Станиславский Константин Сергеевич
Письма 1886-1917

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.47*4  Ваша оценка:


К. С. Станиславский

Письма 1886-1917

  
   К. С. Станиславский. Собрание сочинений в восьми томах. Том 7
   М., Государственное издательство "Искусство", 1960
   Вступительная статья к 7-му и 8-му томам В. Я. Виленкина
   Составитель тома А. П. Григорьева
   Комментарии Л. М. Фрейдкиной
   Редактор тома В. Я. Виленкин
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  

Содержание

   В. Виленкин. Письма К. С. Станиславского

Письма 1886--1917

  
   От редакции
   1*. Н. К. Шлезингеру. 1886, сентябрь 22
   2*. Е. В. Алексеевой. 1886, октябрь 10
   3*. Е. В. Алексеевой. 1886, октябрь 11
   4*. Е. В. Алексеевой. 1886, октябрь 14
   5*. К. К. Альбрехту. 1886, ноябрь 10
   6*. Н. К. Шлезингеру. 1886, декабрь 12
   7*. Н. К. Шлезингеру. 1886
   8*. К. К. Альбрехту. 1887, май 1
   9*. И. Н. Львову. 1887, июнь 13
   10*. Н. К. Шлезингеру. 1887, ноябрь
   11*. С. М. Третьякову. 1888, январь 2
   12*. Е. В. Алексеевой. 1888. Конец мая -- начало июня
   13. З. С. Соколовой. 1888, лето -- осень
   14. З. С. Соколовой. 1888, лето -- осень
   15*. С. В. Флерову. 1889, февраль 16
   16*. Н. К. Шлезингеру. 1889, апрель 13
   17*. В. Д. Поленову. 1889
   18*. Н. К. Шлезингеру. 1889, июль (до 5)
   19. З. С. и К. К. Соколовым. 1889, июль (до 5)
   20*. А. Г. Достоевской. 1890, февраль 26
   21*. А. Г. Достоевской. 1890, апрель 10
   22*. Из письма к С. В. и Е. В. Алексеевым. 1890, апрель 12
   23*. О. Т. Перевощиковой. 1890, июль 30
   24. Л. Н. Толстому. 1891, январь 21
   25*. Н. К. Шлезингеру. 1891, июль 22
   26. Д. В. Григоровичу. 1891, октябрь 29
   27*. С. В. и Е. В. Алексеевым. 1892, май
   28*. Из письма к Б. С. Алексееву. 1892, сентябрь 3
   29*. В. В. Королеву и Ф. Н. Щербачеву. 1894, август 5--9
   30*. Н. А. Попову, 1894, сентябрь 15
   31*. Н. А. Попову. 1894, осень
   32*. Н. А. Попову. 1894, ноябрь 5
   33*. В. В. Королеву. 1895, январь 7
   34*. Н. А. Попову. 1895, январь 28
   35*. Г. Н. Федотовой. 1895, февраль 12
   36*. А. П. Ленскому. 1895, февраль 19
   37*. Н. А. Попову. 1895, сентябрь 7
   38*. Н. А. Попову. 1895, сентябрь
   39*. А. А. Санину. 1895
   40*. В. В. Королеву. 1895. Конец декабря -- 1896, начало января
   41. Л. Н. Толстому. 1896, январь 30
   42*. М. В. Лентовскому. 1896, март 20
   43. Из письма к М. П. Лилиной. 1896. Начало мая
   44. Из письма к М. П. Лилиной. 1896. Начало мая
   45*. Из письма к Е. В. Алексеевой. 1896, сентябрь 30
   46*. В. Н. Шульцу. 1896, ноябрь 29
   47*. А. И. Южину. 1897, март 11
   48*. О. Т. Перевощиковой. 1897, май (после 11)
   49*. В. В. Лужскому. 1897, июнь
   50*. И. П. Киселевскому. 1897, июнь 23
   51. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1897, июль 19
   52. Л. Бенару. 1897, июль 20
   53*. В. П. Буренину. 1897, август 9
   54. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1897, август 19
   55*. И. А. Тихомирову. 1898, июнь 1
   56. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1898, июнь 12
   57. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1898, июнь 26
   58. Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко. 1898. Конец июня -- начало июля
   59. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1898, август 30
   60. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1898, сентябрь 10
   61. Из письма к М. П. Лилиной. 1898, сентябрь
   62. Из письма к М. П. Лилиной. 1898, сентябрь
   63. Из письма к М. П. Лилиной. 1898, сентябрь 19
   64*. С. И. Мамонтову. 1898, октябрь 12
   65*. С. И. Мамонтову. 1898, октябрь (после 14)
   66*. А. П. Ленскому. 1898, ноябрь 1
   67*. В. И. Сафонову. 1899, март (до 7)
   68*. В. В. Котляревской. 1899, апрель 21
   69*. И. А. Прокофьеву. 1899, июнь 2
   70. А. П. Чехову. 1899, июнь 13
   71*. О. Л. Книппер. 1899, июнь 24
   72*. Е. В. Алексеевой. 1899, июль 9
   73*. Е. В. Алексеевой. 1899, июль 17
   74*. Е. В. Алексеевой. 1899, июль 20
   75. А. А. Санину. 1899, июль 23
   76*. В. В. Лужскому. 1899. Конец июля
   77*. А. А. Санину. 1899, сентябрь (до 29)
   78*. А. П. Чехову. 1899, сентябрь 30
   79*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1900, февраль
   80. Л. Н. Толстому. 1900, февраль 21
   81. С. В. Флерову. 1900, март 30
   82. С. В. Флерову. 1900, апрель 1
   83. С. В. Флерову. 1900, апрель (после 16)
   84. С. В. Флерову. 1900, май 24
   85. Из письма к М. П. Лилиной. 1900, июль
   86. Из письма к М. П. Лилиной. 1900, июль 10
   87. Из письма к М. П. Лилиной. 1900, июль 12
   88. С. В. Флерову. 1900, июль 12
   89. Из письма к М. П. Лилиной. 1900, июль 17
   90*. К. К. Алексеевой. 1900, июль 22
   91*. К. К. Алексеевой. 1900, лето
   92. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1900, август 9
   93*. О. Т. Перевощиковой. 1900. Первая половина августа
   94*. Е. В. Алексеевой. 1900, август 18
   95*. А. А. Санину. 1900, август 20
   96. С. В. Флерову. 1900, сентябрь 1
   97*. С. И. Мамонтову. 1900, сентябрь 27
   98. В. И. Качалову. 1900, октябрь 9
   99*. Е. Лазареву. 1900, октябрь 15
   100. С. В. Флерову. 1900, октябрь 15
   101. С. В. Флерову. 1900, ноябрь
   102*. Л. В. Средину. 1900, декабрь 9
   103. А. П. Чехову. 1900, декабрь (между 15 и 23)
   104*. С. А. Толстой. 1900, декабрь 22
   105*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1900
   106. И. А. Прокофьеву. 1901, январь 3
   107. А. П. Чехову. 1901, январь
   108. С. В. Флерову. 1901, март 1
   109. А. Д. Бородулину. 1901, март 11
   110*. И. К. Алексееву. 1901, март (до 23)
   111*. В. В. Котляревской. 1901, апрель 18
   112*. В. В. Котляревской. 1901, апрель 20
   113*. З. С. Соколовой. 1901, лето
   114. Из письма к М. П. Лилиной. 1901, июль 10
   115*. И. К. Алексееву. 1901, июль 16
   116. Из письма к М. П. Лилиной. 1901. июль 17
   117. Из письма к М. П. Лилиной. 1901, август 26
   118*. З. С. Соколовой. 1901, сентябрь 7
   119*. В. В. Котляревской. 1901, сентябрь 23
   120*. В. В. Котляревской. 1901, ноябрь 7
   121*. В. В. Котляревской. 1901, декабрь 20
   122*. А. Ф. Кони. 1901, декабрь 22
   123*. H. H. Синельникову. 1901, декабрь--1902, январь
   124. А. П. Чехову. 1902, январь 14
   125*. М. Ф. Андреевой. 1902, февраль
   126*. К. К. Алексеевой. 1902, март (до 25)
   127*. И. К. Алексееву. 1902, март 25
   128. А. П. Чехову 1902, март 26--27
   129. А. П. Чехову. 1902, апрель 5
   130. А. П. Чехову. 1902, май
   131. Из письма к А. П. Чехову. 1902, май
   132*. В. В. Котляревской. 1902, май 20
   133*. З. С. Соколовой. 1902. Конец мая
   134. Из письма к М. П. Лилиной. 1902, июнь 4
   135. А. П. Чехову. 1902, июнь
   136*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1902 июнь
   137*. В. В. Котляревской. 1902, июнь 20
   138. А. П. Чехову. 1902, июль 1
   139*. Из письма к О. Л. Книппер-Чеховой. 1902, июль 12
   140. А. П. Чехову. 1902, август 11
   141*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1902, август -- сентябрь
   142. Из письма к М. П. Лилиной. 1902, август 23
   143. А. П. Чехову. 1902, сентябрь 28
   144*. И. М. Лапицкому. 1902, август -- сентябрь
   145. А. П. Чехову. 1902, декабрь 19
   146. А. П. Чехову. 1902, декабрь (после 19)
   147*. В. В. Котляревской. 1902, декабрь 26
   148. А. П. Чехову. 1903, январь 2
   149. А. П. Чехову. 1903, февраль 21
   150*. Из письма к В. В. Котляревской. 1903, февраль 25
   151. А. П. Чехову. 1903, февраль 25
   152. А. П. Чехову. 1903, апрель 9
   153*. И. К. Алексееву. 1903. Конец апреля
   154*. В. В. Котляревской. 1903, май 8
   155. Из письма к М. П. Лилиной. 1903, май 21
   156. Из письма к М. П. Лилиной. 1903, июль 15
   157. Из письма к М. П. Лилиной. 1903, июль 16
   158. А. П. Чехову. 1903, июль 22
   159. Из письма к М. П. Лилиной. 1903, август 21
   160*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1903, август
   161. Из письма к М. П. Лилиной. 1903, сентябрь 12
   162. М. П. Лилиной. 1903, сентябрь (после 15)
   163. А. П. Чехову. 1903, октябрь 13
   164. А. П. Чехову. 1903, октябрь 20
   165. А. П. Чехову. 1903, октябрь 21
   166. А. П. Чехову. 1903, октябрь 22
   167. А. П. Чехову. 1903, октябрь 31
   168. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 1
   169. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 2
   170. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 3 и 4
   171. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 5
   172. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 8
   173. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 13
   174. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 15
   175. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 19
   176. А. П. Чехову. 1903, ноябрь 23
   177*. В. В. Котляревской. 1903, декабрь 26
   178*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1904, февраль 12
   179*. И. А. Тихомирову. 1904, февраль 16
   180*. М. Ф. Андреевой. 1904, февраль 19
   181*. М. Ф. Андреевой. 1904, февраль (до 26)
   182*. М. Ф. Андреевой. 1904, март 20
   183. Е. С. Зарудной-Кавос. 1904, март 23
   184. А. П. Чехову. 1904, апрель 2
   185. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, апрель
   186. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, апрель 15
   187. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, апрель 16
   188. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, апрель 17
   189. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, апрель 20
   190*. М. Г. Савиной. 1904, апрель 20
   191*. В. В. Котляревской. 1904, май 10
   192. А. П. Чехову. 1904, июнь 3
   193*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1904, июнь 3
   194. Л. Я. Гуревич. 1904, июнь 9
   195*. В. В. Котляревской. 1904, июнь 12
   196. А. П. Чехову. 1904, июнь 20
   197*. М. П. Чеховой. 1904, июль 3
   198. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, июль 4
   199. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, июль 7
   200*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1904, июль 10
   201. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, июль 11
   202*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1904, июль 13
   203. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, июль 15
   204*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1904. Середина июля
   205*. В. В. Котляревской. 1904, август 8
   206. Из письма к М. П. Лилиной. 1904, август 16
   207*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1904, сентябрь 10
   208. М. Г. Савиной. 1904, ноябрь 10
   209*. В. В. Котляревской. 1905, январь 3
   210*. Л. В. Средину. 1905, март 23
   211. Из письма к М. П. Лилиной. 1905, апрель 13
   212*. К. К. и И. К. Алексеевым. 1905, апрель
   213. Е. С. Зарудной-Кавос. 1905, апрель 19
   214*. М. Ф. Андреевой. 1905, май 19
   215*. В. Я. Брюсову. 1905, май
   216*. С. А. Попову. 1905, май
   217*. В. В. Котляревской. 1905, июль 1
   218. С. А. Попову. 1905, июль 4
   219*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1905, июль
   220*. А. М. Горькому. 1905, июль (после 14)
   221. Из письма к М. П. Лилиной. 1905, август 12
   222. С. А. Попову. 1905, август 12
   223. Из письма к М. П. Лилиной. 1905, август 14
   224. Из письма к М. П. Лилиной. 1905, август
   225. Из письма к М. П. Лилиной. 1905, август 19
   226. Из письма к М. П. Лилиной. 1905, сентябрь 5
   227*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1905, сентябрь
   228*. В. В. Котляревской. 1905, ноябрь 29
   229*. В. С. Алексееву. 1906, февраль (после 10)
   230*. В. В. Котляревской. 1906, февраль 17
   231*. Л. Барнаю. 1906, февраль -- март
   232*. З. С. Соколовой. 1906, февраль -- март
   233*. В. С. Алексееву. 1906, февраль -- март
   234*. В. С. Алексееву. 1906, апрель 4 и 5
   235*. В. Я. Брюсову. 1906, май (до 15)
   236*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1906, сентябрь (до 26)
   237*. В. В. Котляревской. 1906. Начало октября
   238. С. А. Найденову. 1906, октябрь 10
   239*. Н. А. Котляревскому. 1906, октябрь 27
   240. С. А. Найденову. 1906, октябрь
   241. Л. М. Леонидову. 1906, ноябрь 3
   242*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1906, ноябрь 5
   243*. Л. М. Леонидову. 1906, ноябрь 7
   244*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1906, ноябрь 12
   245*. Я. Квапилу. 1906, ноябрь
   246*. А. Д. Бородулину. 1906, декабрь 13
   247*. Н. А. Попову. 1906, декабрь
   248*. Е. Н. Чирикову. 1907, январь 13
   249*. В. Я. Брюсову. 1907, январь 15
   250*. Н. А. Попову. 1907, январь 15
   251*. В. В. Лужскому. 1907, январь (после 20)
   252*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1907, январь
   253*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1907, январь -- февраль
   254*. А. А. Стаховичу. 1907, февраль 4--5
   255*. В. Я. Брюсову. 1907, февраль 5
   256*. А. А. Стаховичу. 1907, февраль 6--7
   257*. В. Я. Брюсову. 1907, февраль 10
   258*. В. В. Котляревской. 1907, февраль 15
   259*. М. Г. Савиной. 1907, апрель 12
   260*. К. К. Алексеевой. 1907, апрель
   261*. И. К. Алексееву. 1907, апрель 27
   262. М. Г. Савиной. 1907, апрель (после 27)
   263*. Г. С. Бурджалову и М. Г. Савицкой. 1907, август 9
   264. М. П. Лилиной. 1907, август 14
   265. М. П. Лилиной. 1907, август 15
   266. Из письма к М. П. Лилиной. 1907, август 16
   267. М. П. Лилиной. 1907, август 17
   268*. З. И. Гржебину. 1907, август
   269*. М. Метерлинку. 1907, август -- сентябрь
   270*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1907, октябрь 2
   271*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1907, октябрь (до 12)
   272*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1907, ноябрь 24
   273. Л. М. Леонидову. 1907, декабрь
   274*. Айседоре Дункан. 1908. Начало января
   275*. Айседоре Дункан. 1908, январь (до 14)
   276*. Айседоре Дункан. 1908, январь 29
   277*. М. Метерлинку. 1908, февраль (до 12)
   278*. С. А. Андреевскому. 1908, март 9
   279*. Айседоре Дункан. 1908, апрель
   280*. К. К. Алексеевой. 1908, май 3
   281*. В. В. Котляревской. 1908, май 5
   282. Л. Я. Гуревич. 1908, май 9
   283*. К. К. Алексеевой. 1908, май 10
   284. Из письма к М. П. Лилиной. 1908, июнь
   285. Из письма к М. П. Лилиной. 1908, июнь
   286. Из письма к М. П. Лилиной. 1908, июнь
   287. М. П. Лилиной. 1908, июнь
   288*. Жоржет Леблан. 1908, июль
   289*. А. Ф. Люнье-По. 1908, июль
   290*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1908, июль 15
   291. Вл. И. Немировичу-Данченко, 1908, июль 16
   292*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1908, август 3
   293*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1908, август 5
   294*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1908, август 5
   295. Из письма к М. П. Лилиной. 1908, август
   296. Из письма к М. П. Лилиной. 1908, август 13
   297. Из письма к М. П. Лилиной. 1908, август 22
   298. Из письма к М. П. Лилиной. 1908, август 26
   299*. А. А. Блоку. 1908, сентябрь 11
   300*. Л. А. Сулержицкому, 1908, сентябрь 26
   301*. С. И. Мамонтову. 1908. Конец сентября
   302. Л. Я. Гуревич. 1908, ноябрь 5
   303*. А. А. Блоку. 1908, ноябрь 14
   304*. И. А. Бунину. 1908, ноябрь 20
   305. А. А. Блоку. 1908, декабрь 3
   306. М. Метерлинку. 1908, декабрь (до 9)
   307*. В. В. Котляревской. 1908, декабрь 24
   308. Л. Я. Гуревич. 1909, февраль (до 9)
   309. Л. Я. Гуревич. 1909, февраль 9
   310*. С. А. Андреевскому. 1909, февраль 17
   311. Н. В. Дризену. 1909, февраль 17
   312. Л. М. Леонидову. 1909, февраль (после 20)
   313*. Л. Я. Гуревич. 1909, март 10
   314*. М. В. Добужинскому. 1909, март 11
   315*. Г. Н. Федотовой. 1909, март 21
   316*. К. К. Алексеевой. 1909, март 31
   317*. И. К. Алексееву. 1909, апрель 2
   318*. К. К. Алексеевой. 1909, апрель 10
   319*. А. Н. Бенуа. 1909, апрель 12
   320*. И. К. Алексееву. 1909, апрель 21
   321*. И. А. Сацу. 1909, апрель (после 27)
   322. М. А. Мелитинской. 1909. Начало мая
   323*. Л. Я. Гуревич. 1909, май 14
   324*. Л. А. Сулержицкому. 1909, июнь
   325. М. П. Лилиной. 1909, июнь
   326*. Л. А. Сулержицкому. 1909, июнь
   327*. Л. А. Сулержицкому. 1909, июнь
   328*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1909, июль 15
   329*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1909. Середина августа
   330*. Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко. 1909, август 13
   331. Из письма к М. П. Лилиной. 1909, август 15
   332. Из письма к М. П. Лилиной. 1909, август 16
   333. Из письма к М. П. Лилиной. 1909, август 19
   334. Из письма к М. П. Лилиной. 1909, август 21
   335*. В. В. Котляревской. 1909, сентябрь 4
   336*. Н. В. Дризену. 1909, сентябрь 12
   337. Н. В. Дризену. 1909, ноябрь 3
   338*. Н. А. Попову. 1909, ноябрь 3
   339. О. Л. Книппер-Чеховой. 1909
   340. Л. Я. Гуревич. 1909, декабрь 24
   341. M. В. Добужинскому. 1909, декабрь 28
   342*. Ф. Ф. Комиссаржевскому. 1910, январь
   343*. М. В. Добужинскому. 1910, февраль 5
   344*. Н. А. Попову. 1910, февраль 5
   345*. М. Г. Савиной. 1910, февраль 10
   346*. Айседоре Дункан. 1910, март 20
   347. Л. Я. Гуревич. 1910, апрель
   348. Из письма к М. П. Лилиной. 1910, май 12
   349*. О. Л. Книппер-Чеховой. 1910, июль 13
   350*. М. Г. Савиной. 1910, июль 18
   351*. О. В. Гзовской. 1910, июль 27
   352*. Л. А. Сулержицкому. 1910. Конец июля -- начало августа
   353. Из письма к О. И. Сулержицкой. 1910, август
   354. Л. А. Сулержицкому. 1910, сентябрь 6
   355*. Г. Н. Федотовой. 1910, сентябрь 29
   356. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1910, октябрь 14
   357. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1910, октябрь 16
   358*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1910, октябрь 22
   359*. О. В. Гзовской. 1910, октябрь 22
   360*. Н. В. Дризену. 1910, ноябрь 8
   361. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1910, ноябрь 10
   362. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1910, ноябрь 16
   363. Л. А. Сулержицкому. 1910, ноябрь (до 18)
   364. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1910, ноябрь 25
   365*. Л. А. Сулержицкому. 1910, декабрь (до 5)
   366*. И. М. Москвину. 1910, декабрь 10
   367*. А. Е. Грузинскому 1910, декабрь
   368*. А. Н. Бенуа. 1911. Начало января
   369*. В. В. Котляревской. 1911. Начало января
   370*. О. В. Гзовской. 1911, январь 10
   371. М. П. Лилиной. 1911, январь 15
   372. М. П. Лилиной. 1911, январь 16
   373. М. П. Лилиной. 1911, январь 22
   374. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, январь 26
   375. М. П. Лилиной. 1911, январь 29
   376. Из письма М. П. Лилиной. 1911, январь 31
   377. Из письма к М. П. Лилиной, 1911, февраль 3
   378*. Л. А. Сулержицкому. 1911, февраль 1--5
   379*. Л. А. Сулержицкому. 1911, февраль 6
   380. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, февраль 6
   381. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, февраль 9
   382. М. П. Лилиной. 1911, февраль 9
   383. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, февраль 11
   384*. И. К. Алексееву. 1911, февраль 11
   385*. Л. А. Сулержицкому. 1911, февраль 12
   386. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, февраль 16
   387. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, февраль 19
   388*. Л. А. Сулержицкому. 1911, февраль 19
   389*. О. В. Гзовской. 1911, февраль 27
   390. А. Е. Крымскому. 1911, февраль
   391. А. М. Горькому. 1911, март 14
   392. Л. Я. Гуревич. 1911, март 14
   393*. А. А. Стаховичу. 1911, март 27--28
   394*. М. Ф. Андреевой. 1911, апрель 2
   395*. Л. А. фон Фессингу. 1911, апрель 23
   396*. О. В. Гзовской. 1911, май 21
   397*. Г. С. Бурджалову. 1911, май 28
   398. В. С. Врасской. 1911, май 30
   399. М. П. Лилиной. 1911, июнь
   400. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, июнь 12
   401*. Из письма к М. П. Лилиной. 1911. июнь 21
   402*. А. А. Стаховичу. 1911, июнь
   403*. О. В. Гзовской. 1911, июль 5
   404. Из письма к М. П. Лилиной. 1911, август 2
   405. М. П. Лилиной. 1911, август
   406. М. П. Лилиной. 1911, август 13
   407*. А. А. Санину. 1911, сентябрь 14
   408*. Н. Ф. Скарской. 1911, сентябрь (до 16)
   409. Л. Я. Гуревич. 1911, октябрь 4
   410*. В. Ф. Грибунину. 1911, ноябрь 4
   411*. Я. Квапилу. 1911, ноябрь 16
   412*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1911, декабрь (до 15)
   413. Л. А. Сулержицкому. 1911, декабрь 22
   414. Г. Н. Федотовой. 1912, январь 8
   415* М. П. Чеховой. 1912, январь 28
   416*. В. Э. Мейерхольду. 1912, февраль 10
   417*. И. К. Алексееву. 1912, май 15
   418*. О. В. Гзовской. 1912, июль 15
   419*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1912, июль
   420. Л. Я. Гуревич. 1912, август 3
   421*. Л. А. Сулержицкому. 1912, август
   422. Из письма к М. П. Лилиной. 1912, сентябрь 2
   423. Л. Я. Гуревич. 1912, сентябрь 12
   424*. В. В. Лужскому. 1912, сентябрь 14
   425*. В. В. Лужскому. 1912, сентябрь -- октябрь
   426. Л. Я. Гуревич. 1912, октябрь 20
   427*. Из письма к Л. Я. Гуревич. 1912, октябрь 21
   428*. А. А. Стаховичу. 1912, ноябрь 9
   429*. А. Н. Бенуа. 1912, ноябрь 30
   430*. А. Н. Бенуа. 1912, декабрь 9
   431*. A. H. Бенуа. 1913, февраль 19
   432. Л. Я. Гуревич. 1913, март 14
   433*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1913, март
   434. А. Н. Бенуа. 1913, апрель 6
   435*. О. В. Гзовской. 1913, апрель 6 и 7
   436*. М. Ф. Андреевой. 1913, апрель 9
   437*. О. В. Гзовской. 1913, апрель 16
   438*. О. В. Гзовской. 1913, апрель 18
   439*. А. А. Блоку. 1913, апрель 19
   440*. О. В. Гзовской. 1913, май 25
   441*. Н. А. Попову. 1913, май (после 27)
   442. Л. Я. Гуревич. 1913, июнь 13
   443*. H. E. Эфросу. 1913, июнь 13
   444*. А. Н. Бенуа. 1913, июнь 26
   445*. О. В. Гзовской. 1913, июль 13
   446*. А. Н. Бенуа. 1913, июль 19
   447*. И. К. Алексееву. 1913, июль 20
   448*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1913, июль 20
   449*. О. В. Гзовской. 1913, июль 22
   450. Из письма к М. П. Лилиной. 1913, август 27
   451. Из письма к М. П. Лилиной. 1913, август 31
   452*. К. К. Алексеевой. 1913, октябрь 8
   453*. К. К. Алексеевой. 1913, октябрь 10
   454*. В. Я. Брюсову. 1913, октябрь 17
   455*. Из письма к Л. Я. Гуревич. 1913. Середина октября
   456*. К. К. Алексеевой. 1913, октябрь 24--26
   457*. Г. Н. Федотовой. 1913, ноябрь 7
   458*. Театру Народного дома гр. Паниной в Петербурге. 1913, ноябрь 22
   459*. А. Н. Бенуа. 1913, ноябрь
   460*. А. Н. Бенуа. 1914, январь 10
   461*. Л. Я. Гуревич. 1914, февраль (между 3 и 24)
   462. М. П. Лилиной. 1914, июнь 7
   463*. Л. А. Сулержицкому. 1914, июль 11
   464*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1914, июль 15
   465*. Из письма к Л. А. Сулержицкому. 1914, июль 15
   466*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1914, август 8
   467*. В. С. Алексееву. 1914, август 9
   468*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1914, август 16
   469. Л. Я. Гуревич. 1914, сентябрь 16
   470. Л. Я. Гуревич. 1914, октябрь 2
   471*. Л. А Сулержицкому. 1914, октябрь 27
   472*. M. E. Пятницкому. 1914, декабрь 3
   473*. К. К. Алексеевой. 1914, декабрь 12
   474. Л. Я. Гуревич. 1914, декабрь 11
   475*. H. Ф. Скарской. 1914, декабрь 11
   476*. А. Н. Бенуа. 1914, декабрь 14
   477*. Вл. И. Немировичу-Данченко, 1915, январь 9
   478*. К. М. Бабанину. 1915, март 23
   479. М. Г. Савиной. 1915, март 28
   480. А. Н. Бенуа. 1915, апрель 1
   481*. В. А. Теляковскому. 1915, апрель 7
   482*. Н. В. Делен-Волконской. 1915, апрель 11
   483. Из письма к М. П. Лилиной. 1915, июль 3
   484. Из письма к М. П. Лилиной. 1915, июль
   485. Из письма к М. П. Лилиной. 1915, июль 30
   486. Из письма к М. П. Лилиной. 1915, август 2
   487. А. Е. Молчанову. 1915, сентябрь 13
   488. Ф. И. Шаляпину. 1915, сентябрь
   489*. В. А. Теляковскому. 1915, декабрь 16
   490*. А. Н. Бенуа. 1916, январь 5
   491. Л. Я Гуревич. 1916, январь 5
   492*. В. Я. Брюсову. 1916, январь 31
   493. Л. Я. Гуревич. 1916, апрель 12
   494*. Л. А. Сулержицкому. 1916, май 15
   495*. И. К. Алексееву. 1916, июнь 30
   496*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1916, август 11
   497*. К. К. Алексеевой. 1916, август
   498*. Л. А. Сулержицкому. 1916, сентябрь 18
   499*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1916, сентябрь
   500*. К. К. Алексеевой. 1916, сентябрь 21
   501*. В. В. Лужскому. 1916, октябрь (до 21)
   502*. А. Н. Бенуа. 1917, январь 5
   503*. Н. А. Котляревскому. 1917, март 3
   504*. Н. А. Котляревскому. 1917, март 28
   505*. А. Л. Шахматову. 1917, апрель 10
   506. А. Ф. Кони. 1917, апрель 11
   507*. В. В. Котляревской. 1917, май 23
   508*. О. В. Гзовской. 1917, май 27
   509*. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1917, сентябрь 15
   510*. В. В. Лужскому. 1917, сентябрь
   511. Вл. И. Немировичу-Данченко. 1917, октябрь 5
   512*. В. В. Лужскому. 1917, октябрь (до 11)
  
