъ употребляетъ всевозможныя средства, чтобы выставлять русскихъ въ глазахъ турокъ совсѣмъ въ другомъ свѣтѣ. Изъ самыхъ достовѣрныхъ извѣстій узналъ я, что, единственно "благодаря коварной интригѣ" нашего лукаваго министра, случился недавно "ардаганскій" эпизодъ, краткая телеграмма о которомъ сперва сообщена была русской офиціальной газетой "Кавказъ", а подробности "Тифлисскимъ Вѣстникомъ". Вотъ содержаніе упомянутой телеграммы изъ Ардагана отъ 18 сентября:
   "15-го числа сего мѣсяца окружный начальникъ Раздеришинъ потребовалъ меня къ себѣ, велѣлъ разложить меня въ присутствіи многихъ зрителей и, раздѣвъ до-гола, дать мнѣ около пятидесяти ударовъ плетью; потомъ посадилъ въ тюрьму, гдѣ и донынѣ содержусь. Заболѣвши, я потребовалъ къ себѣ доктора, но онъ не былъ допущенъ. Причина варварскаго поступка со мною та, что я не удовлетворилъ частному требованію окружнаго начальника, имѣя законное основаніе. Прошу защиты у подлежащаго судебнаго мѣста. Одно слѣдствіе можетъ обнаружить учиненный мнѣ позоръ и степень превышенія Раздеришинымъ власти. Обращаю мольбы къ справедливымъ распоряженіямъ властей объ освобожденіи беззащитнаго отъ позора и о законномъ взысканіи съ виновнаго"

"2-й гильдіи купецъ Суриновъ".

   Вслѣдъ за телеграмой были обнародованы и подробности, изъ которыхъ обнаружилось, Дженни, что почтенный джентльменъ, пострадавшій столь жестоко, не одолжилъ, несмотря на требованіе русскаго начальника, своей лошади, изукрашенной серебряной сбруей, для параднаго въѣзда въ Ардаганъ.
   Такъ разсказываютъ всѣ газеты; но счастію, онѣ не знаютъ настоящаго виновника столь прискорбнаго недоразумѣнія и со свойственной имъ горячностью изобличаютъ бѣднаго титулярнаго совѣтника, унизившаго, по словамъ ихъ, страну поступкомъ, доселѣ будто бы никогда не случавшимся.
   А между тѣмъ, по собраннымъ мною справкамъ, дѣло это есть дѣло рукъ нашего ловкаго Дизи. Онъ нарочно послалъ тайнаго агента своего въ Ардаганъ, дабы склонить титулярнаго совѣтника, доселѣ отличавшагося примѣрнымъ уваженіемъ законовъ своей страны, къ акту, столь несвойственному добродѣтельному сердцу вышеупомянутаго агента. Послѣ долгихъ усилій англійское золото, представившее случай обезпечить будущность, возымѣло дѣйствіе: титулярный совѣтникъ былъ побѣжденъ.
   Со слезами на глазахъ и съ мукой въ сердцѣ, рѣшился онъ отодрать купца Суринова, придравшись къ пустому предлогу. Интрига, такимъ образомъ, достигла цѣли, и шпіонъ лорда Бпконсфильда, расхаживая по улицамъ Ардагана, иронически спрашивалъ у турокъ: "какова порка-то?" Въ отвѣтъ, на это, турки только мрачно покачивали головой, хотя, впрочемъ, къ досадѣ Биконсфильдова агента, все-таки повторяли, что любовь ихъ къ русскимъ искренняя. Какъ англичанинъ, я не хочу разоблачать этой гнусной новой интриги нашего министра, тѣмъ болѣе, что она, какъ видишь, не могла пошатнуть расположенія турокъ. По всей вѣроятности, на судѣ титулярный совѣтникъ скроетъ истинную причину своего поступка. Тайна эта пусть сохранится въ твоей груди, Дженни; но по крайней мѣрѣ ты знаешь теперь, какъ правы русскія газеты, обличая интриги нашихъ министровъ, недостойныя истинныхъ джентльменовъ. Не знаю, принималъ ли участіе въ названной интригѣ г. Бисмаркъ или она велась однимъ Дизи, но несомнѣнно только одно, что ардаганскій начальникъ безъ нашего Дизи никогда бы не рѣшился на порку, и притомъ такую обстоятельную, какого бы то ни было своего подданнаго, а тѣмъ болѣе подрядчика.
   Однако, я забѣжалъ впередъ, разсказывая тебѣ о бѣдномъ джентльменѣ, пострадавшемъ изъ-за политическаго соперничества двухъ великихъ державъ, и не упомянулъ о совершенномъ мною путешествіи на пароходѣ русскаго общества пароходства и торговли изъ Константинополя въ Одессу.
   Черное море встрѣтило насъ весьма дружелюбно. Плаваніе на пароходѣ, весьма хорошо приспособленномъ для пассажировъ перваго и второго классовъ (о третьемъ я того же, по чести, сказать не могу), было весьма пріятнымъ и поучительнымъ, тѣмъ болѣе, что изъ Варны въ числѣ пассажировъ съ нами ѣхало нѣсколько болгарскихъ депутатовъ, пожелавшихъ, въ видѣ ознакомленія съ своими обязанностями, посѣтить засѣданія земскихъ собраній и засѣданія городскихъ думъ. Болгарскіе депутаты, очень видные джентльмены, украшенные орденомъ Станислава третьей степени, очень весело разсказывали мнѣ о своей странѣ. Одно только печалило ихъ, это то, что русская армія оставила княжество.
   -- Развѣ вы боитесь нападенія турокъ?
   -- Нѣтъ, господине, не боимся!
   -- Такъ чего вы такъ жалѣете русскихъ?
   -- Очень хорошо при нихъ было. Золота много у русскихъ; они его не жалѣли. У нихъ много золота. Одно только неладно было, господине! проговорилъ одинъ джентльменъ, пожимая какъ-то плечами.
   -- Что?
   -- Вспыльчивъ очень братушка... Иной разъ нагайкой... Ну, разумѣется, больше для страха... Только взмахнетъ, а мы народъ смирный, пугливый, признаться, пугливый...
   -- Ну, и на-счетъ женскаго пола, прибавилъ другой джентльменъ,-- очень ужъ лакомъ былъ братушка... Теперь у насъ вдовъ-то сколько осталось!..
   На пароходѣ я имѣлъ случай, Дженни, познакомиться съ русскимъ корреспондентомъ одной изъ распространенныхъ газетъ. Онъ возвращался изъ Константинополя въ Петербургъ, чтобы оттуда ѣхать въ Афганистанъ поднимать племена противъ англичанъ.
   Несмотря на то, что названный корреспондентъ очень хорошо зналъ о моей національности, онъ говорилъ о своемъ предпріятіи съ тѣмъ откровеннымъ легкомысліемъ, съ какимъ, сколько кажется, отличаются вообще спеціальные русскіе корреспонденты. Я разговорился съ этимъ добрымъ, веселымъ малымъ и былъ, признаться, пораженъ тою, можно сказать, отважностью сужденій, какую обнаруживалъ мой собесѣдникъ. Начать съ того, что онъ не зналъ даже основательно, гдѣ находится Афганистанъ, и когда я искренно выразилъ недоумѣніе, найдетъ ли онъ дорогу, онъ, не задумавшись, отвѣчалъ:
   -- Какъ не найти, милордъ? Найду. Первымъ дѣломъ куплю въ гостиномъ дворѣ чемоданъ, потомъ пріобрѣту карту, возьму изъ редакціи триста рублей и немедленно же маршъ впередъ безъ страха и боязни...
   Когда я нѣсколько удивленно взглянулъ на корреспондента, онъ весело прибавилъ:
   -- Не въ первый разъ, милордъ, путешествовать налегкѣ. А насчетъ географіи я не боюсь... Какъ-нибудь въ вагонѣ повторю.
   Затѣмъ почтенный джентльменъ принялся разсказывать, какъ онъ на своемъ вѣку бесѣдовалъ съ Бисмаркомъ, Гладстономъ, Биконсфильдомъ, Гамбетой, персидскимъ шахомъ и прочими важными лицами. Всѣ его очень любезно принимали, благодаря его умѣнью обходиться съ высокопоставленными особами. Бисмаркъ дружески его потрепалъ по плечу, Гамбета сыгралъ съ нимъ партію въ кегли, Дизи подарилъ ему экземпляръ романа, Гладстонъ оставилъ его обѣдать, а персидскій шахъ даже приглашалъ его на службу.
   Обо всемъ онъ говорилъ, не моргнувъ глазомъ, очевидно, довольный, что нашелъ человѣка, который ему вѣритъ.
   Да, Дженни, такъ врать, какъ врутъ здѣсь, трудно себѣ представить, не познакомившись съ типомъ Хлестакова, созданнымъ геніальнымъ русскимъ писателемъ. Здѣсь врутъ добродушно, откровенно и, что трогательно, иногда безъ всякой цѣли, а просто отъ нечего дѣлать, какъ птицы поютъ.
   Одесса очень хорошенькій городокъ, напоминающій нѣсколько своимъ внѣшнимъ видомъ приморскіе города Средиземнаго моря. Въ Одессѣ много красивыхъ зданіи, университетъ, окружной судъ и судебная палата, два театра, памятникъ графу Ланжерону, недурной бульваръ и бдительные, деликатные полисмены.
   Если вѣрить свидѣтельству бывшаго одесскаго полиціймейстера, полковника Антонова, данному имъ при разборѣ его дѣла въ касаціонномъ департаментѣ сената (объ этомъ дѣлѣ мнѣ придется упомянуть), то нѣсколько лѣтъ еще тому назадъ одесскіе полисмены далеко не отличались разнообразіемъ похвальныхъ качествъ, а теперь, по крайней мѣрѣ, если рѣшиться судить по нѣкоторымъ наблюденіямъ, одесскіе полисмены вѣжливы, деликатны, усердны и бдительны. Какъ случилась такая метаморфоза, откуда достали такихъ идеальныхъ полицейскихъ чиновъ, никто объяснить мнѣ основательно не могъ, но я, съ своей стороны, долгомъ считаю сообщить тебѣ, Дженни, объ этомъ. Мнѣ кажется даже, что въ разсужденіи усердія, одесскіе полисмены грѣшатъ даже нѣкоторымъ избыткомъ, въ чемъ я имѣть случай убѣдиться по опыту въ первый же день моего пріѣзда. Не спорю, что избытокъ упомянутаго качества во всякомъ случаѣ лучше совершеннаго недостатка, но не скрою, что русскіе вообще любятъ доводить даже похвальныя черты своего характера за черту благоразумія и осторожности, впрочемъ, мало свойственныхъ ихъ національному темпераменту. Недаромъ, по выраженію поэта, русскіе любятъ:
  
   Коль любить, такъ безъ разсудку,
   Коль грозить, такъ не на шутку,
   Коль ругнуть, такъ сгоряча,
   Коль рубнуть, такъ ужъ съ плеча.
  
   Какъ я писалъ тебѣ неоднократно, русскіе ругаются мастерски, уснащая рѣчь самыми разнообразными прилагательными въ сокращенной формѣ. И потому ты до нѣкоторой степени поймешь мое изумленіе, когда, выйдя изъ гостиницы на бульваръ (натурально, паспортъ свой я отдалъ для прописки немедленно по пріѣздѣ въ гостиницу) и остановившись на лѣстницѣ въ созерцаніи красиваго вида, я услышалъ надъ самымъ ухомъ нѣжный, ласковый голосъ:
   -- Простите, господинъ, за вопросъ. Что изволите вы тутъ дѣлать и зачѣмъ пристально смотрите на море?
   Обернувшись, я увидѣлъ передъ собою полисмена. Это былъ, Дженни, весьма приличный джентльменъ, средняго роста, повидимому, бывшій военный.
   -- Да такъ, на море любуюсь.
   -- Не сообщите ли вы мнѣ, господинъ, что нашли вы на морѣ интереснаго?
   -- Охотно. Посмотрите, что за гладь, что за тишина!.. Какъ блеститъ солнце на зеркальной поверхности!.. Вѣдь просто прелесть!..
   Полисменъ и самъ размякъ подъ вліяніемъ прелестнаго вида на море и, вступивъ со мною въ дружескую бесѣду, цитировалъ Байрона, Данте и Леопарди. Послѣ сердечныхъ изліяній онъ спросилъ:
   -- Откуда изволили пріѣхать?
   -- Изъ Константинополя.
   -- Вы русскій?
   -- Нѣтъ, англичанинъ.
   -- Но почему вы такъ хорошо говорите по-русски?
   -- Выучился.
   -- Прекрасно говорите по-русски. Имѣю честь кланяться! промолвилъ онъ, прикидывая граціозно руку къ козырьку.
   Возвращаясь назадъ въ гостиницу, я обернулся и замѣтилъ, что въ почтительномъ отдаленіи за мной слѣдуетъ мой пріятель. Очевидно, онъ былъ введенъ въ заблужденіе моей національностью и принялъ меня, пожалуй, за шпіона.
   Когда я въ тотъ же вечеръ разсказывалъ объ этомъ на вечерѣ у одного негоціанта, то онъ весело смѣялся и замѣтилъ:
   -- Не сердитесь, милордъ. Онъ по усердію...
   Черезъ три дня, осмотрѣвъ всѣ достопримѣчательности и познакомившись съ мѣстной прессой, я поспѣшилъ уѣхать изъ Одессы, тѣмъ болѣе, что торопился заглянуть въ Крымъ. Кстати о прессѣ. Здѣсь, Дженни, нѣсколько газетъ и весьма приличныхъ. По крайней мѣрѣ бумага и шрифтъ не оставляютъ желать лучшаго. Что же касается до содержанія, то, за исключеніемъ одного "Одесскаго Вѣстника", всѣ одесскія газеты высказываются о своихъ потребностяхъ и нуждахъ въ самомъ откровенномъ направленіи. Разсказывали, что статьи извѣстнаго русскаго профессора, Цитовича, печатаемыя въ "Новор. Телеграфѣ", производятъ сильное впечатлѣніе, но, къ сожалѣнію, я прочелъ только одну статью почтеннаго профессора, въ которой онъ описываетъ какихъ-то "мадамшъ", съ гражданскимъ мужествомъ, дѣлающимъ честь его откровенности. Правда, слогъ почтеннаго ученаго нѣсколько скабрезенъ, даже для сыскного отдѣла, въ статьѣ сквозитъ личное раздраженіе, но вообще статья откровенна.
   Вообще, сколько я могъ замѣтить въ послѣднее время, журналистика русская сдѣлала большіе успѣхи въ смыслѣ откровенности, и если въ первое мое пребываніе въ Россіи журналисты какъ будто были болѣе скрытны, то зато теперь они, какъ здѣсь говорятъ, "закусили удила" и печатаютъ все, что только подходитъ подъ откровенное направленіе, безъ всякаго опасенія за розничную продажу. Впрочемъ, къ этому вопросу мнѣ еще придется вернуться, а теперь въ нѣсколькихъ словахъ разскажу тебѣ мою экскурсію на южный берегъ Крыма.
   Прелестнымъ уголкомъ надѣлила Турція Россію (вѣрнѣе, прелестнымъ уголкомъ завладѣла императрица Екатерина): превосходные виды, голубое небо, превосходная природа и мягкій климатъ. Сюда многіе пріѣзжаютъ на осень, а больные проводятъ зиму. Этотъ уголокъ былъ бы однимъ изъ прелестнѣйшихъ въ Европѣ, еслибы рука человѣка приложила нѣкоторыя усилія къ дарамъ природы. Но такъ-какъ русскіе, надѣясь на Господа Бога и разсчитывая, что божественный промыслъ не оставитъ ихъ, не особенно заботятся о своемъ краѣ, то въ концѣ-концовъ оказывается, что жить въ Крыму возможно только очень богатымъ людямъ, а остальнымъ смертнымъ выгоднѣе ѣхать умирать въ Швейцарію или на югъ Франціи. Дороговизна страшная въ гостиницахъ и въ одномъ-двухъ пансіонахъ, которые здѣсь находятся. Одинаково дороги и квартиры. Цѣны всѣхъ продуктовъ сумасшедшіе; ихъ привозятъ изъ Одессы или Севастополя. Купальни не устроены. Общественная купальня въ Ялтѣ представляетъ собою скорѣе общественную выставку женскихъ тѣлъ, на которую ходятъ любоваться пріѣзжіе люди, чѣмъ сколько-нибудь сносное купанье. Дома отвратительно построены, развлеченій никакихъ, библіотека плохая... однимъ словомъ, кромѣ чуднаго климата и изящныхъ дворцовъ, раскинутыхъ по побережью, на южномъ берегу Крыма нѣтъ ничего, что бы могло привлечь небогатаго человѣка...
   -- Отчего это ничего не устроятъ здѣсь? спрашивалъ я одного русскаго.
   -- Да развѣ здѣсь не устроено? Помилуйте, чего же еще... слава Богу!
   Я пробылъ въ Крыму недолго, и экскурсія моя окончилась, милостью Бога, благополучно. Правда, въ одной деревушкѣ моя шляпа съ бѣлой вуалью чуть было не сдѣлалась предметомъ серьезнаго недоразумѣнія, но я тотчасъ поднесъ подъ носъ сельскому писарю свой паспортъ знатнаго иностранца, и писарь разрѣшилъ мнѣ продолжать носить мою шляпу.
   Да, Дженни, природа здѣсь разлила свои дары очень щедро, но пользоваться ими могутъ только очень немногіе.

Твой Джонни.

  

Письмо тридцать шестое.

Дорогая Дженни!

   Благодареніе Всевышнему, я совершилъ путешествіе отъ Крыма до Петербypra здравъ и невредимъ. Я прибавилъ бы: вполнѣ благополучно, еслибы чувство справедливости не заставило меня упомянуть о недоразумѣніяхъ, впрочемъ, самыхъ незначительныхъ, бывшихъ со мною на дорогѣ, но по совѣсти скажу, что въ нихъ прежде всего виноватъ я самъ и никто болѣе.
   Еще въ Бахчисараѣ одинъ русскій джентльменъ доброжелательно предупреждалъ меня, чтобы я снялъ шляпу съ вуалью и, по возможности, освободился отъ слишкомъ, но его мнѣнію, свободныхъ манеръ, которыя могутъ быть поводомъ къ недоразумѣнію въ различныхъ захолустьяхъ, гдѣ нѣтъ просвѣщенныхъ агентовъ.
   -- Повѣрьте, милордъ, пояснилъ онъ, замѣтивъ изумленіе на моемъ лицѣ,-- опытному человѣку. Я только что возвратился съ Кавказа, испытавъ немало недоразумѣній въ путешествіи, единственно вслѣдствіе свободныхъ моихъ манеръ. Впрочемъ, не я одинъ. Быть можетъ, вы читали въ газетахъ происшествіе съ химикомъ-винодѣломъ Саломономъ?
   -- Читалъ...
   Здѣсь будетъ умѣстно замѣтить тебѣ, Дженни, что почтеннаго винодѣла въ одной изъ деревень приняли за подозрительнаго человѣка, вслѣдствіе свободныхъ его манеръ и большого сходства съ европейцемъ.
   -- Если читали, то удивляюсь, милордъ, какъ это вы такъ размахиваете руками, громко разговариваете, однимъ словомъ, внушаете всѣмъ и каждому, что вы европеецъ?
   -- Но вѣдь я не на Кавказъ ѣду! отвѣчалъ я, искренно пожимая руку благожелателю за его предупрежденіе.
   Подивившись, признаться, осторожности русскаго джентльмена,-- осторожности, столь, казалось бы, не свойственной русскому племени, я пренебрегъ его совѣтомъ и надѣлъ шляпу съ вуалью, но въ скоромъ времени сталъ замѣчать, что злополучный мой головной уборъ, столь распространенный на Востокѣ, обратилъ на себя вниманіе.
   Нечего и говорить, что по пріѣздѣ въ ближайшій городъ, гдѣ можно было купить себѣ шляпу (пришлось, впрочемъ, ѣхать цѣлые сутки до такого города), я немедленно отправился въ лавку и спросилъ себѣ шляпу.
   -- Какую вамъ?
   -- Самую благонамѣренную!
   Прикащикъ не понималъ меня.
   -- У насъ, говорилъ онъ,-- есть шляпы Бисмаркъ, есть шляпы "свободныхъ гражданъ", есть гарибальдинки, есть, наконецъ, обыкновенные цилиндры...
   -- Превосходно. Давайте мнѣ Бисмарка!
   Шляпа была уродлива, нѣмецкаго фасона, похожая на цвѣточный горшокъ, но, дѣлать было нечего, я надѣлъ Бисмарка на голову. Но не прошло и дня, какъ Бисмаркъ подалъ поводъ ко второму недоразумѣнію, которое заключалось въ слѣдующемъ.
   За нѣсколько станцій до Курска, въ вагонъ 1 класса, гдѣ я находился, вошелъ пожилой господинъ высокаго роста, съ длинной бородой. Онъ сѣлъ около меня и вначалѣ даже завелъ со мной самый дружескій разговоръ; но когда мы пріѣхали въ Курскъ, и я хотѣлъ было итти закусить, какъ вдругъ появились въ вагонѣ сторожа, а высокій джентльменъ произнесъ:
   -- Это ты! Берите его, братцы, этого нѣмца!
   Откровенно признаюсь тебѣ, Дженни, у меня сильно забилось сердце. Сторожа были саженные молодцы, всѣ на подборъ. Зная, сколь русскіе люди добросовѣстны при исполненій своихъ обязанностей и какъ, вообще, не любятъ они нѣмцевъ, я, при видѣ четырехъ молодцовъ, соображалъ, сколько мѣсяцевъ придется мнѣ пролежать въ больницѣ.
   -- Остановитесь! воскликнулъ я отчаянно.-- Я не нѣмецъ!
   -- Вретъ онъ, ребята! У него самая нѣмецкая шляпа! проговорилъ джентльменъ съ длинными усами.-- Онъ, навѣрное, Бисмарковъ шпіонъ. Недаромъ нѣмецъ уже у воротъ Дерпта (джентльменъ, Дженни, цитировалъ восклицаніе извѣстнаго германофобскаго органа)! Онъ теперь къ намъ внутрь пробирается. Лупцуй-ка. По пяти рублей на рыло!
   -- Стой, ребята! Я не нѣмецъ: вотъ вамъ доказательство!
   И я, Дженни, произнесъ подрядъ нѣсколько самыхъ отчаянныхъ ругательныхъ клятвъ, употребленіе которыхъ между русскими почему-то обязательно.
   Всѣ остановились въ нѣкоторой нерѣшительности.
   -- Должно быть, они будутъ русскіе! проговорилъ одинъ изъ сторожей.
   И чтобы окончательно убѣдить, что я русскій, твой другъ, Дженни, далъ одному изъ джентльменовъ такой ударъ бокса, что высокій господинъ тотчасъ послѣ этого подошелъ ко мнѣ и, объявивъ, что онъ купецъ второй гильдіи, торгуетъ мяснымъ товаромъ въ охотномъ ряду въ Москвѣ, сталъ извиняться и приглашалъ выпить вмѣстѣ съ нимъ, въ знакъ дружбы, бутылку пива.
   -- Ужъ вы простите. Я до страсти нѣмца не люблю, а въ послѣднее время такъ просто слышать о немъ не могу, какъ онъ нашу матушку Россію оплелъ.
   Я простилъ этому чудаку, но не могъ не выразить удивленія по поводу его храбрости.
   -- Вы, прибавилъ я,-- могли бы пострадать, сэръ, за самоуправство!
   -- Ни въ жизнь! смѣясь, отвѣтилъ онъ.
   -- Какъ такъ?
   -- Очень просто. Я сказалъ бы, что принялъ васъ за подозрительнаго человѣка, и дѣло въ шляпѣ!
   -- Ну?
   -- Ну, значитъ, и отлупцовали бы васъ, милый человѣкъ, изъ патріотизма. Компренэ?
   -- Однако, сэръ...
   -- Что дѣлать? Надо, наконецъ, намъ перестать Европѣ въ зубы-то смотрѣть!
   Несмотря на столь удачный исходъ недоразумѣнія, и то, единственно, благодаря моей находчивости и основательному знакомству съ русскимъ языкомъ, я все-таки, Дженни, пересѣлъ въ другой вагонъ и до самаго Петербурга остерегался съ кѣмъ-либо вступать въ разговоръ, тѣмъ болѣе, что и спутники мои русскіе, обыкновенно въ дорогѣ сообщительные, теперь сидѣли молча, подозрительно посматривая другъ на друга.
   Я остановился въ той же "Европейской гостиницѣ", въ которой останавливался и въ первый мой пріѣздъ, и первымъ моимъ дѣломъ, разумѣется, было отправить въ контору гостиницы свой паспортъ, чтобы въ газетахъ поскорѣй явилось извѣстіе о прибытіи знатнаго иностранца, столь преданнаго Россіи и русскимъ, и въ видахъ предосторожности противъ лакеевъ въ гостиницѣ, относящихся къ незнатнымъ иностранцамъ съ какимъ-то непонятнымъ для насъ, англичанъ, подозрительнымъ предубѣжденіемъ.
   Я нашелъ, Дженни, въ Петербургѣ нѣкоторыя перемѣны, свидѣтельствующія несомнѣнно о быстромъ ростѣ сѣверной Пальмиры. Во-первыхъ, мостъ черезъ Неву готовъ и открытъ для движенія. Мостъ очень красивъ, изященъ и, относительно, выстроенъ дешево, такъ-какъ, по словамъ русскихъ, никто не мѣшалъ, какъ здѣсь выражаются, "вкатить" его въ три раза дороже. Относительно прочности самъ строитель утверждалъ неоднократно, что мостъ проченъ и вообще превосходно выстроенъ, а равно, что строитель -- замѣчательный строитель и прекрасный гражданинъ. При замѣчательной скромности русскихъ, о которой я не разъ свидѣтельствовалъ въ моихъ прежнихъ письмахъ, подобное, очевидно вынужденное, заявленіе слѣдуетъ считать лучшимъ ручательствомъ какъ за достоинство постройки, такъ равно и за талантливость строителя.
   Затѣмъ, что крайне порадовало меня, это удобство (котораго прежде не было) при отысканіи домовъ и квартиръ, а равно удобство быть внесеннымъ въ свою квартиру, въ случаѣ поздняго возвращенія домой въ такомъ видѣ, когда человѣкъ вовсе теряетъ способность движенія.
   Прежде справки о томъ, гдѣ живетъ такое-то лицо, составляли, воистину, адское дѣло въ Петербургѣ. Приходилось отыскивать дворника, что не всегда было легкимъ дѣломъ, а теперь обязательный и вѣжливый дворникъ всегда къ услугамъ твоимъ у воротъ и готовъ по-первому требованію показать не только дорогу въ квартиру, но, еслибы тебѣ понадобилось, то и дорогу въ ближайшій police-station.
   Помимо того, Дженни, прежде знатный иностранецъ (какъ не разъ было со мною), возвращавшійся съ торжественнаго обѣда или съ ужина въ состояніи невмѣняемости, рисковалъ провести ночь у дверей своей квартиры, такъ-какъ здѣсь, какъ въ странѣ демократической, знатные иностранцы въ пьяномъ состояніи не пользуются привилегіей, оказываемой полисменами гражданамъ менѣе почетныхъ сословій, быть отвезенными на извощикѣ (gratis, разумѣется) въ участокъ для отрезвленія; такимъ образомъ, Дженни, вопросъ о нахожденіи дверей своей квартиры нерѣдко являлся роковымъ. Обязательные же дворники всегда готовы теперь явиться на помощь и донести на своихъ плечахъ до постели гражданина, не въ мѣру выпившаго шампанскаго.
   Затѣмъ, говоря о перемѣнахъ, я долженъ упомянуть о замѣтномъ оживленіи и о такой откровенности прессы, какой я прежде не замѣчалъ въ ней, а съ другой стороны о большей сдержанности и средоточіи въ себѣ жителей, въ виду грозящей, какъ увѣряютъ многія газеты, опасности отъ нѣмца. Разсчитывая коснуться этихъ явленій въ слѣдующемъ письмѣ, пока замѣчу тебѣ, что, благодаря пущенному органомъ крайнихъ джинговъ слуху, что нѣмцы ужъ у воротъ Дерпта, русскіе стали рѣже оставлять свои дома и къ вечеру стараются быть дома, чтобы какъ-нибудь среди глубокой ночи не очутился нѣмецъ у ихъ воротъ и не засталъ бы столичнаго жителя врасплохъ.
   Но нововведеніе, въ особенности поразившее меня -- и, признаюсь, поразившее неособенно пріятно мое обоняніе -- это появленіе значительнаго количества тѣхъ спеціалистовъ извѣстнаго сорта, пріемы которыхъ и специфическій запахъ дали талантливому русскому сатирику идею назвать ихъ "уроженцами ретирадныхъ мѣстъ".
   Прежде, сколько помнится, названные джентльмены не съ тою свободой и съ меньшимъ по крайней мѣрѣ апломбомъ показывались днемъ и по возможности избѣгали общаго вниманія, понимая очень хорошо, что и безъ того столица не можетъ похвастать хорошимъ воздухомъ. Дѣятельность этихъ джентльменовъ начиналась обыкновенно ночью, и только запоздалые путники могли обонять всю прелесть ночного эфира. Теперь же эти уроженцы не только свободно гуляютъ по улицамъ среди бѣлаго дня, но даже стали заниматься публицистикой, и вотъ, вѣроятно, причина ужаснѣйшаго запаха, издаваемаго нѣкоторыми изъ здѣшнихъ газетъ.
   Когда, вскорѣ послѣ пріѣзда, я обратился за разъясненіемъ къ одному изъ журналистовъ, тотъ безъ всякой запинки отвѣчалъ:
   -- Это запахъ здоровый, очищающій нашу литературу.
   -- Развѣ она требуетъ такой радикальной дезинфекціи?
   -- Именно, милордъ. Пора очистить! Бремя нынче самое подходящее.
   -- Но отчего, скажите, все-таки газеты такъ скверно пахнутъ?
   -- Это вамъ съ непривычки кажется. Напротивъ, самый здоровый запахъ!
   Быть можетъ, Дженни, онъ и правъ, по крайней мѣрѣ по отношенію къ своимъ соотечественникамъ (ты не забыла русской поговорки: "что русскому здорово, то нѣмцу смерть!"), такъ какъ я встрѣчалъ очень много русскихъ, которые не только что не надѣваютъ перчатокъ, приступая къ чтенію газетъ съ специфическимъ запахомъ, но даже облизываютъ ихъ, выражая этимъ, по русскому обычаю, высшій знакъ расположенія.
   Какъ видишь, не только нравственныя понятія относительны, но и самое обоняніе относительно.
   До слѣдующаго письма. Будь спокойна и вѣрь счастливой звѣздѣ твоего вѣрнаго Джонни.
  

Письмо тридцать седьмое.

Дорогая Дженни!

