Станюкович Константин Михайлович
Очерки кругосветного плавания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Очерки морского быта
    От Бреста до Мадеры
    Мадера и острова Зеленого Мыса
    Жизнь в тропиках
    В индейском океане
    В китайских портах
    В Кохинхине
    Отмена телесных наказаний
    Кузькина любовь (разсказ)
    Шторм (сцена)

  

ИЗЪ КРУГОСВѢТНАГО ПЛАВАНІЯ.

ОЧЕРКИ МОРСКАГО БЫТА
К. Станюковича.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
Въ печатнѣ B. Головина, у Владимірской церкви д. Фредерикса No 15, кв. 3.
1867.

  

ОГЛАВЛЕНІЕ

   1) Отъ Бреста до Мадеры
   2) Мадера и острова Зеленаго Мыса
   3) Жизнь въ тропикахъ
   4) Въ индѣйскомъ океанѣ
   5) Въ китайскихъ портахъ
   6) Въ Кохинхинѣ
   7) Отмѣна тѣлесныхъ наказаній
   8) Кузькина любовь (разсказъ)
   9) Штормъ (сцена)
  

ОТЪ БРЕСТА ДО МАДЕРЫ.

   Птицей райскою засвисталъ въ дудку боцманъ Никитичъ. Ревмя заревѣлъ онъ: "пошелъ всѣ на верхъ на якорь становиться!" -- мимоходомъ стеганулъ раза два легонько линькомъ закопавшагося Гаврилку и полетѣлъ реи править.
   Повыскакали матросы смотрѣть, въ какой это такой городъ входитъ корветъ. Рады они были всякому городу. Пора стояла дождливая, осенняя, окачиваться холодно, а тѣло то разчесалось -- бани требуетъ. Ну и опять же, вѣрно, портъ и не безъ кабаковъ и не безъ тѣхъ кралей, что плѣняютъ такъ матроса за границей и которой несетъ онъ,-- если ужь краля больно вальяжна,-- всю свою наличную денежную заслугу.
   "На-жь тебѣ, молъ, басурманская ты душа... Знай же ты русскаго матроса и ндраву его не моги препятствовать!"
   Какая нибудь Жюли или Матильда ндраву Гаврилкину не препятствуетъ, исправно обираетъ его разгулявшагося и ведетъ съ нимъ бесѣду деликатную, и такъ ведетъ, (на то она и француженка) что и Гаврилка-мужикъ бесѣду ея понимать можетъ.
   -- Обходительна оченно, говоритъ послѣ Гаврилка у себя на корветѣ,-- и бестья-жь эта, я вамъ, братцы, скажу, фрацузинька... Такъ вотъ теѣ и рѣжетъ. Такъ и рѣжетъ. "Русъ, говоритъ, люблю; русъ, говоритъ, бонъ". Ну и опять же на счетъ ласки, ласковы шельмы и знаетъ, какъ тея ублажить.
   Слушаютъ ребяты лясы Гаврилкины и одобрительно ухмыляются.
   -- Гличанки-тѣ варварки, горды, замѣчаетъ урядникъ Кирилко, морду отъ нашего брата воротятъ.
   -- Чистоту, Кирилычъ, люблятъ. Онамнясь, я вамъ скажу, Андрюшку по рожѣ съѣздила одна гличанка-то... "Зачѣмъ, говоритъ, нетверезое ты экое рыло, цаловаться, молъ, лѣзешь!" То-то, ребята сказывали, смѣху было.
   Разбрелись матросы по палубѣ и глядятъ да поглядываютъ на скалы, межъ которыхъ тихимъ ходомъ идетъ корветъ.
   Не весело что-то подходили мы къ рейду. Пасмурный, осенній день такой стоялъ. Мелкій, назойливый дождь мочилъ немилосердно, словомъ погода точно гармонировать хотѣла непривѣтливымъ сѣрымъ скаламъ съ разсѣянными на нихъ батареями, гдѣ мѣрно шагали по эспланадамъ закутанные въ сѣрые плащи часовые.
   Корветъ входилъ въ Брестъ.
   -- Что-й-то за городъ будетъ, братцы, спрашиваютъ другъ у друга матросы: гличанскій или хранцузькій?
   -- Кто его знаетъ, братцы, какой онъ такой.
   -- Это Брестъ-городъ, говоритъ кто то, хранцускаго королевства портъ. Веселый, ребята, портъ. Я былъ тамъ, какъ на "Баянѣ" ходили, кабаковъ-те... кабаковъ-те сколько...