   Комментарии
   Указатель имен
   Указатель драматических и музыкально-драматических произведений
  
  

Письма К. С. Станиславского

  
   Письма Станиславского занимают особое и значительное место в его наследии. Об этом свидетельствует уже одно только их количество: в различных архивах, музеях и частных собраниях хранится около двух тысяч писем Станиславского и его автографов на книгах и портретах. Но даже и эта большая цифра, судя по многим данным так называемой встречной корреспонденции, охватывает далеко не все эпистолярное наследие Станиславского. До сих пор еще остаются, к сожалению, недоступными многие письма, хранящиеся у частных лиц как в нашей стране, так и за рубежом.
   Не претендуя на полноту собрания, мы публикуем все те известные нам письма Станиславского, которые представляют наибольший интерес при изучении его жизни и творчества. Они располагаются в двух томах в хронологическом порядке; приблизительно две трети публикуемых писем впервые становятся достоянием советского читателя.
   Круг адресатов Станиславского, включающий более двухсот имен, очень определенно характеризует круг его интересов, привязанностей, творческих тяготений. Среди его адресатов много людей, которым он пишет постоянно или часто, и почти совсем нет случайных фигур. Наиболее обширны серии писем к Вл. И. Немировичу-Данченко, А. П. Чехову, М. П. Лилиной, О. Л. Книппер-Чеховой, критику и другу Художественного театра Л. Я. Гуревич, артистке Александрийского театра В. В. Котляревской-Пушкаревой, считавшей себя ученицей Станиславского и проявлявшей на протяжении многих лет постоянный живейший интерес к его творчеству.
   Среди писателей и поэтов, с которыми Станиславский переписывается в разные годы, -- А. А. Блок, В. Я. Брюсов, С. А. Найденов, Е. Н. Чириков; сохранились и ранние его письма к Л. Н. Толстому.
   Есть основания полагать, что письма Станиславского к А. М. Горькому сохранились или, во всяком случае, дошли до нас далеко не полностью, поэтому их сравнительно немного и в нашем издании. Но образ Горького, его творчество и общественно-политическая деятельность часто получают то или иное освещение и вызывают отклик в переписке Станиславского. В числе корреспондентов Станиславского видные общественные деятели, принимавшие близкое участие в судьбе руководимых им театров,-- А. Ф. Кони, А. В. Луначарский, Н. А. Семашко; близкие ему по своему отношению к театральному искусству критики -- Л. Я. Гуревич, Н. Е. Эфрос, С. В. Флеров (Васильев), С. А. Андреевский; известные художники, с которыми его связывала совместная работа в театре,-- А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский, А. Я. Головин. Основная же масса писем широко охватывает актеров и режиссеров разных поколений. Здесь представлены учителя, соратники и главным образом ученики Станиславского: Г. Н. Федотова, М. Н. Ермолова, М. Г. Савина, A. П. Ленский, Л. В. Собинов, А. А. Яблочкина, О. Л. Книппер-Чехова, В. И. Качалов, И. М. Москвин, М. П. Лилина, Л. М. Леонидов, В. В. Лужский, А. А. Санин, М. Ф. Андреева, B. Ф. Грибунин, Г. С. Бурджалов, Н. А. Подгорный, О. В. Гзовская, Л. А. Сулержицкий, А. А. Стахович, Н. А. Попов, Е. Б. Вахтангов, Н. А. Смирнова, А. В. Богданович, М. Л. Мельцер, О. И. Пыжова и многие другие. В советскую эпоху письма к отдельным актерам, режиссерам и театральным педагогам все чаще перемежаются обращениями к целым театральным и студийным коллективам -- в первую очередь, конечно, к Художественному театру и к Оперной студии-театру имени Станиславского.
   То немногое, чем мы располагаем для настоящего издания из переписки Станиславского с деятелями западного театра, в сочетании с его письмами к родным и друзьям во время заграничных путешествий и гастролей, позволяет хотя бы отчасти представить себе диапазон его интересов и связей в самых разнообразных сферах мирового театрального искусства. В этом смысле большое значение имеют даже единичные письма Станиславского к бельгийскому драматургу-символисту М. Метерлинку, к известным режиссерам -- М. Рейнгардту, Г. Крэгу, Ж. Эберто, Ф. Жемье, к руководителю чешского Национального театра Я. Квапилу, к знаменитой танцовщице Айседоре Дункан, к театральным критикам Л. Бенару (Франция) и А. Керру (Германия).
   Наконец, нельзя не выделить среди корреспондентов Станиславского его родных. В полном своем объеме письма к родным могли бы составить целую книгу. Мы выбрали из них преимущественно те, в которых общие театральные интересы семьи Алексеевых нашли наиболее яркое выражение и где отражены этапы творческой биографии Станиславского. В письмах к родителям, брату, сестре, дочери, сыну и внучке во всем своем обаянии предстает пленительный, чистейший и благороднейший облик Станиславского -- любящего, отзывчивого и в то же время непоколебимо требовательного и по отношению к самым близким ему людям.
   Значение писем Станиславского неотделимо от его эпистолярного таланта. Он умел и любил писать письма, и, как бы он ни жаловался иногда на чрезмерную широту своей корреспонденции, общение с людьми искусства в письмах всю жизнь оставалось для него внутренней необходимостью. Он писал свои письма не только в редкие часы и дни отдыха, обычно вынужденного, а не добровольного, но преимущественно среди самой кипучей работы. Его письма органически сливаются со всем бурным потоком его напряженнейшей творческой жизни.
   Поистине поразительно его умение буквально за полчаса, во время спектакля, в перерыве между выходами на сцену, набросать на страницах письма целую программу на долгий срок дальнейшей жизни театра, обобщить в четких формулах целые периоды своих исканий. В редкостной степени он обладал способностью выразить в письме то ту, то другую сторону своей личности и раскрыть свой внутренний творческий мир, всегда полный увлечений, поисков и открытий.
   Он почти никогда не сочинял и не отделывал литературно своих писем и меньше всего был озабочен их "стилизацией" во вкусе адресата. Обычно он отправлял их, даже не перечитывая, очевидно, инстинктивно дорожа непосредственностью высказанного. Однако эта непринужденность формы не лишает большинство писем Станиславского яркого литературного своеобразия. Нельзя не оценить красочность и точность его описаний природы, событий, встреч, произведений искусства. Он все видит глазами художника с острой восприимчивостью и резкостью "приятии" и "неприятий" окружающей жизни. Он передает свои впечатления, минуя красивые шаблоны и избитые "общие места", ясно и образно, путем своего особенного художнического видения. Поэтому, что бы он ни описывал -- путешествие ли на знаменитый финский водопад Иматру или традиционный ритуал купеческой свадьбы в имении Алексеевых Любимовке, пестроту парижских театров или гастроли МХАТ в Америке,-- письма Станиславского всегда в той или иной мере выражают его неповторимые творческие черты. Он замечательно владеет искусством эпистолярной характеристики, портрета, мгновенной и исчерпывающей зарисовки. В этом искусстве ему свойствен и искренний пафос, и тонкий юмор, и безошибочный психологический акцент, позволяющий нам сразу увидеть главное в человеке, которого он описывает. Так возникают в его письмах монументальные и в то же время полные живого творческого трепета образы Ермоловой и Федотовой, звучат волшебные тембры Неждановой и Собинова, вырисовывается обаятельно простой, ласковый и мужественный облик Горького, жадно слушающего на Капри вести с родины и вместе со Станиславским мечтающего о воспитании нового актера для нового театра России.
   Иногда Станиславскому достаточно для психологического портрета буквально нескольких слов. Так он описывает Элеонору Дузе, уже старую и больную, приехавшую без предупреждения на один из гастрольных спектаклей Художественного театра в Нью-Йорке и незаметно сидящую где-то в задних рядах партера. Так схватывает он как бы на лету внутреннюю сущность Качалова, описывая его на летнем отдыхе во французском городке Сен-Люнэре в кругу семьи и близких друзей, а потом в работе над "Гамлетом". В других случаях характеристика дается им подробно, развивается в ряде писем, иногда отражая его меняющееся отношение к человеку. Так, восторженный гимн Айседоре Дункан, ломающей все каноны классической хореографии ради внутренней правды свободного, одухотворенного музыкой танца сменяется иронией разочарования, когда Станиславский впоследствии описывает Дункан в шикарной обстановке ее парижской квартиры-студии, ничего общего не имеющей с высоким искусством. Другие развернутые в письмах характеристики-портреты возникают вне каких-либо контрастов; просто с течением времени они приобретают новые черты, глубже раскрывающие внутренний мир человека. Таков в эпистолярном изображении Станиславского один из его любимейших учеников, воспитатель театральной молодежи, энтузиаст и мечтатель Л. А. Сулержицкий.
   Познавательное значение писем Станиславского огромно, несмотря на то что их содержание ограничивается почти исключительно театральным искусством. Когда бы и кому бы ни писал Станиславский, он писал о театре, который был всепоглощающим смыслом его жизни. Даже самые большие события эпохи отражались в его письмах не непосредственно и не умозрительно, а через призму творчества, через новые напряженные творческие искания и новые мысли об общественных задачах театра. Это не значит, что политическая и социально-философская проблематика чужда Станиславскому; она лишь предельно сконцентрирована вокруг наиболее близких ему вопросов искусства. Чтобы убедиться в этом, достаточно оценить хотя бы ту упорную, непримиримую антибуржуазную тенденцию, с которой он защищает Художественный театр от идейного снижения его творчества, стремясь сделать его общедоступным даже в самые тяжелые дореволюционные годы. А в советскую эпоху -- каким подлинным социалистическим гражданским пафосом одухотворены его письма о небывалой ответственности художника перед народом, его мысли о том, что только художник-герой достоин звания артиста в стране героического революционного созидания, его призывы к содружеству театров всех стран в интересах всеобщего мира.
   В области истории Художественного театра письма Станиславского являются ценным дополнением к его книге "Моя жизнь в искусстве". Почти каждая глава этой книги получает в них внутреннее развитие или документальное подтверждение. Мемуары Станиславского, написанные в 1923 году, таким образом, сочетаются с непосредственными отзвуками и свидетельствами тех далеких прошлых дней, о которых он вспоминает в книге, а дальнейшая жизнь Художественного театра, не вошедшая в книгу, как бы продолжается на страницах писем. Продолжается в них и творческая автобиография Станиславского.
   В особом аспекте предстает в письмах так называемая "система Станиславского" -- основа творческого метода Художественного театра. Она дана здесь в развитии, в процессе своего становления на протяжении многих лет. По письмам можно в известной мере проследить историю создания "системы", процесс ее постепенного обогащения и углубления. В письмах разных лет можно увидеть огромный, поистине титанический труд Станиславского в области науки о театре, представить себе все этапы его литературно-театрального творчества, начиная с первых набросков "Руководства для начинающих артистов" и кончая фундаментальной "Работой актера над собой".
   Но еще важнее то, что в некоторых письмах мы находим наряду с изложением "системы" (которое, конечно, в несравненно большей полноте и последовательности дано в книгах о "работе актера") непосредственные уроки Станиславского. В этих письмах (к В. В. Котляревской, О. В. Гзовской, О. Л. Книппер-Чеховой, Л. М. Леонидову, О. И. Пыжовой и другим) "система" раскрывается в действии, вернее сказать, в прямом воздействии режиссера-педагога Станиславского на того или иного актера, работающего над ролью. Здесь его теория сливается с его творческой практикой и от этого становится непреоборимо убедительной и по-особенному доступной. И не только система работы актера над собой и над ролью, но и вся эстетическая система воззрений Станиславского на искусство театра в целом приобретает в письмах живую конкретность, переплетаясь с творческой деятельностью Станиславского -- режиссера, актера и руководителя театра.
   Разумеется, даже среди избранных писем Станиславского встречаются такие, значение которых в наше время остается лишь биографическим или только историко-познавательным. Но большинство его писем как будто адресовано нам сегодня. В противовес убогому представлению об "учительствующем" Станиславском, сухом наставнике актеров, они дают радость общения со Станиславским подлинным -- страстным, увлекающимся, противоречивым, изменчивым и всегда неподкупно правдивым. В них звучит его живой голос, зовущий вперед, требовательный и ободряющий, и бьется сердце, необыкновенно чуткое ко всему истинно новому и талантливому в искусстве. В них, как в живительном источнике, можно найти ответы на многие вопросы, волнующие современный театр.
  