   Прежде чѣмъ разсказать тебѣ о причинахъ необыкновеннаго оживленія русской печати, насколько я могу, по крайней мѣрѣ, догадываться, отмѣчу слѣдующій фактъ, поразившій меня въ настоящій пріѣздъ. Во-первыхъ, русская публицистика развилась за короткое время съ такою свободою, о которой едвали могли мечтать русскіе журналисты нѣсколько времени тому назадъ. Безъ какой-либо боязни, въ настоящее время можно говорить рѣшительно обо всемъ, а преимущественно о метеорологическихъ явленіяхъ... Прочитывая, въ качествѣ любопытнаго иностранца, здѣшнія газеты, я, къ ужасу своему, увидѣлъ, какая масса преступниковъ гуляетъ на свободѣ, и мало того, нѣкоторые изъ нихъ еще держатъ въ рукахъ перья и этими самыми перьями, Дженни, если вѣрить ихъ обвинителямъ, совершаютъ по десяти уголовныхъ преступленій въ минуту. Не проходитъ дня, чтобы одна часть прессы, которую можно назвать вполнѣ свободною въ розыскахъ, въ отличіе отъ другой части, которую слѣдуетъ назвать менѣе свободною, не обвиняла кого-нибудь изъ собратовъ, а то даже и частныхъ людей въ какомъ-либо преступленіи, за которое слѣдовало бы, какъ здѣсь выражаются, "за ушко да на солнышко". Обвиненія пишутся и въ прозѣ, и въ стихахъ, съ прямымъ указаніемъ или въ формѣ иносказанія. Однимъ словомъ, Дженни, теперь можно, что называется, быть вполнѣ откровеннымъ.
   Какъ я, съ своей стороны, ни радовался за свободу русской прессы, но, признаюсь, сталъ побаиваться русскихъ журналистовъ, и когда одинъ репортеръ въ письмѣ просилъ позволенія видѣться со мной, чтобы "имѣть честь" сообщить въ газету отчетъ о свиданіи съ знатнымъ иностранцемъ, вѣроятно, прибывшимъ съ цѣлью окончательнаго соглашенія по азіатскимъ дѣламъ, то я написалъ въ отвѣтъ короткое письмо, въ которомъ извинялся, что не могу принять почтеннаго русскаго джентльмена за нездоровьемъ.
   Другой фактъ, не менѣе любопытный, тотъ, что въ настоящее время сочиняется такое количество записокъ, меморій и проектовъ, какое едва ли было въ другіе періоды русской исторіи. Одушевленные, разумѣется, благими побужденіями, многіе стали писать, такъ называемыя, здѣсь "улики" и "предувѣдомленія". Есть улики времени, улики спеціальнымъ вѣдомствамъ, улики всѣмъ недостигшимъ пятидесятилѣтняго возраста, улики частнымъ лицамъ, улики въ воровствѣ, въ мошенничествѣ и т. и. Такое множество накопилось этихъ уликъ, что разобраться въ нихъ, Дженни, рѣшительно нѣтъ никакой возможности. Видишь только, что уличаютъ одинъ другого, а московская газета г. Каткова уличаетъ поголовно всѣхъ, исключая своихъ сотрудниковъ и преподавателей древнихъ языковъ.
   Потребность въ уликахъ даже обуяла должностныхъ лицъ, и недавно еще въ одномъ кавказскомъ подцензурномъ органѣ, "Тифлисскомъ Вѣстникѣ", была напечатана прелюбопытная полемика, въ которой одинъ правительственный агентъ (разумѣется, мелкій) уличилъ другого (то же, конечно, мелкаго).
   На далекомъ Кавказѣ есть шаропанскій уѣздъ. Начальникъ. его -- полковникъ Ефимовскій, а у начальника, какъ водится, былъ помощникъ, подполковникъ Кавтарадзе. Пока эти агенты были вмѣстѣ, никто изъ нихъ не пробовалъ себя на литературномъ поприщѣ; по вотъ помощникъ сдѣлался самъ начальникомъ, полиціймейстеромъ города Поти, и напечаталъ статью, въ которой описалъ дѣйствія одного начальника, деликатно умалчивая, конечно, какъ это любятъ русскіе, кто такой этотъ "одинъ". Но начальникъ узналъ себя и отвѣчалъ на статью статейкой, въ которой, между прочимъ, спрашивалъ: "Что должны сказать о такомъ господинѣ (Кавтарадзѣ) всѣ честные люди, когда узнаютъ, что ближній (Ефимовскій), въ котораго онъ бросилъ грязью, былъ его начальникъ, удостаивавшій его въ теченіи многихъ лѣтъ широкаго довѣрія и оказывавшій не одинъ разъ ему благодѣянія, не подозрѣвая, что подъ личиною преданнаго сослуживца скрывается непримиримый и ожесточенный врагъ?"
   Но "преданный" сослуживецъ, въ отвѣтъ на увѣренія начальника, что "трудно пошатнуть добрую репутацію, которую онъ себѣ составилъ безупречною службою въ Шаропани", съ истинною неблагодарностью "преданнаго" сослуживца попробовалъ въ новомъ литературномъ упражненіи "пошатнуть добрую репутацію": онъ, вспоминая, хотя, къ сожалѣнію, нѣсколько поздненько, Дженни, о казакахъ, употребляемыхъ для прислуги, и намекая на причины "незадержанія бѣглаго дворянина Абашидзе", совѣтуетъ бывшему начальнику "молчать", при чемъ задаетъ, опять-таки нѣсколько поздно, такіе вопросы, свидѣтельствующіе несомнѣнно о благородствѣ воззрѣній г. потійскаго полиціймейстера:
   "Чѣмъ вы стяжали себѣ славу незамѣнимаго въ Шаропани уѣзднаго начальника, какъ вы всегда выражаетесь, въ теченіи 13-ти-лѣтней службы вашей? Не тѣмъ-ли, что вы, съ 8-ми до 12-ти часовъ дня ежедневно, аккуратно сидите въ уѣздномъ управленіи и занимаетесь составленіемъ или пересматриваніемъ ремарокъ, разныхъ пустыхъ предписаній къ сельскимъ старшинамъ и что, въ продолженіи 13-ти лѣтъ вашей службы въ Шаропани, 13-ти разъ не ѣздили по уѣзду, чтобъ поближе ознакомиться съ нуждами и потребностями народа, нравами и обычаями котораго вы всегда гнушались? Не тѣмъ-ли, что вы, впродолженіи многихъ лѣтъ, занимаетесь мордобитіемъ сельскихъ старшинъ и другихъ сельскихъ должностныхъ лицъ, срывая съ первыхъ цѣпи, должности ихъ присвоенныя? Наконецъ, не тѣмъ-ли, что вы ни одного слова не можете сказать своему чиновнику безъ грубости и дерзости при исполненіи имъ служебной обязанности?"
   Я не знаю, Дженни, что отвѣтилъ на это, припертый къ стѣнѣ "преданнымъ" сослуживцемъ, начальникъ, но что-бы онъ ни отвѣтилъ (а, быть можетъ, обоимъ джентльменамъ придется въ судѣ разговаривать), нельзя все-таки не пожалѣть, что благородныя изобличенія "преданнаго" сослуживца покоились въ груди въ теченіи тѣхъ самыхъ 13 лѣтъ, во время которыхъ почтенный начальникъ занимался дѣлами, о которыхъ теперь повѣствуетъ обличитель. Поздно, очень поздно спохватился преданный подчиненный, и этотъ жаръ въ крови, проявленный имъ теперь, едва-ли не слѣдуетъ приписать общему настроенію къ уликамъ.
   Разумѣется, "преданный" подчиненный преувеличилъ, говоря, будто начальникъ въ теченіи 13 лѣтъ не могъ сказать ни одного слова безъ грубости и дерзости. Вѣдь если принять буквально слова полемизатора, то окажется, что втеченіи 13 лѣтъ сквернословіе не прерывалось ни на минуту, что едва-ли возможно, даже смѣло скажу, невозможно, такъ-какъ я видалъ джентльменовъ, очень способныхъ по части ругательствъ, но и тѣ позволяли себѣ съ своими подчиненными нѣкоторую передышку. Впрочемъ, быть можетъ, на Кавказѣ оно и не такъ, достовѣрно увѣрять тебя не смѣю.
   Но ты, Дженни, сдѣлала-бы большую ошибку, предположивши, что русскіе ругаются, тая въ сердцѣ зло. Въ томъ-то и заключается неотразимая прелесть ихъ взаимныхъ отношеній (я даже удивляюсь подполковнику Кавтарадзе, какъ онъ, наслаждаясь этой прелестью 13 лѣтъ, вдругъ отнесся къ ней сурово), что здѣсь не вполнѣ удобныя для передачи выраженія, заключая въ себѣ энергію лондонскихъ извощиковъ, въ то-же время имѣютъ оттѣнокъ искренности и дружелюбія и потому, когда одинъ другому здѣсь говоритъ: "скотина" или "свинья" (я беру самыя невыразительныя привѣтствія), то это означаетъ, собственно говоря, просто-на-просто вниманіе и почтеніе. Если вспоминаютъ родственниковъ, то этимъ хотятъ выразить благоговѣйную намять къ умершимъ, а если при отдачѣ приказанія намекаютъ джентльмену на нѣкоторое сходство его съ собакой, то иносказательно одобряютъ его преданность, равную по силѣ съ собачьей.
   Таковы обычаи въ этой странѣ, и тысячу разъ неправъ былъ-бы тотъ, кто, оглушенный по русскимъ улицамъ массою привѣтствій, раздающихся направо и налѣво, подумалъ-бы, что русскіе грубы и невѣжливы.
   Такимъ-же обличительнымъ характеромъ отличалась и защита полковника Антонова въ сенатѣ. Полковникъ горячо защищался. Его обвиняли въ бездѣйствіи и предали суду, и вотъ что, между прочимъ, сказалъ онъ господамъ сенаторамъ въ свое оправданіе. Предварительно маленькое замѣчаніе. Ты увидишь, Дженни, какъ строги русскіе, когда попадется въ предосудительномъ поступкѣ какой-нибудь незначительный агентъ. По счастію, болѣе значительные не совершаютъ никогда предосудительныхъ поступковъ, и потому дѣла о нихъ никогда и не разбираютъ, а то бы это былъ хорошій урокъ для нашихъ Дизи, Салисбюри и другихъ, воображающихъ себя безотвѣтственными. Побывали-бы они здѣсь, да посмотрѣли-бы, какъ строго наказывается здѣсь безпечность, бездѣйствіе, превышеніе, корыстолюбіе и т. п. поступки.
   Сдѣлавъ предварительное замѣчаніе, перевожу тебѣ изъ судебнаго отчета послѣднее слово обвиняемаго, бывшаго одесскаго полиціймейстера:
   "Я не считалъ-бы для себя постыднымъ сознаться здѣсь предъ вами, гг. сенаторы, еслибъ я былъ сколько-нибудь виноватъ, еслибъ я по-совѣсти могъ принять на себя какую-нибудь виновность по должности моей одесскаго полиціймейстера. Мнѣ-бы не совѣстно было сказать здѣсь: "я проспалъ, прозѣвалъ, я ошибся"; только тотъ не ошибается, кто ничего не дѣлаетъ. Но я слишкомъ много дѣлалъ въ Одессѣ. Я 20 часовъ работалъ въ сутки, я дошелъ до кровохарканья, и не могу сказать, что я виноватъ. Здѣсь надо взять въ расчетъ время, когда я былъ командированъ въ Одессу, тѣ тяжелыя служебныя условія, въ которыя я былъ поставленъ во время нахожденія въ Одессѣ, и ту задачу, которая была на меня возложена. Время это было 1871 года, послѣ тѣхъ знаменитыхъ пасхальныхъ уличныхъ безпорядковъ, когда двадцати-тысячная толпа шла по улицѣ, грабила, разбивала, жгла, убивала и увѣчила людей. Полиція выказала тогда всю безтактность и неумѣлость; она вызвала пожарныя части, которыя стали угощать публику холодными душами. Естественно, эта мѣра не могла усмирить публику и еще болѣе раздражила ее. Тогда началась, гг. сенаторы, та знаменательная на всѣхъ перекресткахъ улицъ и площадяхъ порка жителей для усмиренія народа, при которой нѣкоторыя женщины, въ доказательство того, что онѣ выпороты, показывали извѣстныя части тѣла и тѣмъ не менѣе все-таки ихъ пороли... Вслѣдъ за этимъ генералъ-губернаторъ тамошняго края обратился къ петербургскому градоначальнику, г. Трепову, съ просьбою дать ему опытнаго штабъ-офицера для введенія новыхъ полицейскихъ началъ и уничтоженія той анархіи, того своеволія, которое существовало въ Одессѣ. Этотъ опытный офицеръ или, лучше сказать, этотъ злосчастный офицеръ -- былъ я. Я пріѣзжаго и что-же застаю? Шутка сказать -- снять вѣковую плѣсень, всосавшуюся въ плоть и кровь каждаго полицейскаго чиновника!' Шутка сказать -- уничтожить существовавшія традиціи! Хотя я и не хотѣлъ ѣхать въ Одессу, такъ-какъ и здѣсь мнѣ было хорошо на службѣ, но мнѣ сказали: "вы служите, вы должны ѣхать, извольте ѣхать!" -- и я поѣхалъ". Потомъ подсудимый разсказалъ, какъ онъ пріѣхалъ въ Одессу и занялся улучшеніемъ сначала нижнихъ чиновъ полиціи, для каковой цѣли и выписалъ изъ Петербурга 25 опытныхъ городовыхъ, которыхъ самъ распредѣлилъ на посты и вручилъ каждому изъ нихъ изданную имъ инструкцію, какъ они должны вести себя по отношенію къ публикѣ. Потомъ онъ осмотрѣлъ пожарную команду и вотъ-что увидѣлъ: "Это какое-то разрушенное учрежденіе, сказалъ подсудимый.-- Бочки представляли видъ какихъ-то уксусныхъ боченковъ и почти всѣ текли, такъ-что дай Богъ довезти до мѣста пожара два-три ведра воды; вся сбруя была гнилая, такъ-что не было возможности запречь лошадей" (г. первоприсутствующій остановилъ подсудимаго, замѣтивъ ему, что эти подробности излишни). Далѣе, полковникъ Антоновъ указалъ на то, что всѣ пожарные солдаты заявили ему, что они не поены, не кормлены, не получаютъ ни сапоговъ, ни рубахъ; лошади-же грызли ясли и выбирали кормъ изъ собственнаго навоза; солдаты заявили также, что они не получаютъ ни жалованья, ни порціонныхъ денегъ, и что лѣтомъ отправляются съ обозомъ въ Колонтаевку, за 35 верстъ отъ Одессы, тамъ косятъ сѣно цѣлое лѣто и потомъ привозятъ его въ городъ на продажу въ пользу брантъ-маіора. Въ виду такихъ злоупотребленій, онъ, обвиняемый, сдѣлалъ надлежащее донесеніе, въ которомъ просилъ объ увольненіи и привлеченіи къ суду брантъ-маіора, но въ тотъ-же день получилъ предписаніе, которымъ пожарная команда изъемлется изъ его вѣдомства, тогда-какъ по закону она должна была находиться въ его непосредственномъ завѣдываніи. Далѣе, полковникъ Антоновъ, чтобы охарактеризовать тогдашнюю полицію, привелъ такой случай. Одинъ изъ полицейскихъ офицеровъ, помощникъ пристава, Генишъ, переодѣвъ четырехъ мошенниковъ въ платье городовыхъ, врывается съ ними въ находящійся и а самой многолюдной улицѣ (Дерибасовской), табачный магазинъ Петрова; они требуютъ отъ него всего наличнаго капитала, грозя, въ случаѣ неисполненія, заковкою въ кандалы, и когда Петровъ съ женою отказываются, то его начинаютъ заковывать въ кандалы; когда-же Петрову удалось выскочить изъ лавки, жена его выложила бывшіе у нея 2,000 руб. Деньги эти Генишъ беретъ себѣ подъ тѣмъ предлогомъ, что ихъ разсмотрятъ въ полиціи и, выйдя на улицу, тутъ-же дѣлится ими съ мошенниками. Указавъ на то, въ какой средѣ онъ долженъ былъ вращаться, обвиняемый замѣтилъ, что Болотовъ былъ продуктъ этой среды, что онъ не могъ усмотрѣть за нимъ, тѣмъ болѣе, что надъ нимъ стоялъ спеціально назначенный для этого помощникъ полиціймейстера. Притомъ-же, кромѣ проституціоннаго дѣла, въ полицейской дѣятельности существуетъ много отраслей, за которыми онъ, обвиняемый, долженъ былъ наблюдать, какъ, напримѣръ, охраненіе народнаго здравія. Во время пріѣзда его въ Одессу базары, пекарни и т. п. представляли собою видъ клоакъ, такъ что ему пришлось уничтожить десятки тысячъ пудовъ негодной рыбы. Пекарни, которыя онъ потомъ перестроилъ, были сплошь покрыты клопами и тараканами. "Я,-- сказалъ полковникъ Антоновъ,-- своими собственными руками вытаскивалъ ихъ изъ квашней; пекари, мѣшавшіе тѣсто, были съ ногъ до головы заражены венерическою болѣзнью. Потомъ я укажу на существованіе стачекъ ремесленниковъ, которыя пріобрѣли какъ-бы право гражданства со своими марсельезами, значками, знаменами и т. д. Напримѣръ, просыпается городъ,-- и нѣтъ ни одного ломтя хлѣба; приходитъ пароходъ или желѣзнодорожный поѣздъ,-- нѣтъ ни одного извощика. Я укажу здѣсь на тотъ фактъ, что когда одинъ изъ извощиковъ, вопреки стачки, выѣхалъ на улицу, то его окружила громадная толпа, стащила съ дрожекъ сѣдока (мироваго судью Орлова) и избила извощика. Потомъ, кто уничтожилъ въ Одессѣ страшные кулачные бои въ 10, 20 тысячъ человѣкъ, происходившіе нѣсколько разъ въ годъ, которые пріобрѣли полное право гражданства? Я смѣло могу сказать, что я уничтожилъ эти бои, начинавшіеся съ боя на кулачкахъ и кончавшіеся убійствами, увѣчьями, поджогами и грабежами". Указавъ потомъ на то, что даже тѣ полицейскіе чиновники, которые были исключены имъ изъ службы, не могли ничего показать на него на слѣдствіи и только терялись въ гадательныхъ предположеніяхъ, что, вѣроятно, онъ зналъ о злоупотребленіяхъ Болотова, полковникъ Антоновъ въ заключеніе сказалъ слѣдующее: "гг. сенаторы! Я 33 года служу безъ малѣйшей зазоринки на совѣсти. Я не взываю къ состраданію, къ милости; виноватъ, я -- такъ карайте. Но смѣю сказать, что еслибъ въ моей натурѣ была какая-нибудь испорченность, то не было-бы причины не обнаружиться ей въ теченіи моей 33-лѣтней службы. Я уже на склонѣ лѣтъ, когда нужно разсчитываться съ жизнью, и по устраненіи меня отъ должности, у меня отнимаютъ всякую возможность къ жизни; всѣ прерогативы, пріобрѣтенныя мною въ теченіи предшествовавшей службы, у меня отнимаются. За что? За то, что я работалъ по 20 часовъ въ сутки, дошелъ до кровохарканья и, можетъ быть, потерялъ рѣшительно все на службѣ. Всѣ лучшіе годы я отдалъ службѣ, я потратилъ здоровье, я изувѣченъ, израненъ, у меня перебиты руки и ноги, и теперь мнѣ говорятъ: "ты не годенъ, тебя нужно выбросить изъ службы". Что-же дѣлать! Я вѣрую въ судъ и имѣю право разсчитывать на правосудіе и справедливость. Въ заключеніе скажу два слова. Я прошу при этомъ отнестись ко мнѣ снисходительно, потому что я нахожусь въ такой ажитаціи, что у меня, можетъ быть, вырвется что-нибудь неумѣстное... Дѣло въ томъ, что у меня есть четыре сына, четыре подростка; они готовятся быть гражданами, готовятся поступить въ то общество, которое отъ меня не отворачивается, но изъ котораго меня хотятъ выбросить. Эти четыре воспитывающіеся юноши ждутъ отъ меня послѣдняго слова, которое должно заключаться въ отвѣтѣ на вопросъ: чѣмъ выгоднѣе быть въ жизни, въ практическомъ примѣненіи -- честнымъ человѣкомъ или безчестнымъ? Я, гг. сенаторы, скажу имъ это по выходѣ отсюда".
   Бывшаго полиціймейстера приговорили: "считать отрѣшеннымъ отъ должности по суду", многія газеты находятъ наказаніе, постигшее г. Антонова, тяжелымъ. Я со своей стороны, конечно, не смѣю ничего сказать ни въ его обвиненіе, ни въ оправданіе. Замѣчу только, что русскіе вообще строги, когда приходится карать общественныхъ слугъ, по неопытности попадающихся на скамью подсудимыхъ.
   Но что процессъ Антонова передъ процессомъ новгородскихъ крестьянъ? Невдалекѣ отъ Петербурга сожгли живого человѣка, старую женщину, принявъ ее за колдунью, сожгли въ 1879 году по Рождествѣ Христовомъ, въ странѣ, гордящейся своимъ могуществомъ, арміей и успѣхами на поприщѣ гражданственности. Дѣло само по себѣ, Дженни, крайне любопытное, какъ иллюстрація къ тому положенію сельскихъ джентльменовъ, о которыхъ я не разъ тебѣ писалъ.
   Объ этомъ въ слѣдующемъ письмѣ. Скажу только свое мнѣніе, что присяжные были нравы, принявъ въ расчетъ всѣ эти обстоятельства и оправдавъ большинство подсудимыхъ. Дѣйствительно, они "не вѣдали что творили". Кстати замѣчу, что здѣсь не разъ я слышалъ недовольство оправдательными приговорами и за это винятъ присяжныхъ, приписывая оправдательные приговоры ихъ неразвитію и необразованности. И такъ говорятъ не только лорды и джентльмены, желающіе совсѣмъ уничтожить гласный судъ, замѣнивъ его "согласнымъ" съ ихъ мнѣніями, т. е. судомъ безгласнымъ,-- а, къ сожалѣнію, и болѣе почтенные джентльмены, во чтобы то ни стало Желающіе, чтобы присяжные были юридическіе крючкодѣи, а не люди, ищущіе отвѣта на вопросы не въ статьяхъ закона, а въ своей совѣсти и въ сердцѣ своемъ. Мнѣ кажется, что жалобы эти напрасны, и я знаю отзывъ одного почтеннаго члена магистратуры, г. Кони, замѣтившаго, что "съ приговорами присяжныхъ можно иногда не соглашаться, но что они глупы или безтолковы не бываютъ никогда".
   Таково мнѣніе опытнаго и образованнаго предсѣдателя суда. Оно что-нибудь да значитъ...

Твой Джонни.

  

Письмо тридцать восьмое.

Дорогая Дженни!

   Приготовься къ одному изъ тѣхъ разсказовъ, написанныхъ дѣловымъ судейскимъ языкомъ обвинительнаго акта, которые именно по своей простотѣ и отсутствію художественныхъ прикрасъ дѣйствуютъ гораздо сильнѣе на человѣка, подавляя фактами и глубиной содержащагося въ нихъ смысла.
   Съ этой стороны тихвинскій процессъ представляетъ серьезное и выдающееся явленіе.
   Я тебѣ разскажу дѣло вкратцѣ, цитируя судебный отчетъ. Всякая прибавка тутъ святотатственна.
   Въ деревнѣ Врачево, деревенской волости, тихвинскаго уѣзда, за два года до трагическаго происшествія переселилась изъ Петербурга уроженка той деревни, солдатка Аграфена Игнатьева, которая съ-молоду слыла за колдунью, обладавшую способностью "портить" людей. Когда, два года тому назадъ, крестьяне услыхали, что Игнатьева переселяется въ деревню, то стали говорить, что пойдетъ "порча", и уже въ то время высказывалось мнѣніе, что лучше взять Аграфену, заколотить въ срубъ и сжечь. Однако, Игнатьева переселилась, и ее боялись. И такъ-какъ она, по своему болѣзненному состоянію, не могла работать, то, какъ видно изъ показаній многихъ свидѣтельницъ, всѣ крестьянки старались угождать ей и оказывать различныя услуги, какъ-то: отдавали ей свои лучшіе куски, мыли ее въ банѣ, стирали ей бѣлье, мыли полъ въ ея избѣ и т. п. Съ своей стороны, Игнатьева, не увѣряя положительно, что она колдунья, не старалась и разубѣждать въ этомъ крестьянъ, пользуясь внушаемымъ ею страхомъ для того, чтобы жить на чужой счетъ. Глубоко вкоренившееся въ крестьянахъ убѣжденіе, что Игнатьева колдунья, находило себѣ поддержку въ нѣсколькихъ случаяхъ нервныхъ болѣзней, которымъ подверглись нѣкоторыя крестьянки той мѣстности послѣ возвращенія Игнатьевой, и начало всякой подобной болѣзни связывалось въ народномъ говорѣ съ какимъ-нибудь случаемъ мелкаго разлада заболѣвшей крестьянки съ Игнатьевою. Изъ показанія одного свидѣтеля видно, что около крещенья 1879 г. Игнатьева приходила въ его домъ и просила творогу, но въ этомъ ей отказали, и вскорѣ послѣ того заболѣла его дочь, Настасья, которая въ припадкахъ выкликала, что испорчена Игнатьевой. Кузьминъ ходилъ къ Игнатьевой и кланялся ей въ ноги, прося поправить его дочь, но Игнатьева отвѣтила, что Настасьи не портила и помочь не можетъ. Такою-же болѣзнью съ припадками была больна и крестьянка деревни Бередникова, Марья Иванова. Наконецъ, въ концѣ января 1879 г. въ деревнѣ Врачевѣ заболѣла дочь крестьянина Ивана Иванова Шиненка, крестьянка Екатерина Иванова, у которой ранѣе того умерла отъ подобной-же болѣзни родная сестра, выкликавшая передъ смертью, что она испорчена Игнатьевою. Екатерина Иванова была убѣждена, что и ее испортила Игнатьева за то, что разъ она не позволила своему маленькому сыну итти къ Игнатьевой расколоть дровъ. Такъ какъ Екатерина Иванова выкликивала, что испорчена Игнатьевою, то ея мужъ, отставной рядовой И. И. Зайцевъ, подалъ жалобу уряднику, который и пріѣзжалъ во Врачево для производства дознанія за нѣсколько дней до сожженія Игнатьевой".
   Всѣ эти "порчи" заставили крестьянъ призадуматься.
   4-го февраля, въ воскресенье, когда у одного крестьянина былъ семейный раздѣлъ и по этому случаю были гости, одинъ крестьянинъ (Никифоровъ) обратился къ сборищу съ просьбой защитить его жену отъ Игнатьевой, которая собирается будто-бы ее испортить, какъ объ этомъ выкликала его жена.
   Тогда всѣ бывшіе въ гостяхъ крестьяне, убѣжденные, что Игнатьева колдунья, рѣшили тутъ-же обыскать ее, заколотить ея избу и караулить колдунью, чтобы она "никуда не выходила и не бродила въ народѣ". Крестьяне пошли къ Игнатьевой и изъ найденныхъ въ ея домѣ снадобій убѣдились окончательно, что она колдунья, и стали заколачивать избу. Одинъ изъ крестьянъ подалъ мысль, что надо сжечь колдунью, и всѣ въ одинъ голосъ заговорили -- "надо покончить съ него, чтобы не шлялась по бѣлу свѣту, а то выпустимъ, и она насъ всѣхъ перепортитъ".
   Послѣ того, какъ было рѣшено покончить съ Игнатьевой, въ избу отправились нѣсколько человѣкъ; остальные стояли на улицѣ у дверей. Игнатьева хотѣла выйти на улицу, но одинъ крестьянинъ толкнулъ ее назадъ, сказавъ: "куда ты валишься!" и захлопнулъ дверь, а затѣмъ тотчасъ-же ткнулъ огаркомъ лучины въ связку соломы, стоявшую у стѣны клѣти, и огонь сразу вспыхнулъ. Другой выхватилъ лучину и, задѣвъ ею за висѣвшіе тутъ-же вѣники, зажегъ послѣдніе. Услышавъ трескъ загорѣвшейся соломы, Игнатьева стала ломиться въ дверь, но послѣднюю придерживали и сверхъ того подперли жердями. Между тѣмъ два крестьянина, будучи увѣрены, что прежде, чѣмъ поджигать, будутъ заколачивать дверь, продолжали рыться въ клѣти. Но когда они замѣтили изъ-за стѣны клѣти огонь въ сѣняхъ, то выбѣжали вонъ. Всѣ крестьяне, стоявшіе снаружи, увидѣвши, что сѣни загорѣлись, не только не старались затушить пожаръ, но, напротивъ, говорили: "загорѣлось, такъ пусть горитъ; долго мы промаялись съ Грушкой". Дымъ отъ горѣвшихъ сѣней былъ замѣченъ въ сосѣднихъ деревняхъ и на пожаръ стало стекаться много народа. Въ числѣ первыхъ прибѣжалъ старикъ Иванъ Ивановъ Шипенокъ, который въ тотъ день приходилъ во Врачево къ своей больной дочери, Екатеринѣ Ивановой. Узнавъ, что Игнатьева заколочена въ горѣвшей избѣ, онъ, по собственнымъ его словамъ, сталъ креститься и бѣгать около избы, говоря: "Слава Богу, пусть горитъ; она (т. е. Аграфена) у меня двухъ дочекъ спортила". Вскорѣ пришелъ и братъ Игнатьевой, Осипъ. Онъ бросился къ дверямъ, но сѣни были въ огнѣ и туда нельзя было попасть; онъ подошелъ къ окну, желая оторвать прибитое полѣно, но крестьяне закричали на него, чтобы онъ не смѣлъ отрывать полѣна, потому что "міромъ заключено и пусть горитъ". Въ этотъ день, по показанію всѣхъ, допрошенныхъ при слѣдствіи, крестьянъ, вѣтеръ былъ на рѣку, и потому огонь изъ горѣвшихъ сѣней распространялся не на избу, а на клѣть, и долго не добирался до избы, въ которой оставалась Игнатьева. Крестьяне подходили къ Аграфенѣ и говорили ей: "покайся, Грушка, мы тебя выпустимъ"; но Игнатьева молчала и не просила, чтобы ее простили. Братъ также совѣтовалъ ей покаяться мужичкамъ, но Игнатьева отвѣтила ему: "не виновата я, братецъ". Одинъ крестьянинъ, какъ только прибѣжалъ на пожаръ и узналъ, въ чемъ дѣло, сталъ кричать крестьянамъ:, "бѣда вамъ всѣмъ!" и началъ убѣждать крестьянъ выпустить Игнатьеву и затушить пожаръ, говоря, что за такое дѣло ссылаютъ цѣлыя губерніи, а не только что деревни; но старикъ Иванъ Шипенокъ возражалъ ему въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ, говоря, что за это рѣшительно ничего не будетъ; "берите у меня голову, я отвѣчу", прибавилъ Шипенокъ. Игнатьева, видя неминуемую смерть, пробовала было спастись въ незаколоченное окно, выходившее на огородъ, но окно оказалось слишкомъ тѣснымъ, а крестьяне заколотили и это окно. Тогда Игнатьева стала въ окно выпихивать и подавать брату свои вещи. Такъ какъ дымъ и огонь вѣтромъ относило на рѣку, въ сторону отъ избы, на крышѣ которой лежалъ толстый слой снѣга, то крестьяне рѣшили спихнуть крышу. Послѣ этого исчезла всякая возможность спасти Игнатьеву, такъ-какъ огонь обхватилъ всю избу и потолокъ провалился. Пожаръ продолжался всю ночь, и, по показанію урядника Лазарева, на другой день на пожарищѣ была только развалившаяся печь и яма, гдѣ въ пеплѣ онъ нашелъ остатки костей Игнатьевой.
   Вотъ какъ сожгли пятидесятилѣтнюю старуху "колдунью". Сожгли просто, искренно, чтобы она "не перепортила всѣхъ". И она покорилась своей горькой участи, она даже не просила прощенія. Она умерла съ твердостью и, зная, что нѣтъ спасенія, "передавала вещи своему брату". У этой женщины былъ сильный характеръ.
   Изъ всѣхъ свидѣтельскихъ показаній, данныхъ на судѣ, самымъ трогательнымъ но простотѣ было показаніе старика Ивана Шипенка.
   Вотъ что говорилъ, между прочимъ, древній, совсѣмъ немощной старикъ, тотъ самый, который головой ручался, что ничего не будетъ, сидя въ судѣ на стулѣ, такъ-какъ стоять онъ не могъ:
   "Господи благослови, истинный Христосъ и Пресвятая Богородица (крестится). Пришелъ я это, значитъ, батюшка, дочку свою Катерину навѣстить; больна, вишь, она была и жила съ мужемъ во Врачевѣ, а я-то въ другой деревнѣ. Посидѣлъ немного, настали сумерки, я и пошелъ домой. На улицѣ попался мнѣ навстрѣчу Григорій Тимофеевъ, солдатъ старый... старше еще меня будетъ. Ну, вотъ и говоритъ: "куда идешь, Иванъ?" а я говорю: "домой", молъ.-- "Такъ какъ-же, говоритъ:-- домой, а дѣло-то дѣлать?" Я спрашиваю, какое, и поворотился я тутъ и гляжу: народъ бѣжитъ, и, Господи, сколько бѣжитъ его! Думаю, что молъ такое, слышу, кричатъ: "Грушка горитъ, Грушка горитъ". Ну, вотъ я пошелъ туда на самой этотъ пожаръ-то и пришелъ. Ефимъ и говоритъ, что вотъ, ребята, старикъ пришелъ, ну, и стали спрашивать, какъ, говорятъ, дѣлу-то быть? Ну вотъ я и сказалъ: "Что ужь, ребята, ужь какъ горитъ, такъ и слава тебѣ Господи (крестится на образъ). Вотъ какъ передъ истиннымъ Богомъ говорю, баринъ. Только всего и словъ моихъ было (начинаетъ плакать и рыдать). Тошно мнѣ, душеньку всю выворачиваетъ, сироты вѣдь теперь остались, цѣлыхъ трое у Аннушки-то сгубила ни за что! Другую-то дочку, тоже шла тутъ какъ-то, да какъ лопнетъ вдругъ (далѣе разобрать ничего нельзя было, потому что Шипенокъ просто началъ выть; потомъ, нѣсколько успокоившись продолжалъ). Ну, такъ вотъ и былъ я на пожарѣ-то; душа моя болитъ теперь и согрѣшилъ я, что голосъ свой показалъ: ужь горько очень было; ну, думаю, ничего, молъ, не будетъ, ребята. Вотъ только и сказалъ это, какъ сейчасъ предъ истиннымъ Христомъ небеснымъ. Судите меня, батюшки, какъ хотите и куда хотите.
   Ветхій старикъ и на судѣ крестился, когда произнесъ: "ужь какъ горитъ, такъ и слава тебѣ Господи!". Ты, Дженни, видишь полную искренность. Старикъ убѣжденъ, что сдѣлалъ доброе, богоугодное дѣло, и въ словахъ его: "судите меня, какъ хотите и куда хотите" развѣ не звучитъ истинная готовность пострадать за правое дѣло?..
   Многіе откровенные публицисты и фельетонисты поспѣшили обвинить тихвинскихъ крестьянъ въ жестокости, въ хитрости, въ сознательности преступленія, обзывая ихъ зулусами. Такъ-ли это? Простота самого дѣла, быстрота рѣшенія и глубокая тьма, царящая надъ русской деревней, не говорятъ-ли все это, что если кто виноватъ, то, разумѣется, не "деревня", а "городъ", питающійся всѣми соками деревни? Если позоръ сожженія живого человѣка выдается черными пятнами на фонѣ русской, жизни, то отвѣтственность за него опять-таки долженъ принять городъ, а не безмолвная, невѣжественная, отягощенная, несчастная деревня.
   Кромѣ того между строкъ, посвященныхъ негодованію и сожалѣнію, что звѣрство недостаточно наказано, ясно сквозила мысль: "вотъ какой, молъ, звѣрь русскій народъ и вотъ среди какихъ зулусовъ приходится дѣйствовать благовоспитанной русской интеллигенціи". При этомъ, разумѣется, единичный фактъ возводился въ обобщеніе. Сожгли нѣсколько человѣкъ колдунью и уже весь народъ звѣрь, тотъ самый, замѣть, Дженни, народъ, который тѣми же публицистами не разъ выводился изъ соломеннаго царства на столбцы газетъ, для доказательства (когда это нужно) его необыкновенной выносливости, здраваго смысла, ума и неутолимаго желаніи объявить войну Дизи.
   Однимъ словомъ, тихвинское "звѣрство" поразило интеллигенцію и до того поразило, что, негодуя, она забыла не менѣе ужасные (если не болѣе) факты звѣрства той же самой интеллигенціи, по поводу которыхъ никому и въ голову не приходило ужасаться; стоитъ только вспомнить нѣсколько темныхъ страничекъ изъ хроники крѣпостного права, всѣхъ этихъ Салтычихъ, исправниковъ Крыловыхъ и т. п., чтобы не приходить въ ужасъ. А Маевскіе, Ландсберги -- развѣ не такіе же тихвинскіе звѣри? И всѣ эти ужасы не припомнили публицисты, ужасающіеся "сожженію колдуньи", какъ не припомнили, ради уясненія факта, и другихъ явленіи, которыя могли бы свидѣтельствовать, что интеллигенція, которой больше дано и потому больше взыщется, вовсе не такъ далека отъ тихвинскихъ крестьянъ, какъ хотятъ насъ увѣрить. И если народъ -- "зулусы", то и большинство общества тоже "зулусы", съ той только разницей, что у первыхъ жестокость является, какъ слѣдствіе отчаянія и невѣжества, а у вторыхъ далеко не слѣдствіе такихъ смягчающихъ обстоятельствъ.
   Но когда рѣчь идетъ, напримѣръ, о помѣстной интеллигенціи (такъ, Дженни, называютъ здѣсь классъ землевладѣльцевъ), обыкновенно, факты, нерѣдко очень скверно рекомендующіе представителей этого класса, не обобщаются. Когда, же рѣчь о земледѣльцахъ, тогда сейчасъ же обобщенія и негодованіе на оправдательный приговоръ...
   Какъ думаешь ты, помогъ ли обвинительный приговоръ? Освѣтилъ ли непроглядный мракъ невѣжества, нищеты и фанатизма? Уменьшились ли отъ этого увѣренность, что есть "колдуньи", которыя посылаютъ на этихъ людей дифтерита, болѣзни, нищету и всѣ бѣды людскія? Они чувствуютъ эти бѣды, они простодушно молятъ Бога избавить ихъ отъ нихъ; но бѣды вмѣстѣ съ мракомъ невѣжества совсѣмъ затемняютъ ихъ головы...
   Кто-нибудь да виноватъ же во всѣхъ этихъ "порчахъ". Не можетъ же милосердный Господь посылать на нихъ всѣ эти "порчи", нельзя же предположить, чтобы братья-люди перестали быть людьми! Кто же виновата? Навѣрно нечистая сила колдуньи.
   "Давайте колдунью! Мы сожжемъ ее, и порча исчезнетъ!"
   Они сожгли и стояли передъ судомъ. Виноваты-ли они, какъ думаешь ты, дорогая моя Дженни? Да избавитъ Богъ быть на мѣстѣ судей такихъ ужасныхъ дѣлъ! Вотъ все, что я могу сказать, оканчивая письмо.
  

Письмо тридцать девятое.

Дорогая моя Дженни!

   Изъ послѣдняго твоего письма, своевременно мною полученнаго, я, къ крайнему прискорбію, вижу, что ты, возлюбленная моя супруга, неисправима въ своей мнительности, причину которой, разумѣется, слѣдуетъ искать главнымъ образомъ въ твоей слѣпой довѣрчивости къ нашимъ, какъ справедливо выразился одинъ русскій публицистъ, "шарлатанскимъ" газетамъ.
   Съ чисто-женскимъ (женщина всегда скажется!) упрямствомъ ты продолжаешь, Дженни, опасаться за благополучіе твоего неизмѣннаго и вѣрнаго (подчеркни это слово) мужа, и если бы я не зналъ твоего благоразумія и своего добродѣтельнаго поведенія (несмотря на частыя свиданія съ русскими дамами), то могъ бы подумать, что истинная причина всѣхъ твоихъ опасеній -- ревность и боязнь за мою добродѣтель. Если были примѣры, что знатные иностранцы, пріѣзжавшіе сюда инкогнито подъ видомъ куаферовъ, клоуновъ, конюховъ, наѣздниковъ и т. п., теряли здѣсь свою добродѣтель, пріобрѣтая взамѣнъ ея титулы и хорошее положеніе въ качествѣ мужей или любовниковъ знатныхъ дамъ, имѣющихъ склонность къ иностранцамъ, то изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы я когда-нибудь забылъ свой долгъ въ качествѣ мужа превосходной супруги. Впрочемъ, ты это и сама знаешь, и потому сдѣлай милость -- снова повторяю тебѣ -- не читай ты газетъ. По чести говорю тебѣ, не читай, а если ужъ тебѣ очень захочется, то читай какую-нибудь французскую газету, напримѣръ, "Le Nord", а еще лучше "Journal de S.-Pétersbourg".
   Твоя мнительность, какъ посмотрю я, довела тебя до того, что ты, Дженни, въ числѣ различныхъ non sens'овъ предупреждаешь меня, чтобы я осторожно ходилъ по вечерамъ и остерегался волковъ. Какъ видно, ты не шутя воображаешь, будто съ наступленіемъ зимы волки изъ окрестныхъ лѣсовъ забѣгаютъ въ столицу и даже разгуливаютъ по улицамъ. Предостерегая меня, ты ссылаешься -- хитрая женщина!-- на прежнія мои письма, въ которыхъ я говорилъ тебѣ объ этихъ хищныхъ и распространенныхъ въ Россіи животныхъ.
   Правда, я писалъ тебѣ, что бывали случаи, когда волки забѣгали въ малолюдные города, при чемъ даже подходили къ подъѣздамъ земскихъ управъ и выли самымъ настойчивымъ образомъ (шутники увѣряли, что животныя прибѣгали узнавать: полученъ-ли изъ Петербурга, въ числѣ многихъ другихъ ходатайствъ, отвѣтъ на ходатайство объ ихъ истребленіи) {Нечего, кажется, объяснять русскимъ читателямъ нелѣпость извѣстія, сообщаемаго знатнымъ иностранцемъ. Такихъ нелѣпостей и несообразностей не мало въ письмахъ почтеннаго лорда, вообще крайне доброжелательнаго къ Россіи и русскимъ; тѣмъ не менѣе мы оставляемъ ихъ, какъ доказательство, сколь много нелѣпостей сообщаютъ о Россіи даже путешественники, повидимому, добросовѣстные. Пр. переводчика.}; правда и то, что эти животныя нерѣдко появляются въ деревняхъ и донимаютъ, вмѣстѣ съ прочими многочисленными врагами, русскаго земледѣльца, но въ столицѣ, сколько мнѣ извѣстно, примѣровъ появленія хищниковъ не было, да и едва ли такіе примѣры возможны, принимая во вниманіе хорошо организованный надзоръ за общественной безопасностью, и надо быть совсѣмъ глупымъ или бѣшенымъ волкомъ, чтобы рискнуть появиться въ чертѣ города безнаказанно.
   Точно также, если еще не больше, наивны и даже -- ужъ извини меня, Дженни,-- нелѣпы остальныя твои опасенія въ виду ненависти, охватившей будто бы всѣ классы русскихъ противъ насъ, англичанъ. Во-первыхъ, никакой ненависти я не замѣчалъ (исключеніе, впрочемъ, составляютъ нѣкоторыя газеты, не безъ основанія называющія насъ коварными), а во-вторыхъ, настойчивость, съ которой ты въ письмѣ указываешь мнѣ напримѣръ мистера Раздеришина, и ироническія твои предостереженія на-счетъ недоразумѣній вообще -- по меньшей мѣрѣ попадаютъ мимо цѣли. Я Россію знаю и люблю русскихъ. Напрасно, Дженни, ты не выучишься читать по-русски. Я по совѣсти въ одномъ изъ прошлыхъ писемъ разъяснилъ тебѣ, Дженни, прискорбный случай порки безъ добровольнаго на то согласія и указалъ истиннаго виновника этой неудавшейся интриги -- нашего заматорѣлаго интригана Дизи.
   Вышеупомянутый случай въ Ардаганѣ, по словамъ историковъ, заслуживающихъ полнаго довѣрія, былъ единственнымъ въ теченіе послѣднихъ пятидесяти лѣтъ. По свидѣтельству такихъ почтенныхъ русскихъ журналовъ, какъ "Русская Старина" и "Русскій Архивъ", а равно и основываясь на извѣстномъ ученомъ изслѣдованіи подъ названіемъ: "Сто лѣтъ реформъ, или жизнь, какъ она есть", видно, что если и бывали случаи порки и прежде, то эти случаи не имѣютъ ничего общаго съ случаемъ Раздеришина (или, вѣрнѣе, Суринова), такъ какъ во всѣхъ, перечисленныхъ названными книгами, случаяхъ всегда существовало добровольное соглашеніе съ обѣихъ сторонъ, а не то нерѣдко русскіе сами себя наказывали, чему примѣромъ служитъ слесарша Пошлепкина. Ни добровольнаго соглашенія, ни самонаказанія не было въ дѣлѣ Раздеришина, и вотъ почему дѣло это возмутило печать и многихъ обывателей, очень претендующихъ, что допущено самоуправство вмѣсто добровольнаго соглашенія.
   Надѣюсь, что послѣ всего вышесказаннаго ты, Дженни, перестанешь удивлять меня наивными вопросами, въ родѣ того, напримѣръ: "правда ли, что въ Россіи ѣдятъ маленькихъ дѣтей?"; я же, съ своей стороны, спѣшу извѣстить тебя, что, благодаря Господа-Бога и заступничеству св. Патрика, я цѣлъ и невредимъ.
   Въ этой гостепріимной странѣ я провожу время прекрасно, соотвѣтственно званію знатнаго иностранца, которое я возложилъ на себя вслѣдствіе соображеній, тебѣ хорошо извѣстныхъ. Я сдѣлалъ визиты старымъ моимъ петербургскимъ знакомымъ, былъ у того толстаго джентльмена, который говоритъ "правду, одну правду и ничего болѣе". Онъ очень радушно меня принялъ и пригласилъ къ себѣ надняхъ пріѣхать слушать написанную имъ книгу "Правда русская, или миромъ Господу помолимся!" спеціально предписанную для среднихъ учебныхъ заведеній. Посѣтилъ, конечно, и "худощаваго" джентльмена, который, напротивъ, никогда и никому не говоритъ правды, хотя и благоденствуетъ не хуже толстаго джентльмена (правда, они управляютъ отдѣленіями и;ь разныхъ вѣдомствахъ); бываю въ театрахъ, въ засѣданіяхъ ученыхъ обществъ и въ собраніяхъ различныхъ коммерческихъ учрежденій, но главнымъ образомъ не пропускаю ни одного юбилея (на празднество которыхъ меня, конечно, приглашаютъ въ качествѣ знатнаго иностранца), такъ какъ при такихъ случаяхъ можно не только весьма прилично и даже роскошно поѣсть и выпить, но кромѣ того доставить себѣ наслажденіе экспромтами знаменитѣйшаго русскаго оратора и талантливѣйшаго истолкователя желаній лучшей части русскаго общества. Ты, Дженни, разумѣется, догадалась, что я говорю о достопочтенномъ представителѣ русскаго ораторскаго нскусства, г. Богдановичѣ. Кромѣ того, я, Дженни, записался членомъ во многія благотворительныя общества, въ видахъ ближайшаго съ ними ознакомленія и поддержанія связей въ респектабельномъ обществѣ, и собираюсь принять весьма дѣятельное участіе въ недавно основанномъ (тоже благотворительномъ) товариществѣ, имѣющемъ похвальную цѣль способствовать уничтоженію наводненій, пожаровъ, невѣрія, эпидемическихъ болѣзней и, если дѣятельность товарищества разовьется, то къ этой программѣ прибавится еще уничтоженіе жучка, засухъ, бурь и ливней и вообще всякихъ угнетающихъ человѣка явленій природы.
   Заботливость о бѣдныхъ классахъ въ Россіи, Дженни, такъ велика, что здѣсь, въ Петербургѣ, во время моего отсутствія, когда пожары опустошили нѣсколько городовъ и множество деревень, проектировалось даже правильное акціонерное общество, желавшее получить исключительное право помогать въ обширныхъ размѣрахъ всѣмъ трудящимся и нуждающимся. Это былъ проектъ грандіознаго и въ высшей степени остроумнаго предпріятія. Къ сожалѣнію, я не знаю именъ учредителей, но, насколько мнѣ извѣстно, главныя черты проекта слѣдующія:
   1. "Общество широкой помощи русскому народу " получаетъ отъ правительства 5%-ю гарантію и субсидію въ 10,000,000 рублей на звонкую монету.
   2. Оно пользуется исключительнымъ правомъ помогать бѣднѣйшимъ классамъ, съ каковою цѣлью обществу должно быть разрѣшено устройство лотерей, всевозможныхъ увеселеній, лекцій и т. п.
   3. Обществу предоставляется право выдавать крестьянамъ ссуды подъ земли и постройки, пріобрѣтать для нихъ земледѣльческія орудія и страховать ихъ имущества.
   4. Въ видахъ уменьшенія пьянства, содержаніе всѣхъ питейныхъ заведеній предоставляется названному обществу, при чемъ общество гарантируетъ казнѣ доходъ съ акциза въ размѣрѣ средняго дохода за нѣсколько лѣтъ.
   5. Равнымъ образомъ общество принимаетъ на себя передъ правительствомъ уплату всѣхъ податей и недоимокъ, лежащихъ на крестьянахъ, при чемъ обществу, въ свою очередь, предоставляется право принятія мѣръ взысканія по его усмотрѣнію и продажи по вольнымъ цѣнамъ имущества, въ случаѣ неуплаты ссудъ и переселеній на пустопорожнія земли Сибири.
   Я не выписываю тебѣ дальнѣйшихъ параграфовъ, такъ какъ и изъ первыхъ пяти ты можешь видѣть сущность проекта. Замѣчу только тебѣ, что по одному изъ параграфовъ проекта устава правленіе названнаго общества должно состоять изъ семнадцати членовъ, а наблюдательный совѣтъ изъ двадцати одного члена, съ весьма приличнымъ жалованьемъ.
   Несмотря, однако, на столь похвальную цѣль означеннаго предпріятія, оно не осуществилось, и грандіозный проектъ, обѣщавшій, насколько можно было судить, быструю и радикальную помощь бѣднымъ классамъ,-- рухнулъ. О немъ поговорили въ русскихъ газетахъ; газеты, впрочемъ, отнеслись къ проекту недоброжелательно, не вполнѣ уяснивши себѣ сущность проекта, и говорили, будто настоящей цѣлью общества была не помощь, а окончательное ограбленіе сельскаго населенія, что едва-ли, замѣчу я, даже и возможно, такъ какъ сельскіе жители здѣсь столь неприхотливы въ матеріальномъ отношеніи, что, казалось бы, брать съ нихъ, при всемъ желаніи, больше нечего, исключая земельныхъ надѣловъ и, пожалуй, построекъ; впрочемъ, едва ли послѣднія представляютъ какую-либо стоящую вниманія цѣнность, такъ какъ русскіе поселяне, какъ я тебѣ писалъ не разъ, Дженни, предпочитаютъ жить въ помѣщеніяхъ болѣе, чѣмъ скромныхъ, и вообще отличаются полнѣйшимъ презрѣніемъ къ матеріальнымъ благамъ, что, по словамъ русскихъ, свидѣтельствуетъ о громадномъ политическомъ смыслѣ русскаго народа.
   -- Если, милордъ, чего Боже храни, у насъ когда-нибудь повторится 12-й годъ, то намъ ничего не стоитъ обратить всю Россію въ безпредѣльное гладкое пространство. Нашимъ поселянамъ ничего не стоитъ спалить свои постройки и удалиться въ лѣса, питаясь временно чѣмъ Богъ пошлетъ. Выносливость русскаго народа давно засвидѣтельствована событіями древней, средней и новѣйшей исторіи.
   Такъ говорилъ мнѣ одинъ почтенный русскій джентльменъ, когда я на дняхъ освѣдомился о причинахъ такого равнодушія къ помѣщенію и крайней неразборчивости въ пищѣ русскихъ сельскихъ джентльменовъ.
   -- И въ мирныя времена, милордъ, продолжалъ мой собесѣдникъ, находившійся, надо правду сказать, въ нѣсколько умиленномъ состояніи послѣ весьма роскошнаго обѣда,-- русскій человѣкъ являетъ такіе примѣры кротости, терпѣнія и полнѣйшаго презрѣнія къ гастрономіи, что иногда просто слезы навертываются на глаза. Вотъ мы съ вами, милордъ, чортъ знаетъ чего только не ѣли сегодня за обѣдомъ, а угостите-ка этимъ нашего меньшаго брата, онъ ѣсть не станетъ, а предпочтетъ свои скромныя блюда, неотличающіяся большимъ разнообразіемъ... Ахъ, милордъ, еслибы вы знали, какой это народъ, еслибы вы знали...
   Собесѣдникъ мой даже прослезился и выпилъ по этому случаю еще рюмочку бенедиктина.
   Я не разъ замѣчалъ, Дженни, что послѣ обѣда русскіе удивительно наклонны къ изліяніямъ и вообще впадаютъ въ идиллическое настроеніе. И тотъ самый собесѣдникъ, такъ выхвалявшій качества русскаго народа, на другой день, когда я сдѣлалъ ему визитъ, совсѣмъ забылъ о томъ, что говорилъ вчера, и какъ только рѣчь зашла о томъ же предметѣ, то далъ мнѣ нѣсколько иныя объясненія. Онъ не отрицалъ политическаго смысла въ русскомъ народѣ, проявляющагося въ скромныхъ требованіяхъ, но къ эгому прибавлялъ, что русскій мужикъ большой руки пьяница и далеко не столь бѣденъ, какъ говорятъ нѣкоторые.
   -- Я вамъ, милордъ, могу сказать по опыту. Я представитель помѣстной интеллигенціи и живу пять мѣсяцевъ въ году въ своемъ имѣніи. Знаете ли, кто терпитъ?
   -- Кто?
   -- Мы, представители интеллигенціи, а не нашъ меньшой братъ. Мы, милордъ, разоряемся, а не онъ. Если бы вы знали, сколько затрудненій съ нашими поселянами, ахъ, еслибы вы знали! Къ сожалѣнію, у нихъ нѣтъ никакихъ понятій о законности. Пустить свинью на ваше поле или выпустить скотъ на ваше пастбище для него ничего не стоитъ, а о вашемъ лѣсѣ нечего и говорить... Къ тому же шибко они пьянствуютъ,-- ну, и дѣлайте съ ними, что хотите.
   -- Что же вы съ ними дѣлаете?
   -- Да что дѣлаемъ? Налагаемъ штрафы, судимся у мировыхъ судей, вотъ что мы дѣлаемъ! Положеніе наше просто невыносимо.
   Такія рѣчи, Дженни, приходится часто слышать отъ представителей помѣстной интеллигенціи; но насколько справедливы онѣ, ты можешь судить изъ слѣдующаго факта, сообщеннаго мнѣ близкимъ пріятелемъ того же помѣстнаго интеллигента.
   Дѣло въ томъ, что при надѣленіи крестьянъ землей названный джентльменъ предоставилъ имъ по три десятины весьма плохенькой земли, при чемъ ни выгона, ни лѣса имъ не досталось, и вотъ теперь крестьяне поневолѣ находятся въ полной зависимости отъ названнаго джентльмена и арендуютъ у него выгонъ и нѣсколько земли, при чемъ платятъ ему несообразную цѣну. Вотъ, Дженни, гдѣ правда, и когда помѣстная интеллигенція жалуется, что она разорена, то надо крайне осторожно относиться къ причинамъ разоренія, выставляемымъ жалобщиками. Что они разоряются, въ этомъ, конечно, нѣтъ сомнѣнія, но почему -- объ этомъ можно было бы узнать во всѣхъ большихъ заграничныхъ городахъ, а равно и въ княжествѣ Монако, куда обыкновенно отправляются землевладѣльцы немедленно послѣ полученія ссудъ изъ общества взаимнаго поземельнаго кредита...
   Заговоривъ по поводу моей бесѣды послѣ юбилейнаго обѣда, я отклонился въ сторону отъ начатаго мною разсказа объ участіи, принимаемомъ твоимъ Джонни въ благотворительномъ "Товариществѣ противодѣйствія наводненіямъ, пожарамъ, невѣрію и эпидеміямъ". Дѣло въ томъ, что въ нашемъ товариществѣ пока нѣтъ ни одной копейки денегъ,-- что было, истрачено на напечатаніе нашего устава,-- а потому мы заинтересованы главнѣйшимъ образомъ въ пріобрѣтеніи необходимыхъ средствъ. Съ этою цѣлью мнѣ сдѣлано предложеніе поѣхать по нѣкоторымъ городамъ Россіи (проѣздъ по желѣзнымъ дорогамъ gratis) и проповѣдывать на митингахъ объ этомъ полезномъ дѣлѣ. Замѣчу кстати, что многіе сомнѣваются въ цѣлесообразности нашего предпріятія, доказывая, что благотворительнымъ путемъ нельзя бороться ни противъ эпидеміи, ни противъ наводненій, что единственный путь возвышеніе умственнаго и матеріальнаго уровня благосостоянія; но мало ли чего не говорятъ! Лично, впрочемъ, мнѣ, Дженни, все равно, такъ какъ я разсчитываю, благодаря моему участію, пріобрѣсти связи и популярность, а что будетъ съ товариществомъ -- признаться, меня не особенно интересуетъ.
   Я надѣюсь, что русскіе простятъ не совсѣмъ правильный выговоръ мой на русскомъ языкѣ въ виду добраго дѣла. Въ виду непривычки и даже (какъ говорятъ здѣсь) нелюбви русскихъ собираться на митинги, мнѣ обѣщано полное содѣйствіе властей, которыя, разумѣется, не откажутъ внушить своимъ соотечественникамъ, сколь благотворны цѣли товарищества, и убѣдятъ собраться на митингъ въ назначенное время. Такимъ образомъ, твой Джонни будетъ говорить и посылать телеграммы объ этомъ въ русскія газеты. Я надѣюсь также, что при помощи властей русскіе не откажутъ и въ посильныхъ приношеніяхъ. Сами они какъ-то неохотно жертвуютъ, но если имъ разъяснятъ мѣстныя власти, сколь хорошо пожертвовать на доброе дѣло, то готовность ихъ становится такъ велика, что, по словамъ знающихъ людей, можно собрать съ однихъ крестьянъ громадныя суммы, не говоря о чиновникахъ и служащихъ людяхъ, къ которымъ можно обратиться съ соотвѣтствующими циркулярами.
   Вотъ, Дженни, планъ добычи средствъ. Надо прибавить, что не одинъ я поѣду по Россіи, а насъ, проповѣдниковъ, поѣдетъ человѣкъ пять или шесть, въ числѣ коихъ я одинъ знатный иностранецъ, а остальные все знатные русскіе. Если миссія наша будетъ имѣть успѣхъ, то мы немедленно же назначимъ приличное жалованье членамъ правленія, а мнѣ обѣщана заготовка противопожарныхъ пиструментовъ, если только на это останутся средства. Я еще не рѣшилъ, когда поѣду и поѣду ли еще, такъ какъ очень сомнѣваюсь, останется ли что-нибудь на покупку пожарныхъ принадлежностей. Знаю только, что пока мы собираемся, бесѣдуемъ насчетъ жалованья членамъ правленія и совѣта и возбуждаемъ сочувствіе,-- денегъ все нѣтъ и пожарнаго инструмента мнѣ не заказано ни одного. Однако, письмо вышло черезчуръ длинно. Будь здорова, Дженни, и Бога ради не смущайся и бодро гляди впередъ. Для поддержанія въ тебѣ необходимой бодрости при семъ посылаю тебѣ билетъ на полученіе "Journal de St.-Pétersbourp;". Весьма сожалѣю, что ты не можешь читать по-русски, а то я бы послалъ тебѣ одну изъ русскихъ газетъ, при чтеніи которой самый мрачный человѣкъ и тотъ дѣлается веселымъ.