   -- А скажи, братъ, бани тамъ есть? спрашиваетъ Гаврило,
   -- Бани-то?.. Бань нѣту.
   -- Штобъ имъ пусто было! И видно нехристей. Нигдѣ этто бань нѣту. Въ Килѣ не было... И опять въ Гревзёнѣ -- не было, и теперче нѣту. И што ты станешь дѣлать? Съ Кронштата не мымшись. Поди такъ и вша заведется.
   -- Звѣстно вша въ грязѣ живетъ, замѣчаютъ ребята.
   -- Такъ какъ же быть, братцы?
   -- Ванный есть въ Брестѣ, помыться можно.
   -- Што съ нея толку? Въ ванной не пропрѣешь. Одна слава -- мытье... Ребята ходили въ эти ванный, сказывали што дрянно.
   -- Ну, Гаврилка, теперче ты бань нигдѣ не увидишь, все пойдутъ ванный.
   -- Ишь ты!..
   -- А то станетъ жаръ, и такой, братецъ ты мой, жаръ, што ты мѣста не найдешь, ровно пекло пойдетъ, а въ водѣ китъ-рыба и акула плаваетъ, дай только подальше зайтить. И хоша окачиваться станешь, все прѣть будешь, потому вода тамъ горяча, въ тропикахъ то, объясняетъ Кирилычъ.
   -- Это городъ значитъ такой, Тропики?
   -- Дура ты!.. Этта страна такая... ну, и зовется по ихнему Тропиками...
   Разговаривающіе замолчали... Мимо проходилъ офицеръ...
   -- Такъ въ Брестѣ бань нѣту? немного погодя снова началъ Гаврила...
   -- Ишь присталъ... Сказыютъ -- ванный...
   -- Ну, тея съ богомъ, съ ванными!..
   На этомъ Гаврила остановился...
   -- Гляди, братцы, кораблей-то сколько!..
   -- А и такъ... вона и городъ!..
   -- "На контра-брасъ на правую!" рявкнулъ въ это время Никитичъ и кстати обозвался. Разговоры на бакѣ прекратились. Матросы, молча, трёкали снасть...
   Рейдъ началъ открываться. Корветъ прибавилъ ходу, осмотрѣлся, чтобы въ чужіе люди не свиньей показаться, и, пройдя между Французскихъ кораблей, кинулъ якорь...
   Городъ виднѣлся вдали... Какъ матросы рады были городу, такъ и офицеры были ему рады... И если Гаврила такъ настойчиво допрашивалъ "есть ли въ Брестѣ бани" -- то его вопросъ можетъ по совѣсти считаться болѣе важнымъ, (ибо рѣшалъ вопросъ чистоплотности) чѣмъ тѣ, которыми мы (офицеры) осыпали нашего товарища, бывшаго прежде въ Брестѣ...
   -- Что, какая лучшая въ Брестѣ гостинница?
   -- Билліарды съ лузами есть?..
   -- А на счетъ говядинки, каково ааа?..
   Такими вопросами закидывали мы N. N., который поспѣшилъ дать самые точные и удовлетворительные отвѣты...
   -- И то хорошо, рѣшаемъ мы.
   -- Такъ ѣдемте скорѣй на берегъ!..
   -- Ѣдемъ, господа, ѣдемъ! Да обѣдъ закатимъ съ шампанскимъ!..
   -- Ѣдемте же, ѣдемте!..
   Не сердись, читатель-морякъ, не сердись и не обвиняй меня въ преднамѣренномъ пристрастіи... Я знаю, многіе изъ васъ не сердились-бы, если я, вмѣсто того, чтобъ передать наши истинные вопросы по поводу билліарда и прочаго,-- написалъ, что при входѣ на рейдъ мы интересуемся городомъ; желаемъ осмотрѣть его примѣчательности и прочее; что мы, какъ истые моряки, такъ-сказать горимъ желаніемъ, не поѣсть по-людски, не придерживая, какъ случалось на корветѣ во время качки,-- тарелку супа въ рукахъ, а осмотрѣть положимъ сперва щегольское вооруженіе французскаго корвета... но вѣдь, написавши это... и написалъ-бы ложь... положительную ложь... такъ ужь лучше я рискую подвергнуться нареканіемъ вашимъ, чѣмъ писать то, что хотя и бываетъ, но бываетъ какъ исключеніе, а не какъ обыкновенный, поминутный фактъ.