* * *

  
   Так же как и книга "Моя жизнь в искусстве", письма Станиславского освещают предысторию, зарождение и этапы творческой деятельности Художественного театра в неразрывной связи с его личным актерским и режиссерским творчеством. В немногочисленных юношеских письмах Константина Алексеева -- будущего Станиславского -- к родным и друзьям перед нами проходит последний период работы домашнего любительского кружка Алексеевых, окончившийся постановкой оперетты Сюлливана "Микадо". Они дают представление об атмосфере дома Алексеевых, где вся семья живет театральными увлечениями и где центральные события дня -- репетиции, спевки, литературно-музыкальные вечера и спектакли.
   Следующий цикл писем посвящен любительскому Обществу искусства и литературы, душою которого стал Станиславский. Здесь можно найти интересные данные об организации Общества, его репертуаре и труппе, о том, с каким увлечением Станиславский собирал для предполагаемых постановок всевозможные бытовые, этнографические и исторические материалы, с какой необычной для того времени требовательностью он относился к внешней стороне своих первых постановок, добиваясь единства и целостности всего строя спектакля.
   Накануне создания Художественного театра Станиславский пишет ряд программных писем, значение которых выходит далеко за пределы интересов Общества искусства и литературы. Например, в письмах к старшинам Охотничьего клуба (в помещении этого клуба руководимые Станиславским любители давали свои спектакли) и к известному антрепренеру М. В. Лентовскому во многом предвосхищаются те организационные и этические принципы, на которых впоследствии был создан Художественно-Общедоступный театр. Замечательное письмо к французскому критику Л. Бенару от 20 июля 1897 года можно смело назвать, наряду с "Художественными записями" предшествующего периода, краткой программой сценического реализма в понимании Станиславского. На материале современных спектаклей мировой классики в России, Германии и Франции Станиславский в этом письме ставит вопрос о подлинной и мнимой традиции в театральном искусстве, отвергая традицию, переходящую в рутину. Видя сущность подлинной и непреходящей традиции реалистического театра в знаменитом наставлении Гамлета актерам, он защищает Шекспира от "отживших условностей" Comêdie Francaise -- театра, который позднее будет олицетворять в его глазах "искусство представления", противоположное непосредственному переживанию на сцене. "Гений вдохновляется правдой, красотой, самой жизнью",-- пишет он, противопоставляя в репертуаре Шекспира искренний темперамент Сальвини напыщенной игре Муне-Сюлли, "громадный талант" которого "изуродован фальшивыми традициями". С тех же позиций он отдает предпочтение Ленскому и актерам немецкого Мейнингенского театра, сравнивая их исполнение Мольера с игрой прославленных актеров Comêdie Francaise. "Мы, русские, привыкли прислушиваться, что делается и говорится у вас,-- пишет Станиславский Бенару.-- Отрешитесь же поскорее от традиций и рутины, и мы последуем вашему примеру. Это будет мне на руку, так как я веду отчаянную борьбу с рутиной у нас, в нашей скромной Москве. Поверьте мне, задача нашего поколения -- изгнать из искусства устарелые традиции и рутину, дать побольше простора фантазии и творчеству. Только этим мы спасем искусство".
   История создания Художественного театра по-разному отражена в письмах Вл. И. Немировича-Данченко и К. С. Станиславского периода подготовки к открытию первого сезона. Письма Немировича-Данченко в более обобщенной и концентрированной форме выдвигают основные положения идейно-творческой программы молодого театра; в письмах Станиславского эти проблемы находятся большей частью как бы на втором плане, в "подтексте" сообщений о событиях дня, в пестроте разнообразных впечатлений от встреч с актерами на первых репетициях, в нагромождении бесчисленных каждодневных дел и задач, связанных с подготовкой первых спектаклей. Тем не менее важнейшие принципы всесторонней реформы драматической сцены, предпринятой основателями Художественного театра, совершенно явственны в письмах Станиславского к Немировичу-Данченко 1897 и 1898 годов.
   Из перечней и оценок множества обсуждаемых ими пьес видно, с какой ответственностью относится Станиславский к репертуару, отвергая все, что может его засорить, как он боится искажения идеи общедоступности и художественности, в воплощении которой он видит "лицо" будущего театра.
   Характеристики приглашаемых в труппу актеров, с которыми Станиславский знакомится в это время лично или которых вспоминает по прежним своим впечатлениям, определяют критерии непоколебимых требований, предъявляемых им актеру, достойному стать строителем нового театра.
   В описании атмосферы репетиций в Пушкино, где только что сформировавшаяся труппа проводила лето 1898 года и готовилась к открытию первого сезона, отчетливо вырисовываются новые устои творческой этики, основанной на беззаветной, жертвенной преданности общему делу.
   И о чем бы ни писал Станиславский в этот период, неизменным внутренним лейтмотивом всех его писем остается стремление разрушить сковывающие театр шаблоны и косные традиции, заменить искусственную, искаженную жизнь на сцене поэтической жизненной правдой. Этот стремительный натиск на все опоры старого театра и радость первых завоеваний ощутимы не только тогда, когда Станиславский взволнованно пишет о "новом рождении" Москвина на черновой генеральной репетиции "Царя Федора Иоанновича", но и когда он сообщает о подготовке здания театра, о шитье костюмов по музейным образцам, об изготовлении декораций и бутафории, о поездках с целью сбора подлинных бытовых материалов для обстановки спектакля, о закупках, заказах, расходах, постановочных изобретениях, о любой мелочи театрального быта, в которой так или иначе проявляется борьба с ненавистной ему рутиной.
   Письма к Чехову и о Чехове, естественно, образуют центр переписки Станиславского в первый период жизни Художественного театра, до 1905 года. Они окружены немаловажными для истории МХТ и творческой биографии Станиславского письмами, связанными с его режиссерской работой над "Смертью Иоанна Грозного", "Снегурочкой", "Властью тьмы". К ним примыкают интереснейшие описания первых петербургских гастролей театра и их общественного резонанса. Но чеховская тема остается все время основной на протяжении всего этого периода. Ее не заслоняет даже такое важнейшее событие в жизни Художественного театра, как постановка первых пьес Горького "Мещане" и "На дне". Характерно, что именно Чехову в первую очередь Станиславский сообщает о ходе репетиций этих пьес, о новых приемах игры, которых они потребовали, Чехову подробно объясняет причины, мешающие ему взять на себя исполнение роли Нила в "Мещанах", ему же пишет об огромном успехе "На дне". В его восприятии Чехов и Горький связаны своим участием в создании нового театра, но, как бы ни было сильно его увлечение Горьким, властителем дум его в этот период остается Чехов.
   В ранних письмах к Немировичу-Данченко, в начале работы над режиссерской партитурой "Чайки", Станиславский признается, что он еще "не пропитан" Чеховым: "Понимаю только, что пьеса талантлива, интересна, но с какого конца к ней подходить -- не знаю. Подошел наобум..." Это признание не следует понимать буквально, хотя оно и совпадает с общеизвестным свидетельством Станиславского (в его позднейших воспоминаниях) о том, что он сначала не понимал до конца всей значительности и прелести пьесы Чехова. "Наобум", то есть интуитивно, он находил, создавая свой режиссерский план первого чеховского спектакля, такие глубокие психологические решения, такие точные бытовые краски и яркие жизненные детали, которые, по определению Немировича-Данченко, приближались "к толстовской гениальности".
   Впервые так пристально вглядываясь в чеховских героев, он угадывал их затаенную сущность каким-то внутренним слухом и зрением. Раскрывая скупые авторские ремарки, он окружал этих людей обстановкой, которая казалась от них неотделимой. С помощью пауз, вещей, мизансцен, игры света на сцене и звука за сценой он создавал "настроение" пьесы, ее живую и поэтическую атмосферу. И если в этой первой работе Станиславского над чеховской пьесой его режиссерская фантазия подсказывала ему иногда слишком многочисленные и мелкие или, наоборот, слишком громоздкие бытовые подробности, несовместимые с прозрачностью чеховского стиля, их нетрудно было отсеять на репетициях, которыми руководил Немирович-Данченко или которые проводились ими совместно.
   Дальнейшие письма к Чехову и о Чехове свидетельствуют о том, как быстро кончился у Станиславского период "интуитивного" восприятия его творчества, сменившись глубоким проникновением и уже никогда с тех пор не исчезавшим чувством внутренней близости. Он зачитывается рассказами Чехова, с наслаждением играет Астрова в "Дяде Ване", восторженно принимает новые чеховские пьесы -- "Три сестры" и "Вишневый сад". Теперь уже Чехов для него не только любимый писатель, но неоценимый союзник в борьбе за новый театр. Так же как и Немирович-Данченко, он видит в Чехове "главного виновника успеха", "создателя" Художественного театра. Рассказывая Чехову о репетициях "Трех сестер", Станиславский пишет ему: "Мы часто вспоминаем о Вас и удивляемся Вашей чуткости и знанию сцены, той новой сцены, о которой мы мечтаем". Слух о намерении Чехова выйти из состава пайщиков театра, оказавшийся впоследствии недоразумением, воспринимается им как катастрофа всего дела, и он посылает Чехову письмо, полное отчаяния и боли, умоляя его не разрушать "слияния лучшего русского писателя с тем художественным учреждением, которое создалось и упрочилось его произведениями".
   Письма о репетициях "Трех сестер" и "Вишневого сада" нельзя назвать иначе, как письмами влюбленного в чеховский талант режиссера. Эта влюбленность сквозит во всем -- в первых взволнованных откликах на только что прочитанную пьесу, в отчетах о найденных планировках, мизансценах, звуковых красках, мельчайших деталях оформления. С глубоким проникновением в драматургический стиль Чехова Станиславский описывает пейзажи и интерьеры будущих спектаклей, раскрывает "настроение" каждого акта и рассказывает о поисках той внутренней душевной характерности каждого образа, которую он называет "тоном". Мы видим, как разрозненные и пестрые жизненные впечатления Станиславского концентрируются и творчески перерабатываются им в постановке "Вишневого сада", над режиссерским экземпляром которого он работает ночи напролет.
   Как и всегда в работе над чеховской пьесой, он с волнением ждет от автора советов, пожеланий или хотя бы подтверждения того, что подсказала ему его режиссерская фантазия; он больше всего боится повторения однажды найденных приемов "чеховского спектакля". Среди художественных деталей и частностей, рядом с отдельными режиссерскими находками, которыми Станиславский спешит поделиться с Чеховым, вдруг возникает мысль, факт или признание большой принципиальной важности: так, например, восприняв первоначально "Вишневый сад" как трагедию и категорически отказавшись видеть в этой пьесе что-либо иное, Станиславский в середине работы пишет Чехову: "Чудится, что и вся пьеса пойдет в каком-то ином тоне, чем предыдущие. Все будет бодрее, легче".
   Станиславский редко и мало говорит в письмах о своих ролях. Тем более драгоценны те строки его писем к Чехову, где он пишет, хоть и очень кратко, о своем отношении к образам Вершинина и Гаева, о том, почему он боится играть роль Лопахина, которую предназначал ему автор, о своих творческих муках в связи с исполнением Брута в "Юлии Цезаре" и Берника в "Столпах общества" Ибсена.
   В годы личного общения Станиславского с Чеховым имя любимого писателя почти не сходит со страниц его писем к близким ему людям. О Чехове он пишет всегда с особенной нежностью, с особенной сердечной заботой и чутким пониманием его души. Как будто научившись у самого Чехова сдержанности в выражении самых сокровенных и сильных чувств, он говорит о нем так, как можно говорить только о человеке, с которым внутренне сроднишься навсегда.
   Узнав за границей о кончине Чехова, он пишет жене: "Беспрестанно преследует одна мысль -- это Чехов. Я не думал, что я так привязался к нему и что это будет для меня такая брешь в жизни". И в другом письме: "Плакал, читая в газете описание похорон". О. Л. Книппер-Чехова в эти же дни получила от него письмо, где говорилось: "К счастью, я захватил с собою два тома рассказов милого Антона Павловича, и в настоящую минуту его книги -- мои лучшие друзья. Перечитываю их по второму разу и между строками угадываю то, что может быть понятно только тем, кто близко видел этого человека, самого лучшего из всех людей".
   В письмах 1905--1917 годов, непосредственно связанных с дальнейшими этапами творческого развития Художественного театра, уже нет такого явно ощутимого внутреннего центра, каким был Чехов для первого периода. Художественный театр потерял Чехова и вскоре, после постановки "Детей солнца" Горького, надолго лишился возможности в условиях политической реакции ставить горьковские пьесы. Вызванный к жизни подъемом революционно-освободительного движения конца прошлого века, театр современной темы и демократических идей утратил своих учителей-драматургов в самый напряженный исторический момент, когда решалась дальнейшая судьба русской революции. С 1905 года для Художественного театра, как и для всей той русской интеллигенции, которая не была связана непосредственно с пролетарской борьбой, но и не предала под напором реакции своих демократических убеждений, наступила длительная тягостная пора сложнейших противоречий.
   Мучительно сложная и внутренне противоречивая жизнь театра в период между двумя революциями отразилась и в письмах Станиславского. В них тщетно было бы искать цельности и последовательности мировоззрения. Но глубочайшую принципиальность основных эстетических взглядов Станиславского, неподкупную честность творческой мысли, непримиримость к какому бы то ни было снижению этических задач искусства его письма сохраняют полностью и в эти трудные годы.
   В этих письмах мало прямых упоминаний и совсем нет политических оценок революционных событий 1905--1906 годов. Конечно, нельзя не учитывать цензурных условий, которые сковывали подобные суждения даже и в частной переписке. Но все-таки и сам Станиславский от них явно далек. Даже когда он фиксирует свои непосредственные впечатления, связанные с революцией, он не делает из них определенных выводов. Только в очень редких случаях его отношение к событиям проступает между строк, как, например, в письме к М. П. Лилиной из Севастополя от 5 сентября 1905 года: "В Бахчисарае встретил поезд с матросами с "Прута", отправляемыми в Сибирь на каторгу. Картина тяжелая. Знаменитый "Потемкин" стоит на рейде, и его видно с моего балкона... Нелепый памятник обороны Севастополя -- готов. Он и "Потемкин" смотрят друг на друга удивленно и отвернувшись в разные стороны... Город на военном положении..."
   Но даже и такие письма крайне редки. Станиславский в то время не осознает до конца смысла и цели революции. "...Все эти наши невзгоды в лучшем случае приведут нас к западной культуре -- это ужасно",-- пишет он брату в 1906 году. Порой он воспринимает события как мучительную цепь "невзгод", от которых он хотел бы уберечь театр. Однако сама жизнь на каждом шагу противоречит его стремлению жить в искусстве вне политики. В его письмах все чаще звучат тревожные мысли о том, для кого существует театр, которому он и его товарищи отдают все свои силы. Несмотря на трудное материальное положение театра, он категорически отвергает возможность "пользоваться субсидией... из рук чиновников", предпочитая за свой страх и риск увезти театр на гастроли за границу. А по возвращении в Россию осенью 1906 года он с нескрываемой ненавистью пишет В. В. Котляревской о буржуазном зрителе премьер Художественного театра и о буржуазной прессе, об этой "массе жирных тел и душ", которая отвечает на любой творческий шаг театра тупым непониманием, злобой или снобизмом.
   Неотвязные мысли о том, кому служит театр, перекликающиеся с аналогичными раздумьями Немировича-Данченко (см. его письма к И. М. Москвину 1909 года и Л. Я. Гуревич 1915 года), преследуют руководителей Художественного театра вплоть до самой Октябрьской революции. "Кому мы посвящаем свою жизнь? -- московским богачам. Да разве их просветить? Конечно, они променяют нас на первого Незлобина",-- пишет Станиславский Немировичу-Данченко в 1910 году и дальше с горечью говорит о развращенной буржуазной публике, ждущей от театра только развлечения, банальщины и щекочущей нервы забавы. А какое презрение к официальной религии, к чиновникам в рясах прорывается у "аполитичного" Станиславского в письмах, связанных с уходом и смертью Льва Толстого. С какой иронией он отзывается о театральных интересах и вообще об отношении к искусству членов царской фамилии или аристократических семейств князей Волконских и Барятинских.
   Мы видим по письмам, как и в период революции 1905 года и в пору реакции напряженно и мучительно ищет неуемная творческая душа Станиславского настоящего в искусстве, как он стремится расширить возможность внедрения театра в духовную жизнь современного демократического зрителя. Но в этом стремлении те же письма обнаруживают на каждом шагу кричащие противоречия. Мечта об учреждении в Москве и провинции ряда общедоступных филиалов Художественного театра, которой Станиславский захвачен на протяжении многих лет и ради которой он группирует вокруг себя молодежь, практически выливается в организацию студии на Поварской, оказавшейся декадентской по своему существу. На мгновение его обманул и увлек талант Мейерхольда, призванного им возглавить студию, увлекли новые приемы живописного оформления спектаклей, примененные даровитыми молодыми художниками, общая взволнованная атмосфера работы: "Свежо, молодо, неопытно, оригинально и мило... горячие споры, юные мечтания..." -- так он писал М. П. Лилиной о черновом показе работ студии. Но "новые формы", которых искал в своих студийных постановках Мейерхольд в полном отрыве от реалистических основ МХТ, не позволили Станиславскому даже открыть студию. "Не сомневаюсь,-- писал он позднее Л. Я. Гуревич,-- что всякое отвлеченье, стилизация, импрессионизм на сцене достижимы утонченным и углубленным реализмом. Все другие пути -- ложны и мертвы. Это доказал Мейерхольд". Забегая вперед, надо сказать, что спор Станиславского с Мейерхольдом о целях и путях театра на этом не кончился. К сожалению, он мало отражен в письмах. Их взаимоотношения были различными в разные периоды их жизни и всегда были сложными. Их пути в дальнейшем еще не раз перекрещивались, то в непримиримой творческой полемике, то в обоюдном тяготении к творческому союзу. Мысль о возможной плодотворности работы Мейерхольда с актерами школы МХАТ не оставляла Станиславского до последних лет его жизни. Известно, что он привлек Мейерхольда к работе в своем Оперном театре. И в то же время мы знаем, что многие режиссерские эксперименты, да и самый метод Мейерхольда, вызывали у Станиславского резкое и безоговорочное осуждение.
   Чрезвычайно сложно в эти годы отношение Станиславского к Горькому. Из его писем к Горькому той поры сохранились только два, но упоминания о Горьком и его пьесах мы находим в ряде писем. Из них можно понять, что Станиславский, как и Немирович-Данченко, как и вся труппа Художественного театра, внутренне не принял в 1904 году пьесы "Дачники", что ему остался тогда чужд новый этап горьковского социально-политического мировоззрения. Но проходит совсем немного времени, и уже летом 1905 года в черновом наброске письма к Горькому Станиславский настойчиво говорит о значении следующей его пьесы, "Дети солнца", в ближайшем репертуаре Художественного театра и именно в качестве первой постановки сезона: "В начале сезона нужно что-нибудь сильное, яркое, близкое публике". Он без каких-либо оговорок, всей душой принял эту пьесу, насыщенную атмосферой революционного предгрозья и со всей горьковской непримиримой резкостью предупреждавшую русского интеллигента об опасности социальной изоляции и духовной катастрофы, которая ждет его, если он останется слеп и глух к нарастающему в народе освободительному движению. Еще в мае 1905 года Станиславский выражает свою радость по поводу появления этой пьесы в письме к М. Ф. Андреевой, а в августе с удовлетворением сообщает М. П. Лилиной, что она "понравилась и принята труппой". Первоначально он сам собирается играть роль Протасова, а затем, передав ее Качалову, целиком уходит в работу по постановке спектакля и с увлечением пишет режиссерскую партитуру.
   Но как ни сильно в эти годы тяготение Станиславского к Горькому и к его пьесе, оно парадоксально уживается в его душе с совсем иными и даже прямо противоположными увлечениями. Не случайно черновик письма к Горькому по поводу "Детей солнца" набросан Станиславским в одной из записных книжек, где разрабатывается план постановки символистической пьесы К. Гамсуна "Драма жизни". Увлеченный своими новыми открытиями в области внутренней техники актера, в поисках подлинного "творческого самочувствия" актера на сцене, Станиславский выбирает в качестве материала для создания спектакля "новых форм" произведение абстрактное, "ирреальное", в котором человеческие страсти воплощены "без теней и полутонов, одними основными красками душевной палитры" ("Моя жизнь в искусстве"). В безнадежных тупиках замкнутого индивидуализма блуждает главный герой этой пьесы, философ-идеалист Карено. Стремясь вознестись как можно выше над грубой и жуткой житейской "ярмаркой", он пишет в Стеклянной Башне заветную главу своей книги "О справедливости", мечтая при помощи "оптических обманов" расширить свое "земное познание", и падает под ударами подстерегающего его мистического рока. Роль Карено играл сам Станиславский.