Твой Джонни,

  

Письмо сороковое.

Дорогая Дженни!

   Я тебѣ не разъ писалъ, что союзъ съ Турціей едва ли не самая удобная политическая комбинація, въ виду недоброжелательнаго отношенія нѣкоторыхъ европейскихъ дипломатовъ къ Россіи. Въ настоящее время, благодаря новымъ сумасброднымъ выходкамъ неугомоннаго Бикки, имѣющаго претензіи даже пріобрѣсти pied à terre на берегахъ Чернаго моря, вопросъ о союзѣ Россіи съ Турціей можно считать почти рѣшеннымъ, такъ какъ вотъ уже нѣсколько дней, какъ самыя распространенныя газеты настойчиво и рѣшительно рекомендуютъ необходимость заключить прочный союзъ съ Турціей, при чемъ не безъ основанія доказываютъ, что въ настоящее время въ Европѣ существуютъ только двѣ имперіи, "интересы коихъ существенно сходятся" -- россійская и турецкая. Объ этомъ союзѣ говорятъ не только въ газетахъ, но необходимость его имѣетъ много сторонниковъ и въ обществѣ, а такъ какъ здѣсь газеты почти никогда или очень рѣдко говорятъ о томъ, о чемъ говорить нельзя, и такъ какъ политическое значеніе русской прессы далеко не такъ мало, какъ полагаютъ въ Европѣ, то я, по крайней мѣрѣ, увѣренъ въ осуществимости этого союза и, такимъ образомъ, для меня нѣтъ никакого сомнѣнія, что всѣ интриги Дизи относительно турецкой имперіи разлетятся прахомъ.
   Говоря по правдѣ, давно пора утереть носъ нашему премьеру. Я хоть и англичанинъ, но мнѣ прискорбна его безпокойная политика на Востокѣ, и вотъ почему я не безъ удовольствія сообщаю тебѣ объ этомъ, несомнѣнно важномъ, извѣстіи.
   По словамъ здѣшнихъ газетъ, необходимо: заключить немедленно союзъ съ Турціей, заставивъ ее укрѣпить Дарданелы и Босфоръ, и понудить ввести необходимыя реформы, чтобы Турція не представлялась въ семьѣ европейскихъ государствъ какимъ-то уродомъ. Вездѣ реформы, только въ Турціи нѣтъ реформъ, что, по словамъ здѣшнихъ газетъ, и обидно, и несправедливо, и, наконецъ, просто рѣжетъ глазъ. Затѣмъ, если, несмотря на мирныя цѣли союза, лордъ Биконсфильдъ не успокоится и будетъ продолжать свои интриги, прикрывая ихъ требованіемъ реформъ, то въ такомъ случаѣ немедленно послать въ Америку какого-нибудь интендантскаго чиновника для заказа нѣсколькихъ десятковъ крейсеровъ и спокойно принять вызовъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что Дизи струситъ, все обойдется мирно и въ результатѣ русскіе пріобрѣтутъ нѣсколько быстроходныхъ судовъ по сходнымъ цѣнамъ.
   Вотъ, Дженни, планъ, отъ котораго не поздоровится Дизи, и я увѣренъ, что если русскій корреспондентъ, извѣстный не менѣе Росселя (я говорю о мистерѣ Молчановѣ), сдѣлаетъ теперь визитъ нашему первому министру, то нашъ министръ не поступитъ такъ недипломатично, какъ поступилъ съ корреспондентомъ въ Парижѣ нашъ посолъ при здѣшнемъ дворѣ, лордъ Дуферинъ, когда русскій корреспондентъ пожелалъ узнать у лорда: будетъ ли война съ Англіей или нѣтъ? Не зная, вѣроятно, высокой миссіи, принятой на себя почтеннымъ корреспондентомъ (онъ, Дженни, сколько мнѣ извѣстно, отправился склонить европейскіе дворы въ пользу Россіи), благородный лордъ, какъ разсказываетъ самъ корреспондентъ, хотя и посадилъ корреспондента (къ чему здѣсь не привыкли, такъ какъ русскіе журналисты не имѣютъ глупѣйшей привычки обременять своихъ сановниковъ вопросами, и если являются къ нимъ, то на самое короткое время, при чемъ, дорожа каждой минутой, слушаютъ стоя и торопятся при первой возможности уѣхать домой), но удержалъ его у себя настолько, насколько благородному лорду необходимо было объяснить русскому корреспонденту, что лордъ разговаривать съ нимъ не намѣренъ. Признаюсь, меня даже нѣсколько коробило при чтеніи отчета объ этомъ свиданіи, составленнаго русскимъ корреспондентомъ,-- коробило именно потому, что лордъ Дуферинъ знаетъ Россію и потому долженъ былъ бы понять, что русскій корреспондентъ, какъ представитель прессы своей родины, имѣетъ значеніе, а между тѣмъ благородный лордъ обошелся съ корреспондентомъ, какъ съ камердинеромъ, и точно отъ того, что напишетъ корреспондентъ, никому не будетъ ни теплѣй, ни холоднѣй. Дабы ты, Дженни, могла имѣть надлежащее понятіе объ этомъ свиданіи, привожу тебѣ подлинный отчетъ о немъ русскаго корреспондента. Вотъ что онъ пишетъ:
   "Я сейчасъ имѣлъ случай говорить съ лордомъ Дуфериномъ, британскимъ посланникомъ въ Петербургѣ. Бесѣда наша была очень коротка,-- она продолжалась всего нѣсколько минутъ. Лордъ былъ любезенъ, но выразилъ мнѣ откровенно, что настоящее положеніе дѣлъ не внушаетъ ему охоты къ подробному политическому разговору.
   -- Политика не всегда удобный сюжетъ для частной бесѣды, сказалъ онъ, улыбаясь.
   "Затѣмъ на всѣ мои вопросы онъ отвѣчалъ одной и той же фразой:
   "-- Спросите князя Горчакова, будетъ война или миръ. Англія не хочетъ войны.
   "-- Справедливъ ли, милордъ, слухъ, что въ данное время Англія и Россія обсуждаютъ проектъ соглашенія ихъ интересовъ на Востокѣ и въ Азіи?-- спросилъ я.
   "-- Я не понимаю, о какомъ соглашеніи могутъ толковать Англія и Россія, отвѣтилъ Дуферинъ;-- Англія знаетъ свою программу, и чтобъ исполнить эту программу, ей нѣтъ надобности искать соглашеній".
   Признаюсь, эта дипломатическая уловка, выразившаяся въ нѣсколько разъ повторенной фразѣ, рекомендующей узнать о войнѣ или мирѣ изъ отечественныхъ источниковъ, даже нѣсколько коварна. Благородный лордъ очень хорошо зналъ, что русскій корреспондентъ и безъ его указаній справился бы изъ отечественныхъ источниковъ, еслибы былъ въ Петербургѣ, а не въ Парижѣ, о томъ, будетъ ли война или не будетъ войны, но русскій корреспондентъ именно хотѣлъ получить свѣдѣнія изъ двухъ источниковъ, такъ какъ въ качествѣ корреспондента, испытывающаго, какъ онъ заявлялъ, ради блага отечества, милліонъ затрудненій, чтобы получать свиданія съ европейскими государственными людьми и дипломатами,-- онъ желалъ быть безпристрастнымъ и сообщить мнѣніе англійскаго дипломата рядомъ съ мнѣніемъ русскаго дипломата. Но такъ какъ благородный лордъ никакого опредѣленнаго мнѣнія не высказалъ, то русскій корреспондентъ, вѣроятно, безпристрастія ради, не сообщилъ публикѣ о свиданіи своемъ съ русскими дипломатами, оставивъ читателей въ недоумѣніи, такъ ли любезно принимаютъ русскіе дипломаты, какъ иностранные, или еще любезнѣе...
   Вчера, Дженни, я имѣлъ случай бесѣдовать съ однимъ русскимъ начальникомъ отдѣленія о предполагаемомъ газетами русско-турецкомъ союзѣ и еще болѣе убѣдился, что еслибы союзъ былъ заключенъ, то прочность его не подлежала бы никакому сомнѣнію. По словамъ моего собесѣдника, точекъ соприкосновенія въ политическомъ отношеніи между названными государствами такъ много и даже въ національномъ характерѣ, несмотря на разницу религій, столь много общаго, что этотъ союзъ былъ бы очень благотворенъ для обѣихъ странъ.
   -- Европа, милордъ, прибавилъ мой собесѣдникъ,-- дряхлеѣтъ и въ политикѣ держится началъ эгоизма. Мы докажемъ наше безкорыстіе, какъ не разъ его уже доказывали.
   -- Но какъ же съ храмомъ св. Софіи? спросилъ я, помня, какъ во время войны русскій журналистъ Суворинъ хлопоталъ, чтобы въ храмѣ св. Софіи былъ назначенъ старостой г. Богдановичъ и чтобы Константинополь былъ приписанъ къ Новороссійскому краю.
   -- Мы отъ храма св. Софіи отказались, милордъ, чтобы окончательно доказать свое безкорыстіе. Неужели вы полагаете въ самомъ дѣлѣ, что насъ могла пугать новая война? Да развѣ для насъ война страшна?
   И собесѣдникъ мой (онъ, впрочемъ, Дженни, большой поклонникъ органа джинговъ) началъ объяснять мнѣ, почему для русскихъ война не страшна, а для всѣхъ европейцевъ война страшна, приводя доказательства, съ которыми я, конечно, давно былъ знакомъ, благодаря чтенію русскихъ газетъ.
   Онъ говорилъ, что стоитъ только "кликнуть кличъ" и русская имперія воспламенится отъ края до края; что деньги, слава-богу, всегда будутъ, а еслибы понадобились металлическія деньги, то и занять можно подъ небольшіе проценты у голландцевъ ("замѣтьте, милордъ, что при крайности можно и въ залогъ что-нибудь пустить: пустопорожнихъ земель у насъ -- слава тебѣ Господи!"); что русскій человѣкъ никогда не задумывается передъ обстоятельствами и, чуть только народная честь того требуетъ, онъ пойдетъ противъ кого угодно, даже противъ самого дьявола.
   Онъ намекнулъ затѣмъ, что прогулка въ Индію вовсе не такъ затруднительна, какъ многіе думаютъ (въ доказательство онъ приводилъ подвиги русскихъ солдатъ въ ахалъ-текинскую экспедицію), что крейсеровъ въ Америкѣ можно купить сколько угодно и что складные кораблики, изобрѣтенные профессоромъ Иловайскимъ,-- кораблики, легко перевозимые даже въ боковомъ карманѣ,-- въ состояніи надѣлать не мало вреда англійскому флоту. Затѣмъ онъ указалъ, правда, на несовершенства интендантской части и выразилъ даже опасеніе, что продовольствіе, пожалуй, не будетъ иногда по бездорожью доходить до солдатъ, но при извѣстныхъ реформахъ по этой части, съ одной стороны, и, главное, при не разъ доказанной способности русскаго солдата обходиться вовсе безъ продовольствія и даже безъ сапогъ, съ другой стороны, и это затрудненіе не можетъ смущать настолько, чтобы изъ него дѣлать вопросъ.
   -- Въ концѣ-концовъ, милордъ, заключилъ собесѣдникъ мой,-- не столько важна готовность наша къ войнѣ, сколько увѣренность въ духѣ. Духъ -- это все. Можетъ случиться, что денегъ мало, что ружья стрѣляютъ не совсѣмъ хорошо, что складные корабли не столь быстро ходятъ,-- все это не бѣда, если духъ бодръ, а духъ-то у насъ таковъ, какого нѣтъ ни въ одной другой странѣ Европы.
   Надо сказать, Дженни, правду: если и нельзя вполнѣ, согласиться съ мнѣніемъ почтеннаго джентльмена относительно складныхъ корабликовъ или относительно дѣйствительной полезности американскихъ покупокъ (я говорю о крейсерахъ), то въ разсужденіи духа, которымъ столь хвастаютъ русскіе, нельзя не сказать, что собесѣдникъ мой вполнѣ правъ.
   Еслибы, въ соединеніи съ духомъ, да здѣсь было бы въ ходу золото, а не бумажки, еслибы поселяне не выказывали столь явно презрѣнія къ мясной пищѣ, еслибы неисчерпаемыя богатства, заключенныя въ нѣдрахъ земли (объ этихъ богатствахъ русскіе ужасно любятъ говорить), не оставались столь долго въ нѣдрахъ, еслибы между государственнымъ казначействомъ и классомъ, называемымъ здѣсь вообще "интеллигенціей", прекратилась война à outrance (война эта, Дженни, ведется съ незапамятныхъ временъ), еслибы вообще русскіе не пользовались репутаціей (положимъ, и не вполнѣ справедливой) вислоухихъ,-- то едва ли бы въ такомъ случаѣ Дизи сталъ такъ безсовѣстно интриговать, какъ интригуетъ теперь.
   Но, признавая въ русскихъ нѣкоторые недостатки (ты, Дженни, и безъ того считаешь меня завзятымъ руссофиломъ!), нельзя безъ восхищенія и безъ умиленія говорить о нихъ, какъ только вопросъ коснется способности ихъ къ самопожертвованію. Чтобы судить, какъ велика сила его, достаточно прочесть даже краткій учебникъ русской исторіи и побывать въ какой-нибудь русской деревнѣ...
   Невоинственный по природѣ, склонный больше къ земледѣлію, мирнымъ занятіямъ и неустанной работѣ для своевременнаго взноса различныхъ повинностей, какъ денежныхъ, такъ равно и натуральныхъ, добрый до того, что съ удовольствіемъ готовъ пожертвовать еще, если попроситъ полисменъ, на учрежденіе добровольнаго флота или на братьевъ славянъ, незлопамятный и крайне скромный въ своихъ потребностяхъ,-- русскій поселянинъ, несмотря на свои мирныя наклонности, всегда охотно готовъ промѣнять соху на ружье и драться съ кѣмъ угодно, если только онъ узнаетъ, что для поддержанія національнаго достоинства драться необходимо.
   Онъ, этотъ сѣрый, невзрачный русскій селянинъ въ давно прошедшія времена дрался съ прусаками за австрійцевъ, съ австрійцами за прусаковъ. Онъ плылъ въ Голландію искать удовлетворенія чести въ союзѣ съ голландцами и англичанами и тамъ у Бергена, въ непроходимыхъ, пересѣченныхъ и незнакомыхъ болотахъ, умиралъ или попадалъ въ плѣнъ, какъ-то было съ корпусомъ Германа въ 1799 году.
   Онъ возстановлялъ мальтійскій орденъ и потрясенные престолы Италіи, осаждалъ Пиньероли, Сузы, Асіеты, одерживалъ съ Суворовымъ блестящія побѣды при Басно, Требіи и Нови, проливая свою кровь подъ чуднымъ небомъ Италіи, вдали отъ безбрежныхъ снѣжныхъ полей своей родины.
   Истощенный, переходилъ онъ Альпы, оставляя на итальянскихъ поляхъ большую часть своихъ товарищей, погибшихъ для возстановленія сардинскихъ, неаполитанскихъ и тосканскихъ правительствъ, карабкался, какъ дикая коза, по горнымъ высямъ, опять дрался, рѣзался за Цюрихъ, и тѣ, которые, наконецъ, вернулись домой уцѣлѣвшими (а такихъ было, Дженни, немного), вѣроятно, съ любовью вспоминали въ своихъ прокоптѣлыхъ хижинахъ о благословенномъ небѣ Италіи и о томъ, какъ они, "сѣрые" (русскіе поселяне называютъ себя "сѣрыми", въ отличіе отъ другихъ классовъ, которые называются "бѣлыми"), дрались за возстановленіе Сардиніи.
   И съ кѣмъ только, Дженни, не сражался этотъ русскій сѣрый человѣкъ! Трудно даже сказать, съ кѣмъ онъ не сражался. Онъ схватывался съ турками, персами, черкесами, французами, нѣмцами, англичанами, поляками, венгерцами -- порознь и со многими изъ нихъ вмѣстѣ, и думаешь ли ты, что онъ ненавидѣлъ всѣхъ тѣхъ, съ кѣмъ онъ дрался? Думаешь ли ты, Дженни, что онъ въ самомъ дѣлѣ ненавидитъ тѣхъ, съ кѣмъ онъ дрался, какъ представителей того или другого режима, ему ненавистнаго?
   О, ты ошиблась бы, Дженни, сильно ошиблась, еслибы думала такимъ образомъ. Онъ дрался чуть ли не со всѣми племенами Европы, но при этомъ всѣхъ съ удовольствіемъ похваливаетъ...
   Вѣроятно, поэтому-то, Дженни, русскіе публицисты, какъ только кому-либо изъ нихъ захочется поддержать націоналъную честь, т. e. утерсть носъ Дизи или князю Бисмарку, а то и просто наказать какихъ-нибудь каракалпаковъ, тэке или хивинцевъ, не медля ни секунды и весьма жалостно пишутъ, что необходимо, и какъ можно скорѣй, возстановить національную честь, тѣмъ болѣе, что "народъ" оскорбленъ, русская "народная" честь страдаетъ, русскій "народный" смыслъ указываетъ на необходимость взятія Константинополя, похода въ Индію или пріобрѣтенія сыпучихъ песковъ на далекихъ окраинахъ дальняго Востока. И замѣть, Дженни, этотъ сѣрый джентльменъ, живущій въ своихъ деревняхъ, оказывается на газетныхъ столбцахъ такимъ тонкимъ политикомъ и въ то-же время такимъ кровожаднымъ человѣкомъ (при этомъ, разумѣется, въ такомъ случаѣ восхваляются, по обыкновенію, его главныя доблести: выносливость и терпѣніе, такъ-какъ публицисты все-таки знаютъ недостатки продовольственной системы и не всегда хорошее качество подметокъ), что человѣкъ, неимѣющій достаточнаго знакомства съ мирными качествами гражданина деревни, можетъ подумать, что жители соломеннаго царства въ самомъ дѣлѣ только и мечтаютъ о томъ, какъ бы скорѣе отправиться въ Индію или испробовать климатъ туркестанскихъ степей, или даже возстановить право афганскаго эмира, какъ будто положеніе сего послѣдняго является предметомъ особаго вниманія жителей деревни, интересуя ихъ несравненно болѣе вопроса объ аккуратномъ взносѣ недоимокъ.
   На дняхъ еще я прочиталъ въ одной изъ русскихъ газетъ статью, въ которой авторъ настойчиво совѣтуетъ отмстить моимъ соотечественникамъ за интриги Биконсфильда и, не теряя драгоцѣннаго времени, отправиться въ Кабулъ. Достопочтенный публицистъ, между прочимъ, пишетъ:
   "Мы еще минувшимъ лѣтомъ, по поводу кабульской катастрофы, указывали на наступающій моментъ и полную возможность отплатить сторицею нашей азіятской сосѣдкѣ за всѣ ея козни противъ Россіи и разъ навсегда отдѣлаться отъ нихъ, взорвавъ на воздухъ ея положеніе въ Азіи. Съ тѣхъ поръ положеніе англичанъ въ Афганистанѣ не только не улучшилось, но чуть ли не стало безвыходнымъ, по послѣднимъ извѣстіямъ. По крайней мѣрѣ, теперь можно считать несомнѣннымъ, что вполнѣ отъ Россіи зависитъ, чтобы побѣда не осталась за ними,-- побѣда, которая для нихъ въ Азіи теперь составляетъ вопросъ жизни и смерти, ибо безъ нея наступило бы тамъ для англійскаго владычества начало конца. Генералъ Робертсъ совершилъ побѣдоносное шествіе до Кабула -- и очутился въ самой критической обстановкѣ. Непокорные авганы не поддаются, угрожаютъ прервать сообщенія и ресурсы англичанъ, хотятъ продержаться до весны, въ надеждѣ, что русскіе придутъ къ нимъ на помощь. И мы выражаемъ пламенную надежду, что русскіе не упустятъ этого случая..."
   Какъ видишь, представляется возможность "разъ навсегда" отдѣлаться отъ моей милой Англіи, и органъ (я не могу, несмотря на мое желаніе, опредѣлить, какой программы держатся "С.-Петербургскія Вѣдомости") генерала сербской службы Комарова не дремлетъ, чуть только возможно объявить войну. Равнымъ образомъ не дремлетъ и другой органъ, "Новое Время", которое въ настоящее время, требуя союза съ Турціей съ такою же настойчивостью, съ какою нѣсколько времени тому назадъ требовало удаленія его величества турецкаго султана въ какія-нибудь отдаленныя мѣста малой Азіи, вмѣстѣ съ тѣмъ предупреждаетъ нашего Дизи, что Египетъ, такъ и быть, оно отдастъ на съѣденіе ненасытнаго перваго министра, но раздѣла Турціи не допуститъ никогда, никогда!
   "Россія, говоритъ названная газета, можетъ, пожалуй, отнестись равнодушно къ занятію Египта Англіей, но она никогда не допустить, чтобы Англія лишила ее плодовъ послѣдней войны. Пусть Англія не забываетъ, что, дѣйствуя такъ, она только ускоряетъ минуту рѣшительнаго столкновенія, исходъ котораго будетъ зависѣть, какъ во всякомъ столкновеніи, отъ массы, а масса на нашей сторонѣ".
   Хоть я, какъ ты знаешь, далеко не раздѣляю политическихъ взглядовъ нашего перваго министра и очень буду радъ, когда ему свернутъ шею, тѣмъ не менѣе прошу тебя, Дженни, не медля ни минуты, сообщить объ угрозѣ почтенной газеты въ Forein office. Надо же, наконецъ, усмирить Дизи. Его политика можетъ повести къ тому, что въ одно прекрасное утро въ нашемъ дорогомъ отечествѣ появятся русскіе казаки. Хотя это народъ и мирный, а все-таки...
   Угроза названной газеты тѣмъ важнѣе, что издатель ея -- тотъ самый мистеръ Суворинъ, который не разъ и не два заявлялъ, что или подай ему Константинополь, или хоть ложись въ гробъ! Ко благу отчизны и на страхъ врагамъ, какъ внѣшнимъ (а ихъ у него таки довольно), такъ и внутреннимъ (и этихъ не мало!), онъ, названный джентльменъ, слава-Богу, находится, какъ кажется, въ вождѣленномъ здравіи. Недавно, впрочемъ, въ его газетѣ былъ напечатанъ бюлетень о томъ, что у достопочтеннаго джинга была легкая форма дифтерита, но прошла, и обезпокоенная было этимъ событіемъ Россія теперь, слава-Богу, успокоилась, увѣренная, что почтенный издатель снова бодро станетъ на стражѣ русскихъ интересовъ и не позволитъ "жидамъ" получать подряды, а предоставитъ это дѣло своимъ сотрудникамъ.
   Сколь въ Петербургѣ почитаютъ "героя минувшей войны" (по крайней мѣрѣ, такъ многіе его называютъ), я заключилъ изъ того, что при возвращеніи названнаго журналиста изъ заграничнаго вояжа, куда, какъ сообщали телеграмы, онъ ѣздилъ для купанья въ Бискайскомъ заливѣ, несмѣтныя толпы народа встрѣтили его въ вокзалѣ, а потомъ, при первой вѣсти о болѣзни, множество лицъ обоего пола толпилось у дверей редакціи, желая узнать, въ какомъ положеніи находится его болѣзнь.
   По случаю этого горестнаго событія въ газетѣ этого издателя не появилось даже окончанія повѣсти, подъ названіемъ: "Докторъ Самохвалова",-- повѣсти, художественныя красоты которой вызвали всеобщій восторгъ {Свѣдѣнія о встрѣчѣ издателя "Новаго Времени", а равно о восторгѣ, вызванномъ названной повѣстью, очевидно, сообщены знатному иностранцу какимъ-нибудь мистификаторомъ. Пр. переводчика.}.
   Ахъ, Дженни, Дженни, сколь чреватое событіями время переживаемъ мы теперь! Противъ насъ снова поднимаются крики негодованія въ печати, и еслибы не умиротворяющее вліяніе князя Бисмарка, то что было бы съ нами, благодаря романическимъ наклонностямъ нашихъ министровъ и рѣшительности нѣкоторыхъ русскихъ журналистовъ?..
   Между тѣмъ, пристально присматриваясь къ русской жизни, мнѣ казалось бы, что Россіи едва ли слѣдуетъ предпринимать войну,-- говорю это вовсе безъ предвзятой мысли или изъ боязни за судьбы дорогого моего отечества.
   Хотя есть здѣсь знатоки дѣлъ, которые утверждаютъ, что воевать слѣдуетъ, но, какъ кажется, такихъ знатоковъ все-таки не столь много, чѣмъ людей, полагающихъ иначе. Натурально, я говорю о мнѣніяхъ, ходящихъ въ обществѣ (быть можетъ, "народъ" и въ самомъ дѣлѣ желаетъ пріобрѣсти въ вѣчную собственность индійскія владѣнія). А эти мнѣнія, Дженни, направлены болѣе къ внутреннимъ вопросамъ, чѣмъ къ внѣшнимъ.
   Нѣтъ слова, что русскіе люди вполнѣ счастливы и совершенно довольны безмятежной и спокойной жизнью, оставляющей болѣе тихимъ гражданамъ не мало досуга для игры въ винтъ, а болѣе дѣятельнымъ -- для сочиненія проектовъ возможно быстраго окончанія войны какъ съ казенными, такъ и съ общественными деньго-хранилищами (по исчисленію статистиковъ, при отвагѣ, существующей въ настоящее время, окончанія войны и, слѣдовательно, повсемѣстнаго опустошенія можно ждать не позже, какъ черезъ десять лѣтъ), но все-таки находятся и такіе, которые желали бы еще большаго счастія (человѣкъ рѣдко бываетъ доволенъ судьбою), и потому-то, несмотря на патріархальность нравовъ, мнѣ приходилось встрѣчать въ послѣднее время несравненно болѣе задумчивыхъ лицъ, чѣмъ сколько я встрѣчалъ во время прежняго моего пребыванія въ столицѣ.
   Я клеветалъ бы -- и клеветалъ бы самымъ наглымъ образомъ -- на русскихъ, если бы позволилъ себѣ сказать, что между ними существуетъ какое бы то ни было недовольство другъ противъ друга. Этого далеко нѣтъ, но за то нѣтъ и того отпечатка радости на лицахъ, который я замѣчалъ прежде, и точно какая-то меланхолія, какъ тихій ангелъ, пролетѣла повсюду.
   Я прежде, признаться, подумалъ (по крайней мѣрѣ, газеты навели меня на эту мысль), что меланхолія, мною замѣченная, есть слѣдствіе берлинскаго конгресса, но оказалось, что я ошибался. На конгрессъ русскіе махнули рукой, тѣмъ болѣе, что изъ отчетовъ о засѣданіи національнаго болгарскаго собранія видно, что болгары все-таки теперь могутъ облагать себя налогами, сколько душѣ ихъ угодно, не имѣя дѣла съ турецкими сборщиками, и внѣшней политикѣ предпочитаютъ внутреннюю.
   Одинъ молодой купецъ изъ Гостинаго двора, большой руки консерваторъ, у котораго я дѣлаю обыкновенно кой-какія покупки, и тотъ, говорю, ужъ не бесѣдуетъ со мною о необходимости водрузить крестъ въ той землѣ, гдѣ, по его словамъ, долженъ находиться "пупъ земли", какъ бесѣдовалъ при встрѣчахъ во время прежняго моего пребыванія въ Россіи, а какими-то смутными и отдаленными намеками поясняетъ, что очень ужъ теперь стало ему скучно въ лавкѣ. Когда я попросилъ объясненія насчетъ этихъ словъ, изумившись, что человѣкъ какъ будто недоволенъ спокойной жизнью, то почтенный обыватель петербургскаго Сити замѣтилъ:
   -- Я вамъ и объяснить не могу, но только тошно какъ-то отъ скуки. Сидишь это въ лавкѣ, почитаешь газету, а послѣ и не знаешь, что дѣлать.
   -- А въ Думѣ развѣ не бываете?
   -- Бываю.
   -- Такъ развѣ вы недовольны ея дѣятельностью?
   -- Какая, сударь, это дѣятельность? Такъ, одно времяпровожденіе.
   Мой собесѣдникъ какъ-то боязливо посмотрѣлъ вокругъ и прошепталъ:
   -- Очень ужъ какъ-то, сударь, мало движенія въ головѣ. Очень мало!
   Бѣдняга "движенія въ головѣ" захотѣлъ!
   Во всякомъ случаѣ, я не могъ не отмѣтить этого факта, какъ знаменія времени. Прибавлю къ вышеизложенному, что подобная меланхолія въ словахъ слышится, пожалуй, еще яснѣй и въ бесѣдахъ, которыя приходилось мнѣ вести съ представителями другихъ классовъ. Весьма многіе заявляютъ, что винтъ начинаетъ прискучивать и что пора выдумать какую-нибудь другую игру для полнаго благополучія россійскихъ гражданъ.
   Не далѣе, какъ вчера, одинъ земскій джентльменъ, пріѣхавшій въ Петербургъ изъ провинціи, гдѣ онъ занимаетъ мѣсто предсѣдателя земской управы, на вопросъ мой округѣ дѣятельности земства отвѣчалъ мнѣ такъ:
   -- Дѣятельность наша, милордъ, очень велика. Съ Божьей помощью мы можемъ хозяйничать безъ какихъ-либо постороннихъ вмѣшательствъ, въ предѣлахъ закона.
   Почтенный представитель самоуправленія перечислилъ права и обязанности, которыми пользуется земство, и съ гордостью говорилъ о своихъ занятіяхъ, ко тѣмъ не менѣе все-таки меланхолія слышалась въ его голосѣ.
   -- Все, милордъ, у насъ прекрасно. Мы можемъ заниматься, по опредѣленнымъ правиламъ, раскладками, взимать повинности, чинить мосты и дороги, ходатайствовать, наблюдать за школами, совмѣстно съ представителями министерства народнаго просвѣщенія, но все-таки обидно...
   -- Чего же именно недостаетъ вамъ?
   -- Предупреждаю васъ, милордъ, что я не жалуюсь,-- Боже меня сохрани!-- но дѣло въ томъ, что у насъ, представителей самоуправленія, нѣтъ формы. У всѣхъ форма, а у насъ нѣтъ... Вотъ въ чемъ обида. И я пріѣхалъ сюда именно для того, чтобы узнать: будутъ ли намъ даны эти права?
   Я не знаю, будетъ ли удовлетворено ходатайство почтеннаго представителя самоуправленія. Предполагаю, что едва ли встрѣтится какое-либо препятствіе къ удовлетворенію его, и, такимъ образомъ, зданіе мѣстнаго самоуправленія будетъ увѣнчано.
   Сейчасъ узналъ отъ одного столичнаго гласнаго, что надняхъ въ здѣшней Думѣ (совѣтъ альдерменовъ) будетъ разбираться весьма интересный вопросъ и лучшіе ораторы произнесутъ рѣчи. Разумѣется, я воспользуюсь приглашеніемъ и подѣлюсь съ тобой впечатлѣніями, а пока обнимаю тебя, дорогая моя, и прошу не забывать твоего вѣрнаго друга, Джонни.
   P. S. Я, благодареніе Богу, здоровъ и обрѣтаюсь въ полномъ благополучіи. Полисменъ, занимающій постъ у нашей гостиницы, при встрѣчѣ со мной дѣлаетъ мнѣ подъ козырекъ и привѣтствуетъ меня словами: "Здравія желаю, ваше превосходительство!" Изъ этого ты можешь заключить, какимъ уваженіемъ пользуются здѣсь знатные иностранцы.
  