   Опротивѣли паруса, надоѣла палуба, опротивѣло все это однообразіе, эта жизнь изо дня въ день, одинаковая, успѣвшая не одному мнѣ надоѣсть, какъ уже успѣлъ надоѣсть консервованный супъ...
   Ждутъ всѣ берега... берега!..
   Не сердись и за эту откровенность, читатель, истый морякъ! Если ты разсердишься и скажешь, какъ нѣкоторые и говорили (даже печатной), что твой кровъ, твоя мать, твои родные, все это для тебя -- море, то ты солжошь... И я, правда, видѣлъ одного юнаго барина, изъ породы кронштадскихъ морскихъ хлыщей (типъ еще неразработанный), говорившаго, что ему на берегу скучно... все его молъ въ море тянетъ,-- но вѣдь это онъ по молодости лѣтъ, неразумію и изъ желаніи морскимъ элементикомъ форснуть говорилъ такъ; но еще хуже, что и не столь юные и неразумные проповѣдаютъ это-же.
   Вѣдь человѣкъ (а русскій и тѣмъ болѣе) не для моря созданъ! Кто вамъ мѣшаетъ любить его, служить на немъ, (къ тому-же и деньги за это хорошія получаете), много плавать, много испытывать... Но развѣ частенько, лежа въ своей одинокой, тѣсной каютѣ и катаясь съ одного бока на другой,-- развѣ не навязывается въ нашу голову мысль о другой жизни... и (сердитесь не сердитесь, истый морякъ) жизни болѣе полной и человѣческой. Не подкрадывается-ли къ вамъ, незамѣтно для васъ, мысль о женщинѣ?.. Развѣ не хочется вамъ болѣе просторнаго жилища?.. Развѣ не рветесь вы къ болѣе общественной жизни... словомъ не тоскуете развѣ вы часто о вашей подчасъ тяжолой долѣ?..
   Признайтесь, что подобныя мысли залѣзаютъ и въ вашъ мозгъ; такъ къ чему-же вы говорите, что жена ваша -- море?.. Выраженіе это... безобразно. Море, во-первыхъ, слишкомъ холодно, чтобъ согрѣть васъ, и хоть можетъ дать вамъ много наслажденій (объ этомъ не спорю), но все-жь, полагаю, не такія полныя, какія дастъ вамъ любимая женщина.
   Такъ что-жь рисоваться и говорить, что вы безъ моря жить не можете по страсти къ нему (если это и бываетъ, то бываетъ какъ ненормальное явленіе); лучше прямо и честно говорить, что вы безъ моря жить не можете по той весьма существенной и резонной причинѣ, что иначе вамъ, во первыхъ, кусать будетъ нечего, во вторыхъ, по привычкѣ (но не по страсти), а въ третьихъ потому, что вы въ морѣ тоже, съ вашей точки зрѣнія, дѣлу служите, а слѣдовательно и на этомъ спокойны. А дай-ка вамъ тысченокъ десять доходу, посмотрѣлъ-бы я, какъ-бы вы тогда заговорили, истый морякъ, ну хоть о томъ, что море -- ваша жена.
   Не спорю... морская жизнь имѣетъ много прелести, много пользы, даетъ много тонкихъ ощущеній (для любителя); но видѣть вѣчно эти прелести, испытывать вѣчно эти ощущенія -- это по мнѣ подчасъ несладко... И тогда понятно, почему всѣмъ такъ хочется берега... берега!
   Вотъ и берегъ... Стали на якорь... Такъ и лѣзетъ всякій сперва въ гостинницу о чревѣ своемъ позаботиться (что касается до автора, то онъ полагаетъ, что на голодное чрево любоваться красами природы или красами зданій и улицъ могутъ только натуры высшія и исключительныя), а то и просто посидѣть въ спокойномъ креслѣ и хоть на время позабыть о палубѣ, о парусахъ... словомъ о той тяжолой, требующей вѣчной подвижности службѣ, которая отбиваетъ всякую охоту впечатляться.
   Мы пошли собираться въ городъ и облачаться въ статскіе костюмы... И ужь на какихъ-же чучелъ многіе изъ насъ были похожи въ статскомъ платьѣ... Извѣстно, военный человѣкъ въ немъ на первый разъ неловокъ, не въ своемъ видѣ... Привыкъ онъ и признаковъ бѣлья не выказывать изъ за галстуха, а тутъ надо жабо разныя выставлять... Ну, и конечно, съ непривычки трудно!