   "Драма жизни" была поставлена вскоре после "Горя от ума" -- спектакля, значение которого Станиславский определял как "экзамен по реальному переживанию в утонченной форме грибоедовского стиха". Одновременно с "Драмой жизни" на сцене Художественного театра шел "Бранд" Ибсена, и в страстных монологах Качалова -- Бранда демократическая молодежь расслышала призыв отнюдь не к "новой религии", а к раскрепощению от оков буржуазного строя, призыв к стойкости и мужеству в борьбе за свободу. Еще у многих зрителей свежи были в памяти "Дети солнца". В репертуарных раздумьях основателей театра уже вырисовывались контуры новых сценических замыслов "Ревизора" и "Бориса Годунова". Но наряду со спектаклями, возвращавшими театр на его исконный путь жизненной правды, социальной содержательности и глубокой человечности, в творческой лаборатории Станиславского еще продолжали возникать призрачные химеры отвлеченно символических образов, и вместе с новыми формами вызывающе смелых режиссерских решений на сцену самого жизнелюбивого театра неожиданно проникало неверие в человеческий разум и волю, отчаяние и смирение перед неотвратимым мистическим фатумом. Между "Борисом Годуновым" и "Ревизором" вклинивалась "Жизнь Человека" Леонида Андреева. Первые опыты внедрения только еще нарождавшейся "системы Станиславского" в творческую практику Художественного театра в равной мере распространялись на репетиции величайшей русской реалистической комедии и на репетиции безысходно мрачной "ирреальной" символистической драмы.
   Конечно, все это мы знали и раньше -- и из истории русского театра и из мемуаров самого Станиславского. И тем не менее письма, написанные по свежим следам репетиций, спектаклей, первых отзывов прессы и горячих споров вокруг той или иной постановки, дают нам обо всем этом совсем новое и необычнее представление. И многое из того, что так удобно укладывалось в стройные историко-театральные схемы, оказывается на поверку гораздо более сложным и вместе с тем гораздо более живым.
   Вглядитесь пристальнее хотя бы в письма, касающиеся той же "Драмы жизни". Оказывается, дело не только в том, что Станиславский в годы реакции ставит почти одновременно совершенно противоположные по своим идейным основам и стилю спектакли. Иногда один и тот же спектакль создается им в сложнейшем противоборстве взаимоисключающих тенденций. Мы видим, как при постановке "Драмы жизни" сквозь все заранее принятые Станиславским схемы символистически отвлеченных "страстей" настойчиво и неуклонно пробивается его инстинкт художника-реалиста, его потребность воссоздавать на сцене жизнь во всем ее богатстве и во всей полноте. В замечательном письме к О. Л. Книппер-Чеховой в Норвегию летом 1905 года он дает подробнейшую и наиреальнейшую разработку народной сцены третьего акта, где каждая фигура наделена яркой и точной характерностью, где всюду ощущается проникновенно угадываемый режиссером "местный колорит" и каждая краска говорит о стремлении создать образ живого человека, а не символическую марионетку на сцене. "Проверьте с натурой,-- просит он О. Л. Книппер.-- Изменяйте и дополняйте всем, что Вам представляется характерным в жизни. Зарисовывайте, как умеете, и побольше". Станиславского интересует все, что может помочь актеру в лепке внешнего образа, он жадно расспрашивает, какой покрой и цвет может быть характерен для костюма каждого из персонажей пьесы, он словно хочет ощупать руками самую фактуру подлинной одежды: "Запишите, что это за материи (сукно, кожа, войлок и проч.). Словом, все очень подробно". И тут же просит Книппер особо отмечать в своих наблюдениях "все дающее необычное, декадентское, импрессионистическое в костюмах, вещах или пейзажах". Он поручает ей задать автору пьесы ряд вопросов "общего характера". Некоторые из них прямо свидетельствуют о том, как трудно Станиславскому оставаться в пределах символистической абстракции, о том, как и здесь, в этой чуждой стихии, его внутренне тянет к родным берегам простой и всем доступной жизненной правды: "Почему название "Драма жизни", а не "Драмы жизни"? Чья это драма жизни?" -- хочет он спросить Гамсуна.-- "Нужно ли играть пьесу реально (как Чехова) или как-нибудь иначе, à la Метерлинк? Важен ли местный колорит или брать из жизни всех народов те складки, контуры и линии, которые рисуют в духе пьесы жизнь человечества, его страсти и пороки?"
   После премьеры "Драмы жизни" Станиславский отмечает в одном из писем к В. В. Котляревской противоречивый общественный резонанс спектакля и подводит некоторые итоги своей работы: "Драма жизни" имела тот успех, о котором я мечтал. Половина шикает, половина неистовствует от восторга. Я доволен результатом некоторых проб и исканий. Они открыли нам много интересных принципов. Декаденты довольны, реалисты возмущены, буржуи -- обижены. Многие удивлены и спрашивают по телефону о здоровье. Есть много злобствующих -- чего же больше?"
   Но если он еще в какой-то мере "доволен результатом некоторых проб и исканий" в "Драме жизни", то оценка в письмах "Жизни Человека" Андреева уже очень скоро после премьеры спектакля говорит о разочаровании Станиславского в символизме и о решительном повороте к реалистическому творчеству. Об этом он пишет в 1908 году С. А. Андреевскому, В. В. Котляревской, Л. Я. Гуревич.
   Но особенно показательно в этом смысле его письмо к Александру Блоку, в котором он со всей искренностью и прямотой говорит о том, что мешает ему внутренне принять пьесу "Песня Судьбы", несмотря на увлечение огромным поэтическим талантом автора: "Я всегда с увлечением читаю отдельные акты Вашей пьесы, волнуюсь и ловлю себя на том, что меня интересуют не действующие лица и их чувства, а автор пьесы. Читаю всю пьесу и опять волнуюсь и опять думаю о том, что Вы скоро напишете что-то очень большое. Очень может быть, что я не понимаю чего-то, что связывает все акты в одно гармоническое целое, а может быть, что и в пьесе нет цельности.
   ...Иногда -- и часто -- я обвиняю себя самого. Мне кажется, что я неисправимый реалист, что я кокетничаю своими исканиями в искусстве; в сущности же, дальше Чехова мне нет пути. Тогда я беру свои летние работы и перечитываю их. Иногда это меня ободряет. Мне начинает казаться, что я прав. Да!.. Импрессионизм и всякий другой "изм" в искусстве -- утонченный, облагороженный и очищенный реализм. Чтобы проверить себя, делаю пробы на репетициях "Ревизора", и мне представляется, что, идя от реализма, я дохожу до широкого и глубокого обобщения.
   ...Я много работал над практическими и теоретическими исследованиями психологии творчества артиста и пришел к выводам, которые блестяще подтвердились на практике. Только этим новым путем найдется то, что мы все ищем в искусстве. Только этим путем можно заставить себя и других просто и естественно переживать большие и отвлеченные мысли и чувства".
   Возврат к реализму заставил Станиславского предъявить к себе новые требования и многое пересмотреть в творческом прошлом Художественного театра. Начался новый длительный этап его борьбы за реализм, очищенный от житейской прозы, от мелкого бытового правдоподобия и излишней психологической детализации, за реализм, который он называл "возвышенным". Письма 1908--1917 годов дают нам замечательный конкретный материал повседневной жизни театра, из которого воочию видно, по каким линиям, в каких различных и часто все еще извилистых направлениях шла эта борьба Станиславского, то и дело превращавшаяся в борьбу с самим собой.
   Вот перед нами целая серия писем, отражающих увлечение Метерлинком и его "Синей птицей". Но в этих же письмах наряду с режиссерской увлеченностью настойчиво звучит стремление Станиславского до конца освободить свой будущий спектакль от символических туманностей и декадентской красивости, которых он не мог не видеть в талантливой сказке Метерлинка. Его страшит мысль, что поэтическая, вдохновенная, утверждающая жизнь мечта о счастье, которую он видит в основе пьесы, может утонуть в приемах грубой феерии, как будто подсказываемых автором в то же время, или в ремесленной ограниченности обычной театральной машинерии. "Ломаю голову, чтобы обойти те трудности и банальности, которых так много в новой пьесе Метерлинка,-- пишет он С. А. Андреевскому.-- Надо сделать из феерии красивую сказку, изобразить сон грубыми театральными средствами".
   Еще большее место занимает в переписке Станиславского история совместной работы с Гордоном Крэгом над постановкой "Гамлета" в 1909--1911 годах. И снова это -- история мучительной борьбы "неисправимого реалиста" со своим собственным страстным увлечением, которое на каждом шагу грозит превратить его мечту о высочайшем взлете "жизни человеческого духа" на сцене в талантливый и смелый, но внутренне узкий сценический эксперимент. В письмах к Л. Я. Гуревич, М. П. Лилиной, И. А. Сацу встречаются восторженные отзывы Станиславского о замысле и работе Крэга. Отвлеченная, символистическая трактовка духовной трагедии Гамлета, предложенная выдающимся английским режиссером-новатором, в письмах Станиславского нигде не вызывает ни осуждения, ни протеста. Зрительный и музыкальный образ спектакля, который вырисовывался в воображении Крэга, стремившегося уйти как можно дальше от бескрылой житейской правды и лживого театрального ремесла, близок Станиславскому, увлекает и манит его. И все же в других письмах к той же М. П. Лилиной или к ближайшему своему помощнику, Л. А. Сулержицкому, он не может скрыть тревоги и все возрастающего в его душе несогласия с тем, что получается из замысла Крэга на практике. В письме к Сулержицкому от 1 февраля 1911 года он резко возражает против "марионеточных приемов" Крэга. В расстановке знаменитых крэговских "ширм", которые заменили в "Гамлете" Художественного театра обычные декорации, он хочет искать реального и всегда нужного ему как режиссеру "настроения", а вовсе не самодовлеющей условности и не символических намеков. В разгар репетиций "Гамлета", в августе того же года, он с удовлетворением пишет М. П. Лилиной о том, что вся труппа с большой охотой и увлечением занимается его "системой", и особо выделяет сообщение о работе В. И. Качалова над ролью Гамлета под его руководством: "Сейчас Василий Иванович сидит в Игоревой комнате {То есть в комнате сына К. С. Станиславского в их московской квартире.} и ищет "желания" для второй сцены Гамлета".
   Поиски "возвышенного" реализма, освобожденного от мелочной и будничной иллюстративности, не могли быть доведены до конца в шекспировском спектакле, который основной постановщик намеренно лишал реального ощущения времени и места, реальной психологии и полнокровного быта. Заранее сведенная к абстрактным символам философская схема Крэга (борьба духа и материи, воплощенная в навязчивом контрасте внутреннего мира Гамлета и кричащего мишурного золота Клавдиева двора) была непримирима со стремлением Станиславского и Качалова придти к высоким трагедийным обобщениям от духовной сущности подлинных человеческих переживаний. Поэтому в письмах Станиславского о "Гамлете" наряду с восторженными оценками таланта Крэга нередко слышится нота разочарования и неудовлетворенности.
   Постановку "Месяца в деревне" Тургенева Станиславский прямо связывает в одном из писем к Л. Я. Гуревич 1909 года с "новым направлением театра": "Теперь никто ничего не понимает: кто же первее -- актер, режиссер; нужен ли реализм или импрессионизм?.. Что же делать при таких обстоятельствах? Мы решили утроить художественные требования к себе и выбросить все, что стало пошлым на сцене. Никаких mise en s?ene, никаких звуков. Повели все на простоту, на внутренний рисунок роли. Понимаете, чего стоит повернуть всю труппу сразу на то, к чему мы шли постепенно и систематически. Нет худа без добра. Это заставило всех обратить внимание на мою "систему", которую за эти годы я достаточно подготовил".
   И снова целая серия писем рисует борьбу Станиславского, разворачивающуюся одновременно как бы на нескольких фронтах. Это борьба за Тургенева-драматурга, которого он вновь открывает для русской сцены, отбрасывая ветхую легенду о его "несценичности", и за дальнейшее развитие внутренней техники актера, которого он уводит с помощью своей "системы" от ремесла и от натурализма, и за талантливого художника Добужинского, который под его руководством проходит вместе со всем ансамблем школу Художественного театра, и за весь театр в целом, за его будущее, за цельность и ясность его творческой методологии.
   Огромное значение имела для Станиславского его новая встреча с Горьким, состоявшаяся на Капри в 1911 году. 14 марта 1911 года он пишет Горькому по возвращении в Москву: "Я опять привязался к Вам всем сердцем; я опять почувствовал Вашу большую душу, обаяние Ваших чар. "Мы разные люди",-- писали Вы мне в Кисловодск. Да, в политике, которой я не понимаю, в которой я бездарен. Но в искусстве -- мы близкие. Позвольте мне хоть в этой области считать Вас родным".
   Эта встреча не случайно так ярко описана в ряде писем Станиславского. Она определила многое в новом подъеме всей его разносторонней дальнейшей деятельности. Горький видел в творческой активности Станиславского, в его безостановочных исканиях и буйных мечтах нечто от беспредельных просторов русского национального гения. Он восторженно принял его "систему" как новый путь воспитания актеров, горячо откликнулся на стремление Станиславского расширить обычные пределы возможностей театра, приблизить его к народу.
   Читая письма Станиславского, можно уловить влияние встречи на Капри и в его дальнейшей упорной борьбе за воспитание новых молодых актерских кадров в организованной им Первой студии МХТ, и в опытах по созданию студийных спектаклей-импровизаций, сценарии которых прислал сам Горький, и в увлечении различными формами народного площадного зрелища, которые Станиславский мечтает культивировать в студии, главным образом ради дальнейшего внутреннего обогащения Художественного театра.
   В общении Станиславского со студийной молодежью развивается и зреет его "система". Театральная педагогика занимает отныне все больше места в его деятельности, ибо он уверен, что "обновление дела может пройти только через молодое поколение, как это бывает и в жизни" (письмо Вл. И. Немировичу-Данченко 1915 года).
   Новый прилив творческих сил Станиславского определяет в то же время новые и принципиально важные завоевания Художественного театра в области мировой драматургии. Письма 1913--1914 годов хранят немало живых свидетельств о том, как протекало в режиссерских, педагогических и актерских исканиях Станиславского последовательное раскрепощение от рутины и штампов классической западной комедии, одной из самых укрепленных цитаделей косной сценической традиции. Письма приоткрывают неосуществленные совместные замыслы Станиславского и Бенуа -- поставить Мольера и Гольдони с импровизированными интермедиями, экспромтами и пантомимами в стиле commedia dell'arte. Они содержат и материал об осуществленных постановках "Мнимого больного" и "Хозяйки гостиницы", о поисках живого, а не трафаретно-комедийного самочувствия в роли Аргана, которая стала актерским шедевром Станиславского, о новом торжестве творческого метода Художественного театра в еще необычной для него тогда сфере внутренне оправданной театральности, напряженных ритмов и ярких красок. "Идет мучительнейшая работа над Мольером,-- пишет Станиславский Л. Я. Гуревич в марте 1913 года.-- Вот где приходится искать настоящий (не мейерхольдовский), пережитой, сочный гротеск".
   Но вот наступают годы мировой войны, и ощущение острого кризиса, переживаемого в это время театром, все явственнее проникает в переписку Станиславского, окрашивая ее в тревожные, беспокойные, а иногда и тоскливые тона. Он пишет об опасности проникновения буржуазной успокоенности в жизнь Художественного театра, который вынужден заботиться преимущественно о материальных доходах, постепенно теряя перспективу развития своего искусства; о падении артистической этики; об отсутствии поддержки необходимых творческих экспериментов в студиях. Как никогда, его отталкивает все пошлое и обывательское, все, что "несерьезно по времени", несовместимо с высочайшими духовными задачами искусства в годину народных бедствий, где бы он ни встречал подобные явления -- у себя ли в театре, в студийном ли "концерте-кабаре". С особенной же страстностью он отвергает бездумные развлечения, которые откровенно культивируют в это время для буржуазной публики театры Незлобина и Корша.
   И чем труднее становится жизнь в искусстве, чем туже затягивается узел неразрешимых проблем -- репертуарных, материально-организационных, этических,-- тем более упорно отстаивает Станиславский свои принципиальные убеждения -- свой идеал актера, свой репертуар, Свой путь к будущему театру. В обширном программном письме, адресованном Немировичу-Данченко 11 августа 1916 года, он пишет: "Я ведь только об этом и думаю в своей "системе": как бы добраться до возвышенных чувств и красоты, но только не через красивость и не через сентиментальность, надрыв и штампы. Если мне на моем веку удастся положить первый камень, солидный и устойчивый, я сочту себя счастливым и поверю, что наши внуки увидят того актера, о котором я мечтаю. Но как из мухи не сделать слона, так и из нас, восьмидесятников-буржуев, не сделать героев. Техники же для подделки нет. Убежден, что мой путь единственный, но именно поэтому-то, что он настоящий, он очень долог".
   Замечательна последовательность, с которой Станиславский утверждает в годы предреволюционного кризиса театра близкий демократическому зрителю репертуар. Он убежден, что лучше совсем отказаться от современного репертуара, чем ставить пьесы Леонида Андреева и Мережковского. Уже в одном из писем 1912 года он называл пьесу Андреева "Екатерина Ивановна" "ужасной" и характеризовал ее как "гнойный нарыв нашего репертуара". Теперь ему становится еще противнее вся декадентская драматургия. Вместе с Немировичем-Данченко он противопоставляет ожиданиям и запросам буржуазного зрителя, несмотря на очевидный материальный риск, абсолютно бескомпромиссный репертуар сезона 1914/15 года. "Открываем возобновлением "Горя от ума",-- сообщает он Л. Я. Гуревич.-- Потом идет Щедрин... {"Смерть Пазухина" M. E. Салтыкова-Щедрина была поставлена в МХТ 3 декабря 1914 года.}. И право, против Щедрина ничего нельзя сказать. Это сатира, но и в ней сказывается русская мощь. Третья постановка -- Пушкин: "Каменный гость", "Пир во время чумы", "Моцарт и Сальери".
   После такого репертуара даже появление на афише "Осенних скрипок" Сургучева или пьесы Мережковского "Будет радость" не могло существенно изменить "лицо" Художественного театра, хотя постановка этих пьес и была, несомненно, одним из свидетельств его идейной растерянности накануне революции.
   Из спектаклей, поставленных Художественным театром в годы войны, ярче всего освещен в письмах Станиславского Пушкинский спектакль 1915 года. Этот цикл писем -- к М. Г. Савиной, В. А. Теляковскому, А. Н. Бенуа, Н. В. Делен-Волконской и другим -- является ценным дополнением к одной из лучших глав книги "Моя жизнь в искусстве". В письме к В. А. Теляковскому Станиславский подчеркивает принципиально-общественное значение этой работы театра, плодотворность которой почти единодушно отрицала вся буржуазная пресса: "Конечно, в спектакле много недостатков и до многого мы не доросли. Но в годы войны хотелось оправдать себя большой и важной работой". Станиславский в это время мучительно переживал свою "гражданскую бездеятельность". Ему было бесконечно важно, что в годы великих народных бедствий и испытаний, наперекор мутной волне шовинистических пьес, заполнивших тогда многие театры, в противовес бесчисленным кабаре и фарсам, к которым жадно устремлялись "нувориши" и спекулянты, на сцене его театра сверкал, пусть и в несовершенной оправе, гений Пушкина, как символ духовной мощи русского народа.
   Но тем не менее в недостатках Пушкинского спектакля он отдавал себе трезвый самокритический отчет. "Вероятно, виноваты мы, и нашим скромным талантам Пушкин не по плечу,-- писал он Савиной через день после премьеры,-- но мы работали как умели и считаем, что только теперь мы начинаем настоящую работу на публике. Думаю, что невозможно сразу пережить глубоко Пушкина и в этом глубоком переживании дойти до той легкости, которой требует воздушность стиха. То тяжелится стих -- от углубления, то, наоборот, стих начинает парить, но зато и чувство лишь слегка скользит по сути. Мы, по-московски, не торопимся и не теряем надежды".
   Роль Сальери -- последняя новая роль Станиславского, работа над которой отражена в его письмах. В том, как он пишет о ней художнику и режиссеру спектакля А. Н. Бенуа, выразилось все существо Станиславского, вся беспредельная честность его самокритики, вся неподкупность его требований к себе. Нельзя без волнения читать описание этих мук актера-творца, не умеющего лгать в искусстве и отвергающего все легкие пути к успеху. Любимая и внутренне близкая роль, духовная сущность которой им уже нащупана и найдена, но фатально не поддается воплощению, роль, не принятая никем, ни в театре, ни в прессе, вдруг на одном из спектаклей слушается так, "как ничего и никогда не слушали". К ужасу Станиславского, это был успех самых ненавистных ему ремесленных актерских приемов, которые он от отчаяния пустил в ход: "Совершенно спутавшись во внутреннем рисунке, я с отчаяния решил пустить, что называется, по-актерски -- в полный тон, благо развязались и голос и жесты. И пустил!!! Было очень легко, но я чувствовал, что только с отчаяния можно дойти до такого срама... Так можно играть раз десять на дню. Москвин и другие одобряют. (Ради ободрения?!!!) Теперь мне остается одно: это самое оправдывать настоящим жизненным чувством".
   Неуспех Пушкинского спектакля был показателен для общего состояния Художественного театра накануне революции. Воплощению пушкинских трагедий мешали, очевидно, не только недостатки внутренней и внешней актерской техники, но больше всего -- отсутствие ясного и цельного мировоззрения, свободы и смелости, необходимых для создания больших социальных и философских образов, "для выявления больших и мужественных идей классических драматургов", как говорил об этом позднее Вл. И. Немирович-Данченко.
   Накануне великого революционного перелома Станиславский пишет о своей мечте поставить в Художественном театре Эсхила, Байрона, Тагора и Блока, он хочет вновь вернуться к "Ревизору", он думает о "Грозе" и "Преступлении и наказании". Но знакомясь с этими большими замыслами и планами, вновь и вновь убеждаясь в непоколебимости эстетических убеждений Станиславского в области актерского творчества, видя новые взлеты его режиссерской мысли, нельзя не ощутить в его письмах последних предреволюционных лет какого-то глубокого разочарования в театре и большой затаенной тоски. Это письма человека на распутье, письма художника, который обладает огромным творческим богатством, но которому тесно и душно в современном искусстве, и не только в искусстве, а и во всем окружающем его буржуазном мире, неизбежно отвергающем или разрушающем все высшие ценности близкой ему духовной культуры.
  