Письмо сорокъ первое.

Дорогая Дженни!

   Однажды утромъ, когда я только-что выпилъ свой кофе, въ занимаемый мною номеръ вошелъ слуга и доложилъ мнѣ, что по улицамъ только что прошла толпа гражданъ съ знаменами, имѣя во главѣ человѣка, несущаго благодарственный адресъ. Столь рѣдкое явленіе (я зналъ, что русскіе не любятъ устраивать уличныхъ процессій), признаюсь, удивило меня, и я попросилъ у слуги разъясненія.
   -- Большая толпа?
   -- Человѣкъ пятьдесятъ будетъ. Много народа!.. отвѣчалъ слуга.
   -- Кто участвуетъ въ процессіи?
   -- Рабочіе. Ищутъ хозяина, чтобы поднести ему адресъ.
   -- Да развѣ они не знаютъ, гдѣ онъ живетъ?
   -- То-то не знаютъ!
   Я наскоро одѣлся и, несмотря на дурную погоду, вышелъ на улицу. Обратившись за разъясненіемъ къ полисмену, я узналъ у него, что точно нѣсколько десятковъ гражданъ прошли сейчасъ по улицѣ, но что онъ ихъ попросилъ разойтись, такъ какъ ходить вмѣстѣ нельзя -- безпорядокъ.
   -- Но, я слышалъ, они съ адресомъ?
   -- Этого мы не можемъ знать, ваше превосходительство, а толпой ходить нельзя. Ходи въ одиночку, а чтобы -- скопомъ, это никакъ невозможно.
   На другой только день я узналъ изъ газетъ, что никакого адреса не было, а дѣло было гораздо проще:
   "Артель каменьщиковъ въ 60 человѣкъ находится въ крайнемъ, безвыходномъ положеніи и нуждается въ безотлагательной и серьезной помощи. Въ теченіи нынѣшняго лѣта, подрядчикъ Ф. порядилъ ихъ выстроить каменный домъ при церкви Знаменія Пресвятой Богородицы, но, по окончаніи работы, денегъ никому изъ нихъ не отдалъ, говоря, что отъ этого дѣла онъ несетъ большой убытокъ; самъ же онъ, между прочимъ, всѣ деньги изъ комитета уже выбралъ, и эти несчастные 60 человѣкъ, оборванные, голодные, бродятъ по Петербургу, не находя выхода изъ этого крайне непріятнаго положенія. Всѣхъ денегъ за подрядчикомъ болѣе трехъ тысячъ; даже, чтобъ предъявить къ нему искъ, каменьщикамъ придется первоначально внести судебныя пошлины и другіе сборы, а гдѣ ихъ взять, коли ѣстъ нечего? Да и получить-то съ подрядчика они не надѣются, такъ какъ у него нѣтъ никакой собственности".
   Газеты не сообщили, что было дальше, но надо думать, что оборванные и голодные походятъ, походятъ, да такъ денегъ и не получатъ.
   Говорятъ, впрочемъ, что на этотъ вопросъ обращено вниманіе и сухцествуетъ комиссія съ спеціальной цѣлью пересмотрѣть законоположенія, относящіяся до отношеній между нанимателями и нанимаемыми, но, по здѣшнему обыкновенію рѣшать все основательно и солидно, труды комиссіи еще не окончены и будутъ окончены, какъ сообщили мнѣ, не раньше, какъ въ 1901 году {Знатный иностранецъ ошибся всего на пять лѣтъ. Законъ объ урегулированіи отношеній между нанимателями и рабочими появился въ 1895 году, т. е. черезъ 18 лѣтъ послѣ образованія комиссіи. Пр. переводчика.}.
   Въ ожиданіи этого времени, здѣсь существуютъ отношенія, выработанныя обычаемъ, и многіе адвокаты, при возникающихъ по этому поводу дѣлахъ, даже стараются обычай возвести въ юридическое право, напримѣръ, кормить рабочихъ гнилой пищей и разсчитывать ихъ по вдохновенію, приводя при этомъ въ доказательство, что иначе простой человѣкъ зазнается, получитъ вредный для государства образъ мыслей, и, такимъ образомъ, лучшія качества русскаго народа -- смиреніе и терпѣніе -- могутъ подвергнуться серьезнымъ испытаніямъ, что едва ли желательно, въ виду еще неоконченныхъ счетовъ съ Европой. Затѣмъ, Дженни, обыкновенно ссылаются на добровольное соглашеніе, т. е. на условія. И если бы русскій поселянинъ подписалъ (вѣрнѣе, не подписалъ, а поставилъ бы крестъ) договоръ, по которому онъ соглашался бы получать ежедневно вмѣсто платы по пятидесяти ударовъ розгами, то и въ такомъ случаѣ являлся бы гражданскій вопросъ: въ правѣ ли кто-нибудь нарушить этотъ вполнѣ добровольный договоръ? И, конечно, нашлось бы не мало адвокатовъ, которые въ прочувствованныхъ рѣчахъ, на основаніи текстовъ изъ Евангелія, доказали бы, что никто этого сдѣлать не въ правѣ, такъ какъ, слава-Богу, въ Россіи воля человѣка совсѣмъ свободна и онъ можетъ, буде пожелаетъ, совершать какія угодно условія, неведущія ко вреду общества. При этомъ, если адвокатъ опытенъ и въ законахъ смѣлъ, онъ, по обыкновенію, приведетъ аргументъ, что добровольная порка не только не вредна, но способствуетъ циркуляціи крови,-- что, вѣроятно, самъ согласившійся на нее имѣлъ въ виду поправленіе своего здоровья и потому было бы въ высшей степени несправедливо и даже обидно (въ разсужденіи гражданской свободы) отказывать граждану въ желаніи получать вмѣсто нѣсколькихъ копеекъ въ день нѣсколько ударовъ розгами.
   Дабы ты не обвинила меня, Дженни, въ преувеличеніяхъ, я приведу тебѣ образчики заключаемыхъ здѣсь договоровъ. Если въ нихъ, правда, и не обусловлены тѣлесныя поврежденія, то взамѣнъ того, какъ увидишь, поставлены такія условія, прочитавши которыя, китайскіе кули должны почесть себя въ высшей степени счастливыми.
   Сперва сообщу тебѣ образецъ условій, при помощи которыхъ джентльмены, открывающіе кредитъ гражданамъ деревни, проходятъ постепенно почетныя въ Россіи званія "кулака", затѣмъ "предпринимателя" и, наконецъ, "столпа отечества". Условія, заключаемыя для поощренія сельскаго кредита, бываютъ въ высшей степени разнообразны и болѣе или менѣе остроумны,-- однообразной формы они не имѣютъ. Затѣмъ я представлю тебѣ образецъ обыкновеннаго нормальнаго условія между нанимателемъ и нанимаемымъ. Эта форма договора одна и та же и практикуется на заводахъ, фабрикахъ, на желѣзныхъ дорогахъ и т. п.
   Въ русскихъ газетахъ довольно часто появляются договоры первой категоріи. Подъ рукою у меня въ настоящее время находится образчикъ договора, заключеннаго крестьянами села Дятлицъ, Псковской губерніи. Является этотъ договоръ на свѣтъ божій, благодаря пожару въ названномъ селѣ. Когда производилось обыкновенное въ такихъ случаяхъ дознаніе, то, по словамъ русскихъ газетъ, выяснились слѣдующія обстоятельства:
   "Обнаружено, что нѣкоторыя строенія, застрахованныя по обязательному страхованію, сгорѣвшія при пожарѣ, оказались проданными купцу Боговскому, находившіяся, однако, во время пожара во владѣніи крестьянъ, а именно Семена Ларіонова изба застрахована въ 120 р., Петра Ефимова изба -- 50 р., клѣть -- 20 р. Продажа эта совершена на основаніи письменнаго условія купца Боговскаго съ крестьянами, засвидѣтельствованнаго въ Докатовскомъ волостномъ правленіи 8-го мая 1878 года, въ которомъ, между прочимъ, сказано, что упомянутые крестьяне, продавъ означенныя постройки Боговскому, предоставляютъ ему право убрать таковыя въ теченіи года и въ случаѣ пожара получить причитающееся за тѣ строенія страховое вознагражденіе. На этомъ основаніи волостное правленіе предположило таковое вознагражденіе выдать купцу Боговскому. Затѣмъ, при дальнѣйшихъ разспросахъ агентовъ страхованія и крестьянъ, выяснилось, что по Докатовской волости такимъ образомъ продано около 300 строеній, что продажа эта, по показанію крестьянъ, есть залогъ строенія, а не продажа. Обращаясь къ купцу Боговскому съ просьбою о выдачѣ взаймы денегъ, они предлагаютъ ему въ обезпеченіе свои постройки, но Боговской соглашается ссудить только въ томъ случаѣ, если они выдадутъ ему подписку, засвидѣтельствованную въ волостномъ правленіи, о продажѣ строенія на сносъ въ срокъ, на который выдана ссуда, и независимо отъ сего беретъ расписку въ полученіи денегъ; такъ, напр., крестьянинъ, занявъ отъ него, Боговскаго, 20 р., обязуется письменно уплатить таковые въ извѣстный, назначенный въ распискѣ, срокъ, и кромѣ того выдаетъ подписку о продажѣ какого-либо строенія, предоставляя ему право убрать то строеніе къ назначенному сроку. Ссуда отъ Боговскаго выдается всегда нѣсколькимъ домохозяевамъ, которые, кромѣ означенныхъ двухъ обязательствъ, принимаютъ на себя еще круговую другъ за друга поруку въ уплатѣ долга. При уплатѣ крестьянами долга по частямъ, Боговской никогда не выдаетъ расписокъ въ полученіи денегъ. Ссуда выдается отъ него большею частью хлѣбомъ и льнянымъ сѣменемъ на посѣвъ, цѣна опредѣляется выше обыкновенной продажной на 20% и болѣе, съ обязательствомъ каждое лѣто выставить косца, жнеца и пр., а за неявку на работу, къ долгу приписывается 1 р. 50 к. за каждый день. На такія тяжкія условія крестьяне соглашаются вслѣдствіе крайней нужды".
   Поэтому-то, Дженни, съ англійской точки зрѣнія, мнѣ кажется, что публицисты русскіе, описывая русское довольство и порицая англійскую бѣдность, пристрастны. Но если принять во вниманіе русскую точку зрѣнія, то, пожалуй, можно прійти къ заключенію, что положеніе работающихъ русскихъ гражданъ самое лучшее въ подлунной, такъ какъ русісій желудокъ, какъ увѣряютъ даже ученые, предпочитаетъ жолудь, древесную кору, тюрю (особенное кушанье, очень любимое русскими) и воду, приправленную чернымъ хлѣбомъ,-- ростбифу, картофелю, овощамъ и пиву.
   Сдѣлавъ необходимое отступленіе, выписываю и подлинный текстъ договора. Вотъ онъ:
   "1878 года, мая 8-го дня. Мы нижеподписавшіеся, крестьяне Псковскаго уѣзда, Докатовской волости, деревни Дятелицъ, Василій Тимоѳеевъ, Петръ Игнатьевъ, Семенъ Ларіоновъ, Петръ Ефимовъ, и деревни Заборѣчья -- Василій Дмитріевъ, дали сію подписку Псковскому купцу Ѳаддею Алексѣевичу Боговскому въ томъ, что я, Тимоѳеевъ, продалъ на сносъ принадлежащія мнѣ заднюю и боковую избу, цѣною за двѣ избы 90 р., и деньги получилъ сполна; я, Игнатьевъ, продалъ переднюю избу, цѣною за 60 р., и деньги получилъ; я Ларіоновъ,-- переднюю избу за 120 р., деньги получилъ; Ефимовъ -- переднюю избу, цѣною за 50 р., деньги получилъ, Заборѣчья -- Дмитріевъ -- заднюю избу, цѣною за 30 р., и деньги получилъ. Всю вышепрописанную постройку Боговской можетъ убрать въ теченіе года, когда ему будетъ угодно. Въ случаѣ пожара на мѣстѣ означенной постройки, всѣ мы, вышепоименованные крестьяне, предоставляемъ право страховыя деньги получить ему, Боговскому, за всю вышеозначенную постройку; во всемъ вышеписанномъ мы, крестьяне, отвѣчаемъ круговою порукою одинъ за другого, въ чемъ и подписуемся: крестьяне д. Дятелицъ -- Василій Тимоѳеевъ, Петръ Игнатьевъ, Семенъ Ларіоновъ. Петръ Ефимовъ и д. Заборѣчье -- Василій Дмитріевъ. Свидѣтели: дер. Темнова -- Василій Богдановъ и Верхняго Моста -- Василій Егоровъ. Вѣрно: волостной старшина Григорій Дементьевъ, а по безграмотству приложилъ печать волостной писарь А. Пономаревъ"
   Все, какъ видишь, совершено вполнѣ правильно, законно, на основаніи добровольнаго согласія. "Къ чему эти русскіе заключаютъ подобныя условія?" спросишь ты, пожалуй, Дженни, въ своей голубиной невинности. Я тоже, признаться, интересовался этимъ, и многіе мнѣ отвѣчали, что заключаютъ они такія условія не потому, чтобы нуждались въ деньгахъ на своевременную уплату недоимокъ, а для того, чтобы проѣхаться за-границу, въ Баденъ-Баденъ и Парижъ.
   Мнѣ, однако, кажется, что едва ли подобное мнѣніе справедливо, такъ какъ трудно на 50 или 30 руб. проѣхать въ Парижъ.
   Я не знаю, будетъ ли этотъ договоръ прочитанъ на судѣ, но ни мало не сомнѣваюсь, что защитникъ сельскаго кредита объяснитъ, что условіе сіе, добровольно и законно заключенное, было актомъ признательности русскаго человѣка за помощь, оказанную ему добродѣтельнымъ купцомъ. Онъ перечислитъ всѣ его качества, всѣ его доблести, и когда кончитъ, то зальется слезами въ доказательство, что его кліентъ такой превосходный гражданинъ.
   Я какъ-то завелъ разговоръ по поводу этого дѣла съ однимъ представителемъ помѣстной интеллигенціи (оказалось, что и онъ заключаетъ добровольныя сдѣлки въ такомъ же родѣ); онъ коротко и категорически мнѣ отвѣтилъ:
   -- На нашей сторонѣ, милордъ, законъ. Мы не неволимъ. Мы по закону. Нынче, слава-Богу, никто не смѣетъ неволить. Личность у насъ пользуется широкой свободой, и кто можетъ помѣшать мнѣ въ моемъ правѣ заключать добровольныя условія?
   -- Затѣмъ выписываю дословно текстъ условія между рабочими и конторой одной механической мастерской. Это условіе является, такъ сказать, нормальнымъ условіемъ. Форма его почти одинакова на всѣхъ заводахъ, фабрикахъ и т. п. Называется оно "условной книжной" (названіе намекаетъ нѣкоторымъ образомъ на условность самаго расчета); затѣмъ въ книжкѣ слѣдуютъ пункты:
   "Я (такой-то), поступая на работу съ (такого-то) числа, (такого-то) мѣсяца 189... г., подчиняюсь слѣдующимъ правиламъ:
   "1) Выходить на работу и уходить съ оной въ установленное время я обязанъ ежедневно, кромѣ воскресныхъ и поименованныхъ праздничныхъ дней: 1) 9-го мая, день Николая чудотворца. 2) Вознесеніе. 3) Сошествіе Св. Духа. 4) 29-го іюня. 5) 20-го іюля. 6 и 7) 6-го и 15-го августа. 8) 29-го августа. 9) 8-го сентября. 10) 14-го, Воздвиженіе, 11) 1-го октября. 12) Введеніе. 13) Николая чудотворца. 14) Рождество. На работѣ я обязанъ подчиняться во всемъ распоряженіямъ г. строителя или завѣдующихъ отъ него лицъ.
   "2) Если работа будетъ назначена посмѣнная, то я обязанъ выходить на работу въ назначенное мнѣ время, какъ днемъ, такъ и ночью.
   "3) Если встрѣтится надобность производить работу въ праздничный или воскресный день, то я обязываюсь работать безотговорочно, считая одинъ день праздничный за полтора будничныхъ.
   "4) Въ случаѣ если я пожелаю оставить работу и получить расчетъ, то долженъ заявить о своемъ расчетѣ заблаговременно, за пятнадцать дней до расчета; въ противномъ случаѣ, контора имѣетъ право отказать мнѣ въ расчетѣ или разсчитать съ вычетомъ пяти рублей изъ заработанной платы моей.
   "5) За растрату и порчу выданныхъ мнѣ на руки инструментовъ и матеріаловъ будетъ удерживаемо по стоимости и, сверхъ того, контора имѣетъ право взыскивать при умышленной порчѣ, продажѣ или закладѣ ихъ но своему усмотрѣнію.
   "6) За неявку и опаздываніе на работу или за уходъ раньше времени взыскивается штрафъ по расчету времени, при чемъ опозданіе болѣе часу считается за полдня.
   "7) За пьянство, буйство и вообще всякое нарушеніе порядка на работѣ и неповиновеніе, съ меня (такого-то) взыскивается штрафъ по усмотрѣнію конторы механической мастерской.
   "8) Уплата денегъ за работу будетъ производиться отъ конторы одинъ разъ въ мѣсяцъ, а именно въ субботу послѣ 15 числа каждаго мѣсяца, въ такомъ порядкѣ:
   "а) Расчетные листы мастеровыхъ выдаются за 2 или 3 дня раньше получки.
   "б) Всякая справка насчетъ расчетныхъ листовъ должна быть сдѣлана за день до получки.
   "в) Во время получки, а также и послѣ, никакія претензіи и отговорки не принимаются.
   "г) Мастеровой, потерявшій расчетный листокъ, долженъ немедленно заявить конторѣ и получить жалованье недѣлю спустя.
   "9) Въ случаѣ спора по отношенію къ дѣйствіямъ, за которыя полагаются штрафы и другія взысканія, дѣло рѣшается судебнымъ порядкомъ".
   Если, Дженни, разобрать все означенное добровольное соглашеніе по пунктамъ, то ты увидишь, сколь патріархально составляются здѣсь "условныя книжки".
   Во-первыхъ, не обозначено, сколько часовъ обязанъ рабочій работать. Просто сказано, что рабочій приходитъ и уходитъ въ установленное время. Во-вторыхъ, въ первомъ пунктѣ поименованы дни, въ которые рабочій можетъ не приходить, но вслѣдъ затѣмъ 3-мъ пунктомъ первый пунктъ уничтожается. Затѣмъ четвертый пунктъ "предоставляетъ конторѣ право отказать въ расчетѣ", что, при широкихъ правахъ, которыми пользуются русскіе вообще, исполняется свято со стороны нанимателей. По 5-му пункту, за растрату контора не только можетъ удержать стоимость вещи (замѣть, Дженни, что въ условіи стоимость не опредѣлена, такъ что топоръ можетъ стоить сто рублей), но и кромѣ того контора "имѣетъ право взыскивать по своему усмотрѣнію", то-есть столько, сколько можно взыскать съ рабочаго. Изъ шестого пункта ты видишь, что времясчисленіе въ "условной книжкѣ" дѣйствительно условно, такъ какъ время болѣе часу равняется 8 часамъ. По пункту 7-му, ты, Дженни, видишь, что кромѣ штрафовъ, обозначенныхъ въ другихъ пунктахъ, контора можетъ взыскать еще "штрафы вообще" и, конечно, "по усмотрѣнію". NB. "По усмотрѣнію" очень любимая и распространенная въ Россіи формула. По объясненіямъ свѣдущихъ людей, эта формула почти равносильна закону, и если здѣсь жалѣютъ человѣка и не хотятъ его наказать "но суду" (судъ, хотя справедливъ, но строгъ!), то наказываютъ "по усмотрѣнію".-- Изъ пункта 8-го можно заключить: или что русскіе мастеровые столь запасливы, что имѣютъ сбереженія на двѣ недѣли, или что они въ теченіи двухъ недѣль, до полученія расчета, удерживаются отъ употребленія пищи.
   Признаюсь, зная похвальную способность русскаго человѣка, я, Дженни, предположилъ второе, но мнѣ, однако, объяснили, что это не такъ; двухнедѣльное воздержаніе можетъ отразиться на крѣпости организма и, слѣдовательно, на работѣ, а потому и тутъ практикуется благодѣтельная система кредита слѣдующимъ образомъ:
   Вблизи отъ завода, фабрики или мастерской всегда есть мелочныя лавки, принадлежащія или хозяевамъ заводовъ, фабрикъ и мастерскихъ, или же частнымъ лицамъ. Вотъ на эти лавочки и выдается кредитъ мастеровымъ, которые забираютъ въ лавкахъ необходимые припасы для пропитанія. Записи дѣлаются въ книжкѣ, выдаваемой изъ лавокъ, и ты можешь себѣ представить качество товара и бухгалтерію, которую ведутъ лавочники съ неграмотными мастеровыми. Нечего и говорить, что опять-таки все это дѣлается добровольно, такъ какъ человѣку, желающему подкрѣпить себя пищей, некогда торговаться, а остается только благодарить за кредитъ.
   Если свести въ цѣлое всѣ эти пункты то въ результатѣ получится одно впечатлѣніе -- это то, что все зависитъ "отъ усмотрѣнія". И пища, и плата, и штрафы -- все "по усмотрѣнію". Но такъ какъ договоръ подписанъ обѣими сторонами, то формула "по усмотрѣнію" является вполнѣ законной формулой, обсужденіе которой и въ юридическомъ обществѣ привело бы къ признанію полной легальности одной стороны "по усмотрѣнію" безмездно пользоваться трудами другой стороны.
   Со стороны закона въ этихъ условіяхъ все правильно и, какъ здѣсь говорятъ, дѣло сдѣлано чисто.
   Надо правду сказать, Дженни, несмотря на все вышеизложенное, русскіе мастеровые все-таки охотно идутъ на работу, въ надеждѣ, что во всякомъ случаѣ "усмотрѣніе" не дойдетъ до того, чтобы отказать имъ въ прокормѣ за время работы и, въ крайнемъ случаѣ, оставитъ за всѣми вычетами сумму, необходимую для отсылки домой на уплату недоимокъ.
   Большаго они и не требуютъ, и одинъ рабочій даже говорилъ мнѣ:
   -- Къ чему намъ, господинъ, деньги? Намъ денегъ ненужно. Мы очень всѣмъ довольны.
   Такова, Дженни, доброта и непритязательность русскаго человѣка. Какъ подумаешь, то онъ одинъ и тотъ же, когда возстановлялъ сардинскія царства и когда строитъ желѣзныя дороги. Онъ живетъ одной идеей, не заботясь о матеріальномъ. Недаромъ здѣсь и говорятъ: "мнѣ не дорогъ твой подарокъ, дорога твоя любовь".
   Письмо, однако, вышло длинно, и я откладываю описаніе засѣданія въ Думѣ до слѣдующаго письма. Будь здорова.
   Твой Джонни.
   P. S. Я въ полномъ благополучіи -- здравъ и невредимъ. Не только полисменъ, но даже и околодочный надзиратель очень любезно раскланивается со мною при встрѣчѣ, чествуя во мнѣ знатнаго иностранца и представителя дружественной державы.
   P. S. Прошу тебя, посылай ты мнѣ письма въ конвертахъ изъ картона, а то бумажные конверты не выдерживаютъ дальняго пути и портятся.
  

Письмо сорокъ второе.

Дорогая Дженни!

   Сколько помнится, я говорилъ тебѣ въ одномъ изъ старыхъ моихъ писемъ, что въ этой странѣ крайне рѣдки случаи, когда общественныя собранія обходятся безъ скандала, при чемъ иногда практикуется и нашъ боксъ и съ ближайшаго поста призывается, а то появляется и по собственной иниціативѣ, полисменъ для примиренія, а въ крайнемъ случаѣ и для водворенія порядка самоуправленія, такъ какъ въ семъ послѣднемъ полисмены болѣе всѣхъ здѣсь свѣдущи.
   Причины такого явленія, сколько я могъ замѣтить, заключаются, во-первыхъ, въ томъ, что предметы, обсуждаемые въ здѣшнихъ общественныхъ собраніяхъ, въ большинствѣ случаевъ сводятся къ рѣшенію вопросовъ, хотя, конечно, и важныхъ, но крайне однообразныхъ, напримѣръ, въ родѣ слѣдующихъ: можно ли играть въ винтъ безъ разрѣшенія воспитательнаго дома, которому принадлежитъ исключительное право продажи игральныхъ картъ, или необходимо каждый разъ ходатайствовать о томъ? {Какъ видно, знатный иностранецъ введенъ въ заблужденіе какимъ-нибудь мистификаторомъ. Никакого разрѣшенія для игры въ винтъ, какъ извѣстно, въ воспитательномъ домѣ испрашивать не нужно. Достаточно испросить разрѣшенія своей супруги. Пр. переводчика.} Слѣдуетъ ли стричь волосы или можно носить длинные? Должно ли распространить право дѣйствовать "по усмотрѣнію" относительно кассъ и другого имущества на всѣхъ завѣдующихъ лицъ, или только на старшихъ? Вредно ли дѣйствуетъ на питаніе древесная кора безъ примѣси муки или, напротивъ, благотворно? и т. п. Во-вторыхъ, русскіе, какъ народъ молодой (младенцу всего тысяча лѣтъ съ небольшимъ, и столь малый возрастъ всегда подчеркивается русскими, когда они хотятъ осрамить Европу и говорятъ, что Европа дряхла, а Россія молода), не находя приложенія избытку дѣятельности въ рѣшеніи вопросовъ, въ родѣ вышеназванныхъ, ищутъ исхода силъ во взаимныхъ тѣлесныхъ поврежденіяхъ, а избытку краснорѣчія, оставшагося неизрасходованнымъ на обѣдахъ, завтракахъ и судоговореніи,-- въ похвальныхъ словахъ родителямъ, какъ живымъ, такъ и умершимъ. (Этотъ родъ русскаго краснорѣчія можетъ служить образцомъ сжатости и энергичности слога).
   Нечего и говорить, Дженни, что, вслѣдствіе вышеизложеннаго, русскія общественныя собранія бываютъ или необыкновенно бурны (когда вопросы идутъ о дѣйствіяхъ "по усмотрѣнію" съ замками отъ кассъ), или же, наоборотъ, необыкновенно апатичны, доколѣ какой-нибудь ораторъ не произнесетъ отъ чрезмѣрной скуки похвальнаго слова родителямъ своего сосѣда по самоуправленію.
   Съ такими мыслями подъѣзжалъ я, Дженни, къ зданію Sity Hous'а, гдѣ предстояло рѣшеніе вопроса объ обложеніи налогомъ лошадей.
   Кстати замѣчу, Дженни, что въ Россіи пока никакія животныя налогомъ не облагаются, а равно и нѣкоторыя человѣческія существа. Бремя налоговъ, хотя и очень легкое, несетъ только большинство населенія, называемое здѣсь "некультурнымъ", "чернымъ", "сѣрымъ"; меньшинство же населенія, называемое здѣсь "культурнымъ", "бѣлымъ", "интеллигентнымъ", а иногда "червонными валетами" (титулъ, равный нашему баронскому достоинству) и "бубновыми тузами" (вродѣ нашихъ маркизовъ) {Опять, къ сожалѣнію, приходится замѣтить, что благородному лорду сообщили невѣрныя свѣдѣнія относительно значенія званія червонныхъ валетовъ.}, наравнѣ съ животными, никакихъ налоговъ не несетъ, такъ какъ занимается взиманіемъ сихъ послѣднихъ и распредѣленіемъ по нуждамъ и усмотрѣнію.
   Однако, войдя въ залу засѣданія, я былъ пріятно изумленъ зрѣлищемъ порядка. Никто не дрался и нигдѣ не раздавалось восклицаній, столь обычныхъ на петербургскихъ улицахъ. Оживленно бесѣдовали между собою гг. гласные въ ожиданіи открытія засѣданія.
   Въ скоромъ времени было открыто засѣданіе лордомъ-мэромъ города Петербурга и прочитанъ былъ докладъ управы о предположеніи ея войти съ ходатайствомъ въ установленномъ порядкѣ о разрѣшеніи ввести сборъ съ лошадей.
   -- Развѣ сама Дума, безъ ходатайства, въ установленномъ порядкѣ, не имѣетъ права обложить лошадей? спросилъ я у сосѣда, какого-то молодого человѣка, находившагося въ числѣ публики, впрочемъ, очень немногочисленной. (Постороннихъ было человѣкъ 20, не болѣе.)
   -- Не имѣетъ!
   -- На основаніи какихъ соображеній, не можете ли вы мнѣ объяснить, сэръ? Я иностранецъ, и мнѣ крайне любопытно ознакомиться съ городскимъ самоуправленіемъ.
   -- Простите меня, но я не могу удовлетворить вашей любознательности, такъ какъ я и самъ не вполнѣ знакомъ съ этимъ вопросомъ...
   Пришлось отложить разъясненіе занимавшаго меня вопроса.
   Между тѣмъ секретарь читалъ докладъ, сущность котораго заключается въ слѣдующемъ:
   "Всѣ проживающіе въ С.-Петербургѣ и имѣющіе лошадей для собственныхъ надобностей, а не для промысла, вносятъ въ доходъ города по 12 руб. въ годъ за каждую лошадь.
   "Означенному сбору не подвергаются лошади, принадлежащія членамъ Императорской фамиліи, временно пріѣзжающимъ въ Петербургъ изъ окрестностей города, извозо-промышленникамъ и содержателямъ почтъ, если послѣдніе платятъ особый сборъ въ доходъ города, а также строевыя и рабочія лошади квартирующихъ въ столицѣ войскъ".
   Когда кончилось чтеніе доклада, весьма, впрочемъ, краткаго, въ средѣ членовъ городского самоуправленія замѣтны было оживленіе и даже горячность. Многіе вдругъ заговорили разомъ. Я думалъ, Дженни, что сейчасъ начнется боксъ, но, однако, мнѣ не пришлось на этотъ разъ видѣть, какъ владѣютъ этимъ искусствомъ члены Думы. Черезъ нѣсколько минутъ шумъ нѣсколько стихъ, и одинъ изъ гласныхъ (мистеръ Лермонтовъ) произнесъ горячую рѣчь, въ которой, между прочимъ, взялъ подъ свою особую защиту благородныхъ животныхъ, которыхъ предлагали обложить налогомъ.
   Онъ говорилъ, Дженни, прекрасно, не безъ паѳоса и благороднаго негодованія. По его мнѣнію, облагать лошадей, принадлежащихъ къ благородной лошадиной породѣ, просто невозможно. Лошади вывозятъ государство (онъ не прибавилъ, Дженни, что и развозятъ именитыхъ людей); лошадиная культура отъ налога можетъ погибнуть. Бѣдныя животныя, почувствовавъ, сколь къ нимъ несправедливы, станутъ худѣть и страдать налогобоязнью.
   Слушая почтеннаго оратора, я въ самомъ дѣлѣ пожалѣлъ благородныхъ представителей лошадиной породы. Многіе гласные утирали платками слезы.
   Въ концѣ-концовъ благородный защитникъ лошадиныхъ правъ не безъ ядовитости прошелся насчетъ Европы.
   "У насъ, говорилъ онъ,-- вошло въ моду дѣлать экскурсіи за-границу и вывозить оттуда разные налоги. Если мы пойдемъ по этому пути далѣе, то необложеннымъ останется только воздухъ, да и то развѣ потому, что онъ скверенъ!" заключилъ ораторъ.
   Нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія, Дженни, что достопочтенный альдерменъ Лермонтовъ, утверждая, что скоро будетъ все обложено, защищалъ не однихъ благородныхъ четвероногихъ животныхъ, но также и благородныхъ двуногихъ, необлагаемыхъ, какъ я выше замѣтилъ, наравнѣ съ благородными животными никакими сколько-нибудь существенными повинностями. Но предполагая, вѣроятно, что рѣчь его все-таки недостаточно убѣдительна, почтенный ораторъ, въ видахъ полнѣйшаго эффекта, досталъ изъ кармана большой листъ бумаги и сталъ читать слѣдующую "Петицію благородныхъ петербургскихъ жеребцовъ и кобылъ" {Очевидный вздорь. Никакой петиціи жеребцовъ и кобылъ не было читано въ Думѣ русскимъ Цицерономъ Лермонтовымъ. Пр. переводчика.}:

"Господа городская Дума!

   "Мы, петербургскіе жеребцы и кобылы, представители благородныхъ животныхъ, составляющихъ цвѣтъ лошадинаго общества, симъ протестуемъ противъ несправедливаго налога, коимъ хотятъ обложить насъ, въ ущербъ достоинству нашему и знатности рода. Доселѣ мы, заводскіе жеребцы и кобылы, никакихъ налоговъ не платили, а, напротивъ, сами оные собирали, выигрывая на гонкахъ призы и доставляя владѣльцамъ нашимъ возможность переѣзжать съ быстротою вихря отъ одного учрежденія въ другое за полученіемъ содержанія. Мы краса и цвѣтъ лошадинаго общества, отрада для любителей быстрой ѣзды, гордость купечества, и насъ ли, достопочтенная Дума, привыкшихъ къ такому помѣщенію и къ такой пищѣ, которыя едва ли имѣютъ 80,000,000 двуногаго населенія имперіи, приравнивать къ презрѣннымъ человѣческимъ существамъ и заставлять платить налогъ, хотя и небольшой, по все-таки оскорбляющій насъ, благородныхъ жеребцовъ и кобылъ? Не въ двѣнадцати рубляхъ тутъ, милостивые государи, вопросъ (хотя и двѣнадцать рублей, при паденіи курса и при распространенности земельныхъ банковъ, деньги), а въ принципѣ, именно въ принципѣ. Если вы пойдете по такому пути, то гдѣ гарантія, что вы не предложите обложить не только насъ, жеребцовъ и кобылъ, но и заводы, въ которыхъ улучшается наша раса? А разъ вы коснетесь конскихъ заводовъ, то недалеко уже будетъ и до прочихъ промышленныхъ и акціонерныхъ заведеній, а равно и до обложенія вообще всѣхъ доходовъ съ капитала и имущества. Вы, да позволено будетъ намъ, жеребцамъ и кобыламъ, откровенно сказать вамъ, вступаете на опасную, скажемъ больше -- гибельную почву. Въ настоящее время, когда среди благородныхъ жеребцовъ и кобылъ и безъ того идетъ смятеніе, вслѣдствіе ограниченія права въ городахъ Европы бѣгать слишкомъ быстро, вы, милостивые государи, своимъ постановленіемъ внушите разнымъ савраскамъ и клячамъ, употребляемымъ на перевозку тяжестей и на обработку полей, превратныя идея, и сами горько заплачете, когда петербургскія клячи, въ ослѣпленіи именующія себя "вятками", "американскими шведками", "рысистыми бѣгунами" и т. п., въ одинъ прекрасный день явятся передъ вами и будутъ ходатайствовать объ отмѣнѣ кнута и дарованіи имъ правъ имѣть день отдыха въ недѣлю, при чемъ общество покровительства животнымъ будетъ поддерживать ихъ ходатайство.
   "На основаніи всего вышеизложеннаго, мы, петербургскіе жеребцы и кобылы, почтительнѣйше просимъ с.-петербургскую Думу:
   "1) никакимъ налогомъ насъ не облагать;
   "2) постановить, чтобы и впредь объ этомъ никогда не поднималось вопроса и
   "3) необходимый городу сборъ, нужный, какъ намъ отъ кучеровъ извѣстно, для покрытія расходовъ по постройкѣ постояннаго моста, обратить пропорціонально на двуногихъ жителей столицы, невладѣющихъ никакой собственностью, а потому необремененныхъ расходами по эксплуатаціи ея, и на четвероногихъ клячъ, которыя и безъ того не несутъ никакихъ повинностей".
   Чтеніе этого оригинальнаго документа до того поразило всѣхъ присутствующихъ, Дженни, что по окончаніи его гласные нѣкоторое время сидѣли, какъ очарованные, пока на трибуну не взошелъ маленькій, худенькій, суетливый джентльменъ и тоненькимъ, визгливымъ и крайне назойливымъ голосомъ не попросилъ слова.
   -- Кто этотъ ораторъ? спросилъ я у сосѣда.
   -- Какъ, вы не знаете этого оратора? переспросилъ мой сосѣдъ и, разсмѣявшись, обратился къ рядомъ сидящему господину съ словами:-- Вотъ нашелся таки въ Петербургѣ господинъ, который не знаетъ оратора.
   Тотъ, въ свою очередь, расхохотался и замѣтилъ:
   -- Неужели не знаетъ оратора!? Да вы откуда пріѣхали? Развѣ можно не знать этого оратора?
   -- Къ стыду, я не знаю, джентльмены. Я иностранецъ!
   -- Это Михельсонъ, извѣстный Михельсонъ, достопочтенный Михельсонъ, неутомимый Михельсонъ, всезнающій Михельсонъ, непреклонный Михельсонъ, талантливый Михельсонъ, всему Петербургу знакомый ораторъ Михельсонъ, несравненный Михельсонъ...
   Такое разнообразіе эпитетовъ, одновременно произнесенныхъ обоими моими сосѣдями, заставило меня спросить:
   -- Названный вами ораторъ по какимъ вопросамъ больше говоритъ?
   -- По всѣмъ, рѣшительно по всѣмъ. О, онъ не знаетъ вопросовъ, которые бы могли удержать его. Нѣтъ такого вопроса! Рѣчь о мостѣ -- онъ о желѣзныхъ постройкахъ; вопросъ о мусорныхъ ямахъ -- онъ является знатокомъ мусорнаго дѣла; вопросъ о канализаціяхъ -- онъ въ немъ собаку съѣлъ; объ освѣщеніи -- онъ за поясъ Яблочкова заткнетъ; о собакахъ -- онъ опять можетъ говорить. Однимъ словомъ, это ораторъ безъ страха и боязни. Тссъ!.. Прислушайтесь...
   Маленькій, но столь чреватый свѣдѣніями, ораторъ начинаетъ говорить. Онъ говоритъ своимъ визгливымъ голосомъ, жестикулируя руками, ногами, головой, словомъ -- всѣмъ существомъ своимъ, и въ своей рѣчи нѣсколько сходится съ мыслями, изложенными въ "Петиціи петербургскихъ жеребцовъ и кобылъ", такъ что мнѣ показалось, не сочинилъ ли имъ эту петицію достопочтенный ораторъ.
   Онъ противъ налога на благородныхъ животныхъ. Онъ вообще противъ неправильныхъ обложеній. Онъ очень уважаетъ рысистыхъ лошадей и согласенъ, что отъ ихъ культуры зависитъ благосостояніе государства, хотя и не говоритъ, есть ли у него на конюшнѣ благородныя животныя. Онъ спрашиваетъ: "къ чему вводится налогъ?" и отвѣчаетъ, разумѣется, тотчасъ же самъ на вопросъ, имъ же самимъ, предложенный, такими, Дженни, словами:
   "Налогъ этотъ вводится для покрытія расходовъ по постройкѣ новаго моста, но мостъ этотъ вовсе не для всѣхъ и нуженъ: онъ нуженъ только бѣднѣйшимъ классамъ, живущимъ на окраинахъ; богатые же рѣдко пользуются имъ. Облагать слѣдуетъ тѣхъ, кому устройство моста выгодно".
   Иначе говоря, облагать слѣдуетъ бѣднѣйшіе классы населенія (почти то же высказывала и петиція). Въ мотивировкѣ этого предложенія почтенный ораторъ тоже сошелся съ мотивировкой, изложенной въ петиціи. По словамъ благороднаго защитника заводскихъ жеребцовъ и кобылъ, "облагать роскошь опасно даже въ принципѣ; это значитъ -- я богатъ, есть у меня, такъ и давай! Къ чему же это можетъ привести? За что брать съ человѣка, который своимъ умомъ, трудами, экономіею составилъ себѣ состояніе? Почему нельзя брать съ того, который ничего не дѣлаетъ, все пропиваетъ?" Изъ этихъ словъ ты убѣдишься, Дженни, что петиція жеребцовъ и кобылъ все-таки была менѣе категорична. Въ ней не отрицалось, по крайней мѣрѣ, что менѣе благородная половина лошадинаго общества работаетъ, а двуногій представитель "ума, труда и экономіи" пошелъ далѣе и рѣшительно заявилъ, что бѣднѣйшіе жители ничего не дѣлаютъ и все пропиваютъ.
   Признаюсь, категоричность подобнаго заявленія внушила мнѣ мысль, что почтенный ораторъ, о которомъ я уже слышалъ столько эпитетовъ въ Думѣ, по всей вѣроятности, дѣлаетъ чрезмѣрно много: самъ печетъ хлѣбы, шьетъ сапоги, обрабатываетъ землю, строитъ дома и т. п., вслѣдствіе чего и рѣшается доказывать, что другіе ровно ничего не дѣлаютъ.
   Обратившись за разъясненіемъ къ сосѣду, я вмѣсто отвѣта услыхалъ только веселый смѣхъ.
   -- Михельсонъ!? Ха-ха-ха! Михельсонъ шьетъ сапоги? Ха-ха-ха!
   -- Но, однако, вѣдь почтенный ораторъ говорилъ о трудѣ и экономіи, съ одной стороны, и о томъ, что другіе ничего не дѣлаютъ, съ другой стороны. Я и полагалъ, что онъ все самъ...
   -- Михельсонъ!?
   И снова веселый смѣхъ былъ отвѣтомъ на мои вопросы.
   Тутъ, Дженни, у мѣста будетъ замѣтить, что съ мыслями, изложенными въ петиціи и въ рѣчи извѣстнаго оратора Михельсона съ откровенностью, достойной, конечно, одной благодарности, приходится встрѣчаться здѣсь довольно часто, хотя и въ болѣе деликатной формѣ, не только въ общественныхъ собраніяхъ, но и въ печати и даже въ рѣшеніяхъ мировыхъ судей. Представители "ума, труда, экономіи и капитала" такъ часто напоминаютъ о томъ, что представители "глупости, бездѣлья, мотовства и нищеты" ничего не дѣлаютъ, а только пьянствуютъ, что приходится думать, будто финансы Россіи находятся не въ особенно блестящемъ положеніи вслѣдствіе того, что меньшинство (гг. Михельсоны) работаетъ, а масса населенія только пьянствуетъ. Такимъ образомъ оказывается, что масса лѣнтяевъ живетъ на счетъ незначительнаго количества представителей "ума и экономіи", и единственнымъ средствомъ выйти изъ этого положенія является новое обложеніе лѣнтяевъ за право ничего не дѣлать, чтобы какъ-нибудь уравнять ихъ съ обиженными трудолюбцами.
   Возвращаясь къ засѣданію, я пропущу рѣчь еще одного защитника жеребцовъ и кобылъ, оратора Лозняка, и замѣчу тебѣ, что большинство все-таки приняло проектъ, хотя и въ измѣненномъ видѣ. Для уравненія привлечены и извозчичьи "шведки" и "американки".
   -- За что этихъ клячъ привлекли? спросилъ съ сожалѣніемъ какой-то членъ общества покровительства животнымъ у одного гласнаго.
   -- Чтобы онѣ не воображали! отвѣтилъ сердито гласный.
   Я вскорѣ уѣхалъ изъ Думы. Пора было ѣхать обѣдать.
   Черезъ нѣсколько дней поѣду слушать докладъ о покупкѣ въ Америкѣ крейсеровъ (помнишь, сколько эти крейсеры подняли у насъ тревоги?), а сегодня буду обѣдать въ честь благополучнаго окончанія моста и въ намять избавленія Думы отъ строителя. Пока прощай. Будь здорова и съ надеждой взирай на благополучное окончаніе моего путешествія по Россіи.