   Пока мы одѣвались, въ каютъ-компанію собрались прачки,-- всегдашнія первыя гостьи,-- и ужь шумѣли тамъ препорядочно. Всѣ хлынули изъ каютъ посмотрѣть на прачекъ. Многимъ желательно, было увидать молоденькихъ, чистенькихъ гризетокъ, по рецепту нами любимаго романиста Поль де Кока.,-- но всѣ сильно ошиблись, увидѣвъ, вмѣсто молодости и красоты -- старость и неблагообразіе крикливыхъ бретонокъ, которыя и говорили такимъ ломаннымъ французскимъ языкомъ, что понять было трудно.
   Старыя тетки эти словно на лицахъ нашихъ прочли, что многіе не такихъ прачекъ ожидали... Одна изъ нихъ мигомъ выбѣжала наверхъ и скоро привела молодую, не совсѣмъ некрасивую прачку, очень мило одѣтую, которая и не замедлила, улыбаясь прелукавымъ манеромъ, упрашивать насъ отдать бѣлье своей патроншѣ... И другія старухи тѣмъ временемъ не дремали, а многозначительно совали намъ въ руки свои удостовѣренія отъ господъ русскихъ, прежде насъ посѣщавшихъ Брестъ,-- удостовѣренія до того оригинальныя, что и не могу отказать себѣ въ удовольствіи передать нѣкоторыя изъ нихъ читателю.
   Напримѣръ слѣдующій:
   "Такая-то моетъ хорошо, но въ срокъ не привозитъ бѣлья... Не отдавайте ей мыть, господа... Она морда!"
   А вотъ и еще:
   "Къ такой-то можно обращаться не столь по мытью бѣлья, сколь по другимъ дѣламъ, въ коихъ россіянину въ чужомъ городѣ можетъ встрѣтиться надобность".
   Былъ и такой сертификатъ:
   "Господа! Madame Girnaux хоть моетъ бѣлье отвратительно, но совѣтуемъ отдавать ей мыть, ибо въ награду за дурно-вымытое бѣлье вы познакомитесь съ ея племянницей, хорошенькой Мери (19 лѣтъ), брюнеткой съ голубыми глазами. Жительство она имѣетъ въ такой-то улицѣ, въ такомъ-то номерѣ и безъ рекомендаціи своей тетушки ни съ кѣмъ не знакомится..."
   Я долженъ съ горестію признаться, что на послѣдній сертификатъ изловилось большинство нашей публики, и надо было видѣть, съ какимъ злорадствомъ другія прачки смотрѣли на тетку Girnaux, веселую, довольную, уносившую одинъ за другимъ большіе узлы съ грязнымъ бѣльемъ.
   И хотя мамзель Клара -- живой сертификатъ -- и строила преловкія гримаски, но все же не могла набрать столько бѣлья, сколько набрала тетка Girnaux.
   -- Развѣ отдать Кларѣ бѣлье,-- говоритъ Петръ Ильичъ Ильѣ Петровичу.
   -- Бросьте... Развѣ не видите?.. Чисто кошка!
   И Петръ Ильичъ приказываетъ вѣстовому отдать m-me Girnaux, а та приглашаетъ къ себѣ и объясняетъ, что ея племянница... О, это чудное созданіе... ее знаютъ всѣ ваши офицеры...
   Вотъ и портные пріѣхали; суютъ въ руки свои карточки, другъ передъ другомъ выхваливаютъ свою умѣлость и берутся все сшить, что ни потребуется, и скоро, и дешево, и хорошо...
   Толкотня въ каютъ-компаніи страшная... Шумъ невыносимый... Въ одномъ углу Антонъ Антонычъ все допытываетъ у Клары сколько ей лѣтъ... Клара говоритъ, что семнадцать, но Антонъ Антонычъ утверждаетъ (и совершенно справедливо), что она вретъ, но Клара, увѣряетъ, что она не вретъ, что она свѣжа... молода...
   Тутъ кто-то изъ нашихъ съ портнымъ торгуется, и торгующійся входитъ въ азартъ; а у каюты вѣстовой Ворсунька ругаетъ m-me Girnaux за то, что она по-русски считать не умѣетъ..
   -- Нехристь ты поганая... Ну, считай!.. Одна рубаха, двѣ... три... четыре... пять...