* * *

  
   Письма Станиславского, написанные в первые годы после Великой Октябрьской революции, не дают достаточного материала, чтобы судить по ним непосредственно и в полной мере о его отношении к величайшим историческим событиям, в которых рождалась новая жизнь нашей Родины. Ясность и глубина понимания социально-политического смысла революции и ее исторических перспектив, внутренняя идейная перестройка, пересмотр накопленных ранее духовных ценностей в свете социалистического мировоззрения -- ко всему этому Станиславский пришел значительно позднее, в результате постепенно складывавшегося нового жизненного и творческого опыта. Его письма так же далеки от скороспелых и громких "революционных" деклараций, как далеко все его творчество от какого бы то ни было приспособленчества.
   Но нельзя не заметить, как резко меняются общий тон и самый дух его писем уже в первые революционные годы по сравнению с предшествующим периодом. В этих письмах уже нет ни горечи разочарования и одиночества, ни мучительных сомнений в будущем, ни тягостного ощущения бесперспективности дальнейшей борьбы за подлинное искусство. В них меньше всего говорится о материальных и бытовых лишениях и тяготах суровой эпохи, которых не мог не испытывать даже и окруженный особой заботой правительства Художественный театр. В театр пришел новый зритель, театр впервые обрел ту общедоступность, о которой он мечтал с самого начала своей деятельности. И Станиславский больше всего озабочен тем, чтобы хлынувший в Художественный театр народный зритель получил при своем первом соприкосновении с его искусством захватывающее и цельное впечатление.
   Для него не существует в это время рядовых, будничных спектаклей, даже в старом, привычном репертуаре Художественного театра. Каждый спектакль, каждый ввод нового исполнителя на любую роль превращается для него в ответственнейший волнующий экзамен перед новым зрителем. "Вы знаете, что в спектакле халтурного характера я ни в коем случае принимать участия не буду,-- пишет он В. В. Лужскому в декабре 1918 года в связи с возобновлением "Дяди Вани".-- Важно для всех нас, чтобы спектакль 21-го был не только хорош, а потрясающий".
   Повышенное чувство ответственности за театр перед новой, народной аудиторией вновь возвращает Станиславскому творческую целеустремленность. Его письма 1918--1922 годов свидетельствуют о напряженной, кипучей работе, которая все возрастает в своей интенсивности и в то же время расширяется в своем диапазоне. Станиславский сообщает своим корреспондентам об осуществленных им в МХАТ новых постановках -- "Каин" и "Ревизор" -- и о целом ряде возобновлений старых пьес; он пишет о своих новых репертуарных замыслах и требует от ближайших помощников точного плана работ. В Оперной студии в течение одного только сезона им подготовлены два "спектакля-концерта" из произведений Римского-Корсакова и Чайковского и поставлена опера Масснэ "Вертер". Во Второй студии МХАТ под его руководством выпускается "Сказка об Иване-дураке" Л. Н. Толстого в инсценировке М. А. Чехова. Станиславский по болезни не может присутствовать на премьере, но короткая записка в студию красноречиво говорит о том, с каким волнением и жадным интересом ждет он сообщений о ходе спектакля: "Милые друзья! Телефон не звонит. Волнуюсь. Как спектакль? Как играют? Как принимают? Что говорят начальство? ординарная публика? Какое настроение у студийцев?"
   Но даже самая реальная, непосредственная режиссерская и педагогическая помощь, которую оказывает в эти годы Станиславский студиям МХАТ, еще не исчерпывает его заботы о будущем Художественного театра. Перед отъездом МХАТ на гастроли за границу в 1922 году он закладывает основу школы при театре и в ряде писем разрабатывает ее конкретную программу. Обеспечить возможность притока новых свежих кадров актерской молодежи и одновременно вновь этически и творчески сплотить воедино старую гвардию МХАТ, приготовив ее к слиянию с молодежью,-- вот двойная задача, в успешном выполнении которой он видит залог дальнейшего развития театра.
   Письма Станиславского 1922--1924 годов связаны с гастрольной поездкой МХАТ в Западную Европу и Америку. В подробных и ярких описаниях Станиславского перед нами проходит вся жизнь театра, который своими спектаклями на деле опровергал лживую реакционную легенду о гибели культуры в молодой Республике Советов и своим триумфальным успехом утверждал мировое значение современного русского театрального искусства. Письма этого периода, иногда занимающие по пятнадцать-шестнадцать страниц, по своему характеру приближаются к дневнику, куда Станиславский заносит без особого отбора и не заботясь о стройности изложения все касающееся театра, все его радости и невзгоды, все характерное для его нового, необычного окружения. В калейдоскопической пестроте впечатлений дня мелькают бесчисленные встречи, примечательные черты американского театрального быта, спешные переезды из города в город, лихорадочные репетиции перед каждой очередной премьерой. Но ни разнообразие впечатлений, ни изнурительные материальные и организационные заботы, ни бурно возрастающая слава театра не заслоняют в письмах Станиславского того, что составляет главное содержание его стремительной внутренней жизни. Он пишет в это время мемуарную книгу "Моя жизнь в искусстве", посвященную в основном прошлому Художественного театра, но одновременно возвращается к уже давно накопленному материалу для следующих книг, в которых он хочет изложить "систему" работы актера над собой и над ролью и в которых мечтает заложить основы воспитания будущих актерских поколений. Он стремится сохранить нетленные духовные ценности, созданные Художественным театром в его старом репертуаре Чехова и Горького, А. К. Толстого и Островского, Достоевского и Салтыкова-Щедрина. Он пишет друзьям и близким в Москву, что и с этим старым своим репертуаром МХАТ одерживает в Европе и Америке победы, привлекая все новых сторонников среди театральных деятелей Запада и завоевывая новые массы почитателей в переполненных зрительных залах каждой посещаемой им страны.
   Откуда же неудовлетворенность и тревога, проникающие в целый ряд его писем, написанных в самый разгар заграничных триумфов?
   Станиславский не хочет, не может жить прошлым, даже самым прекрасным и дорогим. Он не может не думать о дальнейших задачах театра, которые встанут перед ним сейчас же по возвращении на Родину и заставят искать иной правды жизни, не похожей на ту, которую когда-то открыл театру Чехов. Это, кажется, был единственный "краткий миг" в жизни Станиславского, когда даже Чехов вдруг показался ему ненужным для будущего, несовместимым с современностью. "Смешно радоваться и гордиться успехом "Федора" и Чехова,-- читаем в одном из его писем 1922 года.-- Когда играем прощание с Машей в "Трех сестрах", мне становится конфузно. После всего пережитого невозможно плакать над тем, что офицер уезжает, а его дама остается. Чехов не радует. Напротив. Не хочется его играть... Продолжать старое -- невозможно, а для нового -- нет людей". Почти не верится, что это написано Станиславским, что это жесткое, подчеркнутое принижение чеховской поэзии возникло под его пером. Но в этом-то и сказывается стремительная, страстная, неудержимая натура Станиславского. Пройдет совсем немного времени, и Чехов вновь станет для него бесконечно родным и близким, чеховская драматургия вновь обретет для него свой покоряющий общечеловеческий смысл. Но сейчас и Чехов не радует, не нужен -- потому что все заслонила мечта о новом содержании искусства, о театре новой социальной идеи и могучих страстей, которым тесно в поэтике Чехова, которые требуют дальнейшего смелого движения вперед, иной темы, иных ритмов, иной музыкальности, иного "графического рисунка речи", иного актера.
   В письме к Немировичу-Данченко в феврале 1923 года Станиславский сетует на холодность большинства труппы к этим новым его мечтам и исканиям: "Ни у кого и никакой мысли, идеи, большой цели -- нет. А без этого не может существовать идейное дело... Мы и только мы одни можем научиться играть большие, так называемые романтические пьесы. Всем другим театрам, которые стремятся к этому, придется неизбежно пройти тот путь, который сделали мы. Без этого они не достигнут того, что так торопливо и поверхностно ищут новоиспеченные новаторы".
   Часто в письмах Станиславского из-за границы явственно звучит тоска по Родине. Ни на какое заграничное "благополучие", ни на какие самые заманчивые предложения театральных антрепренеров и меценатов он не согласен променять свою родную Москву. Но о том, что ожидает там его и Художественный театр, он думает с тревогой, и будущее представляется ему туманным. Не покажется ли зрителям, увлекающимся режиссерским новаторством Мейерхольда и изощренным мастерством Таирова, безнадежно устаревшим психологический реализм Художественного театра? Как примет советская театральная молодежь его понимание героического на сцене и новый этап в развитии его "системы"? Не ждет ли его почетное, но и самое для него страшное положение "маститого ветерана" русского театра? "Быть приживалом в искусстве я не смогу,-- пишет он незадолго до отъезда из Америки Немировичу-Данченко.-- Сорок пять лет проработал, приобрел какую-то инерцию, которая меня несет вперед, остановиться в ней я не смогу. Буду учить, проповедовать, писать, пока не добьюсь своего, так как я наверно знаю, что оно нужно, что его ждут, что без меня его не узнают".
   Из дальнейших писем Станиславского ясно видно, что он действительно вернулся на Родину отнюдь не "ветераном сцены" и не ревностным охранителем исторических ценностей прошлого. С середины двадцатых годов его письма приобретают все более отчетливый программный характер. В сложной обстановке тогдашней идеологической борьбы, захватившей и театры, он сразу занял активную, до конца последовательную и непримиримую позицию. Он только что видел воочию, на примере заграничных гастролей МХАТ, какую огромную силу воздействия имеет искусство актера, говорящего на всем и везде понятном языке искреннего, захватывающего переживания. В письмах к Эберто, Жемье, Рейнгардту, Барбюсу, Хмелеву он постоянно возвращался потом к этим мыслям, говоря о великой гуманистической миссии театра в сближении народов ради всеобщего мира. Он был непоколебимо убежден в том, что русский театр, с его вековыми гуманистическими традициями, отныне навсегда раскрепощенный новым социальным строем и свободно воплощающий идеалы своего народа, может и должен оплодотворить всю мировую театральную культуру.
   Эти мысли и побуждают Станиславского бороться за будущее советского театра, от них исходит его страстная защита русской реалистической актерской школы. Его не ослепило мастерство новой внешней формы спектаклей, которое он увидел по приезде в театрах Мейерхольда и Таирова. Даже самое смелое и изобретательное режиссерское новаторство не могло вызвать у него сочувствия, если оно было оторвано от глубочайших тайников "жизни человеческого духа" и игнорировало внутреннюю, психофизическую природу актера. Конструктивизм в оформлении спектаклей, внешне подчеркнутый ритм действия, эксцентрическая или символическая острая мизансцена -- все это даже в талантливых постановках оставалось для него проявлением самодовлеющего режиссерского мастерства. Он отвергал его, потому что представлял себе рождение новых сценических форм только как внутреннюю закономерность, продиктованную слиянием актера и драматурга и вырастающую из задач актера -- центральной фигуры театра. Не внешним путем -- от приема к содержанию,-- а путем глубокого внутреннего раскрытия темы, которое осуществляет прежде всего актер -- создатель образа живого человека на сцене, хотел он прийти к новым и неожиданным формам спектакля.
   В обращении к Наркомпросу от 3 сентября 1924 года Станиславский горячо протестует против неправомерного выпячивания самодовлеющего искусства режиссера и художника во многих современных драматических и оперных спектаклях, в то время как "актер низведен до второстепенной роли орудия в руках режиссера". "Актер, как таковой, не вырабатывается,-- пишет он далее,-- и искусство его не только остановилось, но быстрыми шагами идет назад, так что русскому театру угрожает потеря его вековых традиций. Между тем актер -- главное лицо в театре, и для поднятия сценического искусства следует прежде всего позаботиться о создании актера".
   Режиссерская педагогика Станиславского, отчасти отраженная в его письмах двадцатых годов, раскрывает этот программный тезис в действии. Его борьба с дилетантизмом в искусстве актера, чем бы и как бы он ни прикрывался, становится все более последовательной и неуклонной. Станиславский ведет ее на основе уже давно испытанных и проверенных им принципов своей "системы" и в то же время неустанно углубляет, развивает и обогащает новым опытом самую "систему".
   Его художественное учение приобретает в этот период идеологическую цельность и стройность, по которым он тосковал и которых не мог найти в прошлом. Пользуясь чеховским выражением, можно сказать, что "система" Станиславского обретает теперь "общую идею", преодолев былой эмпиризм. Такие понятия, как "сквозное действие" и "сверхзадача" сценического творчества, становятся основным стержнем, объединяющим вокруг себя все многообразные элементы и линии "системы". Как никогда прежде, становится ясен теперь социальный смысл этих основополагающих понятий. Отныне они всегда будут связаны для Станиславского с революцией, с борьбой нового и старого мира, с постоянным его стремлением "вглядеться в революционную Душу народа".
   Станиславский берет на себя руководство школой при театре, "школой на ходу", в которой классы и уроки неотделимы от спектаклей МХАТ и его насущных творческих задач. С другой стороны, возобновляя старые спектакли Художественного театра и работая над новыми постановками, Станиславский часто превращает в своеобразный класс то репетицию с участниками "народной сцены", то свои встречи с исполнителями центральных ролей.
   Забота о "создании актера", то есть о воспитании актерской молодежи, а в иных случаях -- о перевоспитании уже сложившихся, зрелых художников, составляет, в сущности, основное содержание писем Станиславского советской эпохи. И тема эта в его письмах явно перерастает границы театральной педагогики. Характерно, что преимущественно именно в этом плане он ведет свой режиссерский разговор с участниками новых осуществляемых им спектаклей. Переписываясь с Л. М. Леонидовым в связи с его работой над ролью Отелло, он прежде всего стремится увлечь его возможностью на этой работе воспитать в себе новые качества внутренней артистической техники. Зная стихийную силу его трагедийного темперамента и вместе с тем болезненную неровность его игры, Станиславский хочет научить его сознательным путем подходить к моментам высшего артистического подъема. В дополнение к режиссерской партитуре спектакля, посылаемой Леонидову по частям, он спешит в письмах закрепить ту глубокую внутреннюю последовательность психофизической жизни Отелло, которая должна вырасти из непрерывного ряда точных и близких актеру задач.
   По поводу постановки "Талантов и поклонников" он пишет в одном из писем 1933 года так: "То, что мы делаем с этой пьесой, нельзя назвать просто репетицией. Это скорее учеба, школа, проверка, выправление техники и творческой линии актеров... Репетиции, превращенные в уроки, берут много сил и времени". Задача, которую ставит перед собой Станиславский, состоит в том, чтобы в процессе этой "генеральной проверки" обновить основы искусства актеров Художественного театра и повысить их мастерство. Спектакль "Таланты и поклонники" был выпущен в то время, когда Станиславский находился на лечении за границей. Он не смог довести до конца те "лабораторные эксперименты" и реализовать те "очень важные задатки", которые обещали столь многое на репетициях-уроках, происходивших у него на квартире в Леонтьевском переулке. До него дошли критические отзывы прессы, резко подчеркивавшие недостатки результата работы (причем нередко с вульгарно-социологических позиций) и совершенно игнорировавшие положенные в ее основу замыслы. Но Станиславский в своих письмах, преодолевая горечь неуспеха, упорно и неуклонно продолжает все на том же материале "Талантов и поклонников" свою линию воспитания молодых актеров. Он вновь и вновь напоминает им, "чтобы они не выходили на сцену без предварительных упражнений по вхождению в творческое самочувствие, без проверки и упражнения схемы линии "жизни человеческого тела роли". Он напоминает каждому актеру о свойственных именно ему штампах и привычных приемах игры и каждому указывает особый, индивидуальный путь, уводящий от "играния образа" к "действию в образе". Он стремится сызнова напитать всех исполнителей животворным трепетным ощущением "сверхзадачи" спектакля.
   Постановки Станиславского в Художественном театре двадцатых и тридцатых годов редко приобретают в его переписке самостоятельное значение, редко описываются или комментируются им подробно. Из всех его новых работ только постановка "Женитьбы Фигаро" отражена в краткой, но полной глубокого социального смысла и художественного своеобразия режиссерской экспликации в письмах к А. Я. Головину. Основная масса писем этих лет посвящена более широким проблемам искусства МХАТ, и прежде всего -- проблемам его будущего. В эти годы каждый новый спектакль, который он ставил, был важен и дорог Станиславскому не сам по себе, не как новое проявление его режиссерских возможностей, но прежде всего как плацдарм в борьбе за углубление идейно-творческих основ искусства Художественного театра. И это отразилось во многих его письмах, придав им масштаб и пафос творческого завещания.
   Думая о будущем Художественного театра, Станиславский прежде всего обращается в своих письмах к молодежи МХАТ, к актерам нового поколения, пришедшим из его студий и постепенно занимающим ведущее положение в его репертуаре. Его больше всего волнует передача творческой эстафеты из рук "стариков" театра в руки молодежи в обстановке небывалой ответственности театра и актера перед народом, в эпоху, когда, по его излюбленному выражению, "имеет право жить в искусстве только герой". Радуясь первым успехам театра, обновленного слиянием с молодыми артистическими силами студий, он пишет в 1926 году: "Благодаря большой общей работе отцы ближе узнали детей, а дети -- отцов, и вновь создалась дружная семья МХТ. Молодежь поняла, что для настоящего артиста мало одной интуиции и нутра, что нет искусства без виртуозной техники, без традиций, создаваемых веками, и что это они могли получить только от "стариков". Мы же, "старики", поняли энтузиазм молодежи, оценили ее талантливость и трудоспособность, и это вызвало в нас желание поделиться с нею тем, что мы знаем".
   Но даже в период бурного нового расцвета искусства МХАТ, в тот период, когда благодаря слиянию молодых и старых сил театра рождались такие спектакли, как "Дни Турбиных" и "Бронепоезд 14-69", "Горячее сердце" и "Женитьба Фигаро", Станиславский неустанно предупреждал своих учеников об опасности застоя, об угрозе самодовольной удовлетворенности однажды достигнутым результатом. Он постоянно подчеркивал в своих обращениях к труппе, что эстафета подлинной традиции может быть передана не добросовестному ремесленнику, убежденному в непогрешимости своих приемов и уверенно идущему по проторенным дорогам, а только таланту, способному дерзать и искать в искусстве нового. В представлении Станиславского даже самая большая творческая победа исключает возможность остановки или повторения. "Не только побеждать, но и идти быстро вперед в своем искусстве" призывает он актеров и режиссеров Художественного театра.
   "Придет время, и очень скоро, когда будет написана большая, гениальная пьеса,-- пишет он коллективу МХАТ 31 декабря 1929 года.-- Она будет, конечно, революционная. Большое произведение не может быть иным. Но в этой революционной пьесе не будут ходить с красными флагами. Революция будет происходить внутри. Мы увидим на сцене перерождение мировой души, внутреннюю борьбу с прошлым устарелым, с новым -- еще непонятным и не осознанным всеми. Это борьба ради равенства, свободы, новой жизни и духовной культуры, уничтожения войны... Вот когда потребуются подлинные актеры, которые умеют говорить не только словами, голосом, а глазами, порывами души, лучами чувства, волевыми приказами. Новая пьеса потребует совсем новых декораций, обстановки. Не той, конечно, которую я до сих пор культивировал, которую привыкли по шаблону называть натурализмом Станиславского. Не той, которая теперь считается новой и модной, а совсем другой, которая помогает, а не мешает Актеру (с большой буквы)".
   Станиславский в своих письмах не только мечтает о будущем Художественного театра. Он строит его, борется за него, защищает его со всей страстностью незнакомого с компромиссом идейного бойца. На протяжении всего последнего десятилетия своей жизни, продолжая, несмотря на болезнь, руководить Художественным театром совместно с Вл. И. Немировичем-Данченко, он выдвигает на первый план основной вопрос, решающий всю дальнейшую судьбу театра: будет ли театр развиваться дальше вширь или вглубь?
   Лозунг "Театр -- вширь" означает для него быстрый выпуск многочисленных недозрелых спектаклей, не имеющих права на длительную сценическую жизнь; цепь компромиссов в организации и распределении параллельных работ; трусливое и близорукое стремление удовлетворить "творческий голод" актеров разросшейся труппы театра без учета реальных возможностей каждого члена коллектива. Это путь, исключающий дальнейшее совершенствование и обновление искусства театра, путь, угрожающий творческим тупиком даже самым талантливым его деятелям. Это поверхностное понимание социально-политической роли театра, его гражданских задач и его связи с современностью. Лозунг "Театр -- вглубь" означает для Станиславского мобилизацию всех сил театра на повышение идейно-художественного уровня каждого нового спектакля, курс "на понимание, углубление и развитие нашего искусства", -- как он говорит в письме к А. М. Горькому 1933 года. Это количественное ограничение репертуара, дающее театру возможность "глубоко, а не поверхностно отвечать современности, смотреть в существо вещей, а не на их поверхностную оболочку". Это "театр мысли, а не театр протокольных фактов", театр, воспитывающий актера, "способного передать самые глубокие и сильные чувства и мысли человека наших дней". Это театр единой -- в понимании своих творческих задач -- труппы, в которой не должно быть места тем, кто заражен гастролерским эгоизмом и каботинством, кто ставит свои личные интересы выше интересов дела.
   Стремление развиваться "вширь", существующее внутри самого театра, по убеждению Станиславского, так явно грозит "гибелью МХАТ", что даже рождает у него мысль о разделении театра, "чтобы основной МХАТ мог со всей последовательностью проводить принятую линию".
   Но утверждая путь театра "вглубь", Станиславский был совершенно чужд какого бы то ни было консерватизма, в котором его в то время нередко упрекали в театре сторонники противоположной тенденции. Письма тридцатых годов свидетельствуют о том, как горячо, доверчиво и убежденно он поддерживал любую, подлинно творческую инициативу актерской молодежи, какое значение он придавал правильному распределению сил и органическому художественному росту молодой режиссуры, с каким интересом относился к новым произведениям советской драматургии, требуя от театра активного сближения с современной литературой. Однако, как только он видел, что театр становится на путь творческих компромиссов и что широта торопливо намечаемых планов, как будто обеспечивающая всех членов труппы работой, в то же время грозит превратить театр в ремесленное, бездушное производство, он, так же как и Немирович-Данченко, занимал непримиримую позицию, не боясь никаких упреков. Замечательно в этом смысле его письмо 1932 года в Правительственную комиссию по руководству ГАБТ и МХАТ. Поводом для этого письма был вопрос о выпуске спектакля "Слуга двух господ", который был в короткий срок подготовлен группой молодых актеров МХАТ и который Станиславский не считал возможным включить в репертуар театра. Пользуясь этим конкретным примером, Станиславский высказывается в своем письме по кардинальному вопросу, который имеет для него решающее значение в дальнейшей жизни театра:
   "Я считаю, что этот спектакль опасен для искусства МХАТ, так как актеры театра наживают в нем профессиональные штампы, которые они затем, неминуемо, перенесут в другие пьесы... Я имею от Вас указания о необходимости образования Театра-Академии, о ненужности спешки в выпуске пьес за счет их качества, об углубленном содержании спектаклей, о воспитании больших, внутренне богатых актеров-мастеров... Только таким путем и может создаться театр, нужный нашей стране в наше время... Я не могу рассматривать спектакль "Слуги" вне общего вопроса о Театре... Принятый в мое отсутствие производственный план, по существу, несбыточен. Он выдвигает мнимое накопление продукции вместо действительного художественного роста театра. Пьесы {Станиславский имеет в виду спектакли.-- В. В.}, создающиеся в течение 2--4 месяцев, не могут жить как произведения искусства, так как они скользят по поверхности и наносят актеру непоправимый вред, приучая его к легкомысленному отношению к творчеству и навязывая ему ремесленный, штампованный подход к роли. Актер, одновременно работая 2--3 роли, разбрасывается и, без творческой сосредоточенности, дает набор штампованных приемов, уводящих его от жизни к самой дурной бутафории, и чем дальше, тем больше актер будет неспособен к передаче больших тем. Поэтому предложенный план неминуемо снижает актерское искусство и чужд идее Художественного театра".
   В целом ряде писем последних лет Станиславский расшифровывает эту "идею Художественного театра", которую он защищает и утверждает во имя будущего. Это прежде всего нерасторжимая связь театра с жизнью народа, его гражданская совесть, гражданская воля и гражданская чуткость в выполнении своего общественного долга. Это непрерывное движение театра, движение его мастерства, определяемое самой окружающей жизнью, а не замкнутым искусственным кругом самодовлеющего сценического новаторства. Это театр-школа, в котором процесс воспитания актера-художника не прекращается ни с определенным возрастом, ни с завоеванием высокого общественного положения и где каждый новый спектакль для каждого его участника является экзаменом на дальнейшее право называться артистом. Это творческая этика театра, основанная не на правилах внутреннего распорядка, а на "взаимной художественной и товарищеской связи" единомышленников в искусстве, составляющих крепко сплоченный коллектив.
   О театре как коллективе и об ответственности воспитанных им коллективов перед народом он писал в последние годы с особенным волнением, пожалуй, больше и чаще всего. Вновь и вновь он возвращался к этим мыслям и в обращениях к труппе МХАТ, и в письмах к Оперному театру, и в напутствии своему последнему детищу -- Оперно-драматической студии имени Станиславского.
   Воспитанию творческого коллектива посвящены самые разнообразные письма Станиславского, написанные по самым различным поводам, будничным или праздничным, значительным или случайным. Как величайшие образцы и примеры он прославляет подвиги, совершенные в искусстве Москвиным, Качаловым, Книппер-Чеховой, Леонидовым, и рядом с ними высоко возносит незаметное для зрителя, но драгоценное для театра, самозабвенно преданное, жертвенное служение искусству старейшего рабочего сцены, гримера, портного-одевальщика, концертмейстера, помощника режиссера. В своей оценке спектаклей он всегда придает исключительное значение внутренней слитности ансамбля, общности художественного языка всех его участников, единству всех составляющих его элементов. От актерской молодежи он ждет прежде всего энергичного и мужественного внедрения в театр идей и опыта советского коллективизма.
   Знаменательно, что борьба за "идею Художественного театра", проявляющаяся в письмах Станиславского в самом широком социальном, творческом и этическом аспекте, полностью совпадает с программными высказываниями другого основоположника искусства МХАТ -- Вл. И. Немировича-Данченко. В его статьях, беседах с актерами и письмах последних лет мы находим те же мысли об опасности отрыва театра от новой правды, подсказываемой самой жизнью, о том, что "люди театра стареют и уходят, но искусство стареть не смеет". Так же как Станиславский, Немирович-Данченко в последние годы своей жизни постоянно говорит и пишет о необходимости "повышать потолок своего искусства" путем бесстрашной самокритики и смелых поисков нового. Как и Станиславский, он требует, чтобы эти новые искания были направлены "вглубь", а не "вширь", исключая легкомысленную торопливость незрелой творческой мысли.
   В этом единстве взглядов на будущее театра особенно явственно проявилась та неразрывная внутренняя связь, которая существовала между Станиславским и Немировичем-Данченко на протяжении сорока лет их совместной творческой деятельности и которая составляла основу всей жизни Художественного театра. Письма Станиславского к Немировичу-Данченко представляют в этом смысле большой интерес. Они занимают особое место в его эпистолярном наследии не только потому, что их так много и что они охватывают такой длительный период его жизни; они замечательны прежде всего по своему содержанию.
   В переписке Станиславского с Немировичем-Данченко перед нами проходят все главнейшие этапы творческого пути МХАТ, начиная с организации и открытия театра и кончая его сорокалетним юбилеем. Все кардинальные вопросы жизни театра затронуты и освещены в этой переписке, каждый раз приобретая новый смысл в новой исторической обстановке. Так, на протяжении сорока лет в письмах Станиславского к его ближайшему соратнику в искусстве отражаются его воззрения на общественное предназначение театра и его гражданскую миссию, отношение к современному и классическому репертуару, формулируются принципы художественного и этического воспитания актеров, задачи коллективного творчества, наконец, выдвигаются проблемы творческого метода театра.
   В письмах Станиславского разных лет мы находим глубокую характеристику Немировича-Данченко как мыслителя и художника, как режиссера и как идеолога театрального искусства. Они дают богатый материал для понимания путей и методов основателей театра в совместном руководстве всей его деятельностью. В них освещен ряд общих режиссерских работ в репертуаре Чехова и Горького, совместные постановки "Ревизора" и "Живого трупа". В них дана высокая оценка спектаклям, поставленным Немировичем-Данченко самостоятельно: "Братья Карамазовы", постановки пьес Ибсена "Когда мы, мертвые, пробуждаемся" и "Росмерсхольм" (которые Станиславский ценил выше, чем сам Немирович-Данченко), "У царских врат" Гамсуна.
   Эти непосредственные отклики и конкретные оценки режиссерского творчества Немировича-Данченко, дополняя общеизвестную характеристику, данную ему Станиславским в книге "Моя жизнь в искусстве", позволяют нам яснее представить себе характер их творческих отношений. Но так же как в письмах Немировича-Данченко, мы не найдем и здесь, у Станиславского, идиллической картины постоянного и полного взаимопонимания, нерушимого согласия и единства взглядов по любому вопросу. Именно потому, что в их переписке не завуалированы противоречия, то и дело вспыхивают споры, звучит непримиримая требовательность друг к другу и сказывается разность их творческих натур,-- становится особенно ясно видно то главное, во имя чего эти противоречия и споры преодолевались.
   "Вам и мне трудно,-- писал Немирович-Данченко Станиславскому в 1925 году,-- потому что мы не можем ни на один шаг оставаться равнодушными к достоинствам наших работ. Но пока в нас это есть,-- живо все то, что мы вкладывали в наше общее дело".
   Эти разногласия порой возникали отнюдь не по частным или малозначительным поводам; они могли касаться в иные периоды и репертуара театра, и той или другой стороны его творческого метода, и его организационной структуры. Но они никогда не касались основ их единого мировоззрения и главных творческих устремлений. Их союз был основан на величайшей слитности идейных и эстетических целей, которым они беззаветно отдавали все силы своей души. Вот почему так много общего и в тех глубоких раздумьях о будущем созданного ими искусства, о "неиспользованной силе подлинного театра", которыми были наполнены последние годы их жизни.
  