Твой Джонни.

  

Письмо сорокъ третье.

Дорогая Дженни!

   Послѣднее твое письмо получилъ я и, къ крайнему сожалѣнію, вижу, что ты, Дженни, многія мои письма находишь неинтересными,-- хотя, какъ любезная женщина, прямо этого и не высказываешь,-- такъ какъ въ моихъ письмахъ я, по мнѣнію твоему, слишкомъ много занимаюсь мелкими явленіями русской общественной жизни, а о болѣе крупныхъ явленіяхъ либо вовсе умалчиваю, либо говорю вскользь, такъ точно, какъ Биконсфильдъ объ ирландскихъ затрудненіяхъ послѣдняго времени.
   Но только едва ли ты права, Дженни, въ данномъ случаѣ. Повѣрь, дорогая моя, что я самъ съ большимъ удовольствіемъ описывалъ бы тебѣ грандіозныя проявленія русской жизни или крупныя явленія, чѣмъ обычное ея теченіе въ руслѣ однообразныхъ и мелкихъ явленій. Но дѣло въ томъ, что въ столь счастливой и патріархальной странѣ, какъ Россія, крупныя явленія общественной жизни, по крайней мѣрѣ съ европейской точки зрѣнія, не имѣютъ мѣста, если, разумѣется, не считать за таковыя крупныя растраты, позаимствованія и т. п., къ чему, кстати замѣтить, русскіе такъ привыкли, что считаютъ ихъ самыми заурядными, почти повседневными явленіями русской жизни или, какъ они характерно говорятъ, "русскаго самоуправленія съ государственнымъ и частнымъ имуществомъ".
   Если же здѣсь наблюдательнаго путешественника и заинтересовываетъ какое-нибудь общественное явленіе, имѣющее всѣ признаки характернаго и крупнаго, то все-таки, Дженни, согласись, что едва ли прилично и безопасно (въ разсужденіи правильности выводовъ) мнѣ, какъ добросовѣстному путешествующему "знатному иностранцу" и серьезному наблюдателю, говорить о подобныхъ явленіяхъ, не имѣя твердой почвы подъ ногами или, по крайней мѣрѣ, всесторонняго разъясненія со стороны аборигеновъ и знатоковъ страны: какъ приличествуетъ взглянуть на тотъ или другой фактъ, каковы его причины и послѣдствія и т. п.
   Но такъ какъ въ большинствѣ случаевъ достовѣрныя разъясненія, какъ со стороны знатоковъ страны, такъ точно и со стороны большинства русской прессы, имѣютъ всегда одинъ и тотъ же характеръ и притомъ характеръ исключительный, дающій только указаніе на вмѣшательство нечистой силы или европейской интриги при всякомъ сколько-нибудь необычномъ явленіи, то я, Дженни, предпочитаю не сообщать тебѣ переводовъ изъ русскихъ газетъ, а стараюсь самъ вникать въ смыслъ явленій, и сообщу о нихъ только тогда, когда буду вполнѣ увѣренъ, что не рискну впасть въ ошибки превратнаго сужденія. Англійская наша добросовѣстность, съ одной стороны, и необыкновенная осторожность, проявляемая русскими, когда дѣло касается обобщеній,-- осторожность, которою невольно заразился и я,-- все это вмѣстѣ мѣшаетъ мнѣ поверхностно и поспѣшно обобщать наблюдаемыя явленія, а потому ты и не ожидай въ письмахъ моихъ встрѣтить какія-нибудь легкомысленныя сужденія, въ родѣ тѣхъ, какія попадаются въ европейскихъ газетахъ, неимѣющихь никакого понятія о русскихъ дѣлахъ, и кромѣ того довольствуйся, Дженни, описаніями мелкихъ явленій общественной русской жизни, которыя легче поддаются справедливой оцѣнкѣ. Къ тому же я утѣшаю себя мыслью, что и изъ ряда мелкихъ явленій я все-таки дамъ тебѣ нѣкоторое понятіе о нравахъ и обычаяхъ страны, въ которой я пребываю, благодаря Господа Бога, въ полномъ здравіи и благополучіи.
   Оговорившись такимъ образомъ и, надѣюсь, убѣдивши тебя въ неправотѣ твоихъ жалобъ,-- продолжаю, Дженни, описывать тебѣ мои наблюденія и похожденія. Замѣчу для твоего успокоенія, что похожденія мои, благодаря званію знатнаго иностранца и любезности русскаго полисмена, который при встрѣчахъ дѣлаетъ мнѣ подъ козырекъ, до сихъ поръ имѣютъ характеръ весьма пріятный и веселый. Пока въ Петербургѣ, по крайней мѣрѣ, я не испыталъ никакого недоразумѣнія. Ни разу еще я не былъ по ошибкѣ (что иногда случается) взятъ, какъ здѣсь говорятъ, "за шиворотъ" и -- что еще удивительнѣе -- не былъ даже у мирового судьи по обвиненію въ оскорбленіи...
   Такъ, еще очень недавно, въ сессіи особаго присутствія судебной палаты, продолжавшейся 3, 4 и 5 декабря, разсматривались, по словамъ судебнаго отчета, "большею частью дѣла объ оскорбленіи крестьянами, мѣщанами и бабами полицейскихъ чиновъ", изъ чего ты можешь заключить, что русскіе простолюдины удивительно задорный народъ.
   Въ числѣ этихъ дѣлъ разбиралось и дѣло объ одномъ нашемъ соотечественникѣ, британскомъ подданномъ Оскарѣ Стевени, который тоже оказался такимъ же задорнымъ, какъ и русскіе, вѣроятно оттого, что выросъ въ Россіи. Названный джентльменъ, которому во время совершенія преступленія было 18 лѣтъ, обвинялся въ оскорбленіи часового дѣйствіемъ -- обвиненіе очень серьезное, Дженни! По словамъ судебнаго отчета, напечатаннаго въ русскихъ газетахъ, дѣло происходило при слѣдующихъ обстоятельствахъ:
   "Въ ночь съ 13-го на 14-е, а по показаніямъ другихъ свидѣтелей -- съ 12-го на 13-е августа 1876 года въ Кронштадтѣ произошелъ пожаръ. Въ переулокъ, находившійся противъ горѣвшаго дома, было снесено разное имущество, для охраны котораго была поставлена цѣпь солдатъ смоленскаго полка, которымъ приказано было никого не пропускать въ переулокъ. Между тѣмъ подсудимый проникъ за цѣпь и остановился у забора. Стоявшій вблизи на часахъ рядовой Федоровъ, увидя этого человѣка, подошелъ къ нему и, взявъ за рукавъ, сказалъ, что за цѣпь проходить нельзя. Тогда Стевени, повернувшись къ часовому, ударилъ его ладонью по лицу. Федоровъ, повернувъ въ рукахъ ружье, ударилъ Стевени прикладомъ въ правую часть головы такъ сильно, что Степени упалъ безъ чувствъ и потомъ пролежалъ въ постели дней семь. Свидѣтель Орловъ, въ то время юнкеръ, нынѣ подпоручикъ, показалъ, что онъ былъ командированъ въ помощь капитану Домброво на пожаръ. Переулкомъ, несмотря на цѣпь часовыхъ и даже на усиленіе ея впослѣдствіи, народъ шелъ массами, такъ что сдерживать его было невозможно. Обходя цѣпь, свидѣтель приказывалъ не пропускать никого. Подойдя къ рядовому Федорову, онъ и ему отдалъ такое же приказаніе, на что тотъ отвѣтилъ, что онъ никого не пропускалъ. Но въ это самое время какой-то молодой человѣкъ прошелъ за цѣпь и остановился у забора. Орловъ замѣтилъ часовому: "какъ же ты говоришь, что никого не пропускаешь, а вонъ видишь!" Федоровъ обернулся, взялъ молодого человѣка за рукавъ, тотъ повернулся и ударилъ часового по лицу, а часовой ударилъ его прикладомъ, отчего тотъ повалился. Протокола свидѣтель о случившемся не составлялъ и вообще никакого дѣйствія не предпринималъ, такъ какъ въ ту же минуту подошелъ капитанъ Домброво. Этотъ послѣдній показалъ, что не помнитъ, видѣлъ ли онъ самъ или ему разсказали, какъ молодой человѣкъ ударилъ часового, но видѣлъ, какъ послѣдній ударилъ молодого человѣка прикладомъ. Протокола также не составлялъ, такъ какъ тотчасъ же сообщилъ о происшествіи приставу и доложилъ бывшему на пожарѣ полковому командиру. Рядовой Федоровъ утверждалъ, что молодой человѣкъ ударилъ его по лицу, такъ что съ него слетѣло кепи, на что онъ отвѣтилъ ударомъ приклада, "но, замѣтилъ свидѣтель,-- не штыкомъ". За этотъ поступокъ свидѣтель никакому взысканію подвергнутъ не былъ.
   "Подсудимый объяснилъ, что когда онъ проходилъ за цѣпь, часовые его не остановили и не сказали, что нельзя. Потомъ, почувствовавъ, что его кто-то схватилъ за рукавъ и сильно дернулъ, онъ обернулся и увидѣлъ солдата съ поднятымъ надъ нимъ ружьемъ; думая, что солдатъ станетъ его бить, онъ поднялъ руку, защищаясь отъ удара, и въ то же время получилъ ударъ. Свидѣтели Киндъ и Джеральдъ, бывшіе вмѣстѣ съ подсудимымъ, и докторъ Стерлингъ показали, что не видѣли удара по лицу часового. Одинъ изъ нихъ видѣлъ только, что Стевени поднялъ руку, защищаясь отъ удара прикладомъ".
   При разбирательствѣ этого дѣла въ судебной палатѣ черезъ три года послѣ совершенія преступленія -- дѣло было въ августѣ 1876 года, а разбирательство происходило въ декабрѣ 1879 года (хорошо, что Оскару Стевени втеченіе трехъ лѣтъ не предстояло надобности выѣзжать изъ Россіи!) -- между прочимъ, оказалось, что дознаніе по этому дѣлу было произведено лишь 12 сентября 1876 года, т. е. черезъ мѣсяцъ послѣ происшествія, когда молодой джентльменъ успѣлъ совсѣмъ уже оправиться послѣ удара прикладомъ, полученнаго имъ въ голову, и встать съ постели. На основаніи этихъ соображеній, и, вѣроятно, принимая во вниманіе показаніе капитана Домброво, который на судѣ показалъ, что "не помнитъ, видѣлъ ли онъ самъ или ему разсказали, какъ молодой человѣкъ ударилъ солдата, но видѣлъ, какъ послѣдній ударилъ молодого человѣка прикладомъ",-- но только г. исправляющій должность товарища прокурора судебной палаты, князь Урусовъ, не находя въ дѣлѣ доказательствъ виновности нашего молодого соотечественника, отказался поддерживать обвиненіе, и особое присутствіе палаты признало Стевени невиновнымъ и постановило считать его по суду оправданнымъ.
   Но меня, Дженни, все-таки заинтересовало слѣдующее размышленіе: что было-бы, еслибы ударъ прикладомъ былъ менѣе счастливъ?
   Не зная хорошо русскихъ законовъ по сему вопросу, я, натурально, обратился за разъясненіемъ къ одному русскому опытному и свѣдущему юристу. (Признаюсь, я имѣлъ въ виду и твои интересы на случай подобнаго недоразумѣнія со мной самимъ).
   Юристъ внимательно меня выслушалъ и отвѣчалъ:
   -- У насъ, милордъ, никто и никогда убытковъ не взыскиваетъ, такъ-какъ русскіе вѣрятъ въ Промыслъ Божій и понимаютъ, что недоразумѣнія и случайности возможны при самомъ лучшемъ наблюденіи за предотвращеніемъ ихъ. Съ другой стороны, русскіе, милордъ, не въ претензіи, если даже они по недоразумѣнію и получатъ какія-нибудь, хотябы и тяжкія, увѣчья. Наши желѣзныя дороги производятъ каждый годъ болѣе 600 разныхъ увѣчій -- и ничего! Никто и не думаетъ обвинять ихъ въ этомъ.-- Что-жъ?-- говорятъ россійскіе граждане, преисполненные по-истинѣ голубиной кротости,-- "на всякое тасканье {Очевщно, вмѣсто чиханье иностранецъ по ошибкѣ употребилъ тасканье. Пр. переводчика.} не наздравствуешься". Мы въ этомъ, милордъ, не похожи на иностранцевъ. У нихъ на первомъ планѣ теорія мести и денежное вознагражденіе, а у насъ смиреніе, прощеніе и забота о возстановленіи чести. Согласитесь, что въ нашемъ характерѣ болѣе возвышеннаго. У насъ, милордъ, нерѣдки случаи, что кого-нибудь повредятъ,-- натурально, повредятъ, съ самыми добрыми намѣреніями,-- такъ вѣрите-ли мнѣ, милордъ,-- а мнѣ можно вѣрить по моему званію,-- не только поврежденный не питаетъ къ повредившему (если только послѣдній повредилъ, такъ-сказать, по усердію, при исполненіи своихъ обязанностей) никакого злого чувства и не только не ищетъ никакихъ убытковъ, а,-- таково величіе духа русскаго человѣка!-- если выйдетъ изъ суда оправданнымъ, обыкновенно повторяетъ, крестясь на всѣ четыре стороны: "хоть рыло въ крови, да правда восторжествовала!" {Понятно, почтенный Знатный Иностранецъ не понялъ извѣстной нашей поговорки. Пр. переводч.}.
   -- Теорія ваша несомнѣнно возвышаетъ духъ, хотя, съ другой стороны, нѣсколько удручаетъ тѣло,-- все это такъ; но при частыхъ недоразумѣніяхъ и при несомнѣнныхъ способностяхъ русскихъ къ боксу, при подобномъ взглядѣ на вещи, сэръ, вы, какъ мнѣ кажется, рискуете имѣть очень много калѣкъ въ государствѣ, замѣтилъ я.
   -- О, нѣтъ, милордъ, русскій человѣкъ, особенно простой русскій человѣкъ, можетъ вынести какую угодно встрепку, ни мало не страдая отъ этого и готовый черезъ нѣсколько дней получить новую, если только оправился отъ прежней! весело отвѣчалъ мнѣ юристъ.-- Конечно, случаются и смертные случаи, случаются и тѣлесныя поврежденія, но эти случаи, во-первыхъ, рѣдки, а во-вторыхъ, никто какъ Богъ!
   -- Такимъ образомъ, убытковъ взыскивать не съ кого?
   -- Не съ кого, милордъ.
   -- Ну, а еслибы я, напримѣръ, какъ англичанинъ, потерпѣлъ, тогда какъ?
   -- Тогда... тогда... Да вы, милордъ, къ чему ведете эту рѣчь? Вѣдь вы, слава-богу, знатный иностранецъ и слѣдовательно..
   -- Не рискую?
   -- По крайней мѣрѣ, не очень! весело замѣтилъ собесѣдникъ, переходя къ другому предмету бесѣды.
   Несмотря, однако, на увѣренія русскаго джентльмена изъ окружнаго суда въ незначительности риска, которому можетъ подвергнуться знатный иностранецъ, особенно если онъ имѣетъ орденъ,-- я все-таки, Дженни, какъ предусмотрительный мужъ и отецъ, принялъ къ свѣдѣнію вышеизложенный разговоръ и тогда-же далъ себѣ слово избѣгать всякихъ публичныхъ сборищъ, а тѣмъ болѣе пожаровъ, строго соблюдать престижъ свой, какъ знатнаго иностранца, и не разставаться съ звѣздою Льва и Солнца.
   Вслѣдствіе того, что у русскихъ джентльменовъ гражданскаго вѣдомства нѣтъ, какъ, напримѣръ, у китайцевъ, отличительныхъ знаковъ, вродѣ шариковъ на шапкахъ, свидѣтельствующихъ о принадлежности къ интеллигентному или служилому классу,-- русскіе, надо думать, во избѣжаніе риска недоразумѣній, носятъ ордена не только когда того требуетъ законъ, т. е. на службѣ, но даже и въ такихъ мѣстахъ, въ коихъ ношеніе орденовъ необязательно.
   Тебѣ не безъизвѣстно, Дженни, что послѣ сербской войны и героической защиты Дьюнишскихъ высотъ въ Петербургѣ появилось много джентльменовъ, украшенныхъ знаками отличія за то, что проливали кровь... Эти джентльмены одержимы маніей къ ношенію таковскихъ и др. орденовъ; они не разстаются съ ними даже въ вагонахъ желѣзныхъ дорогъ, въ омнибусахъ, въ Демидовомъ саду и въ другихъ увеселительныхъ заведеніяхъ. Нѣкоторые не разстаются съ ними даже тогда, когда совлекаютъ съ себя всѣ одежды, а именно въ купальняхъ и баняхъ. Признаюсь, когда, въ первый разъ войдя въ теплую русскую баню, гдѣ находилось довольно-таки лицъ, я увидѣлъ нѣсколькихъ почтенныхъ джентльменовъ въ костюмахъ Адама, но съ Таковымъ на шеѣ, а затѣмъ, въ томъ отдѣленіи, гдѣ парятся, двухъ толстыхъ негоціантовъ съ большими медалями,-- я былъ несказанно удивленъ и долго не могъ отвести глазъ отъ сосѣда моего, раскраснѣвшагося джентльмена, на толстой шеѣ котораго болталась медаль.
   По склонности русскихъ вступать въ бесѣды даже и въ публичныхъ баняхъ, сосѣдъ мой заговорилъ о прелести русской бани и кстати изругалъ Европу за то, что въ ней, по словамъ его, нельзя вымыться такъ, какъ въ Россіи.
   Воспользовавшись словоохотливостью моего баннаго собесѣдника, и я, въ свою очередь, позволилъ себѣ освѣдомиться: обязательно ли ношеніе медали даже въ то время, когда на джентльменѣ нѣтъ никакихъ одеждъ?
   -- Статутъ объ этомъ не упоминаетъ! Но я надѣваю ее, во-первыхъ, чтобы банщикъ зналъ, кого моетъ, а во-вторыхъ, въ предотвращеніе могущихъ возникнуть недоразумѣній! отвѣтилъ джентльменъ, съ трудомъ дыша и фыркая, словно гипопотамъ, вышедшій изъ воды.
   -- Какъ такъ? Какія могутъ быть недоразумѣнія въ баняхъ?
   -- Бываютъ, сударь, и въ баняхъ! Во всякомъ случаѣ, это не лишнее. По крайней мѣрѣ, всякій видитъ, что передъ нимъ благонамѣренный человѣкъ, а не какой-нибудь, съ позволенія сказать...
   И онъ для округленія фразы плюнулъ.
   Въ послѣднее время, Дженни, почему-то мнѣ приходилось чаще встрѣчать въ баняхъ подобныхъ джентльменовъ. Въ первое мое посѣщеніе Россіи такія встрѣчи были рѣдкостью. Какая тому причина -- объяснить съ основательностью я все-таки тебѣ не могу, боясь впасть въ превратныя сужденія.
   Однако, я замѣчаю, что совсѣмъ забылъ сообщить тебѣ въ настоящемъ письмѣ объ интересной публичной бесѣдѣ, на которой я имѣлъ честь присутствовать съ мѣсяцъ тому назадъ. Бесѣда эта имѣла цѣлью познакомить русскую публику съ подробностями покупки американскихъ судовъ, показать ихъ достоинство и вообще дать подробный отчетъ объ этомъ дѣлѣ. Какъ видишь, Дженни, русскіе до того любятъ гласность, что, необязанные даже къ ней, все-таки непремѣнно хотятъ, чтобы публика могла контролировать до подробности расходы, произведенные изъ суммъ государственнаго казначейства. Съ этою то похвальной цѣлью лекторъ -- онъ-же и главный руководитель дѣла -- сдѣлалъ въ техническомъ обществѣ сообщеніе о пріобрѣтеніи въ 1878 году въ сѣверной Америкѣ крейсерскихъ судовъ.
   Опять пришлось, Дженни, оторваться отъ письма. Только-что у меня былъ съ визитомъ тотъ самый джентльменъ, который говоритъ "правду, одну правду и ничего болѣе", и оставилъ мнѣ свою брошюру, подъ названіемъ: "Проектъ умиротворенія Россіи ко всеобщему удовольствію".
   Передавая мнѣ свой проектъ, названный джентльменъ намекнулъ, что онъ не прочь былъ-бы видѣть свой трудъ переведеннымъ на англійскій языкъ и напечатаннымъ въ англійской газетѣ.
   -- Пусть и Европа видитъ, милордъ, что у насъ есть администраторы, стоящіе на высотѣ положенія, прибавилъ онъ, раскланиваясь.
   Въ скоромъ времени примусь за чтеніе брошюры, и если она окажется интересной, то переведу и пришлю тебѣ съ просьбой отдать въ одну изъ нашихъ газетъ. Пусть, въ самомъ дѣлѣ, англичане, наконецъ, знакомятся съ мнѣніями русскихъ замѣчательныхъ людей изъ первоначальныхъ источниковъ, а не въ извращенной передачѣ корреспондентовъ.
   Кончаю письмо. Будь здорова и не забывай твоего Джонни.
  

Письмо сорокъ четвертое.

Дорогая Дженни!