   И бретонка, ровно попугай, повторяетъ: одна рубака... две... тьри... читирь... Но потомъ сбивается и продолжаетъ: cinq, six...
   -- Опять загалдѣла по сабачьи... Ишь бормочетъ... и не понять! ужь вы, в. б--іе, обращается Ворсунька къ своему барину,-- съ меня не извольте опосля спрашивать... Я по ихнему считать не умѣю... Moже бѣлья не достанетъ... я не отвѣтчикъ...
   И у матросовъ въ палубѣ тоже возня. И тамъ прачки суетятся. У кого изъ ребятъ завелся лишній франкъ, который онъ прогулять не разсчитываетъ,-- тотъ отдаетъ свое бѣльишко прачкѣ.
   И тутъ есть,-- и изъ старухъ, и помоложе, и попригожѣй другихъ -- прачка Жюли, съ которой ребята уже знакомство свели и которую по дружески зовутъ Жюлькой.
   -- Ты таперича, Жюлька,-- говоритъ Гришка, хватая шершавой, смолистой пятерней узенькую талію быстроглазой, востроносой Жюли,-- бѣлье-то вымой хорошо... Да портки-то чище... Ишь пропрѣли-то какъ,-- суетъ онъ Жюли въ руки свои потемнѣвшіе отъ грязи и поту портки... Смотри, Жюлька, чтобъ было бонъ!..
   -- О monsieur... soyez sûr... Un franc la douzaine...
   -- Да ужь я знаю, былъ у васъ... Одинъ франокъ дюжина...
   -- Валяй!.. Славная, Хведя, этта Жюлька,-- обращается Гришка къ подошедшему матросу.
   -- Шельма! одно слово...
   -- Ты заштопай, тетка... Мыть берешьси и заштопай... понимаешь?... И рубаху почини... И штаны тоже заштопай... потому деньги не даромъ платить...
   Такъ въ другомъ углу втолковывалъ старой бретонкѣ молодой матросъ.
   Прачка ничего не понимала и только говорила, oui, oui!..
   -- Не понимаешь опять?.. Говорю, зачини-отъ бѣлье... Иглой значитъ... и Макарка взялъ свои просмоленныя штаны и, ткнувъ пальцемъ въ дыру, показываетъ, что эту дыру зачинить надо.
   Бретонка начинаетъ понимать и говоритъ: encore un demi franc.
   -- Значитъ пол-франка еще,-- переводитъ проходившій мимо фельдшеръ.
   -- Бога ты не боишься... Пол-франока!.. Ступай, тётя, отколева пришла... другой отдамъ...
   И Макарка хочетъ взять бѣлье назадъ.
   Бретонка наконецъ соглашается.
   -- Ишь аспидка эдакая!.. подавай ей пол-франока, какъ-же!.. ворчитъ, уходя, Макарка.
   -- Иванъ Абрамычъ... подите-ка сюда,-- зоветъ фельдшера боцманъ Никитичъ... Что это она говоритъ, будто и не въ домекъ...
   Фельдшеръ подходитъ и кое какъ объясняется съ прачкой.
   А ребята дивуются, на него глядя, какъ это онъ такъ по ихнему хорошо знаетъ...
   -- Одно слово жидъ... жидъ всякой языкъ знаетъ, говорятъ про него.
   У рундука стоитъ матросъ, по прозванію "Левка-разбойникъ", получившій это прозваніе за буйства, которыя онъ производитъ во хмѣлю...
   Оригиналенъ былъ Левка. Онъ и съ виду на разбойника походилъ... Этакой рыжій космачъ, съ изрытой отъ оспы, вѣчно задумчивой физіономіей, на которой, по выраженію остряковъ матросовъ, "черти въ свайку играли". Не хорошъ собой онъ; но его глаза, славные, большіе чорные глаза, угрюмо глядящіе изъ подлобья, иногда поражавшіе своимъ блескомъ и силой когда Левка вдругъ на кого-нибудь ихъ вскидывалъ,-- выкупали все неблагообразіе его лица и придавали ему какое-то мрачно-красивое выраженіе. Левка стоялъ въ раздумьи передъ нѣсколькими штуками грязнаго бѣлья, держа въ рукахъ четыре серебряныя монеты.