* * *

  
   Письма Станиславского двадцатых и тридцатых годов в основном посвящены насущным вопросам современного драматического театра и тематически преимущественно связаны с теорией и практикой искусства МХАТ. Но наряду с этим в его эпистолярном наследии значительное место занимают проблемы музыкального театра. С момента основания Оперной студии Большого театра, из которой выросла Оперная студия (впоследствии Оперный театр) имени Станиславского, и до последних дней своей жизни великий реформатор сцены вел непрерывную, упорную борьбу за реализм в опере, за художественную правду в искусстве оперного певца-артиста, за внутреннее единство в создании музыкально-драматического образа. "В опере надо не только петь, -- говорил он в одном из писем 1923 года, -- но и передавать произведение обоими соединенными для творчества искусствами: певца и артиста". В другом письме, написанном в 1930 году, он высказывал ту же мысль в еще более обобщенной и отточенной формуле: "Создание певца и актера на органических законах природы, правды, художественной красоты делает тот театр, который нужен народу и русскому искусству".
   Начиная еще с 1915--1916 годов, когда Станиславский впервые стал заниматься с певцами Большого театра основами сценического искусства, и особенно после революции, когда он организовал и возглавил Оперную студию, он стремился создать из небольшого коллектива своих учеников и последователей передовой отряд смелых новаторов оперной сцены и в то же время обогатить оперу вечно живыми источниками реализма Щепкина и Шаляпина.
   Он воспитывал в своих учениках ненависть к рутине и штампам, издавна и особенно крепко укоренившимся в опере и балете. Вместо ремесленных приемов наигранного пафоса и привычной имитации чувств он вооружал их внутренней, психофизической техникой и открывал перед ними путь органического целеустремленного творчества. От стертых и заезженных до пошлости трафаретов оперной игры и самодовлеющей заботы о "звучке" он уводил их к живым музыкально-драматическим образам, к логике их развития в спектакле. Он противопоставлял обособленному, внутренне бездейственному пребыванию на сцене поющих солистов и хора спектакль, построенный на ансамбле артистов-певцов, живущий единым сквозным действием и устремленный к идейной сверхзадаче. В его спектаклях драматическая сторона оперы существовала не в виде жалкого беспорядочно-случайного иллюстративного придатка к музыке; вырастая из музыки, драматическое действие сливалось с нею в неразрывное художественное целое и насыщало спектакль силой подлинного человеческого переживания. Последовательно внедряя свою "систему" в Оперную студию, Станиславский разрушал традиционную оперную условность, чтобы вывести своих учеников на простор поэтической одухотворенной жизненной правды, вне которой он не представлял себе никакого театра.
   В то же время соприкосновение Станиславского с музыкой обогащало и самую "систему", открывая перед ним новые творческие возможности. Точность музыкальной фразы и интонации, законы музыкального ритма и темпа, виртуозно разработанная речь и постановка голоса актера -- все это стало для него новым оружием в борьбе с натуралистическим житейским правдоподобием как в оперном, так и в драматическом искусстве. С новой и неожиданной стороны музыка вновь подводила его к монументальному реализму, основанному на ясном, четком и мощном сквозном действии, на строгой художественной экономии в отборе выразительных средств, на слиянии ритма слова и ритма движения, на графической точности и стройной гармонии мизансцен. Не случайно Станиславский писал в 1923 году Б. М. Сушкевичу: "Думаю, что соприкосновение с музыкой и пением откроет Вам большие горизонты в области драмы. Я через нее [музыку] понял чрезвычайно много, и планы мои расширились. Я знаю, как надо играть трагедию. Сам, может быть, не сыграю -- стар и испорчен, но других научить могу. Ритм, фонетика и звуковая графика, так точно как и правильная постановка [голоса] и хорошая дикция, -- одно из самых сильных и еще неизведанных средств в нашем искусстве".
   Письма Станиславского к коллективу Оперной студии-театра и к его руководителям носят на себе отпечаток страстной увлеченности и горячей, но в то же время мудрой и требовательной любви. В длительные периоды болезни и вынужденной оторванности от театра он постоянно пишет студийцам, иной раз тайком от врачей, торопясь ободрить их перед ответственной премьерой, или восстановить своим авторитетом падающую дисциплину, или внушить мужество для дальнейшей борьбы, увлечь новыми смелыми и широкими планами. Станиславский издали руководит всей жизнью студии, следит за каждым ее шагом, за каждым спектаклем, за ростом каждого актера. Он учит студийцев умению справляться с ошеломляющей радостью первых успехов и с горечью непризнания и неудач. Он требует от коллектива студии в первую очередь "этических достоинств, большой работы, огромной любви, преданности делу, бесконечных жертв искусству". Если этого, самого главного, нет -- лучше закрыть студию и начинать все дело заново.
   Когда студия завоевывает общественное признание и становится театром, он больше всего заботится о том, чтобы в театре сохранить основные принципы "студийности", то есть коллектив равных, где сегодняшний Онегин завтра поет в хоре, где каждый талантливый и растущий артист хора может стать ведущим солистом и где все без исключения неустанно учатся своему искусству. Единство идейно-творческих целей, товарищеская сплоченность и непрерывное движение вперед -- незыблемые основы, на которых он строит театр-студию.
   Его стремление как можно скорее и полнее передать молодым актерам все богатство своего опыта и знаний порой опережает привычный ритм студийных работ, и тогда его охватывает беспокойство. В своих письмах он говорит с особой настойчивостью об опасности промедлений и остановок, снова и снова призывает к самостоятельности и инициативе, борется с душевной инертностью студийцев и с понижением критерия их суждений о результатах проделанной без него работы: "Для нас, мол, и это хорошо, а вот придет К. С. и все поправит. Правильно ли это теперь, когда, того гляди, старики все сойдут на покой и вам, более молодым, придется взваливать на свои плечи все дело и нести его с умением и достоинством", -- пишет он Б. И. Вершилову из Ниццы в 1930 году. В целом ряде писем он развивает мысль о том, что в искусстве преемственность, умение принять, усвоить и развивать дальше однажды найденное и завоеванное -- активный, а не пассивный процесс. "Я старею, моя болезнь -- это первое предупреждение,-- пишет он труппе Оперного театра в том же 1930 году,-- и, пока мне еще возможно помогать вам, формируйтесь, вырабатывайте из самих себя руководителей, посылайте их ко мне для направления, потому что в вашей сплоченности и энергии все ваше будущее".
   Этическая сторона театра-студии волнует Станиславского наравне с его творческой жизнью и всегда в неразрывной связи с ней. Он постоянно задает в своих письмах одни и те же неотступно преследующие его вопросы: не разваливается ли творческая дисциплина спектаклей и репетиций? Не распускаются ли артисты? Не заводится ли в студии деление на "белую и черную кость", то есть чванство, зазнайство, гастролерский эгоизм? Не проникает ли в труппу гниль беспочвенных сомнений, отступничества, пошлости и халтуры? "Без дисциплины нет искусства, артиста, театра! Искусство -- дисциплина!" -- гласит афоризм Станиславского, в котором старые, всем известные слова вдруг загораются пламенным пафосом его творческой души. Постоянное требование, которое он обращает к руководителям и режиссерам Оперного театра, охранять его от превращения в "обычное театральное предприятие" с узаконенным разделением на ранги, с кичливостью одних и пассивностью других членов коллектива, с центробежными эгоистическими устремлениями. Никакая слава не может заслонить от его всепроникающих глаз опасность перерождения артиста, остановившегося в своем развитии, но искренне считающего себя "носителем и хранителем" святых основ искусства. По отношению к таким людям Станиславский беспощаден; это о них в первую очередь гневно пишет он в одном из писем: надо "выметать тот сор, который загрязняет дело!"
   Может быть, благодаря особенной любви и увлеченности, которыми насыщено все отношение Станиславского к Оперной студии, с такой удивительной легкостью возникают на страницах его писем и замечательные режиссерские эскизы новых оперных постановок. Он как будто торопится заразить, воспламенить студию своим бурным натиском на оперные постановочные шаблоны, своим новым видением давно знакомых образов и картин.
   Вот он пишет, например, режиссерам "Царской невесты" о наиболее выгодных планировках будущего спектакля. Но планировки -- только повод для развернутого интереснейшего постановочного замысла, в который выливается его письмо. Свободно фантазируя в предлагаемых обстоятельствах оперы, еще даже плохо помня музыку, Станиславский уже набрасывает целый поток неожиданных мизансцен для буйного пиршества опричников, контрастирующего с трагическим объяснением Любаши и Грязного, подсказывает нежные акварельные краски для образа Марфы, создает напряженную атмосферу надвигающейся катастрофы, рисуя грубое и властное вторжение Ивана Грозного в мир чистых девических грез.
   В другом письме -- первые наброски режиссерского плана к постановке "Золотого петушка". Станиславский хочет уйти как можно дальше от набившего оскомину оперного штампа "боярства и хором". Намечая общий художественный колорит первого акта, он словно дразнит фантазию режиссеров и актеров остротой своего замысла. Едва заговорив о декорациях, которые ему мерещатся, он незаметно тут же переходит к мизансценам и характеристике образов, одним-двумя намеками вводит в атмосферу действия: "Мне представляется первый акт не внутри дворца, а снаружи. Под какой-то клюквой. Жарища несусветная. А люди живут попросту, по-мужицки. И царь мужицкий, и бояре мужики, комичные своей необыкновенной наивностью. Так как в хоромах душно, вот и вытащили трон под клюкву, где и сами попросту расселись на траве вокруг этого трона... Царь в рубахе и короне. Трон громадный, вроде постели... Тут же вдали стоит бочка, к которой подходят бояре, пьют из ковша, утирают пот и опять ложатся на свои места. Все это заседание напоминает что-то вроде пикника. В царстве Додона царит благодушие. Он груб, строг, как всякий самодур. Недалеко от клюквы -- башня. По ней сверху, с колосников, по наружной лестнице сходит Звездочет... Далее представляется мне, как приносят постель под клюкву и уносят трон, как царь раздевается и в рубашке ложится, сняв сапоги. Потом вижу, как его будят и как он в кровати спросонья облачается в военные доспехи. Как потом за забором проходит огромное количество пик и верхушек шлемов, которые по беспрерывной линии носят на палках статисты. На этих палках сделаны, конечно, чучела. Там же проезжают всадники. Человек живой, а лошадь -- голова, спина и хвост -- сделана. Их тоже носят люди. Видно, как за забором Додон и Полкан садятся на таких лошадей". И фантазия режиссера стремительно летит дальше, захватывая и второй и третий акты, рисуя феерические превращения, эффекты с помощью черного бархата и контржура, костюмы, краски, причудливую архитектуру, необычные планировки для шествия свиты шемаханской царицы, в котором "должно быть много сказочных чудищ и всякой персидской ерунды".
   В театре идет работа над оперой "Кармен", и снова Станиславский вооружает своих учеников боевым девизом: "убить театральную романтику и дать подлинную". "Мне почувствовался только общий тон постановки, который отличит нашу "Кармен" от сотни других,-- пишет он Б. Ю. Чернявскому.-- Она должна быть, так сказать, простонароднее. В первом акте нужны подлинные табачные работницы фабрики, подлинные солдаты, подлинные крестьяне, вроде Хозе и Микаэлы. Во втором и третьем актах -- подлинные контрабандисты, с их трущобой, убийствами, постоянной авантюрой, романтикой и опасностью".
   Немного позже, в письме к А. В. Богдановичу, Станиславский в предельно выразительном наброске дает режиссуре и актерам "ключ" к воплощению третьего акта в соответствии с намеченной ранее программой. "Ясно, что третий акт должен быть гораздо страшнее, опаснее. Мне чудятся какие-то остатки какого-то города, выдолбленного в скалах, вроде Чуфут-Кале. Там удобно скрывать контрабанду. Высоко в горах. Там -- снег. Люди закутаны. Оборванные меховые испанские плащи. Одеты по-зимнему. Сурово -- в противоположность яркому солнцу первых актов. Люди не маршируют с контрабандным товаром, как это делается обычно в постановках "Кармен". Люди с огромной опасностью пробираются, крадутся. Вот этот тон большой опасности, и не театральной, а подлинной, мне представляется основным для акта. Все спрятаны. Никого не видно. Только торчит внизу из пола голова Кармен, освещенная снизу костром, да где-то в одной из дыр, заменяющих окна, веселые цыганочки. Да там и сям спрятаны сторожа. Но чуть что случится, сразу все оживет, как в разбуженном муравейнике. Тогда изо всех окон высовываются толпы народа, точно по щучьему велению. А потом опять все скрываются. Эскамильо приходит сюда не для прогулочки в блестящем костюме. Он знает, куда идет и к кому... Встреча двух соперников -- страшная, фатальная, последняя... Когда я погружаюсь в эту атмосферу, тогда я начинаю как-то по-новому чувствовать оперу".
   Постоянным предметом забот Станиславского было создание современного советского оперного спектакля. Эту задачу он считал настолько важной, что готов был отодвинуть на задний план даже самые заветные свои мечты в области оперной классики, как только его театру удалось бы получить талантливую современную оперу. "Я всей душой сочувствую и хочу новой, современной оперы,-- писал он в 1929 году Ф. Д. Остроградскому.-- Я очень ценю инициативу и труд, положенный на это дело. Я очень хотел бы сам принять в этом посильное участие". Письма свидетельствуют о том, как эти слова претворялись в реальные дела Станиславского: достаточно указать хотя бы на разработанный им с настоящим режиссерским увлечением планировочный замысел, посланный Б. И. Вершилову в связи с постановкой оперы В. Дешевова "Лед и сталь", или на горячую поддержку оперы Л. Степанова "Дарвазское ущелье", которую он мечтал поставить к двадцатилетию Октября.
   В создании современного оперного репертуара Станиславский видел одну из основ творческой программы своего театра. Он хотел, чтобы этот репертуар вырастал из активнейшей взаимосвязи театра с советскими композиторами и либреттистами. В марте 1930 года он писал об этом Ф. Д. Остроградскому: "Думаю о новых операх и прихожу к такому заключению. Мы не получим хороших опер до тех пор, пока не приблизим к самой студии талантливых композиторов. Они не смогут написать для нас подходящую оперу до тех пор, пока не узнают наших принципов. Надо также помочь им и в составлении либретто на современную тему. Опера должна вырабатываться в самом же театре".
   Подобные мысли можно найти в целом ряде других писем, и более раннего и более позднего периода. Они характерны для Станиславского. Участие в строительстве жизни, вырастающее в гражданский подвиг, всегда было для него главным смыслом искусства. И в оперном театре, как и в драматическом, оно требовало воспитания актера на больших темах и образах современности.
  