   Оттого-ли, что о бесѣдѣ достопочтеннаго лектора, капитана Сѣмечкина, недостаточно рекламировалось, оттого-ли, что русскіе слишкомъ знакомы съ характеромъ подобныхъ бесѣдъ, но только, къ крайнему моему изумленію, на бесѣду почтеннаго джентльмена о покупкѣ американскихъ крейсеровъ публики собралось не особенно много. Обстоятельство это тѣмъ болѣе удивительно, что на означенные крейсеры, какъ равно и на быстроходныя "поповки", какъ ты знаешь, русскіе возлагали и возлагаютъ самыя радужныя надежды для одолѣнія Англіи и уязвленія ея морской торговли. О крейсерахъ столько говорилось въ свое время, москвичи даже устраивали подписку на сооруженіе каперскаго парохода, идея добровольнаго флота, какъ тебѣ извѣстно, осуществилась, и суда названнаго общества въ настоящее время плаваютъ по океанамъ. Одинъ пароходъ отвезъ на островъ Сахалинъ ссыльно-каторжныхъ, другіе пароходы перевозятъ грузы. Однимъ словомъ, въ послѣднее время, какъ казалось, русскіе получили особенный вкусъ къ морскому дѣлу и вдругъ оказалось, что морское дѣло близко знакомо всѣмъ русскимъ гражданамъ, до духовныхъ лицъ включительно.
   Такъ во время капероманіи, охватившей внезапно русскихъ, въ одной изъ комиссій, добровольно собравшейся въ уѣздномъ городкѣ -- въ тѣ времена насчетъ добровольныхъ комиссій было совершенно свободно!-- трактовалось не только о томъ, какъ увлечь поселянъ на пожертвованія, но и подробно разсматривался вопросъ: морская держава Россія или сухопутная, и когда было рѣшено, что морская, такъ-какъ омывается четырьмя морями, то почтенные члены комиссіи постановили ходатайствовать о перечисленіи Россіи въ рангъ морскихъ державъ и о разрѣшеніи всѣмъ уѣзднымъ городамъ имѣть свои яхтъ-клубы и строить суда. Въ той-же комиссіи, членами которой были: мѣстный reverend bischop,-- становой приставъ, акцизный надзиратель, ветеринарный врачъ и пятидесятилѣтній отставной мичманъ Дырка, въ качествѣ дѣлопроизводителя оной,-- названные моряки-любители проектировали даже особенный пароходъ, который-бы могъ дѣйствовать и на сухомъ пути, и на водѣ, и въ то время проектъ названныхъ моряковъ возбудилъ всеобщія ликованія, хотя, однакожь, и не былъ приведенъ въ исполненіе, благодаря такъ на-скоро заключенному берлинскому трактату.
   Затѣмъ совершенно безпримѣрный подвигъ "Весты", переносящій какъ-бы въ сказочныя времена, окончательно воспламенилъ всѣ сердца, и въ тѣ времена трудно было встрѣтить джентльмена, который-бы не говорилъ, указывая на подвигъ "Весты", что отнынѣ русскіе доказали, на что способенъ только одинъ духъ, хотя-бы этотъ духъ находился на обыкновенномъ деревянномъ пароходѣ. Отсюда, разумѣется, не далеко было и до увѣренія, что, обладая такимъ духомъ, можно при помощи нѣсколькихъ "Вестъ" справиться со всѣми броненосцами на свѣтѣ, а потому не къ чему заводить этихъ броненосцевъ, а давайте намъ крейсеры, крейсеры и крейсеры! Что-же касается поповокъ, то онѣ пусть стоятъ въ гаваняхъ для устрашенія непріятеля. Увидавъ такое невѣроятное морское изобрѣтеніе русскаго генія, иностранные флоты, говорили русскіе, остановятся въ страхѣ у входа въ гавани и со страхомъ повернутъ назадъ. Прибавлю къ этому, что безпримѣрность, подвига "Весты" вполнѣ оправдывала такое увлеченіе русскихъ.
   Въ тѣ времена, какъ мнѣ доподлинно извѣстно, только и говорили, что о крейсерахъ; въ канцеляріяхъ даже выдумали новое занятіе для того, чтобы убить время до четырехъ часовъ. Занятіе это какъ-разъ подходило къ охватившей всѣхъ морской страсти. Благо подъ рукой было много казенной бумаги, мелкіе чиновники вырѣзывали бумажные кораблики всевозможныхъ формъ и величинъ, въ видѣ крейсеровъ, катеровъ и роповокъ, и когда просители приходили за справками, то имъ вмѣсто справокъ нерѣдко дарили на память пароходикъ "Весту", клиперокъ "Русскій Духъ" или поповочку "Скороходъ", и просители уходили вполнѣ довольные, понимая, что не время было заботиться о справкахъ, когда нужно было сооружать крейсеры для одолѣнія нашего ехиднаго Дизи.
   Подобныя мысли высказывались не только моряками-любителями изъ департаментовъ, но и въ здѣшней печати, и профессоръ русской исторіи прославился изобрѣтеніемъ складного "pocket steamer'", а равно и reverend bischop, открывшій, что Россія морская держава, и предложившій модель сухопутно-морского русскаго стимера, не были одинокими воинами въ полѣ, тѣмъ болѣе, что русскихъ, какъ я не разъ тебѣ писалъ, нисколько не страшитъ никакая спеціальность и здѣсь не рѣдкость встрѣтить моряка, занимающагося фронтовой службой, гусара въ званіи юриста, юриста въ званіи инженера, ремонтера въ званіи педагога, а педагога въ званіи инспектора конскихъ заводовъ.
   Способности русскихъ, по правдѣ говоря, настолько изумительны, что имъ не надо даже особыхъ усилій для перехода отъ одной профессіи къ другой, и не даромъ здѣсь каждый порядочный молодой джентльменъ получаетъ такое образованіе, что всегда готовъ по первому призыву принять предложеніе заниматься чѣмъ угодно: духовными-ли дѣлами или коннозаводствомъ, просвѣщеніемъ или надзоромъ за увеселительными домами, морскими дѣлами или сухопутными, финансами или ремонтомъ лошадей и т. п., при чемъ, Дженни, русскіе джентльмены говорятъ, что "не боги-же обжигали горшки", и, смѣю тебя завѣрить, говорятъ не безъ основанія, такъ-какъ на всякихъ мѣстахъ они всегда оказываются на высотѣ положенія, благодаря энциклопедичности ихъ образованія, а главное -- усердію, проявляемому ими на всѣхъ поприщахъ дѣятельности. Такимъ образомъ, нѣтъ ничего удивительнаго, Дженни, что здѣсь, при возбужденіи морскимъ духомъ, дилетантовъ моряковъ объявилось такое множество, что ими можно было-бы укомплектовать всѣ адмиральскія, капитанскія и офицерскія вакансіи во всѣхъ флотахъ Европы и Америки, при чемъ все-таки русскимъ морскимъ офицерамъ не хватило-бы мѣста на своихъ судахъ и они принуждены были-бы вмѣсто плаванія гранить мостовыя въ Кронштадтѣ {Опять, къ сожалѣнію, мы принуждены оговорить преувеличеніе почтеннаго путешественника. Прим. переводчика.}.
   Послѣ всего вышесказаннаго ты поймешь, Дженни, причины изумленія, охватившаго меня, когда я усѣлся въ кресло, приготовившись слушать бесѣду о покупкѣ американскихъ крейсеровъ, и не встрѣтилъ той громадной массы публики, какая, по моимъ соображеніямъ, должна была хлынуть на лекцію, обѣщавшую столь подробное знакомство съ крейсерами. Тутъ будетъ кстати замѣтить тебѣ, Дженни, что въ числѣ слушателей я замѣтилъ секретаря нашего посольства. Печальную фигуру, надо сказать правду, представлялъ собой мой соотечественникъ, пріѣхавшій послушать, какъ "отработалъ" въ Америкѣ достопочтенный лекторъ англійскую дипломатію и какъ утеръ онъ ей носъ, когда она сунулась было перехватить намѣченный русскими крейсеръ.
   Я улыбнулся, глядя на нашего дипломата, и приготовился слушать, тѣмъ болѣе, что лекторъ уже откашлялся и въ залѣ водворилась тишина.
   Почтенный лекторъ предварительно набросалъ очеркъ англійской торговли. Надѣюсь, ты не изумишься, Дженни, послѣ всего того, что я говорилъ о способности русскихъ обжигать горшки, если я замѣчу, что почтенный морской капитанъ храбро выказалъ свое знакомство съ предметомъ, о которомъ съ апломбомъ бесѣдовалъ публично.
   Такъ, напримѣръ, онъ открылъ слушателямъ характеристику англійской торговли, полагая, разумѣется, что до него никто еще этой истины не открывалъ (это, впрочемъ, общая черта самоучекъ), и объяснилъ, надо сказать правду, весьма популярно, что Англія беретъ вездѣ, гдѣ можно (а гдѣ нельзя, конечно, не беретъ), сырье, привозитъ его къ себѣ, перерабатываетъ это сырье и снова развозитъ, въ переработанномъ уже видѣ, въ иностранныя государства.
   Открывъ, такимъ образомъ, передъ слушателями секретъ англійской торговли, достопочтенный лекторъ не оставилъ, конечно, слушателей въ недоумѣніи и насчетъ того, какъ привозится сырье и развозится обработанный матеріалъ, и дабы слушатели (между которыми было нѣсколько джентльменовъ очень престарѣлыхъ лѣтъ) не подумали, что сырье и обработанный матеріалъ привозится и развозится по водѣ въ желѣзнодорожныхъ вагонахъ или на воздушныхъ шарахъ,-- объявилъ, что для привоза и развоза необходимы купеческія суда, а потому, въ случаѣ вооруженнаго столкновенія съ Англіей (въ этотъ моментъ, Дженни, нашъ секретарь вздрогнулъ, да и я, признаться, почувствовалъ себя не совсѣмъ хорошо), самое слабое ея мѣсто составляетъ морская торговля.
   Весь этотъ политико-экономическій очеркъ занялъ, впрочемъ, не болѣе пяти минутъ времени и затѣмъ почтенный лекторъ указалъ на другую слабую сторону Англіи -- на рабочій вопросъ, но пуститься въ подробности о немъ, впрочемъ, благоразумно воздержался, вѣроятно, потому, что знакомство съ этимъ вопросомъ составляло, въ свою очередь, самое слабое мѣсто достопочтеннаго моряка, а потому онъ и перешелъ, наконецъ, къ настоящему предмету.
   Я, конечно, не стану въ подробности излагать тебѣ, Дженни, содержаніе бесѣды. Замѣчу только, что большая часть лекціи была посвящена на указаніе трудностей, которыя пришлось преодолѣть, и на то, съ какимъ геройствомъ и самоотверженіемъ преодолѣли всѣ эти трудности русскіе (съ лекторомъ во главѣ ихъ, замѣчу тебѣ, пополняя скромность лектора). А трудностей, судя по бесѣдѣ, было не мало. Во-первыхъ, надо было какъ можно скорѣе покупать суда, а то, того и гляди, наша дипломатія отобьетъ ихъ, а во-вторыхъ приходилось въ одно и то-же время быть и комерсантомъ, и дипломатомъ, и профессоромъ международнаго права передъ американцами... однимъ словомъ, чѣмъ можетъ быть только скромный русскій человѣкъ. И все это было достигнуто. Вопервыхъ, нашей дипломатіи утерли носъ съ первымъ пароходомъ, а случилось это такъ: на заводѣ Крампа стоялъ готовый уже пароходъ, который годился для крейсерской службы, и потому немедленно-же почтенный лекторъ приступилъ къ переговорамъ о покупкѣ его, черезъ посредство одного филадельфійскаго банкира. "Переговоры надо было вести крайне осторожно, во-первыхъ, потому, что пароходъ былъ заказанъ компаніей Pacific Coast Steamship Company за 365,000 долларовъ. Надо было перекупить его у этой компаніи, но такъ, чтобы не подать вида о сильномъ желаніи, дабы тѣмъ не возвысить слишкомъ цѣну; во-вторыхъ, съ другой стороны, англійское правительство, извѣщенное уже о русской экспедиціи, старалось, конечно, противодѣйствовать, и англійскій консулъ обратился съ представленіемъ къ своему правительству о необходимости купить этотъ пароходъ. Каждую минуту могъ получиться отвѣть. Медлить было нельзя, и лекторъ рѣшился пріобрѣсти этотъ пароходъ за 400,000 долларовъ, т. е. съ надбавкою 35 тыс., въ счетъ которыхъ должны были войти всѣ передѣлки и приспособленія къ военнымъ цѣлямъ. Черезъ 2 дня по совершенномъ окончаніи этой покупки былъ полученъ отвѣтъ англійскаго правительства, которое предписывало купить пароходъ за 500.000 долларовъ. Но пароходъ уже былъ нашъ", объяснялъ лекторъ.
   Такимъ образомъ, лордъ Викки былъ чисто обойденъ лекторомъ, и изъ трагическаго разсказа о томъ, какъ пріобрѣтенъ былъ первый пароходъ-крейсеръ, ясно выглядываетъ вислоухая рожа опоздавшаго нашего консула, готоваго ради политики переплатить не 35,000 дол., а 135,000 гиней, и уже впопыхахъ бѣгущаго съ чекомъ, но увы! поздно, поздно и поздно. Этотъ трагическій разсказъ съ англійскимъ консуломъ заставилъ даже моего сосѣда справа -- весьма презентабельнаго молодого человѣка съ большимъ лбомъ и ушами, нѣсколько напоминающими, впрочемъ, уши нашего опоздавшаго консула, воскликнуть, обращаясь ко мнѣ:
   -- Не правда-ли, какой богатый матеріалъ для современнаго романа?
   -- Вы развѣ литераторъ?
   -- Ну, разумѣется! проговорилъ онъ быстро, воспользовавшись временемъ, когда лекторъ пилъ воду.-- Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, тема благодарная, и если написать этотъ романъ поскорѣе, этакъ въ недѣлю, другую, то онъ произведетъ эффектъ. Назвать надо: "Русскіе въ Америкѣ или торжество надъ коварнымъ Альбіономъ". Десять главъ: Отъѣздъ. Пріѣздъ. Таинственные розыски, но на пути злодѣй-консулъ. (NB. Это нашего то вислоухаго, Дженни, консула русскій литераторъ произвелъ въ злодѣи!) Коварная интрига. Торгаши-янки. Они пользуются соперничествомъ двухъ державъ, и за пароходъ, стоящій, съ позволенія сказать, два пятіалтынныхъ...
   -- Что вы, перебилъ я,-- развѣ вы не слыхали, что онъ стоитъ 365,000 долларовъ?
   -- Не перебивайте, пожалуйста. Это я для усиленія эффекта. Поэтическая вольность! продолжалъ онъ мнѣ на ухо шепотомъ (лекторъ продолжалъ бесѣду).-- На чемъ я, бишь, остановился?
   -- "И за пароходъ, стоящій, съ позволенія сказать..."
   -- Довольно. Помню. Требуютъ по два милліона долларовъ за каждый. Русскіе не дремлютъ. Вся Европа глядитъ на нихъ, но и Альбіонъ не дремлетъ, понимая, что участь его, участь министерства зависятъ отъ того, кто побѣдитъ, кто купитъ первый пароходъ. На сторонѣ русскихъ всѣ шансы. Они уже надбавили милліонъ. Уже янки готовъ хлопнуть по рукамъ, какъ вдругъ злодѣй-консулъ говоритъ: "прибавляю два милліона". Но шельма англичанинъ (очевидно, русскій литераторъ не зналъ, съ кѣмъ онъ бесѣдуетъ!) не имѣлъ полномочій и просилъ подождать всего два дня, только два дня, пока онъ снесется съ Биконсфильдомъ. Тогда наступаетъ роковая минута,-- самая интересная глава будетъ. Назову ее: "Еще одно усиліе". Русскіе торопятъ янки получить денежки и выкладываютъ передъ нимъ всю сумму золотомъ... золотомъ. У янки горятъ глаза отъ радости, что вмѣсто двухъ пятіалтынныхъ онъ получитъ такую сумму, но въ то-же время алчность его смущается интригой англійскаго консула. "Позвольте два дня! шепчетъ онъ.-- Только два дня!" Но русскіе знаютъ, въ чемъ дѣло, и говорятъ: "Ни секунды болѣе или мы ѣдемъ покупать корабли въ Голландію!" Янки въ невообразимомъ волненіи. Онъ можетъ потерять тутъ и тамъ. Того и гляди англійскій консулъ поднадуетъ и не дастъ надбавки въ два милліона. Тоже насчетъ комерціи они шельмоваты! думаетъ янки и рѣшается. "Корабль вашъ!" говоритъ онъ.-- "Нашъ! Ура! ура и ура!" Обѣдъ съ шампанскимъ и дамами. Торжество и прочее. Прошелъ день. О злодѣѣ ни слуху, ни духу. Еще другой день, и янки весело тянетъ себѣ cherry coblar и говоритъ своей женѣ: "однако, чисто-таки обработалъ я дѣльце!" какъ вдругъ, весь въ пыли, заморенный, вспотѣвшій, вбѣгаетъ къ нему въ office англійскій консулъ, протягиваетъ телеграмму и безъ чувствъ опускается на кресло. Янки читаетъ телеграмму Биконсфильда. Она кратка. Вотъ что въ ней сказано: "покупайте пароходъ хотя-бы за десять милліоновъ, только-бы онъ не достался русскимъ!" Янки читаетъ и только вздрагиваетъ всѣмъ тѣломъ, затѣмъ, ни слова не говоря, выхватываетъ изъ кармана револьверъ и прострѣливаетъ себѣ голову. Консулъ, пробужденный выстрѣломъ, понимаетъ, въ чемъ дѣло, бѣжитъ на заводъ Крампа, вбѣгаетъ на нашъ пароходъ и тамъ вѣшается съ отчаянія на реѣ... Общее оцѣпенѣніе. Потомъ бенгальскій огонь и телеграммы во всѣхъ газетахъ. Вотъ конспектъ. Хорошъ будетъ романъ?
   -- Отличный, но только Крампъ до сихъ поръ живъ.
   -- Господи! Да не все-ли это равно, живъ онъ или умеръ.
   -- И консулъ не повѣсился.
   -- И это знаю. Но какова колизія-то двухъ державъ въ романѣ?
   -- Послушайте, однако, какъ ни хорошъ вашъ конспектъ, а все-таки вы мѣшаете мнѣ слушать бесѣду! позволилъ я себѣ замѣтить пылкому романисту.
   Онъ умолкъ и я снова сосредоточилъ вниманіе. Но оказалось, что, благодаря моему сосѣду, я пропустилъ отчетъ о покупкѣ другихъ пароходовъ (впрочемъ, могу тебя завѣрить изъ русскихъ газетныхъ отчетовъ о лекціи, что и остальные пароходы пріобрѣтены благополучно); я засталъ оратора на томъ мѣстѣ, когда онъ говорилъ, какъ русскимъ пришлось учить американцевъ международному праву и убѣждать 3,500 человѣкъ американскихъ журналистовъ. Впрочемъ, боясь, что я ошибусь въ передачѣ, перевожу эту часть бесѣды изъ отчета "Новаго Времени".
   "Прибытіе русскихъ въ Америку, пребываніе ихъ тамъ и энергичная дѣятельность по снаряженію и приготовленію крейсеровъ не могли не обратить вниманія правительства Сѣверо-Американскихъ Штатовъ и всего народа. Поэтому необходимо было все дѣло поставить на почву строгой законности, на почву международнаго права. Немалыхъ трудовъ стоило лектору уладить и этотъ вопросъ. Надо было разъяснить американскому народу положеніе дѣлъ, возбудить его симпатію, вызвать его сочувствіе. Двое лучшихъ авторитетныхъ людей сѣв. Америки по международному праву поставили дѣло экспедиціи на строго-законную почву. Были приглашены газетные репортеры, которымъ было разъяснено, что международное право воспрещаетъ изготовленіе вооруженныхъ экспедицій, но это относится только къ пороху и снарядамъ; снаряженіе-же судовъ возбранено быть не можетъ. Вопросъ объ этомъ былъ внесенъ немедленно въ конгрессъ, и въ 3,500 американскихъ газетахъ писалось уже о несомнѣнномъ правѣ русскихъ снаряжать суда".
   Разсказывая затѣмъ въ томъ-же родѣ о своихъ похожденіяхъ въ Америкѣ, лекторъ заключилъ лекцію увѣреніемъ, что моральная сторона американскаго путешествія была та, что оно (опять изъ боязни ошибиться въ передачѣ, цитирую изъ отчета "Новаго Времени") "показало всему свѣту, какъ врагамъ, такъ и друзьямъ, способность, энергію и знаніе русскаго народа".
   Этой скромной похвалой русскому народу лекторъ закончилъ свою лекцію, обѣщавъ, впрочемъ, познакомить публику "съ техническими выводами" въ слѣдующей бесѣдѣ.
   Я уже хотѣлъ было итти домой, какъ около меня справа (сосѣдъ мой слѣва, русскій литераторъ, уже исчезъ куда-то) раздался меланхолическій баритонъ:
   -- Жомини да Жомини, а о водкѣ ни полслова.
   Я повернулъ голову и увидѣлъ рядомъ стараго-престараго, сизоносаго, но съ симпатичнымъ, серьезнымъ выраженіемъ лица, сѣдоватаго джентльмена, штурмана по профессіи, или, какъ флотскіе офицеры ихъ называютъ, "Штурмана Ивановича" {Очевидно, "знатный иностранецъ" принялъ шуточное прозвище за настоящее. Пр. переводчика.}.
   -- Что вы изволили сказать? переспросилъ я.
   -- Жомини да Жомини, а о водкѣ ни полслова! снова повторилъ старый джентльменъ.
   -- Что-же это значитъ?
   -- А то значитъ, милостивый государь, что я шелъ на лекцію и думалъ узнать, во что обошлись намъ крейсеры, каковы ихъ качества, наконецъ, какимъ образомъ могли-бы дѣйствовать они въ случаѣ вооруженнаго столкновенія, и могли ли бы еще дѣйствовать, такъ-какъ, запертые въ одномъ портѣ, они легко могли-бы такъ и остаться тамъ, блокированные врагами. Но если бы, положимъ, англійскій адмиралъ оказался такимъ-же вислоухимъ, какъ и консулъ англійскій, и выпустилъ крейсеры, то гдѣ-бы они доставали провизію для своихъ подвиговъ? Всѣ эти вопросы остались открытыми, а вмѣсто того -- Жомини да Жомини, проговорилъ недовольный джентльменъ, поднимаясь съ своего мѣста.
   -- Кто такой этотъ Жомини? Развѣ лекторъ говорилъ о Жомини?
   Старый джентльменъ посмотрѣлъ на меня удивительнымъ взглядомъ и ушелъ, оставивъ меня въ недоумѣніи, кто такой былъ этотъ Жомини.
   Очевидно, штурманъ былъ недоволенъ. Впослѣдствіи я узналъ, что штурманы ничѣмъ никогда не бываютъ довольны. Это народъ суровый, обреченный, какъ разсказывали мнѣ, на постоянное подчиненіе флотскимъ джентльменамъ, хотя профессія ихъ, казалось бы, не оправдываетъ подобнаго положенія. Штурманы, Дженни, занимаются во флотѣ кораблевожденіемъ. Они прокладываютъ путь по-картѣ, дѣлаютъ счисленія и вычисленія, повѣряютъ хронометры,-- словомъ, занимаются одной изъ главныхъ отраслей морского дѣла. Но такъ-какъ "математика" въ старину не была въ фаворѣ у джентльменовъ "бѣлой кости", то "цифирники", какъ прежде называли джентльменовъ математики, находились въ загонѣ, и въ то время, какъ болѣе счастливые ихъ товарищи по морскому дѣлу срываютъ цвѣты удовольствія и почестей, они влачатъ свое печальное существованіе, не смѣя мечтать о чинѣ поручика ранѣе семидесяти-пяти лѣтъ. Всѣ эти невзгоды несомнѣнно повліяли на касту штурмановъ, и вотъ почему штурманъ вообще суровъ, несообщителенъ, угрюмъ, рѣдко показывается на улицахъ, а если и показывается, то старается скорѣй прошмыгнуть.
   Говорятъ, впрочемъ, что давно идутъ разговоры о томъ, чтобы провозгласить освобожденіе штурмановъ, тѣмъ болѣе, что эмансипація крестьянъ осуществлена давно {Опять преувеличеніе и искаженіе. Пр. переводчика.}.
   Оказалось, однако, Дженни, что не одинъ сосѣдъ мой выразилъ неудовлетвореніе лекціей. Въ русскихъ газетахъ появились замѣтки съ болѣе или менѣе пикантными вопросами, доказывающими, что русскіе непремѣнно хотятъ знать многія подробности, имъ несообщенныя.
   Странный народъ эти русскіе! Совсѣмъ добровольно, никѣмъ и ничѣмъ необязанный, знакомитъ ихъ лекторъ съ своимъ путешествіемъ въ Америку, сообщаетъ интересныя подробности о трудностяхъ и объ ихъ преодолѣніи, сообщаетъ о трагическомъ столкновеніи съ консуломъ, говоритъ о томъ, какъ всему свѣту русскій народъ показалъ себя, а русскіе все-таки точно недовольны.
   Такъ одинъ "бывшій морякъ" напечаталъ въ "Новомъ Времени" письмо, въ которомъ, между прочимъ, говоритъ:
   "Подробности этого дѣла въ высшей степени интересовали русское общество, такъ-какъ уже два года въ обществѣ ходили упорные слухи, что 4 крейсера, пріобрѣтенные въ Америкѣ, обошлись русскому казначейству отъ восьми до десяти милліоновъ рублей, тогда какъ четыре-же крейсера добровольнаго флота, большихъ размѣровъ и съ одинаковымъ или лучшимъ ходомъ, обошлись менѣе двухъ милліоновъ. Къ сожалѣнію, изъ бесѣды о дѣйствительной стоимости крейсеровъ ничего опредѣленнаго вывести нельзя, и по-прежнему остается открытымъ обширное поле для всевозможныхъ предположеній. Видно лишь одно: за четыре крейсера заплачено милліонъ двѣсти восемьдесятъ пять тысячъ доларовъ, что, по тогдашнему курсу, равняется около двухъ милліоновъ пятисотъ слишкомъ тысячъ кредитныхъ рублей".
   Но, по мнѣнію "бывшаго моряка", эта цифра еще не выражаетъ той цифры, которая дѣйствительно была затрачена, и "бывшій морякъ" перечисляетъ всѣ неизвѣстныя величины, которыя бы ему хотѣлось видѣть извѣстными, а именно: первая неизвѣстная величина х -- стоимость найма парохода "Cimbria", находившагося въ распоряженіи русскихъ съ 30 марта по 1 сентября; вторая неизвѣстная а -- наемъ другого парохода для помѣщенія команды; третья -- b, стоимость содержанія экспедиціи; четвертая -- с, сообщеніе лектора о томъ, что "русскіе доставляли работу и хорошіе заработки 2,000, а въ горячіе дни и 5,000 человѣкъ американскихъ рабочихъ". А такъ-какъ, прибавляетъ неугомонный "бывшій морякъ", хорошимъ заработкомъ въ Америкѣ считается плата не менѣе 2 доларовъ въ день, и если плата эта, какъ слѣдуетъ предполагать, производилась отдѣльно отъ покупной суммы, то она должна была образовать весьма солидную цифру, которая для насъ остается тоже неизвѣстнымъ с. Наконецъ, четвертая неизвѣстная величина d выражаетъ собою дипломатію и сочувствіе 3,500 американскихъ газетъ. Ставя эту неизвѣстную, "бывшій морякъ" постановку ея мотивируетъ такъ: "Если въ Америкѣ, болѣе чѣмъ гдѣ-либо, признается, что time is money, т. e. время -- деньги, то трудно предположить, чтобы газетные репортеры, приглашенные г. Сѣмечкинымъ. пріѣзжали къ нему изъ-за одного сочувствія. Кромѣ того, единогласіе трехъ тысячъ пятисотъ американскихъ газетъ, разныхъ направленій и оттѣнковъ, конечно, не могло быть достигнуто однимъ краснорѣчіемъ. Допуская, что большая половина этихъ газетъ помѣщала у себя сочувственныя статьи изъ-за симпатіи, сочувствіе остальныхъ, вѣроятно, тоже чего-нибудь да стоило, и, слѣдовательно, является новая неизвѣстная величина d".
   Въ концѣ-концовъ, "бывшій морякъ" для опредѣленія стоимости четырехъ крейсеровъ предлагаетъ такую формулу:
   4 крейсера = 2,500,000 р. + + а + b + c + d) рублей и выражаетъ желаніе, чтобы лекторъ разрѣшилъ эту формулу, подставивъ вмѣсто буквъ цифры.
   Разумѣется, почтенный лекторъ вскорѣ удовлетворитъ любознательности "бывшаго моряка", хотя пока въ газетахъ отвѣта на этотъ вопросъ не было, и, вѣроятно, къ неизвѣстнымъ величинамъ "бывшаго моряка" прибавитъ, разрѣшивши ихъ, еще и сочувствію "двухъ лучшихъ авторитетныхъ людей сѣверной Америки по международному праву" и, наконецъ, артиллеріи, пріобрѣтенной для крейсеровъ.
   Но, во всякомъ случаѣ, заканчивая письмо, я еще разъ не могу не повторить: чудаки эти русскіе!.. Имъ же дѣлаютъ одолженіе, знакомятъ ихъ съ англійской торговлей, а они все свое: "Жомини да Жомини, а о водкѣ ни полслова!"
   -- Не стоитъ русскимъ никакихъ лекцій читать! говорилъ мнѣ на дняхъ одинъ знакомый мой русскій джентльменъ, человѣкъ благонамѣренный, почтенныхъ лѣтъ, занимавшій довольно видное положеніе по интендантской части въ прошлую войну.
   -- Отчего вы, сэръ, противъ лекцій? спросилъ я.
   -- Оттого, уважаемый милордъ, что у насъ самыя лучшія, самыя чистыя побужденія сейчасъ-же перетолкуютъ, заподозрятъ... вотъ отчего, милордъ!.. Какой-нибудь ничтожный репортеришко, и тотъ, обрадовавшись вдругъ, что ему можно сунуть носъ, позволяетъ себѣ дѣлать ехидные вопросы!.. Я, напримѣръ, хотѣлъ открыть рядъ лекцій и дать въ нихъ подробный отчетъ о моихъ дѣйствіяхъ по званію начальника сухарнаго склада. Никто меня, конечно, не обязывалъ къ этому,-- у насъ, какъ вы знаете, публикѣ отчетовъ давать не полагается, такъ-какъ мы даемъ отчетъ по начальству,-- но я, какъ либеральный человѣкъ и къ тому же сознающій, что публикѣ, можетъ быть, интересно знать подробности о сухарномъ складѣ, искренно желалъ быть полезнымъ родинѣ и составилъ уже конспектъ лекцій, въ которыхъ трактовалъ и о трудностяхъ, предстоявшихъ начальникамъ сухарныхъ складовъ, и объ энергіи, и о дипломатическихъ способностяхъ, которыя надлежало проявлять въ сношеніяхъ съ товариществомъ продовольствія, съ одной стороны, и съ непосредственнымъ начальствомъ, съ другой... Кромѣ того, я имѣлъ въ виду дать понятіе о варимости солдатскаго желудка наглядными опытами, милордъ... однимъ словомъ, лекціи мои, смѣло скажу, пролили-бы свѣтъ на дѣло...
   -- Что-же васъ остановило, сэръ, въ такомъ похвальномъ намѣреніи?
   -- А вотъ что, милордъ. Составилъ я свои лекціи, но для литературной ихъ обработки пригласилъ одного молодого человѣка и попросилъ его, между прочимъ, сказать свое откровенное мнѣніе. Я полагалъ, что молодой человѣкъ, прочитавши мой отчетъ, провозгласитъ меня, по крайней мѣрѣ, русскимъ Неккеромъ. Вѣдь я по своей волѣ, милордъ, отчетъ-то хотѣлъ дать, никто меня за языкъ не тянулъ! А онъ, молодой-то этотъ человѣкъ, поправивши слогъ, возвратилъ мнѣ рукопись обратно и ни слова. "Что же вы?" спрашиваю.-- "Ничего, говоритъ, занятно!" -- "И только?" -- "А чего жъ еще больше?" -- "Да вѣдь это compte rendu!.. Поймите!.. Никто меня за языкъ не тянулъ, а я самъ, по доброй волѣ, Неккеромъ объявляюсь!" -- "Что-жь, говоритъ, съ Богомъ, объявляйтесь!" -- "Да развѣ это не лестно публикѣ?" -- Онъ молчитъ.-- "Или, быть можетъ, не хорошо изложено?" -- Опять молчитъ.-- "Да вы, молодой человѣкъ, можетъ быть, стѣсняетесь высказать свое мнѣніе? Вы не стѣсняйтесь. Я человѣкъ либеральный и Гамбету даже одобряю!" -- Онъ улыбнулся и замѣтилъ: "Лучше бросьте это дѣло, ваше превосходительство!" -- "Отчего?" -- "Да оттого, ваше превосходительство, что хоть намѣренія ваши и добрыя, да цифръ въ вашемъ отчетѣ мало... все одна литература, такъ что, пожалуй, вамъ въ Неккеры не придется попасть. Все хорошо-съ, только цифръ мало-съ!" снова прибавилъ онъ и ехидно такъ засмѣялся. Я ничего не сказалъ, заплатилъ ему за поправку слога двадцать пять рублей и отпустилъ. Но, признаюсь, возмущенъ былъ до глубины души, милордъ! Я добровольно, никто меня не обязывалъ, хочу познакомить публику, и вдругъ какой-то молокососъ и тотъ: "цифръ мало". А? Цифръ мало! Ужь если этотъ: "цифръ мало!", такъ что-же будетъ, думаю, если я публично прочту? Такъ и бросилъ свою благую мысль. Увы! милордъ! Къ сожалѣнію, мы еще не созрѣли.
   -- Это, кажется, знаменитое изрѣченіе милорда Ламанскаго?
   -- Именно. И онъ правъ... Мы еще не созрѣли для Неккеровъ. Милордъ Ламанскій подтвердитъ это. И я больше никакихъ отчетовъ не буду давать публикѣ. Пусть сама догадывается, во что обошлось содержаніе сухарнаго склада, а спроситъ -- я ей кукишъ покажу.
   Бѣдный джентльменъ былъ совсѣмъ возмущенъ, разсказывая мнѣ объ этомъ. Въ самомъ дѣлѣ, Дженни, русскіе, при всѣхъ своихъ достоинствахъ, не всегда умѣютъ цѣнить либеральныя проявленія своихъ дѣятелей. Вотъ почему, вѣроятно, наиболѣе либеральные и свободомыслящіе дѣятели въ Россіи такъ часто и скоро приходятъ къ разочарованію,-- начиная желаніемъ объявляться Неккерами, кончаютъ тѣмъ, что объявляются маленькими Бонапартами. Однако, пора кончить.

Твой Джонни.

  

Письмо сорокъ пятое.

Дорогая Дженни!

   Помнишь-ли ты "божіихъ младенцевъ" (такъ зовутъ въ этой странѣ членовъ различныхъ правленій и комиссій, частныхъ, разумѣется), о которыхъ я писалъ тебѣ въ прошломъ году, когда въ одинъ прекрасный день обнаружилось, что въ кассѣ общества взаимнаго поземельнаго кредита не хватило милліона слишкомъ рублей?
   Съ тѣхъ поръ утекло много воды. Съ тѣхъ поръ почти забыли неосторожнаго кассира, не умѣвшаго довести дѣла до конца, т. е. объявить "божіимъ младенцамъ" о пустотѣ кассы тогда, когда въ ней дѣйствительно не осталось бы ни копейки. Забыли и о "божіихъ младенцахъ", промелькнувшихъ въ судѣ въ качествѣ "младенцевъ", ничего непомнящихъ, ничего незнающихъ и неумѣющихъ различить нумера серій и возбудившихъ во многихъ истинное состраданіе... къ ихъ младенческому состоянію. Промелькнули и скрылись съ глазъ, доживая въ тиши, быть можетъ, не лакомясь уже жетонами, какъ лакомились прежде, когда кавалеръ Юханцевъ еще не объявилъ имъ, что они "младенцы" и что только онъ настоящій взрослый человѣкъ, знающій бухгалтерію, какъ свои пять пальцевъ.
   И вотъ, Дженни, не такъ давно эти лишенные жетоновъ джентльмены снова напомнили о себѣ публикѣ и послужили поводомъ къ новому возбужденію интереснаго вопроса: должны ли отвѣчать заправители разныхъ общественныхъ учрежденій за кассы, растраченныя во время ихъ управленія, или-же кассы сами за себя отвѣчаютъ, а "божіи младенцы", за престарѣлостью лѣтъ и слабоуміемъ, отвѣтствовать не должны, тѣмъ болѣе, что нравственная отвѣтственность и безъ того достаточно наказываетъ неопытныхъ "божіихъ дѣтей", заставляя ихъ искать жетоновъ въ другихъ учрежденіяхъ?
   Прежде, чѣмъ разсказать тебѣ, Дженни, о сущности гражданскаго процесса противъ бывшихъ директоровъ общества взаимнаго поземельнаго кредита, замѣчу тебѣ, что до сихъ поръ въ Россіи, какъ мнѣ извѣстно, вопросъ объ имущественной отвѣтственности начальствующихъ лицъ на практикѣ разрѣшался обыкновенно тѣмъ, что начальствующія лица не должны отвѣтствовать за кассы, если сами изъ оныхъ ничѣмъ не пользовались. Основаніемъ для такой практики служили, во-первыхъ, ссылки на слабоуміе и престарѣлость лѣтъ; а во-вторыхъ, на невозможность, въ случаѣ имущественной отвѣтственности, найти директоровъ правленій. Кому охота получать тысячъ по пятнадцати рублей въ годъ съ рискомъ въ одинъ прекрасный день заплатить сумму, равную, пожалуй, суммѣ двадцатилѣтняго жалованья? Въ настоящее время, когда позаимствованія достигли послѣдней степени совершенства, а гг. директорамъ правленія приходится занимать по нѣскольку должностей и, слѣдовательно, невозможно посвящать одному правленію болѣе часа, много двухъ часовъ въ недѣлю -- привлекать къ имущественной отвѣтственности почтенныхъ лицъ, удостаивающихъ -- нерѣдко во имя высшихъ соображеній -- принимать на себя званіе членовъ правленія или совѣта, было-бы безсмысленно. Названныя почтенныя лица, избираемыя обыкновенно изъ лицъ вліятельныхъ, если не въ томъ частномъ учрежденіи, гдѣ они служатъ, то въ другихъ мѣстахъ, не согласятся утруждать себя повтореніемъ четырехъ правилъ ариѳметики и посвящать всю свою дѣятельность занятіямъ въ частныхъ учрежденіяхъ. На основаніи всѣхъ вышеизложенныхъ соображеній несравненно цѣлесообразнѣе и согласнѣе съ обычаями, существующими въ странѣ, въ случаѣ растратъ и похищеній на сумму свыше 10,000 привлекать къ отвѣтственности вкладчиковъ и членовъ разныхъ акціонерныхъ и взаимныхъ учрежденій. Сумма, разложенная на всѣхъ, не составитъ большой цифры, и вмѣстѣ съ тѣмъ будетъ удовлетворенъ принципъ круговой поруки и, наконецъ, подобный образъ дѣйствій не оставитъ учрежденій безъ начальствующихъ лицъ.
   Но защитники отвѣтственности, преимущественно, Дженни, люди сравнительно молодые, недостигшіе еще почетнаго званія "общественныхъ сосуновъ", напротивъ, утверждали, что пора частнымъ учрежденіямъ обновиться, пора предпринять радикальныя реформы и не припускать къ жетонамъ только однихъ престарѣлыхъ, косноязычныхъ, слабоумныхъ и плохо зрячихъ, хотя и почтенныхъ джентльменовъ. Съ нихъ довольно. Они свое время отжили и на смѣну имъ должны прійти болѣе молодые, краснорѣчивые, зрячіе и умомъ взысканные джентльмены, тѣмъ болѣе, что и жалованье, ими получаемое по званію молодыхъ "сосуновъ", не обезпечиваетъ ихъ, какъ слѣдуетъ, для спокойнаго обсужденія какъ внѣшней, такъ и внутренней политики своей страны. Законы прогресса и преемственности требуютъ прилива новыхъ силъ къ общественнымъ кассамъ и къ жетонамъ, а потому -- утверждали защитники отвѣтственности -- необходимо привлекать къ суду старцевъ, которые еще не успѣли перевести своихъ имуществъ на имя женъ, дабы они скорѣй очистили поле для новыхъ дѣятелей. Они, новые дѣятели, за 15,000, за 10,000, а въ случаѣ крайности даже за 5,000 годового гонорара готовы ежедневно посвящать по три часа въ день (итого въ недѣлю 18 часовъ) своимъ обязанностямъ, они повторятъ ариѳметику, изучатъ бухгалтерію по всѣмъ системамъ и постараются найти такіе замки, которые защитятъ общественное достояніе отъ расхищенія. Но еслибы, несмотря на всѣ принятыя ими мѣры, какой-нибудь замѣчательно остроумный кассиръ или одинъ изъ коллегъ все-таки стибрилъ значительный кушъ, то они всегда готовы отвѣчать всѣмъ своимъ имуществомъ (состоящимъ изъ носильнаго платья и мебели, прибавлю я, Дженни, такъ-какъ остальное крупное имущество болѣе умные джентльмены, натурально, переведутъ на чужое имя, какъ только будутъ избраны въ директоры, и на случай краха запасутся свидѣтельствами о бѣдности изъ полицейскихъ участковъ).
   Вотъ, Дженни, въ какомъ положеніи стоитъ вопросъ объ отвѣтственности.
   Тѣмъ не менѣе, когда послѣ суда надъ легкомысленнымъ кассиромъ общества взаимнаго поземельнаго кредита оказалось, что у кассира не осталось никакихъ остатковъ для сколько-нибудь серьезнаго пополненія кассы, и Юханцевъ былъ признанъ несостоятельнымъ должникомъ, то новое правленіе названнаго общества возбудило противъ стараго гражданскій искъ, взыскивая сумму 1,977,446 р. 47 к. Отвѣтчиками по настоящему дѣлу являются слѣдующія лица:
   "Бывшій предсѣдатель правленія общества, дѣйствительный статскій совѣтникъ H. И. Пейкеръ; бывшіе члены правленія: коллежскій асессоръ В. Ф. Миллеръ (нынѣ умершій), сенаторъ, генералъ-лейтенантъ, графъ Г. К. Крейцъ, въ званіи камергера дѣйствительный статскій совѣтникъ В. Ю. Познанскій; бывшіе кандидаты правленія, исполнявшіе должность членовъ: сенаторъ, тайный совѣтникъ А. Н. Сальковъ и статскій совѣтникъ Н. Э. Герстфельдъ (послѣдній привлеченъ къ отвѣтственности и въ качествѣ бывшаго управляющаго дѣлами общества) и, наконецъ, бывшій бухгалтеръ общества капитанъ 1-го ранга А. П. Племянниковъ.
   Повѣренный общества взаимнаго поземельнаго кредита, присяжный повѣренный Унковскій, въ своемъ исковомъ прошеніи просилъ судъ о взысканіи съ названныхъ лицъ по слѣдующей раскладкѣ: "Съ графа Крейца, д. с. с. Познанскаго, с. с. Герстфельда, д. с. с. Пейкера, капитана 1-го ранга Племянникова и съ имущества умершаго кол. ас. Миллера -- 1,795,289 р. 50 к., съ каждаго въ равной части, т. е. по 299,214 р. 91 к., и съ тайн. сов. Салькова 182,156 р. 97 к., всего 1,997,446 р. 47 к. съ узаконенными процентами съ 27-го марта 1878 г. по день уплаты (въ день предъявленія иска, 20-го іюля 1879 г., сумма его съ процентами простиралась до 2,133,335 р. 16 к.).
   Исковыхъ пошлинъ было представлено свыше 10,000 руб.
   Какъ видишь, Дженни, суммы, предъявленныя къ бывшимъ руководителямъ общества, могутъ испугать своей величиной даже какого-нибудь владѣтельнаго принца; а потому ты очень хорошо поймешь, какой интересъ возбудило это дѣло среди всѣхъ вообще дѣльцовъ и въ особенности среди защитниковъ безотвѣтственности. 27-го ноября дѣло это слушалось въ окружномъ судѣ, но не по существу, т. е. не по разрѣшенію вопроса объ отвѣтственности, а по вопросу о наложеніи запрещенія на имущество вышеназванныхъ отвѣтчиковъ, указанное въ исковомъ прошеніи. Кстати тутъ можно будетъ замѣтить, что имущество, сколько-нибудь серьезно могущее обезпечить сумму иска, оказалось только у графа Крейца, да у тайнаго совѣтника Салькова. У остальныхъ хотя и оказалось имущество, но такое, что его, пожалуй, не хватитъ и на уплату исковыхъ пошлинъ.
   Семь адвокатовъ защищали угодья и процентныя бумаги, принадлежащія ихъ кліентамъ, отъ святотатственной руки судебнаго пристава. Семь адвокатовъ, одинъ другого талантливѣе, одинъ другого краснорѣчивѣе, высказывали, Дженни, болѣе или менѣе вѣскія соображенія, сущность которыхъ, весьма сходилась съ мнѣніями, которыя я изложилъ выше, говоря о распространенныхъ въ Россіи взглядахъ на отвѣтственность общественныхъ распорядителей.
   Краса петербургской адвокатуры, одинъ изъ талантливыхъ и безподобныхъ софистовъ XIX столѣтія, ученый юристъ, публицистъ и литераторъ, блестящій риторъ, бывшій профессоръ уголовнаго права,-- однимъ словомъ, знаменитый Спасовичъ защищалъ помѣстья графа Крейца и защищалъ ихъ -- отдадимъ Богу богови, а Кесарю кесареви -- отъ посягательства судебныхъ приставовъ съ обычнымъ талантомъ и увлекательнымъ краснорѣчіемъ. Когда пришлось коснуться очаровательнаго мѣстоположенія помѣстій графа Крейца, невольно поэтическое чувство дрожало въ поэтической рѣчи почтеннаго защитника недвижимаго имущества графа. Онъ не говорилъ, а скорѣе пѣлъ съ мастерствомъ Патти, то замирая въ нѣжныхъ нотахъ поэзіи, то поражая fortissimo, когда дѣло касалось ссылокъ на статьи свода законовъ.
   Но, защищая помѣстья, одинъ изъ четырехъ менезингеровъ, вышедшихъ на состязаніе, не забылъ, конечно, и владѣтельнаго своего кліента. Онъ ссылался на тщету описей и печатей и на добросовѣстное исполненіе обязанностей своимъ довѣрителемъ. Справедливо ли лишать его прекрасныхъ усадьбъ за то, что нашелся человѣкъ,-- не человѣкъ даже, а злодѣй,-- который, какъ змѣя, вкрался въ довѣренность и... и выкралъ два милліона? Можно-ли ставить въ вину джентльмену и тѣмъ болѣе директору правленія такое прекрасное чувство души, какъ довѣріе къ людямъ? Что подумаетъ гуманистъ XXI столѣтія, узнавши изъ стенографическаго отчета о дѣлѣ общества взаимнаго поземельнаго кредита, что за добросовѣстность, честность и довѣріе въ цивилизованномъ девятнадцатомъ столѣтіи накладываютъ запрещенія на помѣстья и владѣльца онаго подвергаютъ всѣмъ ужасамъ нищеты? И не достаточноли еще терпитъ нравственныхъ мукъ довѣрчивая душа графа, не достаточно-ли терзаній испытываетъ она при воспоминаніи о довѣрчивости, столь жестоко поруганной, чтобы къ этому высшему изъ наказаній Промысла люди еще прибавляли новое, накладывая печати на имущество, быть можетъ, въ то самое время, когда на земельную собственность находится выгодный покупщикъ?
   Такъ или почти такъ (я не стою за буквальность передачи, настаивая, однакожь, на вѣрности смысла) говорили семь менезингеровъ, поочередно пропѣвшихъ свои пѣсни о любви передъ четвертымъ отдѣленіемъ петербургскаго окружнаго суда въ защиту имущества семерыхъ отвѣтчиковъ отъ судебныхъ приставовъ. Всѣ они съ большей или меньшей деликатностью ссылались на невѣдѣніе, на слабоуміе, а одинъ и на "преждевременность" наложенія запрещенія, какъ-бы намекая этимъ указаніемъ, что можно перевести весьма скоро имѣнія на чужое имя.
   Признаюсь тебѣ, Дженни, благодаря этому процессу, я проигралъ бутылку шампанскаго, при слѣдующихъ обстоятельствахъ: вскорѣ послѣ процесса Юханцева я бесѣдовалъ по поводу этого дѣла съ однимъ изъ русскихъ моихъ пріятелей (въ скобкахъ прибавлю -- джентльменомъ, очень уважающимъ Англію и получающимъ жалованье всего только изъ шести различныхъ мѣстъ, въ качествѣ директора правленія, юрисъ-консульта, члена совѣта и непремѣннаго члена трехъ комиссій) и выразилъ ему свое мнѣніе, что начальники общества взаимнаго кредита немедленно ликвидируютъ всѣ свои имущества и предоставятъ ихъ на пополненіе кассы.
   -- Почему, милордъ, вы такъ полагаете? спросилъ меня, какъ-то странно улыбаясь, мой пріятель.
   -- Они съ такимъ благородствомъ держали себя на судѣ, сэръ. Они выказали столько горечи и терзаній, что случилось это печальное недоразумѣніе. Они съ такимъ неподдѣльнымъ паѳосомъ говорили о благородствѣ (особенно, если припомните рѣчь достопочтеннаго Познанскаго), что во мнѣ не остается никакого сомнѣнія относительно ихъ рѣшенія предложить все свое имущество, хотя-бы пришлось остаться бѣдными, какъ Иръ. Какъ они ни... ни добродушны, сэръ, но они все-таки не могутъ не сознавать себя хотя отчасти виноватыми, хотя-бы за то, что довѣрчиво повѣряли кассу и что, такимъ образомъ, дали возможность, втеченіе нѣсколькихъ лѣтъ, опустошать ее съ электрическими приспособленіями. Ну, правда ли, сэръ? Они уже рѣшили отдать все свое имущество? заключилъ я свою рѣчь съ горячностью.
   -- Что-то не слыхалъ объ этомъ, милордъ. Да вы, кажется, считаете ихъ совсѣмъ слабоумными? весело спросилъ мой пріятель.
   -- Какъ такъ? изумился я.
   -- Очень просто. Если-бы имъ пришлось внести по пятисотъ рубликовъ, ну, даже, скажемъ, по тысячѣ или по двѣ, тогда я съ вами согласился-бы, а отдать все свое кровное за какого-нибудь Юханцева... да, слава-Богу, у насъ въ Россіи найдется одинъ, другой такой дуракъ, но ужь никакъ не болѣе.
   -- Угодно пари?
   -- Извольте.
   Мы подержали на бутылку шампанскаго (я предлагалъ большее пари; но мой пріятель, вѣроятно, жалѣя меня, отказался) и надняхъ, когда мы распивали ее, русскій другъ весело сказалъ мнѣ:
   -- Видите ли, милордъ, я былъ лучшаго мнѣнія о моихъ соотечественникахъ. Они не упали духомъ, не роздали своего имущества зря, а стали бороться... Лучшіе адвокаты пришли къ нимъ на помощь!
   -- Вы правы! отвѣчалъ я.-- Вы правы!..
   Однако, возвращаюсь къ состязанію, бывшему на судѣ.
   Несмотря на поэзію, убѣдительность и твердое знаніе законовъ, обнаруженныхъ четырьмя адвокатами отвѣтчиковъ (привожу на память ихъ имена: Спасовичъ, Самарскій-Быховецъ, Герке и Банкъ), адвокатъ противной стороны Унковскій не безъ таланта и съ большой основательностью шагъ за шагомъ разбивалъ доводы своихъ противниковъ, не теряя хладнокровія ни передъ руладами Патти съ юридическимъ образованіемъ, ни передъ блистательно исполненнымъ г. Самарскимъ-Быховцемъ романсомъ о "преждевременности" (онъ пропѣлъ, Дженни, извѣстный романсъ Глинки: "Нѣтъ, докторъ, нѣтъ, не приходи!" {Это очевидный вздоръ. Никакого романса г. Самарскій-Быховцевъ не пѣлъ. Онъ говорилъ о "преждевременности" -- это правда, по пѣть -- не пѣлъ. Пр. переводчика.}, ни передъ сомнѣніями, возбужденными изящнымъ адвокатомъ Герке въ законности сущности процесса, ни передъ унисономъ, который тянулъ четвертый адвокатъ, Банкъ.
   Г. Унковскій стоялъ за печать и судебныхъ приставовъ непоколебимо.
   Долго совѣщались судьи по этому вопросу. Въ самомъ дѣлѣ, это вопросъ былъ очень жгучій, хотя-бы только и предварительный вопросъ о печатяхъ. Это не то, что какой-нибудь простой вопросъ.
   Послѣ четырехъ часовъ судъ вынесъ рѣшеніе, по которому рѣшено наложить запрещеніе на имущество бывшихъ членовъ правленія.
   Такимъ образомъ, прологъ конченъ и начало отложено, какъ говорятъ, до будущаго года.
   Я не разъ уже тебѣ писалъ, Дженни, о причинахъ, насколько я могъ себѣ выяснить, играющихъ главную роль въ успѣшности веденія войны противъ общественной собственности со стороны тѣхъ самыхъ джентльменовъ, которые вообще здѣсь называются устойчивымъ элементомъ и которые, въ свободное отъ занятій время, посвящаютъ на защиту тойже собственности свои силы письменно, въ брошюрахъ и запискахъ, или устно, при каждомъ удобномъ случаѣ. Не стану повторять этихъ причинъ. Замѣчу только, что теоретически русскіе въ этомъ смыслѣ такъ-же находчивы, какъ и на практикѣ, и, разумѣется, не замѣчаютъ противорѣчія между тѣмъ, что говорятъ и что дѣлаютъ, вѣроятно потому, что говорятъ на благо отечества, а поступаютъ на благо себѣ.
   Не даромъ-же здѣсь ты могла-бы увидать множество самыхъ почтенныхъ людей, которые съ такою-же страстью громятъ нарушеніе семейныхъ добродѣтелей, отстаивая неприкосновенность вообще началъ, съ какою на практикѣ нарушаютъ эти самыя начала, чуть только приходится встрѣтиться, въ незамѣтномъ мѣстѣ, съ какою-нибудь пикантною женщиной, возбуждающей желаніе семейственнаго союза, втайнѣ отъ супруги...
   Вѣроятно, вслѣдствіе такихъ условій слишкомъ частое повтореніе знаменитаго московскаго проповѣдника г. Каткова о началахъ и усиленная рекомендація (письменная и устная) соблюдать себя, стараясь наблюдать въ то-же время и за ближними своими, при несомнѣнно хорошихъ мотивахъ, не возбуждаютъ того впечатлѣнія, какое должны были-бы возбуждать. И когда со всѣхъ сторонъ раздаются голоса, что нравственность расшатана и добрые старые русскіе нравы постепенно исчезаютъ, то публика, прочитывая наставленія эти, нерѣдко печатаемыя въ газетахъ, посмѣивается только, повторяя:
   -- Ладно, молъ. Нечего зубы-то заговаривать!
   "Заговаривать зубы", Дженни, значитъ вмѣсто обычной манеры "давать въ зубы", обращаться другъ къ другу съ увѣщаніями, невлекущими за собой немедленнаго исполненія.
   Кстати, Дженни, вспомнивъ о божіихъ младенцахъ, нельзя не вспомнить о кавалерѣ Юханцевѣ: онъ, какъ сообщаютъ газеты, путешествуетъ въ отдаленныя мѣста Сибири съ такой торжественностью и пышностью, которымъ могли бы позавидовать даже сами губернаторы. Съ прибытіемъ столь высокаго путешественника въ городъ, лежащій на пути, его поздравляютъ съ счастливымъ прибытіемъ, отводятъ ему лучшее помѣщеніе и приглашаютъ на банкеты. Именитые обыватели и ихъ супруги представляются высокому путешественнику, счастливые, что могутъ видѣть человѣка, надѣлавшаго такъ много шума и обладающаго такими изящными манерами. Разсказываютъ, что достопочтенный кассиръ не имѣетъ времени принимать всѣхъ желающихъ пожать ему руку, а дамы, тѣ просто закидываютъ его просьбами написать что-нибудь въ ихъ альбомы на память. Короче говоря, путешествіе легкомысленнаго кассира въ отдаленныя мѣста не имѣетъ ничего похожаго съ путешествіемъ въ таковыя же мѣста обыкновенныхъ путешественниковъ. Обыкновенные путешественники отправляются къ цѣли путешествія партіями, подъ конвоемъ, встрѣчая на пути этапныхъ начальниковъ, а слѣдованіе Юханцева было какъ бы тріумфальнымъ шествіемъ со встрѣчами и оваціями. Если тутъ приличны сравненія, то путешествіе Юханцева, по восторженности встрѣчъ, можно сравнить развѣ только съ прогулкой Гамбеты по Франціи, такъ любящей рукоплескать, за неимѣніемъ великихъ, и маленькимъ ораторамъ...
   Въ почтенномъ и едва ли обыкновенномъ расхитителѣ, заставившемъ о себѣ такъ много говорить, именитые граждане (натурально, крестьяне не принимали участія въ оваціяхъ) какъ бы чествовали лучшаго выразителя желаній культурныхъ людей и лучшаго исполнителя завѣтныхъ мыслей. Депутаціи отъ мѣстной интеллигенціи испрашивали аудіенціи, дабы изъ устъ знаменитаго, хотя и пострадавшаго расхитителя, узнать, какимъ образомъ онъ усыплялъ божіихъ младенцевъ. Дамы платили коридорнымъ большія деньги, чтобы заглянуть на того самаго человѣка, который заливалъ моремъ шампанскаго "Ташкентъ", тратилъ баснословныя деньги на цыганокъ и дивилъ своимъ изяществомъ и джентльменствомъ не однихъ только непосредственныхъ своихъ начальниковъ.
   Такъ, Дженни, встрѣчали Юханцева по пути слѣдованія его въ отдаленныя мѣста. Повторяю, это было скорѣй шествіе героя, чѣмъ путешествіе червоннаго туза. Но въ Россіи уважаютъ все необыкновенное, и потому не удивляйся, Дженни, что многіе представители культурныхъ классовъ хотѣли выразить сочувствіе необыкновенному человѣку, зная очень хорошо, что народъ не помѣшаетъ сочувственнымъ демонстраціямъ, и, пожалуй, глядя на Юханцева, приметъ его скорѣй за ревизора, а не за арестанта. Въ одномъ городкѣ, какъ разсказывали, такъ и было. Толпа мужиковъ явилась къ Юханцеву и бросилась ему въ ноги, прося защитить ихъ отъ волостного писаря, недававшаго, по словамъ ихъ, вздохнуть отъ поборовъ. "Защити, ваше превосходительство!" ревѣла толпа.
   И когда блюстители порядка старались убѣдить, что это не ревизоръ и не особа, а преступникъ, отправляемый въ мѣста отдаленныя, то мужики не хотѣли вѣрить и повѣрили окончательно только тогда (если только не притворились, что повѣрили), когда ихъ протурили изъ гостиницы въ шею {Всѣ эти подробности, сообщаемыя "знатнымъ иностранцемъ" о слѣдованіи г. Юханцева, едва ли вполнѣ достовѣрны. Въ газетахъ, правда, сообщалось, что путешествіе г. Юханцева не вполнѣ походило на обыкновенныя, но о депутаціяхъ и тому под. мы нигдѣ не читали. Къ сожалѣнію, вообще добросовѣстный въ ссылкахъ, "знатный иностранецъ" въ данномъ случаѣ не дѣлаетъ никакихъ ссылокъ. Въ русскихъ же газетахъ, именно въ "Недѣлѣ", мы нашли только слѣдующія интересныя по этому дѣлу свѣдѣнія отъ пермскаго корреспондента. По словамъ его, "Юханцевъ прибылъ въ Пермь, какъ человѣкъ частный и свободный, на обыкновенномъ пассажирскомъ пароходѣ, въ сопровожденіи лишь полицейскаго стражника. Остановился онъ въ самой лучшей "Клубной" гостиницѣ и занялъ самый лучшій и дорогой номеръ, гдѣ, въ сообществѣ доктора З--лера (сынъ комисаріатскаго генерала во время севастопольской кампаніи), по особо составленному Юханцевымъ "menu", былъ устроенъ роскошный обѣдъ, къ которому подавались самыя лучшія и тонкія изъ имѣющихся въ нашихъ магазинахъ винъ. Юханцеву, какъ говорятъ, сопутствовала въ ссылку (только въ нѣкоторомъ отдаленіи и инкогнито) какая-то француженка, ѣхавшая съ такимъ комфортомъ и удобствомъ, о которыхъ намъ, простымъ смертнымъ, и подумать нельзя". Быть можетъ, приведенное извѣстіе послужило почтенному путешественнику канвой, по которой онъ вышиваетъ свои узоры, мы приводимъ это мѣсто, какъ нелишенный курьеза взглядъ англичанина на возможность подобныхъ встрѣчъ. Пр. переводчика.}.
   Вотъ какое трагикомическое недоразумѣніе произошло, Дженни, благодаря лишь невѣжеству темнаго люда, неумѣющаго до сихъ поръ отличить ревизора отъ мошенника, хотя и необыкновеннаго.
   Сегодня утромъ, Дженни, въ русскихъ газетахъ опять появилось тревожное извѣстіе, напомнившее мнѣ прошлую зиму, когда пронеслось зловѣщее извѣстіе о чумѣ. Дифтеритъ, ужасный дифтеритъ свирѣпствуетъ въ Россіи. Въ слѣдующемъ письмѣ, дорогая моя, я сообщу тебѣ объ этомъ бѣдствіи, посѣтившемъ эту страну, а пока замѣчу только, что размѣры этого бѣдствія обратили на себя вниманіе. Кажется, страна патріархальная, народъ счастливый, довольный и непритязательный, финансы хотя и не особенно блестящи, но все-таки есть, говорятъ, страны на свѣтѣ, гдѣ финансы еще неудовлетворительнѣе, интеллигенція образованная, пресса очень зоркая, порядокъ примѣрный, однимъ словомъ, всѣ шансы для преуспѣянія, а между тѣмъ, если вѣрить изслѣдователямъ и статистикамъ, если вѣрить провинціальнымъ извѣстіямъ, то деревня, жители которой когда-то возстановляли сардинскіе и неаполитанскіе престолы и еще недавно дали возможность Петру Каравелову занять президентское кресло въ болгарскомъ собраніи,-- ту самую деревню, говорю, гдѣ, казалось бы, просторъ полей и свобода вѣтровъ гарантируютъ отъ болѣзней, совсѣмъ донимаютъ разныя эпидеміи вродѣ тифовъ, дифтеритовъ, оспы и т. п.
   -- Отчего у васъ такъ велика смертность? спросилъ я одного русскаго, предсѣдателя комитета народнаго здравія.
   Онъ посмотрѣлъ на меня и проговорилъ:
   -- По волѣ божьей!
   Удивительно покорны волѣ Промысла русскіе, до трогательности покорны, особенно когда дѣло касается деревни.
   Будь здорова и не сокрушайся. Я пребываю въ неизмѣнномъ благополучіи.