   -- Одинъ франокъ,-- угрюмо разсуждалъ онъ, взявъ монету изъ одной руки въ другую,-- пропью... Другой франокъ... тоже пропью... третій... на... (тутъ Левка едва замѣтно ухмыльнулся)... Рази бѣлье помыть на четвертый?.. (Левка на бѣлье взглянулъ)... Ну его... бѣлье... самъ вымою... И четвертый пропью -- вдругъ рѣшилъ Левка, собралъ бѣлье въ кучу, сунулъ его въ рундукъ и опустилъ свои четыре франка въ карманъ штановъ...
   Потомъ я ближе познакомлю читателя съ этимъ матросомъ -- натурой весьма замѣчательной и рѣзко выдающейся на корветѣ. А теперь я попрошу читателя собираться вмѣстѣ съ нами на берегъ и посмотрѣть, какъ мы, россійскіе офицеры, тамъ проведемъ время...
   -- Ну, господа, ѣдемте-же -- торопилъ насъ безпечный И. Г.... ѣдемте...
   Публика собралась и мы отправились въ городъ... Пріѣхали и конечно, прямо въ трактиръ...
   -- Обѣдать!
   -- Рюмку водки!
   -- Пива!
   -- Омаровъ!
   -- Господа, давайте лучше сообща... платить легче...
   -- Давайте!
   Гарсоны едва успѣваютъ подавать и вѣрно, глядя на насъ, полагаютъ, что мы сутокъ трое не ѣли, ибо съ такою алчностью -- (единственно морякамъ, съ судна вырвавшимся, знакомою), мы уписывали все, что ни подавалось.
   На томъ столѣ, гдѣ мы обѣдали, черезъ полчаса явился пепелъ... пятна отъ пролитаго пипа и вина... Болтали и шумѣли мы такъ, что изъ сосѣдней комнаты съ удивленіемъ выглянули на насъ два французика, но, увидѣвъ насъ, сейчасъ же скрылись.
   -- Господа! вскрикнулъ одинъ изъ кронштадтскихъ птенцовъ,-- господа... Насъ обозвали эти французы...
   -- Полноте! вмѣшиваются всѣ разомъ,-- никакъ онъ насъ не обзывалъ...
   -- А все бы ихъ надо разнести!..
   -- Тише... господа... тише!
   -- Чтожь омаровъ мнѣ не даютъ?-- кричатъ съ одного конца.-- Омаровъ!!!
   -- Monsieur,-- подлетаетъ гарсонъ...
   -- Омаровъ!
   Несутъ и омары...
   Въ это время являются какіе-то два французскіе поручика, любезно раскланиваются и заявляютъ, что они, узнавъ, что русскіе офицеры -- эти храбрые русскіе -- здѣсь, возгорѣли желаніемъ познакомиться,-- тѣмъ болѣе, продолжаетъ спикеръ, что Франція и Россія... о!.. эти двѣ великія націи чувствуютъ другъ къ другу симпатію... Въ Крыму мы были враги по необходимости, но друзья по принципу...
   Долго еще разной чуши несъ французикъ... Онъ наболталъ столь много комплиментовъ, что наша податливая натура не выдержала; кто-то изъ насъ началъ отвѣчать, крикнувъ передъ этимъ шампанскаго.
   И пошла попойка! и пошли рѣчи!
   Чего ужь тутъ не говорилось, какихъ тостовъ не предлагалось!..
   -- Куда жь, господа, послѣ обѣда?-- спрашиваемъ мы другъ у друга.
   -- Въ театръ пойдемъ...
   Шумной большой ватагой отправились мы въ театръ.
   Небольшой, но недурненькій брестскій театръ былъ биткомъ набитъ разнообразнымъ французскимъ людомъ... Наверху тѣснились матросы, солдаты и бретонки въ своихъ безукоризненно-бѣлыхъ, высокихъ, классическихъ бретонскихъ чепцахъ...
   Въ партерѣ преобладалъ военный красный цвѣтъ, къ чему впрочемъ нашъ глазъ попривыкъ еще въ Петербургѣ, такъ что присутствіе пестраго блеска не такъ удивило насъ, какъ, напротивъ, удивило совершенное его отсутствіе, когда мы сидѣли въ Ковентъ-Гарденѣ... Тамъ мы видѣли одинъ только черный цвѣтъ, вмѣсто яркихъ, блестящихъ цвѣтовъ, всѣмъ намъ не мало знакомыхъ.
   По бокамъ сцены брестскаго театра кидались прямо въ глаза крупныя надписи: съ лѣвой стороны "Louis XV. 1757", съ правой "Napoléon III. 1859".