Твой Джонни.

  

Письмо сорокъ шестое.

Дорогая Дженни!

   Пятнадцать губерній охвачены дифтеритомъ, но особенно свирѣпствуетъ онъ въ Полтавской губерніи. По свидѣтельству одной изъ газетъ ("Молва"), "со всѣхъ концовъ Россіи получаются самыя неутѣшительныя извѣстія. Эпидемія захватила пятнадцать губерній; страдаютъ наиболѣе югъ и западъ Россіи, по эпидемія съ каждымъ днемъ захватываетъ все большій и большій районъ. Въ Бессарабіи дифтеритныя эпидеміи настойчиво держатся уже почти восемь лѣтъ. Въ Полтавской губерніи дифтеритъ свирѣпствуетъ нынѣ съ ужасающею силою".
   По обыкновенію, русскіе спохватились, когда уже громъ грянулъ, и сами добродушно сознаются, что они ничего не дѣлали для предотвращенія подобныхъ бѣдствій.
   "Что дѣлали мы, чтобъ уменьшить это бѣдствіе? спрашиваетъ та же газета.-- Ничего или почти ничего. Самый фактъ распространенія эпидеміи доказываетъ, что мы относились къ ней съ непозволительнымъ равнодушіемъ, что мы болѣе всего полагались на волю Божію. Правда, медицинскій департаментъ разослалъ свои наставленія, бессарабскій губернаторъ напечаталъ въ мѣстныхъ вѣдомостяхъ совѣты дезинфецировать жилища и вещи парами горящей сѣры, миргородское земство издало особую брошюру о дифтеритѣ,-- но все это такіе паліативы, о которыхъ не стоитъ и толковать. Все это дѣлается не столько для вящшей пользы,-- такъ какъ никто отъ подобныхъ мѣръ и не ожидаетъ ея,-- сколько для очищенія совѣсти. Это несомнѣнно и на этотъ счетъ трудно кого-нибудь обмануть.
   "Начинать борьбу съ дифтеритомъ теперь, когда болѣзнь эта проходитъ по Россіи грозой, конечно, трудно. Объ этомъ слѣдовало бы подумать ранѣе. При отсутствіи медицинскихъ и денежныхъ средствъ мудрено себѣ и представить, что предпринять въ данномъ случаѣ. Большинство разводитъ теперь въ недоумѣніи руками,-- ничего, молъ, не знаю, ничего не могу посовѣтовать,-- и готово обвинять другъ друга въ равнодушіи, недомысліи и даже недобросовѣстности. Теперь только каждый видитъ, что зашли слишкомъ далеко, что слишкомъ долго играли жалкими словами, но пальцемъ не двинули, чтобы сдѣлать что-нибудь".
   Но, во всякомъ случаѣ, хотя и поздно, но надо прійти на помощь къ несчастному населенію, и общество "Краснаго Креста", къ содѣйствію котораго обратилось Полтавское земство, указывавшее въ своемъ заявленіи, что "развитіе эпидеміи приняло ужасающіе размѣры и характеръ государственнаго бѣдствія, требующаго участія правительства въ борьбѣ со страшнымъ врагомъ народнаго здравія",-- откликнулось на зовъ и посылаетъ въ Полтавскую губернію врачей и сестеръ милосердія. Но не въ одной Полтавской губерніи бѣдствіе. Бѣдствіе охватило 15 губерній и, слѣдовательно, необходима помощь и остальнымъ губерніямъ. Теперь, когда бѣдствіе приняло громадные размѣры, опять, вѣроятно, по примѣру прошлаго года, когда охватила чумная паника, всплывутъ наружу санитарныя комиссіи, заговорятъ о недостаточности медицинской помощи и т.п., но пройдетъ паника, ослабнетъ эпидемія -- и снова вопросъ о народномъ здравіи перестанетъ быть вопросомъ.
   Когда, Дженни, прочитываешь въ русскихъ газетахъ о принимаемыхъ "мѣрахъ", хотя, признаюсь, онѣ по большей части являются такъ же во время, какъ офенбаховскіе карабинеры, то съ какою грустью видишь тщету всѣхъ этихъ "мѣръ" и всей этой суматохи, предпринимаемой въ пользу "деревни"! Корень всѣхъ этихъ тифовъ, дифтеритовъ слишкомъ глубокъ и кроется, Дженни, въ той безпримѣрной непритязательности русскихъ, которая выставляется, какъ лучшее качество русскаго народа, и, слѣдовательно, пока уровень экономическаго положенія не повысится, пока русскій джентльменъ деревни будетъ влачить судьбу свою въ тѣхъ помѣщеніяхъ, которыя здѣсь называются домами, до тѣхъ поръ всякія средства безсильны для серьезной борьбы съ врагами русскаго народа. Болѣзни любятъ гнѣздиться въ притонахъ грязи и бѣдности, и гдѣ же для нихъ лучшее раздолье, какъ не въ вонючей избѣ, гдѣ спертъ воздухъ, гдѣ взрослые и дѣти, телята и свиньи спятъ нерѣдко вмѣстѣ? Гдѣ, какъ не тамъ, разгуляться всякимъ бичамъ божіимъ, опустошающимъ семьи?
   Эпидеміи не прекращаются въ Россіи, но пока онѣ не имѣютъ, какъ выразилось Полтавское земство, "угрожающаго характера государственнаго бѣдствія", до тѣхъ поръ совершенно спокойно смотрятъ на полную безпризорность деревни. На медицинскую часть тратится очень мало, и недавно еще земскій докторъ Португаловъ сообщалъ, что въ Самарской губерніи на медицинскую часть расходуется 259,134 р. или по 12 к. на душу, на что, говоритъ г. Португаловъ, едва можно купить двѣ ложки кастороваго масла.
   "Что населеніе Самарской губерніи, продолжаетъ г. Португаловъ,-- на каждомъ шагу нуждается буквально въ правильной медицинской помощи -- этому можно бы привести сотни доказательствъ. Нерѣдко безвыходнымъ положеніемъ крестьянства пользуется всякій встрѣчный и поперечный. По донесенію одного санитарнаго врача, за отсутствіемъ правильяой медицинской помощи, крестьяне прибѣгаютъ къ помощи разныхъ знахарей, которые обходятся народу весьма недешево, и охотно даже лѣчатся у монаховъ, странствующихъ теперь по губерніи и пришедшихъ съ Аѳонской горы. Эти монахи хотя и служатъ молебны съ чудотворной иконой, но въ то же время занимаются лѣченіемъ всѣхъ недуговъ и за свои услуги собираютъ съ крестьянъ весьма чувствительную дань, которая выражается телѣгами, нагруженными хлѣбомъ, разнаго рода печеньемъ и живностью: курами, поросятами, ягнятами, баранами, овцами, даже коровами, но чаще всего деньгами. Меня увѣряли крестьяне, что въ селѣ Маломъ Толкаѣ, населенномъ мордвою, въ Бугурусланскомъ уѣздѣ, монахи собрали со всего села болѣе 3,000 р. сер., а въ Мордовскихъ Ключахъ, того же Бугурусланскаго уѣзда, болѣе 4,000 р. сер. Такъ какъ монахи рѣшились посѣтить всѣ села Самарской губерніи, коихъ считается болѣе 2,000, то надо полагать, что сборъ получится весьма почтенный. Само собою понятно, что даже и пятой части такого сбора было бы совершенно достаточно для улучшенія санитарнаго положенія крестьянскаго населенія. И вотъ въ то время, какъ наши разные лежебоки отдѣлываются звучной фразой, что всему помѣха -- "невѣжество русскаго народа", аѳонскіе монахи потираютъ руки отъ удовольствія, что они попали въ такую благодатную страну".
   Губернія, про которую пишетъ докторъ, одна изъ сравнительно богатыхъ губерній. Тамъ, быть можетъ, и возможно добиться улучшенія санитарныхъ условій земскими средствами, хотя и эти улучшенія едва ли будутъ имѣть серьезное значеніе. Что же касается большинства губерній Россіи, то едва ли земства съ своими скудными средствами въ состояніи сдѣлать что-нибудь серьезное въ этомъ смыслѣ. Изыскивать новыя средства, при существующемъ положеніи, значитъ обременять населеніе новымъ налогомъ, что является non sens'омъ и поневолѣ земскимъ учрежденіямъ приходится только смотрѣть и разводить руками. Земствомъ кругъ дѣятельности, предоставленномъ ему законоположеніями, является лишь однимъ изъ фискальныхъ учрежденій съ правомъ ходатайства обо всѣхъ чуть-чуть серьезныхъ вопросахъ. Само земство не имѣетъ почти никакой иниціативы; апатія или забота о земскихъ мѣстахъ суть обычныя явленія дѣятельности русскаго самоуправленія при подобныхъ условіяхъ.
   Если, Дженни, ограничиться только офиціальными свѣдѣніями, то изъ нихъ можно заключить, что экономическое положеніе населенія таково, что для дѣйствительнаго и серьезнаго санитарнаго улучшенія необходимы общія мѣры, а не частныя. Факты, съ которыми приходится встрѣчаться какъ въ офиціальныхъ, такъ и въ частныхъ изданіяхъ, посвященныхъ изслѣдованію быта населенія, таковы, что общая картина внушила бы серьезныя размышленія.
   По счастію, однакожъ, русскіе, съ которыми приходится встрѣчаться, по обыкновенію, не задумываются, надѣясь на волю Божію и на нѣсколько десятковъ комиссій, занятыхъ различными вопросами. Мнѣ не разъ приходилось бесѣдовать объ этомъ и я, признаться, только изумлялся легкости, съ которой разсуждаютъ многіе даже почтенные джентльмены.
   Я, конечно, не рискну, Дженни, впасть въ превратныя сужденія, дѣлая слишкомъ поспѣшныя обобщенія своихъ наблюденій надъ русской жизнью, но все-таки позволю себѣ замѣтить, отдавая полную дань прекраснымъ качествамъ русскихъ, что иностранцу невольно кидается въ глаза отсутствіе здѣсь жизни и дѣятельности, а равно и отсутствіе живыхъ, дѣятельныхъ людей въ области дѣятельности, неимѣющей ничего общаго съ опустошеніемъ кассъ или чьего-нибудь достоянія. Эта сторона,-- надо быть справедливымъ,-- дѣлаетъ большіе успѣхи, но за то другія стороны человѣческой дѣятельности какъ-будто замерли. Нѣтъ спора, что всѣ функціи отправляются и здѣсь, какъ въ другихъ странахъ, но эти отправленія какъ-то безжизненны, вялы и напоминаютъ скорѣе отбываніе урока, чѣмъ настоящую живую дѣятельность. Ты видишь здѣсь какую-то сутолку, но уловить смыслъ ея рѣшительно невозможно. Ты можешь встрѣтить среди людей интеллигенціи (разумѣется, я не заикаюсь о "черномъ" классѣ: онъ въ счетъ здѣсь не принимается) почтенныхъ чиновниковъ, полезныхъ работниковъ, добродѣтельныхъ отцовъ, либеральныхъ въ домашнемъ обиходѣ людей, но людей, близко принимающихъ къ сердцу общіе интересы, людей, живущихъ вполнѣ общественной жизнью, людей съ идеалами, проводимыми въ жизнь,-- какъ-будто незамѣтно...
   Но было бы несправедливо сказать, что ихъ нѣтъ. Несомнѣнно, они существуютъ, но они незамѣтны и, если вѣрить разсказамъ, они живутъ по разнымъ захолустьямъ, выдумывая себѣ дѣятельность.
   Я благоразумно ограничусь, Дженни, вышеизложенными замѣчаніями, хотя и сознаю неполноту ихъ для уясненія вопроса. Но въ этомъ, какъ и во многихъ другихъ случаяхъ, мною руководитъ единственно добросовѣстность и боязнь ошибочныхъ опредѣленій и выводовъ. Многія русскія газеты, правда, не стѣсняются въ этомъ, но, надѣюсь, ты не будешь въ претензіи, если въ данномъ случаѣ я не стану слѣдовать примѣру почтенныхъ русскихъ публицистовъ.
   Кстати, вспомнивъ о нихъ, я не могу не сообщить тебѣ, что съ новаго года русская пресса обогащается еще новымъ изданіемъ. Издатель новой газеты -- какъ говорятъ, весьма бойкій и опытный журналистъ, мистеръ Трубниковъ. Онъ издавалъ прежде "Биржевыя Вѣдомости", продалъ ихъ и купилъ "Новое Время", продалъ и "Новое Время" и нѣкоторое время оставался безъ дѣятельности, но въ прошломъ году издавалъ "Телеграфъ" и "Биржевую Газету". Собственно говоря, онъ не издавалъ послѣднихъ изданій, а только собралъ подписку, такъ какъ вмѣсто того, чтобы ежедневно выпускать въ свѣтъ названныя двѣ газеты, онъ выпускалъ ихъ не регулярно, руководясь болѣе вдохновеніемъ, иногда разъ въ недѣлю, иногда разъ въ мѣсяцъ, а то по большимъ праздникамъ, но, наконецъ, и совсѣмъ прекратилъ, разсчитывая, что подписчики съ успѣхомъ обойдутся и вовсе безъ изданій, за которыя заплатили деньги.
   Но я обратилъ вниманіе твое на этого джентльмена вовсе не потому, чтобы онъ самъ по себѣ заслуживалъ какого бы то ни было вниманія, а въ виду того оригинальнаго объявленія, которое онъ выпустилъ недавно. Это объявленіе -- одна изъ недурныхъ и характерныхъ иллюстрацій для общей картины общественной русской жизни. Изъ него ты можешь видѣть, какія средства, какія обѣщанія могутъ разсчитывать на успѣхъ и какіе джентльмены выступаютъ въ качествѣ руководителей, заручившись какъ будто бы какими-то связями. Несомнѣнно, что эти "связи" -- humbug опытнаго и прошедшаго всѣ фильтры издателя. Нельзя же въ самомъ дѣлѣ предположить, чтобы кто-нибудь захотѣлъ себя скомпрометировать связями съ названнымъ дліентльменомъ. Это было бы ужъ черезчуръ. Но интересно, съ какою настойчивостью напускаетъ тумана издатель, напирая на "связи". Въ виду этого интереса я и приведу отрывокъ изъ объявленія г. Трубникова "къ читателямъ русскихъ газетъ".
   По словамъ объявленія, русская печать не удовлетворяетъ своему назначенію. Однѣ газеты, "въ силу своей исключительности, лишены объективности и весьма склонны къ тенденціозности и къ искаженію мыслей, научныхъ истинъ и даже фактовъ", и представители этихъ газетъ, двѣ крайнія литературныя партіи: консервативная и либеральная, сливаются и "выступаютъ у насъ стройно только тогда, когда дѣло касается русской славы, русской чести, русскихъ завѣтовъ и преданій". Но что мучитъ главнѣйше почтеннаго г. Трубникова (помимо, разумѣется, вопроса о подписной суммѣ), это то, что въ русской журналистикѣ, по словамъ объявленія, "образовались и мелкія фракціи литературныхъ партій,-- фракціи, лишенныя всякаго историческаго сознанія, всякаго живого національнаго чувства. Представители этихъ мелкихъ партій, такъ сказать, иностранцы въ Россіи, поютъ съ голоса, чуждаго русскому народу, относятся презрительно къ органическимъ началамъ его матеріальнаго и духовнаго быта, стараются сдвинуть его съ пути и дать ему направленіе противоестественное. Путемъ переводовъ и пропаганды ученій современнаго дешеваго европейскаго либерализма, эта часть журналистики внесла въ среду незрѣлыхъ и увлекающихся элементовъ русскаго общества массу идей, совершенно чуждыхъ воззрѣніямъ и историческимъ традиціямъ русскаго народа. Характеристическими чертами этой фракціи является перевѣсъ чувства надъ знаніемъ, крайнее легкомысліе къ предметамъ высокой важности и опозиція правительству, насколько можетъ быть названа этимъ именемъ простая ассоціація чувствъ, неруководимыхъ сознаніемъ и убѣжденіемъ".
   Гдѣ люди -- тамъ добро, но гдѣ люди -- тамъ и зло! продолжаетъ г. Трубниковъ, добираясь до кармана подписчиковъ. Хотя перваго довольно въ русской печати, но и второе начинаетъ сильно развиваться, а именно въ исключительности консерваторовъ (у "Московскихъ Вѣдомостей", Дженни, хорошая подписка) и либераловъ (у націоналъ-либераловъ "Новаго Времени" тоже дѣла, Дженни, идутъ не дурно), а потому-то онъ хочетъ отыскать примиряющій элементъ, который составляетъ, по его мнѣнію, неотложное требованіе времени, равно какъ, нѣтъ никакого сомнѣнія, и неотложное требованіе финансовыхъ соображеній достопочтеннаго джентльмена. Но гдѣ же примиряющій, уравновѣшивающій и повѣрочный элементъ? По словамъ объявленія, русская "періодическая пресса не можетъ считаться выразительницею русскаго общественнаго мнѣнія до тѣхъ поръ, пока все ея содержаніе является продуктомъ частныхъ идей, частныхъ сообщеній, и, слѣдовательно, пока печать вращается въ частныхъ предѣлахъ".
   Чтобы дать именно большую свободу печати, г. Трубниковъ рекомендуетъ, какъ провѣрочный элементъ, офиціальныя изданія (хотя, къ слову сказать, вся печать ими пользуется). "Правительство, объясняетъ почтенный журналистъ,-- знаетъ очень многое, чего не появляется въ газетныхъ изданіяхъ, и то, что въ нихъ появляется, оно знаетъ гораздо лучше".
   "Что же касается внѣшней политики нашего правительства, равно какъ и политики другихъ государствъ, то онѣ очерчены въ нашихъ газетахъ либо по догадкамъ, вытекающимъ изъ основной тенденціи газетъ, либо со словъ корреспондентовъ, либо наконецъ, въ болѣе или менѣе сенсаціонныхъ отрывкахъ, изъ частныхъ иностранныхъ газетъ. Между тѣмъ достовѣрный матеріалъ и основанныя на немъ объективныя соображенія заключаются на самомъ дѣлѣ въ офиціальныхъ и офиціозныхъ газетахъ". Такимъ образомъ, продолжаетъ новый руководитель, "газета только въ томъ случаѣ можетъ исполнить свое назначеніе, когда она, независимо отъ заслуживающихъ довѣрія частныхъ источниковъ, обратится къ добросовѣстной разработкѣ матеріаловъ, сосредоточенныхъ въ органахъ, издаваемыхъ правительственными учрежденіями".
   "Найти способы къ пользованію этимъ богатымъ матеріаломъ -- было задачею, которой мы посвятили наши усилія за послѣднее время".
   Усилія эти потребуютъ, разумѣется, обновленія личнаго состава редакціи и, какъ заявляетъ г. Трубниковъ, труды его не могутъ не увѣнчаться успѣхомъ, въ виду обѣщаннаго ему участія "со стороны лицъ, могущихъ по положенію своему съ полнымъ авторитетомъ высказываться о текущихъ вопросахъ и событіяхъ". Но, конечно, усилія требовали и времени.
   "Еще въ маѣ мѣсяцѣ настоящаго года мы рѣшили преобразовать на вышеизложенныхъ основаніяхъ характеръ двухъ изданій: "Биржевой Газеты" и "Телеграфа". Подготовительная къ этому дѣятельность заняла у насъ больше времени, чѣмъ мы первоначально предполагали, поэтому наши изданія начнутъ выходить съ 1 января 1880 года.
   Признаюсь, Дженни, несмотря на то, что я слышалъ, каковъ достопочтенный издатель, когда я прочиталъ до конца програму, узналъ, что въ новой газетѣ обѣщано содѣйствіе "авторитетныхъ лицъ", и сообразилъ, что печатаніе огромнаго объявленія все-таки стоитъ денегъ, я все-таки подумалъ: "А можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ какой-нибудь столоначальникъ захотѣлъ имѣть свой органъ и потому обратился къ г. Трубникову. Вѣдь у насъ же есть органы разныхъ лицъ. Отчего жъ и какому-нибудь столоначальнику не завести себѣ хотя бы "Биржевой Газеты"? Но когда я обратился за разъясненіями къ русскимъ журналистамъ, то они весело расхохотались.
   -- Помилуйте, милордъ, да зачѣмъ столоначальнику органъ? Онъ и безъ органа въ своемъ столѣ можетъ распоряжаться и высказывать авторитетно свои мысли. Станетъ онъ еще деньги на органъ тратить! Еще, того и гляди, за органъ въ отставку попадетъ. И, наконецъ, развѣ нѣтъ у насъ офиціальнаго органа?
   -- Но, однако, условія, о которыхъ говоритъ г. Трубниковъ... Онъ еще съ мая мѣсяца хотѣлъ преобразовать изданія, и подготовительная работа...
   -- Ха-ха-ха!.. раздался дружный смѣхъ, когда я заговорилъ о подготовительной работѣ.-- Онъ называетъ подготовительной работой, вѣроятно, заготовленіе объявленія... Вѣдь онъ съ мая не выдавалъ подписчикамъ своихъ газетъ... Ну, а теперь, передъ новымъ годомъ, время подписки... Онъ и приготовился... Быть можетъ, клюнетъ...
   -- Такъ вы думаете, никакихъ "авторитетныхъ лицъ"...
   -- Просто думаемъ, что г. Трубниковъ -- гусь... вотъ и все...
   -- И связи?..
   -- И связи -- утка... Эхъ, милордъ, вы, кажется, и въ самомъ дѣлѣ думаете, что у насъ ищутъ связей съ журналистами... Да еслибъ и хотѣлъ журналистъ продать себя, такъ за него и двухъ двугривенныхъ не дадутъ, потому не стоитъ... И безъ связей можно всегда за ушко и на солнышко... А вы еще о какихъ-то связяхъ... Видно сейчасъ англичанина...
   На этомъ мы и покончили разговоръ.
   До слѣдующаго письма, дорогая Дженни. Въ слѣдующемъ письмѣ я познакомлю тебя съ интереснымъ докладомъ (офиціальнымъ) комиссіи, изслѣдовавшей дороги, принадлежащія извѣстному строителю г. Полякову.

Твой Джонни.

  

Письмо сорокъ седьмое.

Дорогая Дженни!

   Какъ видно, прошлый годъ порядочно-таки надоѣлъ русскимъ, такъ надоѣлъ, что даже и они, народъ, какъ ты знаешь, ласковый, добрый, незлопамятный, а терпѣнія, смѣло можно сказать, испытаннаго,-- проводили старика холодно, совсѣмъ непривѣтливо и отступили отъ своего патріархальнаго обычая провожать съ хлѣбомъ и солью, съ добрыми пожеланіями, словомъ, какъ здѣсь говорятъ, "честь честью". (NB. Прошу тебя не смѣшивать этого выраженія съ выраженіемъ: "просить честью").
   Старику, прошлому году, не только не поднесли благодарственнаго адреса (какъ обыкновенно здѣсь водится при проводахъ стараго начальства и при встрѣчѣ новаго), въ которомъ, по изстари заведенному порядку, перечислили бы всѣ его заслуги и добрыя дѣла (или же выдумали бы, по добросердечію, таковыя, еслибъ, къ изумленію, добрыхъ дѣлъ не оказалось), а простерли, Дженни, недоброжелательство къ старику до того, что даже не почтили его добрымъ напутственнымъ словомъ.
   Только что старикъ сошелъ въ могилу, какъ раздались сѣтованія и воздыханія и на него посыпались упреки. Нечего, мнѣ кажется, и прибавлять, что упреки противъ него произносились въ самыхъ общихъ и эластическихъ выраженіяхъ, не входя въ излишнія подробности, какъ бы изъ деликатности къ его преемнику, который, пожалуй, могъ бы обидѣться за подобное разоблаченіе дѣйствій своего родителя.
   "Скверный годъ", "тяжелый годъ", "недобрый годъ",-- вотъ эпитеты, которыми проводили старика почти что всѣ органы русской печати. Такъ же неодобрительно отнеслись къ нему, сколько мнѣ приходилось, по крайней мѣрѣ, слышать, и въ обществѣ. Всѣ на него были недовольны, хотя и изъ-за различныхъ побужденій. На старика были въ претензіи и старые, и малые, и умные, и глупые, либералы и консерваторы (впрочемъ, я употребилъ эти названія больше для краткости, такъ-какъ истинное значеніе этихъ словъ неприложимо къ Россіи), охранители и спасители отечества,-- словомъ, всѣ, по выраженію блюстителей Страстного бульвара, приведены "къ одному знаменателю".
   Припомнили старику все: и чуму, и "измѣну" Боткина, и пожары, и неотысканіе "поджигателей", и Юханцева, и общее поврежденіе нравовъ, и вагабонство болгарскихъ депутатовъ, вздумавшихъ бунтовать противъ князя, и даже "преступленіе" И. С. Тургенева, открытое благодаря усердію и опытности слишкомъ извѣстнаго джентльмена и литератора Болеслава Маркевича (объ этомъ интересномъ дѣлѣ въ свое время),-- однимъ словомъ, припомнили всѣ бѣды, которыя принесъ умершій старикъ русскимъ, оставивъ ихъ къ новому году поверженными въ страхъ и меланхолію, недоумѣвающими, гдѣ начинается "измѣна" и кончается благонамѣренность, за что можно получить аттестатъ зрѣлости и за что кличку измѣнника.
   По долгу добросовѣстнаго наблюдателя я долженъ сказать, что, несмотря на предпринятую немногими почтенными русскими газетами миссію возстановить бодрость и поднять духъ своихъ согражданъ, миссія эта все-таки не достигла удовлетворительныхъ результатовъ. Какая-то недоумѣвающая растерянность видится на лицахъ, слышится въ голосѣ, читается межъ строками, несмотря на серьезныя увѣщанія "Московскихъ Вѣдомостей", что растерянность будетъ сочтена ими за измѣну и виновные въ уныніи будутъ преданы оглашенію, несмотря на неодобреніе унынія "Новымъ Временемъ" (спеціально, какъ тебѣ извѣстно, издающимся съ увеселительной цѣлью), несмотря даже на обѣщаніе изданія новой обширной газеты "Берегъ", подъ руководствомъ профессора Цитовича, которая, какъ слышно, обѣщаетъ окончательно водворить общее ликованіе и всѣхъ привести къ счастливой пристани послѣ нѣсколькихъ неудачныхъ экскурсій въ область печальныхъ размышленій. Казалось бы, русскимъ, по свойственной имъ привычкѣ, оставалось только воскликнуть: "Разумѣйте языцы, яко съ нами Богъ!" и снова завинтить (они вистъ нашъ не одобряютъ) въ надеждѣ, что завтра снова придется винтить.
   Я положительно, Дженни, теряюсь въ этомъ океанѣ вздоховъ, недомолвокъ, взаимныхъ обвиненій, науськиваній и намековъ. Если бы ты попросила меня точнѣе опредѣлить настроеніе общественнаго мнѣнія, то я былъ бы поставленъ въ затрудненіе, такъ какъ узнать его довольно трудно здѣсь. Газеты, разумѣется, не могутъ быть названы выразителями общественнаго мнѣнія, а затѣмъ... затѣмъ остаются слухи и сплетни, разнообразіе которыхъ можетъ совсѣмъ сбить съ толку даже и аборигена страны, а не то что путешествующаго иностранца.
   Читая, напримѣръ, "Московскія Вѣдомости", можно прійти къ заключенію, что всѣ "развращенные знаніемъ исторіи" (такъ презрительно называетъ лордъ Катковъ интеллигенцію вообще) -- отъявленные враги отечества, которыхъ слѣдуетъ въ 24 часа "искоренить". Хотя въ этихъ обвиненіяхъ ты сразу чувствуешь фальшь, но все-таки даже и мнѣ, знатному иностранцу, которому городовой дѣлаетъ подъ козырекъ, становится какъ-то неловко, тѣмъ болѣе, что и въ нашъ огородъ бросаютъ камнями; но что же долженъ чувствовать русскій, вдобавокъ не знатный иностранецъ?.. Что, спрашиваю, долженъ онъ чувствовать, понимая, что какъ ни нелѣпы розыски почтенной газеты, но игнорировать ихъ невозможно и даже опровергать ихъ нельзя, а остается только молчать и спрашивать себя: "злодѣй я или благонамѣренный гражданинъ своей земли?" -- ждать послѣдствій и, понятно, находиться въ уныніи...
   Возьмешь въ руки "Голосъ" -- какъ-то легче станетъ на душѣ, потому что, если вѣрить почтенной газетѣ, милордъ Катковъ нарочно пугаетъ, что "развращенные исторіей", напротивъ, самый консервативный элементъ, что они въ сущности очень повадливые и добрые ребята, и если претендуютъ, то лишь на то, что отъ нихъ хотятъ будто бы отнять право надѣяться и надѣяться... Но у нихъ права этого Страстной бульваръ не отниметъ. Они надѣются и будутъ надѣяться, при чемъ вмѣстѣ съ тѣмъ раза три въ годъ, не болѣе, будутъ вынимать изъ ноженъ мечъ и перепечатывать на заглавномъ листѣ французскую пѣсенку: "voilà le sabre, le sabre, le sabre de mon père!" для уничтоженія враговъ отечества, къ которымъ лордъ Катковъ причисляетъ всѣхъ, кто не съ нимъ,-- слѣдовательно противъ него... Затѣмъ почтенная газета основательно доказываетъ, что многіе вопросы на очереди, что ими слѣдуетъ заняться, но что Страстной бульваръ мѣшаетъ заняться такъ, какъ слѣдуетъ. Ограждая общество отъ нападокъ, русскій "Times" заявляетъ, что "русское общество ни о чемъ не мечтаетъ", а вмѣстѣ съ начальствомъ стремится "къ крѣпкому законному порядку, ограждающему личность и законно-пріобрѣтенныя права каждаго, уваженіе къ законной свободѣ каждаго". Въ заключеніе почтенная газета надѣется, что въ будущемъ году если не разрѣшатся, то поставятся многіе важные вопросы. Старый годъ она проводила слѣдующимъ нелестнымъ для него напутствіемъ:
   "1879 годъ прошелъ, и слава Богу! Страшный, невыносимо-тяжелый годъ,-- годъ, когда жизнь была далеко не пріятнымъ "даромъ", когда то, что составляетъ существо и красоту жизни -- мысль, чувство, сознаніе своихъ нравственныхъ силъ, стало ненужнымъ, а подчасъ и вреднымъ бременемъ. Казалось, вмѣсто людей изъ плоти и крови, съ сердцемъ и мыслью, нужны деревянные люди, безжизненные и бездушные"
   Послѣ чтенія "Голоса" чувствуешь себя нѣсколько спокойнѣе, страхъ мало-по-малу начинаетъ проходить, видишь, что, въ самомъ дѣлѣ, въ разсужденіяхъ почтенной газеты вовсе нѣтъ тѣхъ разрушительныхъ элементовъ, которые старается выискать органъ оракула нѣкоторыхъ кружковъ, и удивляешься даже недальновидности "Московскихъ Вѣдомостей", бьющихъ въ набатъ и призывающихъ кары земныя и небесныя на такъ-называемыхъ "среднихъ людей", органомъ которыхъ выдаетъ себя газета достопочтеннаго мистера Краевскаго. Ничего опаснаго для "общественнаго благоустройства" не представляется въ разсужденіяхъ почтенной газеты. Желанія ея, какъ видишь, весьма благонамѣренныя, они нисколько не должны, казалось бы, смущать, но, однако, смущаютъ... Признаюсь, смущеніе это я, по крайней мѣрѣ, приписываю великому недоразумѣнію, которое, словно туманъ въ нашемъ Лондонѣ, виситъ надъ русской землей.
   "Новое Время" не такъ сурово распрощалось со старикомъ прошлымъ годомъ, а новый встрѣтило, по обычаю, пожеланіями. Къ крайнему изумленію, оно не пожелало на новый годъ новой войны, не требовало Константинополя, а въ числѣ разныхъ пожеланій выразило, чтобы было "болѣе довѣрія къ прямотѣ и честности русскаго общества, къ его здравому смыслу, къ его вполнѣ искреннему настроенію". По словамъ газеты, "общество жаждетъ умиротворенія, оно съ негодованіемъ относится къ злодѣяніямъ, оно оскорблено присутствіемъ въ своей средѣ злодѣевъ; дайте просторъ этой здоровой силѣ -- и она сокрушитъ зло, вырветъ его съ корнемъ, очиститъ атмосферу отъ вредныхъ міазмовъ"...
   Какъ видишь, Дженни, почтенная газета отъ имени общества высказалась довольно категорически, имѣя въ виду все примирить и всѣхъ успокоить. Насколько я успѣлъ ознакомиться съ разностороннею дѣятельностью мистера Суворина, онъ непремѣнно это сдѣлаетъ, т. е. все примиритъ и всѣхъ успокоитъ, такъ какъ это человѣкъ по-истинѣ на всѣ руки.
   Напутствія другихъ газетъ, петербургскихъ и московскихъ, старому году тоже не отличались особенной любезностью. Исключеніе составляли только "Губернскія Вѣдомости" -- газеты, издающіяся въ провинціи, которыя ни однимъ словомъ не обидѣли почтеннаго старца. Онѣ проводили и встрѣтили новый годъ безъ всякихъ разсужденій.
   Ты все-таки, Дженни, остаешься въ недоумѣніи относительно мнѣній всей печати (три газеты -- развѣ вся печать! спрашиваешь ты не безъ основанія) и относительно новыхъ способовъ корчеванія, предлагаемыхъ нѣкоторыми органами русской журналистики.
   Къ сожалѣнію, я не могу удовлетворить твоему любопытству, такъ какъ не всѣ органы высказываются по этому поводу съ той категоричностью и откровенностью, по крайней мѣрѣ, въ послѣднее время, съ какой высказывались и высказываются, напримѣръ, "Московскія Вѣдомости". Многіе органы даже и вовсе молчатъ и, вмѣсто углубленія въ почву, изслѣдуютъ движеніе небесныхъ свѣтилъ или углубляются въ дебри древней исторіи, находя, что для такихъ экскурсій теперь самое подходящее время. И когда читатель требуетъ "злобы дня", то ему все-таки даютъ египетскій романъ или "борьбу партій въ Абиссиніи". Онъ, какъ существо любознательное и вдобавокъ требующее за свои 16 или 17 руб. непремѣнно "злобы дня", опять-таки пишетъ и проситъ "злобы", но ему на это въ видѣ "злобы" присылаютъ изслѣдованіе "О положеніи германскихъ городовъ въ XIV вѣкѣ" и на письма подписчика не отвѣчаютъ, несмотря даже на приложенныя почтовыя марки. Само собою разумѣется, подписчикъ изъявляетъ неудовольствіе и бросается къ органамъ, гдѣ всежь-таки можно найти "злобу", и не просто "злобу дня", но даже съ увеселительными иллюстраціями. Такимъ образомъ, розничная продажа у органовъ, бесѣдующихъ о "злобѣ дня", увеличивается и они не безъ гордости говорятъ, что ихъ очень читаютъ, и успѣхъ распространенія объясняютъ успѣхомъ своихъ идей. Едва ли, однако, это вѣрно. Если судить по количеству продающихся экземпляровъ, то самымъ лучшимъ изданіемъ слѣдовало бы считать книгу "Битва русскихъ съ кабардинцами", которая расходится въ 100,000 экземпляровъ или "Премудрость Соломона" (это, Дженни, очень популярная гадательная книжка, предлагающая нѣсколько вопросовъ и отвѣтовъ на нихъ), которой на нижегородской ярмаркѣ расходится до 50,000 экземпляровъ.
   Въ одномъ изъ ближайшихъ моихъ писемъ я, впрочемъ, познакомлю тебя съ содержаніемъ нѣсколькихъ проектовъ, еще неизданныхъ въ свѣтъ, рукописи которыхъ я удостоился получить отъ авторовъ въ качествѣ знатнаго иностранца. Проекты всеобщаго умиротворенія "быстро и рѣшительно", какъ увидишь, дѣйствительно рѣшительны, и, по мнѣнію авторовъ, людей почтенныхъ, съ Божьей помощью и при добромъ исполненіи, дадутъ хорошіе результаты. Пока до слѣдующаго письма.
   Чуть было не забылъ сообщить тебѣ, Дженни, что я тоже занятъ теперь составленіемъ книги "Жизнеописанія знаменитыхъ расхитителей". Свѣдѣнія и матеріалы мнѣ обѣщаны самые подробные и книга, смѣю надѣяться, выйдетъ хорошая, которую можно будетъ рекомендовать во всѣ учебныя заведенія, въ полки, въ земскія учрежденія и предводителямъ дворянства, и, такимъ образомъ, я могу получить весьма приличную сумму, особенно если можно будетъ какъ-нибудь устроить обязательную выписку моей книги, на что я имѣю нѣкоторую надежду. Признаюсь, на эту счастливую мысль натолкнулъ меня князь Мещерскій, авторъ знаменитой "Улики" и многихъ романовъ. Онъ составилъ "Военные разсказы", которые распространяетъ при помощи упомянутыхъ мною средствъ, и собираетъ, такимъ образомъ, изрядную контрибуцію. Въ газетахъ сообщалось, что многія гимназіи пріобрѣли уже экземпляры "Военныхъ разсказовъ" и недавно московскій корреспондентъ "Голоса" сообщилъ, что и "бѣдныя средствами ученическія библіотеки московскихъ гимназій не избѣжали участи другихъ и на нихъ также наложена контрибуція князя Мещерскаго. Гимназіямъ предложено пріобрѣсти по десяти экземпляровъ "Военныхъ разсказовъ", изданныхъ княземъ Мещерскимъ, что стоитъ около 200 рублей. Принимая число учебныхъ заведеній, на худой конецъ, около 100, получимъ, или, вѣрнѣе, князь Мещерскій получитъ, контрибуціи около 20,000 рублей за разсказы, доставленные другими и сшитые княземъ Мещерскимъ на живую нитку. Надѣюсь, прибавляетъ корреспондентъ, теперь не будетъ плакаться князь, что невыгодно быть сшивателемъ чужихъ разсказовъ".
   Дѣло, какъ видишь, сдѣлано "чисто" и я хочу попробовать, не удастся ли и мое дѣльце. Пока до слѣдующаго письма.

Твой Джонни.

  

Письмо сорокъ восьмое.

Дорогая Дженни!

   Давно уже желѣзныя дороги, принадлежавшія Самуилу Полякову,-- а такихъ дорогъ, Дженни, цѣлыхъ три, общее протяженіе коихъ равняется 2,000 верстъ,-- возбуждали многочисленныя нареканія. Жаловались пассажиры и грузоотправители. Объ администраціи Поляковскихъ дорогъ ходили чудовищные разсказы. Взятки и поборы, по слухамъ, на дорогахъ были въ полномъ ходу. О постройкѣ дороги, объ освидѣтельствованіи ея мѣстные жители разсказывали вещи, похожія болѣе на сказки, чѣмъ на правду,-- однимъ словомъ, достаточно было бы тебѣ разъ проѣхать по курско-харьковско-азовской или по воронежско-ростовской желѣзной дорогѣ, чтобы наслышаться всевозможныхъ ужасовъ и чудесъ, а въ нѣкоторыхъ изъ нихъ даже и убѣдиться своими глазами. Южный край, гдѣ проходятъ названныя дороги, просто вылъ отъ вопіющихъ безпорядковъ. Жалобы тысячами подавались инспекторамъ и въ министерство путей сообщенія. Грузы валялись и гнили по цѣлымъ мѣсяцамъ. Багажъ пропадалъ. Никакихъ объясненій отъ управленія дороги нельзя было добиться.
   Наконецъ, правительство назначило комиссіи для освидѣтельствованія дорогъ г. Полякова и результатомъ ихъ явились офиціальные доклады. Извлеченія изъ этихъ докладовъ, сдѣланныя въ "Новомъ Времени", представляютъ такую характерную картину, что на нихъ стоитъ остановиться.
   Эти офиціальныя данныя, собранныя двумя комиссіями (одной подъ предсѣдательствомъ тайнаго совѣтника барона Шернваля, другой -- подъ предсѣдательствомъ генерала Поземковскаго), представляютъ сводъ такихъ обвиненій и раскрываютъ такія чудовищныя подробности, что всѣ вышеприведенныя нареканія ничто въ сравненіи съ офиціальными данными. Еслибы на этихъ данныхъ не было офиціальной пломбы, то можно было бы заподозрить въ преувеличеніяхъ,-- до того поражаютъ подробности, раскрытыя комиссіями и разсказанныя дѣловымъ сухимъ языкомъ.
   Это, Дженни, цѣлая желѣзнодорожная эпопея, полная всевозможныхъ неожиданностей и во-истину диковинныхъ фокусовъ и такой "чистоты въ отдѣлкѣ" (такъ, Дженни, называютъ въ Россіи ловкое обдѣлываніе дѣлишекъ), что остается только дивиться, какъ эта "чистота" явилась на свѣтъ Божій только теперь, когда... когда правительство уже переплатило громадное количество денегъ по гарантіи и когда впереди нѣтъ даже возможности какъ-нибудь выпутаться изъ тенетъ, очаровательно раскинутыхъ героемъ эпопеи, такъ что и въ данномъ случаѣ русскіе могутъ пропѣть, какъ карабинеры: "nous arrivons, nous arrivons toujours trop tard".
   Герой эпопеи -- Самуилъ Поляковъ, лѣтъ пятнадцать, двадцать тому назадъ безвѣстный мелкій подрядчикъ, о которомъ знали только нѣкоторые инженеры, имѣя съ нимъ отношенія, нерѣдко слишкомъ жесткія въ минуты раздраженія,-- въ настоящее время обладатель трехъ дорогъ, дѣйствительный статскій совѣтникъ, кавалеръ орденовъ, благотворитель, крупный дѣлецъ, портреты котораго печатались въ иллюстраціяхъ съ приличными біографіями, начальникъ цѣлой арміи служащихъ, раздающій инженерамъ жалованье, отъ котораго не отказался бы даже князь болгарскій. Вотъ этотъ-то герой и явился въ офиціальной эпопеѣ чѣмъ-то вродѣ современнаго Каліостро, умѣя пользоваться обстоятельствами, умѣя обставить дѣло постройки въ такія курьезныя формы, которыя показали, что герой эпопеи -- дѣйствительно герой нашего времени. Но въ настоящее практическое время никакой герой не можетъ свершать баснословныхъ подвиговъ, не имѣя для нихъ, такъ сказать, почвы, и офиціальная эпопея даетъ не дурной матеріалъ для уясненія, при какихъ обстоятельствахъ и на какой почвѣ возможны всѣ эти подвиги, исчисленію которыхъ посвящены два офиціальныхъ доклада. Обратимся, однако, къ даннымъ комиссій, Дженни, и, пожалуй, проштудировавши ихъ, мы вмѣстѣ съ тобой придемъ если не къ оправданію героя, то, по крайней мѣрѣ, къ развѣнчанію его сверхестественнаго геройства, найдя ключъ къ уразумѣнію настоящаго смысла всей эпопеи.
   Теперь я приступаю къ выпискамъ изъ извлеченія доклада комиссіи, ревизовавшей курско-харьковско-азовскую дорогу. Къ сожалѣнію, подлиннаго доклада у меня нѣтъ, а потому я пользуюсь извлеченіемъ, напечатаннымъ въ "Новомъ Времени".
   "Комиссія свое изслѣдованіе начала съ исторіи дороги и ясно доказываетъ, что уже согласно договорамъ на концессію и уставу, было допущено явное несоотвѣтствіе отвѣтственности двухъ сторонъ: при ничтожномъ обезпеченіи предпріятія г. Полякова залогомъ въ 1,000,000 руб., который при томъ же возвращался по мѣрѣ производства работъ, въ то же время отпускался въ безконтрольное распоряженіе учредителя акціонерный капиталъ въ 12,971,000 руб. Въ рукахъ казны оставался лишь облигаціонный капиталъ, изъ котораго и были покрыты, повидимому, всѣ расходы по постройкѣ.
   "Договоры, не давая права учредителю приступать къ работамъ до утвержденія проектовъ министромъ путей сообщенія, въ то же время не опредѣляли сроковъ учредителю для представленія ихъ, а министру для утвержденія представленнаго. Неясность этого условія имѣла практическимъ результатомъ производство большей части работъ безъ предварительнаго утвержденія проекта, что, въ свою очередь, дало возможность учредителю соблюсти свои выгоды, уменьшивъ значительно количество работъ во вредъ дорогѣ.
   "Такимъ образомъ количество земляныхъ работъ было вычислено при поперечной профили въ выемкахъ съ бермами. Въ дѣйствительности же, хотя учредитель получилъ уплату по разцѣночной вѣдомости, но поперечную профиль исполнилъ безъ бермъ.
   "Благодаря подобнымъ упущеніямъ, не учредитель сталъ въ зависимость отъ министерства путей сообщенія, по министерство оказалось въ зависимости отъ большей или меньшей исправности г. Полякова; при этомъ договоры оставляли еще послѣднему широкое поле для возбужденія исковъ на министерство при толкованіи послѣднимъ темныхъ указаній договоровъ не въ пользу г. Полякова.
   "Комиссія доказываетъ даже невозможность для г. Полякова въ столь краткое время, какое было назначено по договору, произвести работы по постройкѣ дорогъ вполнѣ правильно и довести ихъ до надлежащей степени оконченности. 534 версты харьковско-азовской желѣзной колеи были заявлены учредителемъ готовыми къ открытію по прошествіи 22 мѣсяцевъ съ начала работъ, при чемъ въ этотъ промежутокъ времени вошли и 6 зимнихъ мѣсяцевъ. Срокъ этотъ крайне малъ, особенно при существованіи глубокихъ выемокъ и высокихъ насыпей, для послѣдовательной работы по перемѣщенію массы земли въ 2,644,420 куб. саж., развозки и разсыпки балласта и для укладки пути. При такой спѣшности работъ нельзя допустить, чтобы насыпи возводились во всю свою ширину въ два пути и притомъ правильными не толстыми слоями съ тщательной утрамбовкой -- условіе очень важное для правильной и достаточной первоначальной осадки насыпей, которыя должны быть подготовлены для укладки на нихъ верхняго строенія дороги".
   Но передъ открытіемъ дороги она свидѣтельствовалась комиссіей инженеровъ? На это офиціальныя данныя даютъ такой отвѣтъ.
   "Комиссія, свидѣтельствовавшая дорогу передъ открытіемъ движенія, хотя и промчалась но ней на курьерскихъ, но не могла не замѣтить, что недодѣлокъ самыхъ существенныхъ пропасть. Для исполненія этихъ недодѣлокъ назначены были опредѣленные сроки и департаментомъ желѣзныхъ дорогъ предписано инспектору доносить ежемѣсячно о ходѣ работъ по исполненію недодѣлокъ, но инспекторъ, во исполненіе этого предписанія, представилъ только одинъ или два раза срочныя свѣдѣнія; впослѣдствіи же, непонуждаемый департаментомъ къ исполненію предписаннаго, инспекторъ доставлялъ свѣдѣнія о ходѣ исполненія недодѣлокъ въ неопредѣленные сроки, преимущественно вслѣдствіе особыхъ каждый разъ предписаній департамента или главнаго инспектора частныхъ желѣзныхъ дорогъ. Поэтому въ разсмотрѣнныхъ комиссіей дѣлахъ не имѣется сколько-нибудь положительныхъ свѣдѣній о положеніи недодѣлокъ на дорогѣ втеченіи опредѣленныхъ періодовъ времени. Безошибочно можно сказать только одно, что рѣдкая изъ недодѣлокъ была окончена къ сроку, опредѣленному для нея комиссіею, что въ свѣдѣніяхъ, относящихся къ срокамъ исполненія недодѣлокъ, замѣчается множество противорѣчій и неправильностей и, наконецъ, что исполненіе недодѣлокъ продолжалось втеченіе 6--7 лѣтъ послѣ открытія дороги, а многое было исполнено даже и къ іюню 1878 года, когда комиссія барона Шериваля подробно осматривала дорогу".
   Недодѣлки эти совершались въ счетъ эксплоатаціонныхъ расходовъ, тогда какъ онѣ должны были совершаться на счетъ строительнаго капитала, черезъ что расходы еще болѣе увеличились и, слѣдовательно, правительству приходится больше приплачивать гарантіи. Но словамъ отчета комиссіи, вся текущая хозяйственная часть находится въ дурномъ положеніи. Ни рельсы, ни подвижной составъ, ни запасныя части своевременно не пополняются, а доброкачественность какъ работъ, такъ и матеріаловъ оставляетъ желать многаго.
   "Тою же нехозяйственностью объясняются и другіе непорядки и неустройства на дорогѣ, какъ, напримѣръ, въ путяхъ много изношенныхъ рельсовъ, гнилыхъ шпалъ, недостаетъ подкладокъ подъ рельсы, недостаетъ весьма много нижняго балласта, который нерѣдко глинистъ; верхній слой балласта не изъ щебня, а изъ крупнаго камня; искусственныя сооруженія и зданія содержатся неисправно; водоснабженія устраиваются тамъ, гдѣ нѣтъ воды или же она по качествамъ своимъ негодна; подвижной составъ неисправенъ, не ремонтируется надлежащимъ образомъ; вагоны пропадаютъ сотнями; вновь строимые вагоны дѣлаются изъ сырого лѣса и скрѣпляются болтами изъ негоднаго желѣза; агенты, которые должны находиться безотлучно на дорогѣ, не имѣютъ помѣщеній, живутъ подъ баками въ водоемныхъ зданіяхъ или землянкахъ, а стрѣлочники нерѣдко по деревнямъ, въ разстояніи отъ 5 до 8 верстъ.
   "Факты эти существуютъ, а между тѣмъ средства, бывшія въ распоряженіи г. Полякова и израсходованныя со времени открытія движенія по дорогѣ, таковы, что при раціональномъ ихъ расходованіи дорога должна бы быть въ настоящее время если не вполнѣ законченною устройствомъ, то настолько развита, съ правильно организованною администраціею, что ни вышеизложенныхъ недостатковъ, ни лсалобъ со стороны отправителей, промышленниковъ и мѣстныхъ представительствъ не должно бы быть, а главное -- не требовалось бы значительныхъ приплатъ отъ правительства, составившихъ уже, какъ мы говорили, болѣе 26 мил. руб., сверхъ тѣхъ 52 мил. руб., въ которые обошлась дорога при первоначальной постройкѣ и которые гарантировало правительство.
   "Требуя отъ казны милліоновъ и десятковъ милліоновъ, дорога г. Полякова сама незаконно уклоняется отъ уплаты даже самыхъ мелочныхъ государственныхъ налоговъ".
   Такъ оказалось, что изъ разсмотрѣнныхъ представителемъ государственнаго контроля (членомъ комиссіи) 235 контрактовъ не оказалось ни одного контракта, написаннаго на гербовой бумагѣ. Было бы слишкомъ утомительнымъ приводить массу фактовъ изъ этой эпопеи. Приведу только слѣдующее мнѣніе комиссіи, нѣсколько выясняющее, почему г. Полякову даже выгодна неисправность дороги (не забудь, что онъ de facto одинъ владѣлецъ дороги. Правленіе -- мифъ, а равно мифъ -- общество: весь акціонерный капиталъ у Полякова, слѣдовательно, онъ одинъ -- общество).
   "Гдѣ есть акціонерное общество, говоритъ комиссія,-- тамъ есть частный интересъ нѣсколькихъ лицъ, тамъ приливомъ грузовъ, какъ явленіемъ благопріятнымъ, стараются воспользоваться и принимаютъ всякія мѣры къ привлеченію грузоотправителей, такъ-какъ это обусловливаетъ увеличеніе дивиденда. Если же акціонерный капиталъ предпріятія, гарантированнаго правительствомъ, сосредоточенъ въ рукахъ одного лица, то тутъ не остается мѣста заботамъ о привлеченіи грузовъ и объ увеличеніи способности дороги перевозить все получаемое, потому что за облигаціонный долгъ отвѣчаетъ правительство, а доходъ съ акцій гарантированъ и, слѣдовательно, нисколько не зависитъ отъ успѣшнаго веденія дѣла. Напротивъ, есть даже выгода въ томъ, если эксплоатація дороги въ дурномъ состояніи, потому что, чѣмъ настоятельнѣе будутъ жалобы, тѣмъ скорѣе правительство дастъ ссуду, чтобы не остановить движенія; а всякая ссуда даетъ извѣстный барышъ поставщику предметовъ и работъ, въ особенности если поставщикомъ является самъ хозяинъ дороги".
   Между тѣмъ комиссія пришла къ убѣжденію, что никакія "суды и субсидіи не помогутъ при существующемъ отношеніи правленія курско-харьковско-азовской дороги къ дѣлу и что чѣмъ дальше, тѣмъ чаще будетъ г. Поляковъ просить ссудъ, грозя, въ противномъ случаѣ, прекращеніемъ движенія, и потому комиссія полагаетъ, "что для окончательнаго уничтоженія существующаго зла въ эксплоатаціи курско-харьковско-азовской дороги и полученія увѣренности, что дорога будетъ, наконецъ, удовлетворять тѣмъ интересамъ, для которыхъ она построена, наиболѣе цѣлесообразной и полезной мѣрой были бы выкупъ дороги и дальнѣйшая эксплоатація ея правительствомъ.
   "Если же выкупъ дороги будетъ признанъ несвоевременнымъ, единственнымъ мѣропріятіемъ должно быть устраненіе возможности на будущее время произвольной эксплоатаціи дороги, съ какой цѣлью слѣдуетъ желать организаціи сильнаго и компетентнаго контроля надъ дѣйствіями администраціи курско-харьковско-азовской дороги. Предлагаемый въ такомъ случаѣ контроль, по мнѣнію комиссіи, полезно было бы организовать при правленіи общества назначеніемъ членовъ отъ министерству путей сообщенія, финансовъ, военнаго и государственнаго контроля".
   Относительно отвѣтственности строителя въ комиссіи вышло нѣкоторое разнорѣчіе. Всѣ винили одного строителя, какъ главнаго во всемъ виновника, но членъ отъ государственнаго контроля не согласился съ этимъ мнѣніемъ и въ особой запискѣ, приложенной къ отчету, между прочимъ доказываетъ, что отвѣтственность съ героемъ должны раздѣлить и другія лица.
   "Дѣйствительно, говоритъ г. Хмыровъ,-- еслибы департаментъ желѣзныхъ дорогъ настаивалъ на своевременномъ представленіи строителемъ проектовъ сооруженій и самъ своевременно ихъ разсматривалъ; еслибъ департаментъ желѣзныхъ дорогъ, чрезъ посредство мѣстной инспекціи, наблюдалъ, чтобы не производились сооруженія, проекты на которыя еще не утверждены или даже и не представлены на разсмотрѣніе; еслибы мѣстная инспекція имѣла наблюденіе, чтобъ въ сооруженіяхъ не допускались измѣненія противъ проекта, безъ предварительнаго на это разрѣшенія; еслибы свидѣтельствующія комиссіи не разрѣшали, вопреки существующихъ правилъ, открытіе движенія на дорогѣ, въ значительной степени еще неготовой къ тому, и вообще произвели бы освидѣтельствованіе съ большею обстоятельностью и подробностью, не допуская неумѣстной въ этомъ дѣлѣ поспѣшности, и, наконецъ, еслибы понужденіе общества дороги со стороны мѣстной инспекціи, а этой послѣдней со стороны министерства относительно исполненія недодѣлокъ было постояннѣе и настойчивѣе,-- то нѣтъ сомнѣнія, что ни ухудшенія въ самомъ сооруясеніи линіи, ни значительная доля жалобъ, неудовольствій и безпорядковъ на дорогѣ не имѣли бы мѣста".
   Только напрасно поднятъ вопросъ объ отвѣтственности. Почтенный строитель неуязвимъ. "Онъ уже давно предупредилъ, какъ сообщаетъ нѣкто въ "Новомъ Времени",-- гарантировавъ себя прочно и на долгія времена. Дѣло вотъ въ чемъ. Лѣтъ шесть или семь тому назадъ, пользуясь существовавшимъ въ нашихъ высшихъ финансовыхъ сферахъ убѣжденіемъ въ великой пользѣ для Россіи привлеченія иностранныхъ капиталовъ, г. Поляковъ скомбинировалъ слѣдующую операцію: подъ залогъ всѣхъ почти единолично принадлежащихъ ему гарантированныхъ акцій козловско-воронежской, орловско-грязской и др. желѣзныхъ дорогъ выпустилъ въ Берлинѣ на 36 милліоновъ марокъ (12 мил. талеровъ) 5-типроц. облигацій, погашаемыхъ тиражемъ, и вырученныя этимъ путемъ суммы получилъ въ свое частное распоряженіе; акціи же, служащія залогомъ, внесены въ государственный банкъ въ Петербургѣ подъ особую квитанцію, хранящуюся у берлинскихъ банкировъ, а выплачиваемая по нимъ русской казной 5-ти-процентная гарантія поступаетъ къ тѣмъ же банкирамъ для оплаты купоновъ выпущенныхъ облигацій. Такимъ образомъ ни наложить запрещеніе на акціи г. Полякова, ни пріостановить выдачу по нимъ гарантированныхъ процентовъ, ни употребить эти проценты на исправленіе его дорогъ нельзя. Берите, пожалуй, дороги въ казенное управленіе; этимъ только прекратится дальнѣйшее эксплоатированіе ихъ въ пользу кармана г. Полякова (и то ужъ хорошо бы!), но изъ его кармановъ ничего не получится, а казнѣ всѣ же придется затратить еще многіе милліоны, чтобы довести положеніе поляковскихъ желѣзныхъ дорогъ до удовлетворительной степени".
   Заканчивая письмо, я уже не спрашиваю тебя, Дженни, такъ-ли виноватъ достопочтенный строитель, какъ казалось сначала. Вѣдь главная его вина собственно въ томъ, что онъ очень ловкій и умный человѣкъ, по профессіи дѣлецъ, и, что важнѣе всего, знаетъ, какъ здѣсь говорятъ, "гдѣ зимуютъ раки".
   That is the question.

Твой Джонни.

  

Письмо сорокъ девятое.

Дорогая Дженни!

   Праздники я провелъ весело: былъ на двухъ елкахъ и встрѣтилъ новый годъ очень пріятно въ семействѣ одного почтеннаго русскаго джентльмена, большого поклонника англичанъ и нашихъ порядковъ. Этотъ джентльменъ живетъ, какъ прописываютъ здѣсь дворники, "на свои капиталы". Имѣя независимое состояніе, онъ продолжаетъ ссору съ департаментомъ, въ которомъ, однако, числится для полученія чиновъ и небольшого вознагражденія, какъ онъ смѣясь говоритъ, "на галстуки", не отыскиваетъ никакихъ "корней" и живетъ въ свое удовольствіе. Онъ много путешествовалъ, оставилъ двѣсти десятинъ орловскаго чернозема въ Монте-Карло (жена его, почтенная женщина, впрочемъ, объ этомъ и не догадывается) и лѣтъ съ пять тому назадъ окончательно поселился въ Петербургѣ и отъ скуки иногда ходитъ въ городскую Думу и по временамъ произноситъ тамъ спичи.
   У него встрѣчало новый годъ большое общество: нѣсколько дамъ и мужчинъ, принадлежащихъ къ порядочному кругу. Было нѣсколько представителей помѣстной интеллигенціи, одинъ адвокатъ, два или три генерала, одинъ литераторъ и одинъ пріѣзжій изъ Москвы молодой джентльменъ, большой поклонникъ Каткова, нѣсколько смущавшій даже своими мнѣніями хозяина, который, въ качествѣ либерала, шокировался нѣсколько откровенными бесѣдами молодого человѣка изъ Москвы.
   Молодой человѣкъ изъ Москвы мнѣ даже понравился своей искренностью и откровенностью. По крайней мѣрѣ, онъ имѣлъ настолько гражданскаго мужества, что не стѣснился прямо объявить себя ретроградомъ и храбро вступить въ споръ съ однимъ адвокатомъ, объявившимся либераломъ. Впрочемъ, недавно несравненно большее мужество выказалъ профессоръ русской исторіи Иловайскій, изобрѣтатель складныхъ корабликовъ, пропагандистъ индійскаго похода, сотрудникъ "Московскихъ Вѣдомостей". Онъ, Дженни, напечаталъ въ послѣднемъ изданіи "Краткихъ очерковъ русской исторіи", принятыхъ въ руководство во всѣхъ гимназіяхъ, что Катковъ "первый русскій публицистъ". Я не знаю, прибавлено-ли къ этому: "подписка принимается тамъ-то и цѣна такая-то", но довольно и того, что професоръ исторіи въ учебникѣ исторіи рекламируетъ своего alter ego. Но какъ ни похвальна пріязнь историка къ публицисту, тѣмъ не менѣе едва-ли прилично выражать ее въ учебникѣ исторіи для гимназистовъ. Я не знаю, на какомъ основаніи почтенный профессоръ, имѣвшій возможность пропагандировать имя перваго публициста въ газетахъ, въ брошюрахъ, если угодно, въ афишахъ,-- сдѣлалъ это въ учебникѣ! Если это сдѣлано для рекламы и пропагандированія гимназистамъ хорошаго направленія, то, мнѣ кажется, было-бы несравненно приличнѣе и, пожалуй, цѣлесообразнѣе обязать гимназистовъ покупать бумагу, пеналы и вообще всѣ принадлежности не иначе, какъ съ портретомъ почтеннаго издателя и съ надписью на видномъ мѣстѣ: "спаситель отечества". Наконецъ, мнѣ кажется, можно было-бы почтенному профессору, ужь если онъ такъ влюбленъ въ "перваго русскаго публициста", взять примѣръ съ того изобрѣтателя "лучшей англійской ваксы", который, для распространенія фирмы, послалъ агента въ Египетъ и велѣлъ ему на пирамидахъ написать блестящей крупной чернью: "Лучшая англійская вакса. Лондонъ. Такая-то улица". Подобнымъ образомъ могъ-бы поступить и почтенный профессоръ русской исторіи, предпринявъ путешествіе (натурально, съ ученой цѣлью) по Россіи и въ чужіе края. Запасшись кистью и блестящей чернью, онъ могъ-бы на памятникахъ, на заборахъ, испещренныхъ часто неблаговидными надписями, на стѣнахъ губернскихъ учрежденій,-- словомъ, на всѣхъ видныхъ мѣстахъ дѣлать надписи крупными буквами: "Первый русскій публицистъ. Спаситель отечества. Изобрѣтатель измѣнъ и ковъ. Лучшая газета. Благонадежность. Всего 17 рублей. Подписка принимается и пр.", и внизу подпись: профессоръ Иловайскій, странствующій съ ученою цѣлью. Нѣтъ сомнѣнія, что со стороны мѣстныхъ управленій не встрѣтилось-бы препятствія въ подобномъ ученомъ путешествіи профессора. Что же касается приличій, то они были бы въ послѣднемъ случаѣ соблюдены гораздо болѣе. Можно было-бы сказать, что г. Иловайскій -- оригинальный человѣкъ, но нельзя было-бы сказать, что профессоръ унижаетъ свою науку. А теперь можно.
   Пока шелъ споръ между молодымъ человѣкомъ изъ Moсквы и адвокатомъ изъ Петербурга (молодой человѣкъ изъМосквы говорилъ, что "рано", а молодой человѣкъ изъ Петербурга доказывалъ, что нисколько не "рано"), генералы играли въ винтъ, одинъ джентльменъ прокурорскаго надзора мягкимъ, пріятнымъ теноромъ разсказывалъ дамамъ значеніе шекспировскихъ трагедій, а хозяинъ отвелъ меня въ сторону и почтилъ своимъ исключительнымъ вниманіемъ. Онъ разсказывалъ мнѣ, чего, собственно говоря, онъ хочетъ и чего бы онъ желалъ Россіи. Онъ развивалъ передо мной довольно привлекательную картину, въ то время, какъ изъ угла долетали фразы молодого человѣка изъ Москвы:
   -- Да-съ... я ретроградъ и нисколько объ этомъ не печалюсь. Всѣ мы...
   -- Оригинальный господинъ, не правда-ли? какъ-то кисло улыбнувшись, проговорилъ хозяинъ.-- У насъ еще есть такіе господа -- ретрограды. Не даромъ онъ такой поклонникъ Страстного бульвара.
   -- Отчего исторія Россіи такъ грандіозна? нимало не стѣсняясь, продолжалъ молодой человѣкъ изъ Москвы.-- Оттого, собственно говоря, что мы вѣримъ и не разсуждаемъ.
   -- Я не скрою отъ васъ, продолжалъ между тѣмъ мой хозяинъ,-- что народъ нашъ, какъ и вездѣ, впрочемъ,-- безсмысленное стадо, тураны какіе-то.
   -- Вы, кажется, ужь слишкомъ нападаете, сэръ, на вашъ народъ.
   -- О, повѣрьте, милордъ, я его знаю. Это, извините за выраженіе, просто скоты, созданные для того, чтобы заниматься мускульной работой, поставлять пушечное мясо и вѣрить въ вѣдьмъ и чорта. Пройдетъ еще много времени, а онъ все будетъ вѣрить въ вѣдьмъ. Это роковое положеніе дѣлъ. Сожалѣйте объ этомъ или не сожалѣйте, а это такъ... Что тамъ ни толкуютъ наши народники, а нельзя не признавать факта, какъ онъ есть...
   Онъ продолжалъ развивать свою мысль и пришелъ къ заключенію, что, собственно говоря, только порядочные люди могутъ пользоваться на землѣ счастіемъ, а остальные -- какъ это теоретически ни грустно -- должны проводить время въ "воздержаніи и молитвѣ". Постепенно часть этихъ "скотовъ", по законамъ прогреса, тоже будетъ пріобщаться къ цивилизаціи, чему мы видимъ примѣры...
   -- Вы и теперь, милордъ, можете видѣть у насъ многихъ бывшихъ мужиковъ цивилизованными. Благодаря труду и энергіи, они составили себѣ состояніе и каждый изъ насъ съ удовольствіемъ готовъ пожать руку такому человѣку, несмотря на то, что отъ него еще пахнетъ дегтемъ. Многіе бывшіе мужики -- теперь генералы. Какъ видите, мы не смотримъ на происхожденіе.
   Среди пріятныхъ разговоровъ мы и не замѣтили, какъ наступило время ужина, и сѣли за столъ. Пробило двѣнадцать. Всѣ выпили по бокалу шампанскаго и каждый обязанъ былъ произнести по спичу. Говорили почти всѣ, и говорили болѣе въ минорномъ тонѣ, но, однако, не безъ надежды, что въ наступившемъ году всѣ недоумѣнія прекратятся и Россія снова пойдетъ твердымъ шагомъ по пути прогресса. Къ концу ужина, когда выпито было довольно вина, разговоръ принялъ, впрочемъ, болѣе легкій характеръ. Разсказывали анекдоты, смѣялись, передавались сплетни и т. п. Молодой человѣкъ изъ Москвы, поклонникъ Каткова, доказавшій, что величіе Россіи въ классицизмѣ, въ зубреніи Фукидита и Тита Ливія и въ умѣньи жить одной вѣрой, а не разсужденіемъ, этотъ молодой москвичъ оказался большимъ знатокомъ анекдотовъ и сдѣлался поэтому душою общества.
   Когда мы съ нимъ, выйдя отъ гостепріимныхъ хозяевъ, пошли вмѣстѣ, онъ вдругъ обратился ко мнѣ и, весело смѣясь, замѣтилъ:
   -- Не правда-ли, хорошій былъ ужинъ?..
   -- Отличнѣйшій.
   -- А скотина же хозяинъ, надо признаться, большая!
   -- Что вы?
   -- Ей-богу, скотина! Когда я былъ либераломъ,-- а я былъ прежде либераломъ, милордъ, до тѣхъ поръ, пока не познакомился съ великимъ человѣкомъ,-- я жилъ въ имѣніи рядомъ съ этимъ англоманомъ.
   -- Ну, такъ что-же изъ этого?
   -- Такъ этотъ англоманъ, я вамъ скажу, чисто-таки дѣлалъ дѣла съ мужиками. Въ зубы, правда, никогда, но за то насчетъ штрафовъ -- довольно либерально. Ну, будьте здоровы, милордъ... Я очень уважаю вашу страну... Очень... Страна хорошая, хоть у васъ тамъ и занимаются глупостями...
   -- Какими?
   -- Всякими... Впрочемъ, можетъ быть, оно и нужно, а намъ этого не нужно. Намъ, милордъ, нужна дубинка... дубинка, милордъ, потому что, какъ говоритъ Михаилъ Никифоровичъ, иначе всѣ въ либераловъ обратятся... Чего добраго, и я самъ, кажется, свѣжій ретроградъ, а тоже сдѣлаюсь либераломъ.
   -- Какъ такъ?
   -- Очень просто. У насъ это очень просто. Какъ въ голову взбредетъ.
   Хотя молодой человѣкъ изъ Москвы и былъ значительно веселъ послѣ ужина, но въ его словахъ звучала такая искренняя нотка, что я, поговоривъ съ нимъ еще, вполнѣ убѣдился, что молодому человѣку изъ Москвы такъ-же легко опять сдѣлаться либераломъ, какъ выпить бутылку шампанскаго.
   -- Что-же, вы тогда о вѣрѣ и о здравомъ смыслѣ Охотнаго ряда не будете говорить?
   -- Ну, конечно! хохоталъ молодой человѣкъ.
   Удивительно добродушный и легкомысленный этотъ молодой человѣкъ изъ Москвы! Такихъ легкомысленныхъ, впрочемъ, я на каждомъ шагу здѣсь встрѣчалъ.
   Въ числѣ моихъ русскихъ знакомыхъ у меня есть, Дженни, въ Петербургѣ одинъ джентльменъ, который отъ скуки, какъ говоритъ онъ, переходитъ изъ ретроградовъ въ либералы и обратно. И многіе здѣсь называютъ это умѣньемъ "свободно" жить и мыслить; у насъ, какъ ты знаешь, цѣнятъ человѣка за твердость его убѣжденій, за послѣдовательность его общественнаго поведенія, а молодой москвичъ говоритъ: "плевать намъ на эти убѣжденія! Это только лишняя обуза. Надо умѣть держать носъ по вѣтру и прежде всего быть ловкимъ (Слово ловкій особенно любятъ употреблять здѣшніе адвокаты).
   -- А то тощища, милордъ, продолжалъ молодой москвичъ,-- неимовѣрная. Ну просто такая одолѣваетъ иной разъ тоска, что хоть стрѣляйся на тридцать второмъ году жизни; но все какъ-то не рѣшаешься, все думаешь, что новыя кокотки пріѣдутъ изъ Америки,-- французскія надоѣли!-- и будетъ цѣль въ жизни. Если-бы засадили меня за латинскую грамматику, то, клянусь Богомъ, немедленно-бы застрѣлился. Но въ томъ и бѣда, что никто не засадитъ. За-границей надоѣло, я лѣтъ пять прожилъ и два раза въ Клиши сидѣлъ, пока не умеръ дядя,-- еще другой наготовѣ! смѣясь прибавилъ джентльменъ.-- Состоянія еще, слава Богу, до смерти слѣдующаго дяди хватитъ, такъ что мнѣ нѣтъ нужды ни поступать въ директоры правленія, ни сдѣлаться общественнымъ человѣкомъ, хотя и могъ бы: стоитъ только повторить ариѳметику, сочинить хорошенькую записку и сбрить бороду; но честолюбія во мнѣ нѣтъ и лѣнь повторять ариѳметику. Такъ, видите ли, почтенный милордъ, отъ скуки я и выдумалъ себѣ недавно развлеченіе.
   Онъ весело засмѣялся и продолжалъ.
   -- Пока оно меня занимаетъ, какъ новость. Самъ выдумалъ, ей-богу, милордъ, самъ! Дѣло въ томъ, что я по недѣлямъ бываю то ретроградъ, то либералъ, ѣзжу по знакомымъ, смущаю однихъ, сержу другихъ, радую третьихъ и время отъ времени посылаю передовыя статьи въ газеты, разумѣется, подъ псевдонимомъ. Когда я ретроградъ, то въ статьяхъ всю недѣлю настойчиво пою: "Voilà le sabre, le sabre, le sabre de mon père", требую поголовнаго искорененія всѣхъ лицъ, "развращенныхъ исторіей", ищу "корня", гдѣ только можетъ себѣ представить воображеніе скучающаго человѣка -- въ судахъ, въ домѣ А. А. Краевскаго, въ храмахъ науки, у Суворина въ газетѣ даже, сочиняю извѣстія. Вы читали, какъ въ Москвѣ былъ пойманъ молодой человѣкъ съ огнестрѣльнымъ оружіемъ и 12,000 рублей въ карманѣ?
   -- Какъ же, читалъ.
   -- Ну, такъ, между нами, это я, милордъ, послалъ къ Каткову. Пришла фантазія -- я и сочинилъ этотъ "случай", а онъ, натурально, обрадовался. Всѣ перепечатали, наши и иностранныя газеты, а я смотрю и смѣюсь. Катковъ, говорятъ, просто ногъ подъ собою не слышалъ, что этакое пикантное извѣстіе сообщено у него въ газетѣ. Разсказывали мнѣ, что по этому случаю онъ даже г. Воскобойникову, помощнику своему, обѣщалъ выхлопотать у персидскаго шаха Льва и Солнца; г. Воскобойникову давно хочется Льва и онъ завидуетъ г. Цитовичу, которому, говорятъ, за брошюры его, переведенныя на малайскій языкъ, его величество король сіамскій прислалъ орденъ "Сіамскихъ близнецовъ" и звалъ къ себѣ въ министры народнаго просвѣщенія, но только профессоръ отказался за незнаніемъ сіамскаго діалекта.
   -- Такъ не вы-ли, сэръ, и замѣтку о случаѣ у протоіерея Палисадова выдумали?
   -- Именно я, никто иной, милордъ, какъ я, смѣясь повторилъ веселый джентльменъ.-- Ну, конечно, тогда была моя ретроградная недѣля! И опять Катковъ пришелъ въ восторгъ, и снова обѣщалъ г. Воскобойникову Льва и Солнца.
   -- Но когда дѣло разъяснилось, когда почтенный проповѣдникъ добросовѣстно напечаталъ въ газетахъ, что ничего подобнаго не было?
   -- Тогда Катковъ разсердился. Призвалъ г. Воскобойникова и сказалъ, что Льва и Солнца не будетъ, что онъ имѣетъ невѣрныхъ корреспонденто