   Играли раздирательную драму, забористѣе даже драмъ Кукольника и Дьяченки -- "Le bravo de Venise"... Актеры плоховаты; брестскій бандитъ былъ ужасенъ въ своей чорной маскѣ, съ своей таинственной, важной походкой. Манерами бандитъ города Бреста скорѣе походилъ на сидѣльца мелочной лавочки, силящагося изобразить бандита, чѣмъ на знаменитаго венеціанскаго браво. За то-же и кричалъ онъ... Боже, какъ кричалъ!.. не хуже того, какъ кричатъ питерскіе разнощики, будя своимъ зазываніемъ слабонервныхъ обитателей нижнихъ этажей. Къ концу третьяго акта браво осипъ до того, что (видно было) для подкрѣпленія своихъ силъ онъ часто обращался къ абсенту... Во время антрактовъ шли толки о семъ актерѣ, любимцѣ брестской публики.
   -- Талантъ, талантъ! слышалось со всѣхъ сторонъ.
   Послѣ ужасной драмы шолъ веселенькій водевиль, а послѣ веселенькаго водевиля скрипачъ (императорскихъ театровъ скрипачъ -- гласила афиша) игралъ на скрипкѣ.
   Какъ бы то ни было, но вечеръ убитъ, и въ 11 часовъ мы выходили изъ театра.
   -- Ну, теперь куда, господа?..
   -- Пойдемте... я васъ поведу,-- говоритъ NN.
   И повелъ насъ.
   Говорить о Брестѣ я, конечно, читатель, не стану. Всякій, учившійся географіи или читавшій газеты, знаетъ о немъ столько, сколько знать нужно, т. е. что Брестъ, какъ приморская крѣпость, очень замѣчателенъ, но какъ городъ, во всѣхъ отношеніяхъ, дрянь-городъ.
   Большая часть улицъ, идущихъ въ громадной скалѣ одна надъ другой, и узки, и кривы, и грязны. Повсюду безконечныя лѣстницы, испытующія силу и крѣпость ногъ пѣшеходовъ... Экипажей нѣтъ, да и негдѣ ѣздить... Развѣ изрѣдка встрѣтишь допотопный ковчегъ какого нибудь бретонскаго помѣщика, пріѣхавшаго изъ своего помѣстья въ губернію.
   Впрочемъ чего и ждать отъ этого скалистаго, суроваго, какъ и сами бретонцы, города, своей физіономіей и нравами далеко не похожаго на прочіе веселые французскіе города и во всѣхъ отношеніяхъ отставшаго отъ нихъ, не смотря на желѣзную дорогу (теперь, кажется только что оконченную), на цѣлые полвѣка.
   Еще до сей-поры классическій бретонскій дворянинъ -- король у себя въ замкѣ, и бретонскій крестьянинъ не иначе называетъ его, какъ отцомъ... "Нашъ отецъ!" говоритъ онъ и снимаетъ при семъ благочестиво свою шайку.
   Ступивъ со шлюбки на набережную и взглянувъ на кончающійся знаменитый наполеоновскій мостъ, перекинутый черезъ рейдъ, вы (еслибъ вы были англичаниномъ или американцемъ) почувствовали бы, что попали въ мундирную, въ рюмочку перетянутую Францію... Военный складъ, военный шумъ, солдаты на каждомъ шагу... Только грязные, рыже-волосые бретонцы въ своихъ сабо нарушаютъ это военное однообразіе, дѣлающее городъ совершенно похожимъ на казарму.
   А вотъ и полицейскій.... вотъ онъ, пресловутый французскій сержантъ... тоненькій, худощавый, съ усами, завитыми въ ниточку, эспаньолкой и съ трехъуголкой на головѣ.
   Ради курьоза, припомнилась мнѣ при взглядѣ на этого французика и фигура нашего городоваго, толстаго и высокаго, до сихъ поръ не умѣющаго отдѣлаться отъ привычки, не смотря на миріады разныхъ блаженной памяти забористыхъ обличеній, слишкомъ рѣзко отличать людей, давая имъ на улицахъ громко свои тоническія названія, смотря по платью, бородѣ, волосамъ и наконецъ по собственной фантазіи.
   Наполеоновскій сержантъ прелюбезно разговаривалъ съ какимъ-то господиномъ (который что-то неловко топтался на мѣстѣ), но глаза сего полицейскаго Юма, лукавые глаза -- бѣгали кругомъ, видѣли все и, казалось, проницали во всѣ тайные перегородки человѣчьихъ мыслей и знали не только то, о чемъ вы думаете въ настоящую минуту, но даже и то, о чемъ будете вы думать на будущей недѣлѣ.
   Этихъ сердцевѣдовъ здѣсь тьма, но они не успокоиваютъ, а напротивъ, пугаютъ людей, тогда какъ присутствіе англійскихъ полисменовъ на улицахъ радуетъ и разливаетъ въ человѣкѣ спокойную увѣренность за себя и за свои карманы.
   Я пріѣхалъ въ городъ съ однимъ изъ французскихъ офицеровъ, и любезный М. Clodin, желая мнѣ показать хоть общество, повелъ меня по безчисленнымъ лѣстницамъ въ rue de Siam, гдѣ была лучшая брестская кофейная "Grand Café Parisien".
   За маленькими мраморными столиками завтракала французская публика... Офицеры, затянутые въ рюмку, въ своихъ маленькихъ кепи, громко о чемъ-то спорили.
   Моряки сидѣли отдѣльно, больше молчали и неистово уничтожали кофе съ коньякомъ.
   Clodin тутъ-же познакомилъ меня со многими армейскими офицерами. Большая часть изъ нихъ были въ Крыму, и они не преминули снова терзать мои бѣдныя уши изъясненіями въ любви къ русскимъ и ненависти къ англичанамъ.
   Французъ вѣдь иначе не можетъ.... "Одно слово -- шильникъ народъ!" какъ выражается про нихъ Гришка...
   Запѣли они между прочимъ и хвалебный гимнъ своей арміи, и своему властителю. Только что на дняхъ въ Брестѣ узнали о загадочномъ декретѣ 24 ноября 60 года, и потому Наполеона хвалили до опьяненія...
   "Одни неблагомамѣренные", трактовалъ одинъ французскій капитанъ, "осмѣливаются называть нашего императора не либераломъ... Онъ первый либералъ во Франціи!.. онъ ей далъ свободу, онъ арміи далъ славу, вспомните наши походы". И въ заключеніе всего, всѣ наивно закричали: "Vive Napoléon et la liberté!"
   Въ кофейной былъ гвалтъ страшный... Споры не прекращались. Когда одинъ изъ моряковъ выразился о декретѣ, какъ о полумѣрѣ, всѣ кинулись на него съ словами: "чего же вы хотите... чего вамъ еще?" такъ что морякъ не могъ объяснить чего онъ хочетъ и чего ему еще надо, ибо голосъ его затерялся среди голосовъ, на него кричавшихъ...
   Clodin не мѣшался въ споръ и сидѣлъ со мной въ сторонѣ. Онъ еще очень молодъ, недавно выпущенъ изъ Сенъ-Сирской школы и попалъ въ армію, что ему, какъ видно, не совсѣмъ нравится, ибо общество французскихъ армейскихъ офицеровъ -- большею частью изъ солдатъ -- людей необразованныхъ, ему не по нутру.
   И правда, образованность.брестскихъ офицеровъ показалась мнѣ въ очень сомнительномъ свѣтѣ. Нѣкоторые изъ нихъ какъ-то обѣдали у насъ на корветѣ, и когда кто-то спросилъ у одного французскаго капитана: "что дѣлается въ Италіи, что Гарибальди?", то почтенный капитанъ отвѣчалъ: "У насъ некогда читать газетъ... Все служба и служба... Вѣдь наша армія образцовая: съ утра ученія и ученія... Нельзя лѣниться манджентскимъ солдатамъ," добавилъ онъ гордо.
   Какъ-то невольно вспомнился Скалозубъ-полковникъ, только не нашъ родимый, басомъ говорящій о петличкахъ и выпушкахъ, а Скалозубъ французскій, съ своими манерами, съ неизмѣнной эспаньолкой, ловко пересыпающій ерунду мягкимъ теноровымъ голосомъ...
   Послѣ корветскаго обѣда языки "великой націи -- націи, призванной свыше для благоденствія Европы," развязались, а за языками и ноги: явились куплеты, а послѣ и танцы подъ фортепьяно... За то французскіе офицеры и показали, что хотя они и не интересуются тѣмъ, что въ Италіи дѣлается, но канканируютъ отлично.
   Одинъ изъ нихъ показывалъ такіе фокусы, выдѣлывалъ такія ловкія па, какія т