* * *

  
   Письма Станиславского посвящены театру и адресованы главным образом людям театра. Но их значение в целом далеко выходит за пределы специальных интересов деятелей сцены. В них Станиславский являет пример такой нерушимой и неподкупной преданности своим идеалам, такой пламенной, сокрушающей все преграды целеустремленности, такого богатства духовной культуры, которые не могут не вызвать в наши дни широкого общественного отклика.
   Для деятелей же современного театра ценность этих писем особая. Многие называют Станиславского учителем или чтут его как учителя своих учителей. Многие проверяют его заветами свою творческую совесть и видят в его облике свою путеводную звезду. Для многих актеров и режиссеров, независимо от их возраста и школы, от масштаба таланта и славы, облик Станиславского, его "жизнь в искусстве" олицетворяют высший смысл артистического призвания со всеми его радостями и муками. Им в первую очередь предназначены письма Станиславского, и не как исторические документы прошлого, а как призыв к непосредственному творческому действию, к движению вперед "сегодня, сейчас!" -- призыв, который так часто и так волнующе звучал на его репетициях и уроках.

В. Виленкин

  
  

Письма 1886 - 1917

От редакции

   В 7-м томе Собрания сочинений К. С. Станиславского печатаются его письма с 1886 по 1917 год, в 8-м томе -- с 1918 по 1938 год. Порядковая нумерация писем в каждом томе особая.
   Перед текстом каждого письма справа курсивом печатается редакторская дата и указывается место, откуда послано письмо (если это указание отсутствует в подлиннике). Дата, поставленная автором, воспроизводится обычно в том месте, где она находится в подлиннике; при наличии полной авторской даты перед текстом письма она помещается нами наверху слева. В датах писем дореволюционного периода сохранен старый стиль. В тех случаях, когда можно установить только год написания письма, оно помещается в конце данного года.
   Большинство писем печатается по подлинникам, а при отсутствии подлинников -- по копиям или по первым публикациям. Небольшая часть писем воспроизводится по черновым автографам, более значительная (в 8-м томе) -- по продиктованному и обычно подписанному Станиславским тексту. Источник, по которому печатается текст, указан в комментариях. Письма No 231, 274, 275, 276, 277, 346 переведены с французского языка К. В. Хенкиным. Остальные переводы сделаны В. В. Левашовой. Письма, публикуемые впервые, отмечены звездочкой около порядкового номера; тот же знак повторяется и в соответствующих комментариях. Сведения о первой публикации ранее напечатанных писем в комментариях не даются. Сведения об адресате и о месте хранения всех направленных ему писем даны в комментариях к первому письму к данному лицу.
   Письма печатаются по новой орфографии. Сохраняются некоторые индивидуальные особенности пунктуации Станиславского. Описки исправляются и не оговариваются. Некоторые неправильные грамматические обороты сохраняются, так как правка в таких случаях существенно изменяла бы целые фразы текста. Недописанные автором части слов ставятся в прямые скобки только в тех случаях, когда возможна различная расшифровка слова. Нужно иметь в виду, что Станиславский в письмах и других рукописях, как правило, многие слова писал сокращенно; поэтому обилие скобок неизбежно затрудняло бы чтение. Случайно пропущенные автором слова, имеющие существенное значение, восстанавливаются в прямых скобках.
   Зачеркнутое в подлиннике нами не воспроизводится. Подчеркнутые автором слова печатаются курсивом.
   Опущенные места писем обозначаются многоточием в прямых скобках [...]. Если печатается только часть или части письма, перед текстом сказано: "Из письма", и каждый фрагмент текста начинается с многоточия. Фрагментарность публикации многих писем Станиславского к родным соответствует желанию адресатов или их наследников.
   Названия пьес, газет, журналов, книг и т. п. всюду заключаются в кавычки.
   Справки о лицах, упоминаемых в письмах, даются в комментариях, обычно при первом упоминании.
   Впервые публикуемые письма предоставили для настоящего издания следующие архивы и хранилища: Музей МХАТ СССР имени М. Горького, Архив А. М. Горького при Институте мировой литературы имени А. М. Горького, Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина, Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР, Архив Академии наук СССР (Ленинград), Центральный государственный архив литературы и искусства, Центральный государственный исторический архив в Ленинграде, Центральный архив Октябрьской революции, Государственный музей музыкальной культуры, Государственный Русский музей в Ленинграде, Государственный музей Л. Н. Толстого, Музей Государственного академического театра имени Евг. Вахтангова, Государственная театральная библиотека имени А. В. Луначарского, Ленинградский государственный театральный музей, Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина, Государственная публичная библиотека имени M. E. Салтыкова-Щедрина.
   В подготовке комментариев 7 тома принимал участие Н. А. Солнцев.
   Большую помощь при подготовке к печати 7 и 8 томов оказали С. В. Мелик-Захаров и В. В. Левашова.
  

1*. H. К. Шлезингеру

  

22 сентября 1886

Москва

Милый Николашка!

   Я очень жалел, что мне не пришлось переговорить с тобою вчера в церкви. К несчастью, сегодня я не могу видеться с тобой, так как по службе должен быть в театре, чтобы подносить венок Рубинштейну1. Завтра, во вторник, быть может, мне удастся освободиться и повидаться с тобой, но это не совсем верно, так как Мамонтов прислал мне особое приглашение на открытие своего театра2, и в видах той любезности, которую он оказал Русскому музыкальному обществу, мне, может быть, неудобно будет не поехать к нему. Что же касается до среды, то меня уведоми, где мы можем встретиться. Хочешь, я приеду к тебе, нет -- жду тебя, хотя бы для ночевки.

Любящий тебя

Кокося

  

2*. Е. В. Алексеевой

  
   10 окт. 1886

10 октября 1886

Москва

Добрая мамочка!

   Сегодня у нас зима, не нынче-завтра поедем на санях. Снег разбросался по крышам, по деревьям, хрустит под ногами, в то время как зимний ветер сшибает с ног проходящих; лошади спотыкаются и падают на мерзлую мостовую, отчего по всем улицам безобразие, крик, шум, руготня и никакого проезда. Словом, все старательно напоминает москвичам, что теплое время прошло и что настало время трескучих морозов, что хорошо быть в это время где-нибудь на юге, как, например, вы теперь. Смешно подумать, глядя на эти белые дома и улицы, что вы гуляете среди винограда и зелени. Так бы, кажется, и полетел туда, чтоб избавиться от московских холодов и хлопот. Так ознаменовался трижды торжественный сегодняшний день рождения и именин Зины1 и юбилея няни2. Жаль, что вас нет в Москве,-- можно было бы отпраздновать сегодня с должным торжеством. Поздравляю тебя, милая мамочка, так точно как и Любу, Пашу и Маню3, и крепко целую вас 3000 раз, по тысяче на каждое из торжеств. Няне я собираюсь писать отдельно и надеюсь, что это мне удастся, пока же расцелуй ее за меня от всего сердца, вырази ей мою глубокую и дружескую благодарность за те бессонные ночи, слезы, лишения, наконец, преждевременную старость, которые, вырастив нас всех, неразрывно связаны с нашими отроческими годами. Скажи ей, что слишком трудно выразить словами то чувство благодарности, которое живет во мне, и то сознание ее подвига, которое рождается у меня при мысли о ней. Пушкин, несмотря на свою гениальность, долго не решался изобразить тип русской няни, находя его слишком трудным и сложным. Лишь после многих трудов и многих неудачных попыток ему удалось олицетворить этих необыкновенных женщин, которые способны забыть свою кровную семью, чтобы сродниться с своими воспитанниками, которые отымают у них кровь, молодость и здоровье. Пушкин научил меня, с каким уважением следует относиться к почтенному труду наших первых воспитательниц, и потому я вечно буду относиться с глубокой благодарностью к нашей родной няне. Если до настоящего времени я не выказывал на деле то, что я высказываю на словах, то это происходило потому, что для этого не представлялось случая, но, быть может, няня когда-нибудь захочет отдохнуть в своем хозяйстве, и тогда настанет очередь за нами, ее воспитанниками, которые не замедлят откликнуться своим сочувствием.
   В заключение несколько слов о Юре 4. Ты, кажется, беспокоишься о его здоровье, тогда как на самом деле у него ничего нет, или, вернее, с ним случилось то, что было со мной при переходе из 5 в 6 класс. Так как это состояние свежо у меня в памяти, то я его опишу в нескольких словах: занятия идут плохо, надежда на переход ослабевает, а вместе с ней отходит и энергия. Книги валятся из рук, учение не остается в голове. Неотвязная мысль блуждает в голове вместе с вопросами: "что делать? неужели я останусь? не бросить ли все это? зачем учиться? что скажут папаня и маманя? я лентяй, ничего не делаю" и т. д. и т. Д. Подобное нервное состояние влияет и на организм. Вот почему он и раскис. Следует его ободрить немного, отнюдь, впрочем, не допуская мысли, что он может бросить учение, так как в зрелых летах он будет жалеть о том, что не кончил курса гимназии, так же как я жалею об университете5. Что за важность! Если не допустят до экзамена, в будущем году будет держать в провинции, хотя бы в Иваново-Вознесенске у Василия Ефимовича и Евгения Ивановича6. Вся его болезнь временная, и скоро она пройдет. Знаешь, Василий Ефимович женится.
   Если бы ты слышала, как бедного Колю Алексеева ругают по Москве за ряды и отъезд из Москвы, который объяснили трусостью 7.
   Я посылаю сегодня в Ялту две телеграммы, одну -- тебе, другую -- няне.
   Целую тебя крепко, а также и Любу, Пашу, Машку-тонконогую и няню. Лидии Егоровне 8, Петру и всем остальным мой низкий поклон.

Твой Кокося

  

3*. Е. В. Алексеевой

   11 октября 1886

11 октября 1886

Москва

Милая мамочка!

   Вчерашнее семейное торжество прошло самым скромным образом. К обеду собрались: Нюша с Андрюшей и Сережа1, который все время говорил о своих кокандских похождениях. Далее следовали обычные тосты, после которых все перешли в переход 2. Во время кофе подъехали Шидловский и Данцигер с веером3. Он ни днем ни ночью не расстается с этой японской принадлежностью и навострился в жонглировании до такой степени, что получил общее одобрение. К ужасу Шидловского, который всей душой возненавидел "Микадо"4, после кофе было решено начать первую спевку5 с участием кокандского баса, вновь по возвращении. Володя расцвел и с обычной энергией принялся за теноров, пустив немалое число колкостей по адресу ученых певцов6. Данцигер, в виде личного одолжения для Володи, решил, что у него тенор, и принялся выводить высокие нотки, давился, кашлял, пыхтел, к общему смеху и оживлению. Спевка закончилась некоторыми номерами из репертуара Костеньки7, которые он спел с особым старанием, рассмешивши до слез Шидловского. Тем не менее наш бассо-буфф остался недоволен своим голосом, который был слишком чист и мало трещал. Ввиду этого он извинился перед публикой, сказав, что он в голосе и поэтому не может петь.
   Обратная противоположность с учеными певцами!
   Настроившись на театральный лад, вся компания воспылала желанием посмотреть мой новый альбом8 и с этой целью направилась ко мне вниз. Альбом произвел должное впечатление, особенно своею массивностью. Толщина его 3 1/2 вершка, а вес около двух пудов. Сис остался у меня ночевать, и мы долго проговорили, так что я сегодня опоздал в контору.
   Погода у нас отвратительная. Снег лежит. Ветер дует. Хорошо, что Паши нет в Москве.
   Написал бы еще, но решительно некогда.
   Прощай, целую тебя, Любу, Пашу, Маню, няню, всем остальным мой низкий поклон.

Твой Кокося

  

4*. Е. В. Алексеевой

   14 октября

14 октября 1886

Москва

Дорогая мамочка!

   Сейчас я послал тебе телеграмму, в которой поздравляю тебя с новорожденной. Еще раз повторяю свое поздравление в этом письме. В Москве, по обыкновению, царит однообразие в такой степени, что не знаешь, какую тему следует выбрать, чтобы она хоть сколько-нибудь могла интересовать тебя. Дома все идет по-старому, хотя Юша перестает хандрить и занимается фотографией.
   Аз, многогрешный раб, по-прежнему канителюсь с фабрикой, беспокоюсь с Русским музыкальным обществом, дела которого идут отвратительно. Мы серьезно рискуем прогореть в нынешнем году. Несмотря на то, что в эту субботу первое собрание, билетов продано вдвое меньше, чем в прошлом году. Сколько я ни думаю, ничего не могу сообразить такого, что бы поправило дело. Входил в соглашение с С. И. Мамонтовым, познакомился со всеми его итальянцами1, пригласив некоторых на участие в концертах, надеясь хотя вокальным элементом заинтересовать публику, но нет, не выгорает.
   Ездил к А. Г. Рубинштейну спрашивать его совета, но и он не может объяснить причину охлаждения публики к Русскому музыкальному обществу 2. Кстати, расскажу тебе об этом посещении знаменитости.
   Признаться сказать, я трусил, входя в его номер, надеясь найти грубого нахала, который с первого же слова привык ругаться с новыми знакомыми. Однако я ошибся, Рубинштейн был на этот раз в духе и весьма любезно принял меня. Он не забыл моего участия в похоронах брата и потому с первого же слова прозвал меня "печальным рыцарем"3.
   Я просидел у него довольно долго. Он мне говорил про санкт-петербургскую консерваторию, про свои новые оперы, которые он хочет писать. Я, со своей стороны, был настолько смел, что предложил ему прекрасную тему для оперы -- "Песнь торжествующей любви" Тургенева, спросив его совета: можно ли сделать из этой темы хорошее либретто. Он вполне одобрил и, как кажется, заинтересовался4.
   В воскресенье я должен был ехать в театр Мамонтова по делам Музыкального общества и пригласил с собой Сиса, который уже четыре года не был в театре. Он был ошеломлен, оглушен и ослеплен от блеска декораций, звука оркестра и хороших голосов, так что на этот раз выказал себя совершенным дикарем.
   Прощай, милая мамочка. Целую тебя, так точно как и Любу, Пашу, Маню, няню, Лидии Егоровне -- мой низкий поклон. Петру -- тоже.

Твой сын Кокося

  

5*. К. К. Альбрехту

10 ноября 1886

Москва

Многоуважаемый Константин Карлович!

   Обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой, в надежде, что Вы мне не откажете. Вот в чем дело. В воскресенье, в 8 часов вечера, назначен концерт в консерватории в пользу наших учениц. Вчера я отправился по знакомым с визитами, имея в виду распродать хотя сколько-нибудь билетов. Моя попытка оказалась неудачной, так как только трех я застал дома.
   На этой неделе нет праздников, и мне не придется повторить своей поездки. Нельзя ли поручить некоторым надежным ученикам развезти, что ли, или раздать эти билеты. Я решительно не знаю, как это обыкновенно делается. Быть может, учителя помогут нам в этом деле.
   Досадно, если любезное предложение Климентовой1 останется без удовлетворительных результатов.
   Посылаю на всякий случай:
   20 билетов по 5 р. (красные)
   50 билетов по 3 р. (голубые).

С почтением

К. Алексеев

   Я задержал посланного до 1 ? часа.

К. А.

  

6*. Н. К. Шлезингеру

  
   12 дек. 86

12 декабря 1886

Москва

Николашка!

   Как ты там знаешь, но завтра ты должен приехать на наш концерт. Я получил от Арбенина несколько даровых билетов, из которых посылаю тебе один билет.
   Пророчество бедного Фифы1 сбывается. Был период, когда наш дом переполнялся бутылочниками, потом немцами, теперь же является артистический период2. В самом деле, разве не интересно видеть папаню среди артистов. Он будет чудесен со своими воспоминаниями о "Бойких барынях" и других отживших водевилях, которые так крепко засели у него в памяти3.
   Надеюсь, что ты останешься ночевать и тем сдержишь твое давнишнее обещание.

Твой Кокося

  

7* Н. К. Шлезингеру

1886 Москва

Милый Шлезингер!

   Не в службу, а в дружбу прошу тебя сделать мне маленькое одолжение. Ты видишь людей, бываешь на бирже, гуляешь по городу, поэтому, вероятно, ты встретишь хотя одного человека, знакомого с семейством барона Корфа. Расспроси, что это за дом и порядочные ли это люди1.
   Дело в том, что у них в честь примирения дочерей с отцом устраивается спектакль, как кажется, с участием артистов Малого театра, так как барышня Корф служила там под фамилией Вронской.
   Меня приглашают туда играть на самых выгодных условиях: "когда хочу и какую пьесу хочу". Это мне весьма странно, так как не может быть, чтоб мной так дорожили как актером 2.
   Этот Корф живет у Старого Пимена, недалеко от дома H. С. Третьякова; от последнего я как-то слышал, что вблизи его есть дом, где сильно развита карточная игра. Уж не этот ли самый.
   Прости, что я затрудняю своими просьбами.
   Как только узнаешь, то напиши две строчки, так как я к воскресенью должен дать ответ.

Твой Коко

   Дочери Корфа учились в консерватории.
  

8*. К. К. Альбрехту

1 мая 1887

Москва

Многоуважаемый Константин Карлович!

   Если Вас может интересовать оперетка при плохом любительском исполнении, то нам было бы очень приятно видеть Вас и уважаемую Анну Леонтьевну у себя на спектакле завтра, 2 мая, в субботу, ровно в 9 часов. Идет "Микадо".
   При письме прилагаю два входных билета.

С истинным почтением

К. Алексеев

  

9*. И. Н. Львову

13 июня 1887

Москва

Молодчинище!

   Удивляюсь твоей памяти, целую и благодарю за поздравление, кроме того: так как мои письма не могут обойтись без извинений в задержке ответом, то и на этот раз я не могу изменить обыкновению и прошу простить за то, что долго не отвечал. Виною этому мой катар, который заставляет меня ежедневно таскаться на дачу, чтоб пить воды. Поездки и разные скопляющиеся дела отнимают столько времени, что не хватает часов в сутки. Остается махнуть на тебя рукой, так как, очевидно, нечего и ожидать, чтобы ты скоро решился почтить нас своим посещением. Москва надоела! Вот уж подлинно: "как волка ни корми -- он все в лес бежит". И не совестно тебе было не приехать на пасху? Ты, должно быть, просто решился избегать всячески наших спектаклей; но на этот раз ты это сделал напрасно, так как, не хвастаясь, скажу, что спектакль был замечательно Удачен. Лучшее доказательство тому то, что нам пришлось повторять "Микадо" четыре раза, при битком набитой зале совершенно незнакомой публики. Мало того: после спектакля большинство просило позволения вторично приехать смотреть тот же спектакль; также много было и таких, которые не пропустили ни одного раза.
   Все пения были по два и по три раза повторяемы, овации и подношения -- нескончаемые. Подтверждение моих слов ты найдешь в газетах ("Московский листок" No от 19 или 26 апреля), где какой-то чудак, без нашего позволения, пустил целую хвалебную статью1.
   Этого мало: были запросы еще после первого спектакля от "Русских ведомостей" и немецких газет, редакторы которых хотели поместить свой отзыв, но папаня не изъявил согласия. Однако, как ни весело было время спектакля, но оно утомило всех и в особенности меня. Мои нервы расходились, и я рад, что теперь могу отдыхать по вечерам и вести самый правильный образ жизни. Вот мои занятия: 1) утренняя прогулка после вод, 2) поездка в Москву и контора, 3) 1 час пения 2, 4) остальное время -- чтение запоем и с небывалым наслаждением. В 12 час. я уже сплю. Молодчинище, приезжай! Мы все по тебе соскучились. Напиши, когда думаешь быть в Москве.

Кокося

   Что у вас поделывает Мамонтовская опера, ухаживал ли за Роллой? Я рекомендовал баритону Малинину3 обратиться к тебе, так как у него никого не было из знакомых в Харькове. Был ли он у тебя?
  

10*. Н. К. Шлезингеру

Ноябрь 1887

Москва

Николашка!

   Не знаю, приехал ли ты или нет? Посылаю билет на наш спектакль в воскресенье, 15 ноября -- ровно в 7 1/2 часов вечера в театре Мошнина1. Рядом с тобой сидят Перевощиков и Е. В. Шидловская2. Перед отъездом твоим я не мог приехать к тебе (это было в субботу), так как у меня была репетиция в кружке. На следующий день была свадьба Федотова в 2 часа, и я опять не успел заехать к тебе. О том, как ты успешно разыграл испанца с гитарой и шпагой, я слышал от Перевощикова и порадовался за тебя.

Твой Кокося

  

11*. С. М. Третьякову

20 января 1888

Москва

Милостивый государь Сергей Михайлович!

   По непредвиденному обстоятельству мне сегодня не удастся быть в Консерватории на заседании дирекции1.
   Очень сожалея об этом, я прошу Вас простить мне мою сегодняшнюю манкировку и поверить уверениям моего глубокого к Вам уважения.
   Всегда готовый к услугам

К. Алексеев

   20 января 1888 г.
  

12*. Е. В. Алексеевой

  

Конец мая -- начало июня 1888

Москва

Милая мамочка!

   Прошло около трех недель, как вы оставили Москву, но она долго не утешалась, продолжая как бы грустить об уехавших коренных москвичах; по крайней мере такой невыразимо скучный вид приняла она с тех пор, не желая прекращать потоков слез проливного дождя. Было настолько холодно, что каждый бы, я уверен, с охотой надел теплое пальто, но молодые боялись прослыть неженками, старики боялись испугать лето. Откровенно говоря, мы с завистью подумывали о том, как вас греет теплый самарский луч солнца, как вас продувает прохладный ветерок, гуляющий по степям. Впрочем, не будем слишком плохого мнения о московском климате, который подарил нас в последние дни хорошей погодой. Жаль, если она не удержится. В общем, вы прекрасно сделали, что повезли Пашу в Самару, так как здесь он едва ли скоро бы поправился, теперь же пройдет месяц, другой, и он удивит всех своей переменой1. Ты, верно, ждешь от меня каких-нибудь новостей, но, увы, таковых нет; все так однообразно, монотонно, что не знаешь, о чем и писать. Ты, конечно, не поверишь, что я, за редкими исключениями, сижу по вечерам дома, где провожу время самым нелепым, самым глупым образом, валяясь по диванам или разгуливая по пустынным комнатам. С нетерпением ждешь вечернего чая, чтобы дать волю языку с словоохотливой Елизаветой Ивановной2, однако и это не всегда удается, так как старушка меняет свое настроение подобно хамелеону и либо грустит, либо плачет до слез, смотря по известиям из Самары. Чтобы сделать неописуемое удовольствие Елизавете Ивановне, я берусь за карты и начинаю раскладывать ее любимый пасьянс, гадая при этом на все могущие произойти случаи жизни, причем, если результат оказывается благополучным, она неподдельно, от души радуется и, наоборот, если пасьянс возвещает что-нибудь печальное, то она мешает противные карты и заставляет меня начинать сначала.
   Обыкновенно гадание разрешается разными фокусами моего репертуара, которые нередко доходят до наивной простоты; так, например, недавно я взял одну карту, уверяя ее, что это целая колода. Она поверила и страшно изумилась, когда после слова "passe" {Здесь -- движение рук фокусника (франц.).} y меня в руках осталась та же карта. Меня не на шутку занимает показывание фокусов, так что я, от нечего делать, заранее раскладываю карты и разные предметы по углам столовой, чтобы во время вечернего чая воспользоваться наивностью старушки. "И вот моя семейная идиллия!!!" Лишь только пробьет 12 час, все расходятся, и в доме водворяется мрачная тишина, нарушаемая грозным треском полов наверху. Таинственная тишина пустого дома невольно навевает какое-то неприятное чувство, пожалуй, даже робость, так что малейший шум, заставляющий встрепенуться,-- на самом деле [не] гипербола. Как раз мне пришлось недавно сделаться жертвой напрасного страха. Дело происходило в троицын день, когда папаша был в Любимовке. Приехав домой в первом часу ночи, я отправился в свой кабинет, погасив газ на парадной и не притворив вплотную дверь на лестницу. Засветив спичку, мне прежде всего бросилось в глаза, что ставни моей комнаты не заперты, тем не менее я не обратил на это большого внимания и уселся в раздумье: что мне делать? Ложиться ли мне спать или лучше взяться за книгу, чтобы почитать час, другой? Спать мне положительно не хотелось, и я почувствовал себя в духе учить роль Анания из драмы "Горькая судьбина", которую мне придется играть будущей зимой. Все располагало к выбранному мною занятию: тишина, ни одного людского уха кругом... Я принялся читать вслух ту сцену, где Ананий схватывает дубину, чтоб ею убить свою жену. Скоро я увлекся монологом и, вскочив, стал грозно расхаживать вокруг стула, который изображал мою благоверную. Я увлекся и, вероятно, громко орал и неистово жестикулировал, занося над спинкой стула обломок карандаша, который изображал тяжеловесную дубину.
   Мое воображение разыгралось до того, что я забыл об открытых ставнях, не подумав также о том, что, верно, дворник неоднократно прикладывался к стеклу окна, чтоб убедиться: точно ли его барин сошел с ума?
   Между тем я все продолжал свой монолог и уж дошел до страшного момента, когда я в последний раз взмахнул карандашом, чтоб им нанести смертельный удар моей супруге; но я как бы колеблюсь, не решаюсь на страшное убийство и замираю на мгновение с приподнятой рукой... Гробовое молчание... Вдруг я слышу: в соседней комнате как будто кто-то зевнул... Тут я на самом деле замер. Неужели, думалось мне, я разбудил своим криком Леона или Степана Васильевича3; мне стало как-то конфузно. Опять кто-то зевнул, и очень крепко. Тут я убедился, что я не один, и опустился (не зная, что делать) на свою супругу, т. е. кресло. Опять тишина убийственная, а потом какой-то шопот, треск, голоса вдали. Не могу я никак понять, с улицы или сверху раздаются эти голоса! Батюшки! Кто-то сопит! Ворочается! Но где? В спальне или в сестриной классной? Не могу разобрать, потому что дождик так и бьет о стекла окна... Что-то упало?.. Прощай, бедный человек! Пропал я во цвете лет! Я, не вставая с места, глядел на дверь парадной, которая освещалась полосой света моей свечки... Что это -- тень или человек прошел по лестнице? Опять -- третий... Вот история, думаю я. Тут трое... да человека два сопят в классной или спальне -- пять человек, а я один: ловко нагреют меня, грешного! А тут, как назло, шаги на лестнице... Да, ходят, да и только. Словом, мое воображение разыгралось до того, что я всему бы поверил в эту минуту! Я делаю отчаянное движение и достаю персидский кинжал. Запираю дверь в классную и иду со свечкой в спальню -- никого; в биллиардной, в спальне Юры -- тоже никого. Стало быть, все пять в классной, там их засада. Приотворяю двери... слушаю... все молчат... А, примолкли, подлецы! Мне казалось, что с двух сторон стояли вооруженные мошенники, ждавшие с нетерпением моего входа, чтобы выпрыгнуть на меня из-за дверей. Нет! -- думаю я себе. Я не дурак! Тут я распахнул сразу обе половинки двери, так что одна из них ударилась обо что-то пустое -- верно, о голову одного из негодяев -- очень рад! В два прыжка влетев в комнату, я озираюсь, как дикая серна, ожидающая нападения со всех сторон. Все молчало. Кто это там, на диване, свернулся в комок? Нет, это плед. Осмотрев всю комнату, я не нашел никого, но тем не менее зевание и хрипение не прекращались. Меня возмущала эта таинственность и в то же время навевала непреодолимое желание поскорее придти к какому-либо заключению. Будь что будет! Пан или пропал!.. Я решил итти по всем комнатам, наверх, словом, повсюду и стал готовиться к подобному подвигу. Так как более всего меня смущали двери, из которых свободно могли на меня напасть, то я благоразумно решил оградиться щитом; я взял его, посмотрев в раздумье на кольчугу. Опять что-то зашевелилось, упало... и смолкло на мгновение. Нет, довольно! Я узнаю, в чем дело! Ясно, что звуки долетали сверху. Я отворяю дверь в парадную, делаю два-три решительных шага. Ай!.. Ой! ой! ой! Вот она штука-то! Кто запрятался между столами на диван и выглядывает оттуда? Но что за странное лицо! Где же его нос? глаза? даже рта не разберешь. Он чем-то покрылся. Ничего, я его раскрою! Где же другие? Неужели они меня караулят сверху, с булыжниками в руках? Все равно, будь что будет! Я подошел решительным шагом, открыл плед, которым был покрыт неизвестный. Передо мной лежал человек большого роста, лысый! Кто тут? "А!.. О!.. Константин Сергеевич?" -- "А, Савелий Иванович!"4 Проклятье! Клянусь чем хочешь, мне было бы приятнее встретиться с самым лютым разбойником Чуркиным, чем с ним! Куда девать кинжал и щит! А Савелий Иванович, как назло, протирает глаза и встает с дивана, поясняя, что он опоздал на поезд и остался ночевать в Москве.-- "Да? Очень приятно! Как Вы поживаете? Ложитесь, пожалуйста! Не беспокойтесь!" -- бормотал я, совершенно уничтоженный этой встречей. Но вот он смотрит с недоумением на щит, кинжал... Надо ему объяснить, в чем дело, а то он догадается! Но что ему наврать? Тем не менее я заговорил: "А я вот возвращаюсь оттуда! Знаете,-- там!.. Ну, и вот купил... вот эти штуки. Смотрите, какая прелесть! Этот вот кинжал времен Филиппа Анжуйского, а вот это филистимлянская, хорошая вещь -- очень дорого заплатил! Ну, однако, прощайте, спите спокойно!" -- "Нет! -- возражает он,-- не спится что-то на новом месте". Ладно, думаю, а кто сопел за пятерых? Мы распростились, и все мне стало ясно: храпел -- он, тени, бегавшие по лестнице, происходили от дворника, который ходил по улице мимо моего окна. Вот так влетел!
   Однако, усталый от треволнения, я заснул преспокойно, со сладкой перспективой, что на следующий день праздник и можно спать хоть до 12 часов. В последнем я не ошибся и проснулся как раз в это время. На дворе опять слякоть, гадость, благодаря которой папаня не выдержал в Любимовке и приехал в Москву. С этого дня дом немного оживился, и я стал не один. Сижу все время дома, даже больше, чем папаша, который в последнее время стал выезжать -- в Любимовку к Нюше; вчера, например, он был у Владимира Дмитриевича Коншина. Я последовал его примеру только два раза и был раз у Шидловских, другой -- у Володи в Любимовке. Там я нашел всех в полном здравии. Паша -- очень любезная хозяйка, так же как и Володя. Шура -- шалит, Коля старается ему подражать и делает громадные успехи в бегании5.
   Я собрался ехать к Нюше, но в тот момент нагрянула к Володе греческая семья Милиоти, так что я остался и выслушивал жалобы Константина Юрьевича о том, что у него нет аппетита6. За все это время ему только раз захотелось есть, но Поля, как назло, ему помешала. В бульоне он находит заднюю ногу мухи, и аппетит пропадает. В другой раз ему подают перец, там он отыскивает мушиный глаз -- опять проголодал. Все это он рассказывал, пока Володя наводил на него свой фотографический аппарат, но, как назло, тень от Константина Юрьевича носа портила все дело, и он тщетно вертел голову и вправо, и вверх, и вниз -- ничего не помогало. В это время приехала Нюша, которая показалась мне молодцом. Она ходит до сих пор, весела и смеется над своей круглотой. Однако я слишком далеко уехал от Москвы, вернусь назад к папане.
   Нельзя сказать, чтобы он хандрил. Особенно в последние дни,-- он шутит, хохочет над Елизаветой Ивановной и злоупотребляет твоим отсутствием, чтобы спать после обеда в самых невозможных позах. Я ему не мешаю, так как отлично понимаю всю прелесть этого сна. Папаня склоняется на наши увещания и, вероятно, в воскресенье отправится в Самару, где лично расскажет все, что я не успел досказать.
   Следя за самарской корреспонденцией, я прочитывал твои письма к папаше. С особой горечью приходилось пробегать те строчки, в которых ты пишешь обо мне, или те, где ты советуешь папаше ездить к Володе, Нюше, но только не оставаться со мной. Вероятно, ты опасаешься вредного влияния с моей стороны. Я старался объяснить эти приписки твоими расстроенными нервами, так как иначе я не могу понять, чем я заслужил так больно режущие самолюбие приписки.
   Прощай, милая мамочка. Целую тебя.

К. Алексеев

   Поцелуй от меня Любу, Борю, Пашу, Маню, няню, Петра, Лидии Егоровне мой поклон. Не пиши ответа на это письмо, так как все равно все твои письма к папаше я читаю. Только не пиши в них того, чего я не заслужил.

Кокося

  

13. З. С. Соколовой

Лето -- осень 1888

Москва

Зинавиха!

   Пишу тебе совершенно откровенно, почему я бы желал участия вашего в наших спектаклях.
   1) Из всех артисток-любительниц, которых я перевидал, я знаю только тебя как очень талантливую, умеющую играть не тривиально, а грациозно, могущую справиться с ответственной ролью, умеющую поддержать тон и давать его тем лицам, с которыми ты играешь. Другой актрисы с этими достоинствами ни у нас, нигде нет. То же скажу и о Костеньке1.
   2) Участие ваше в первом спектакле важно для меня (кроме того, что вы хорошие исполнители) и в смысле рекламы. Ты не знаешь, насколько наши домашние спектакли популярны. Лица, которые не были в наших спектаклях, слышали о нас и знают нас всех по именам. Например, Васильев -- критик, Гольцев, который спрашивал про "Микадо"2, Котов. Далее. Наша обстановка и роскошь настолько всем известны, что мое имя, как заведующего сценой, заставляет ожидать чего-то чудесного. Теперь представь, что наша труппа, настолько популярная (особенно среди артистов Малого театра, которые у нас членами), почти полным своим составом с первого же спектакля войдет в наше Общество и пополнится серьезными и избранными артистами. Вся та масса публики, которая перебывала у нас, будет в Обществе, и плюс те лица, которые слыхали о нас, но не могли пробраться в наш дом. Алекс. Влад. будет нашим всегдашним гостем, за ней потянутся Мамонтовы, Якунчиковы, Третьяковы, Сапожниковы, Кукины, Ценкеры, Штекеры 3 и т. д. и т. д.
   3) Наши спектакли у Красных ворот более не повторятся -- разве не жаль из-за этого бросать столь хорошее, полезное и любимое дело, в котором мы сумели достичь блестящих результатов? Мы можем составить свою маленькую труппу, и я обещаюсь, что буду играть только с ней и нигде больше. В эту труппу войдут некоторые незнакомые лица. Но ведь и Костенька был когда-то нам незнаком, и мы дичились его. Вот эта труппа. Зина (драматические роли), Нюша (grande dame и на роли героинь александровских пьес)4. Панечка и Перевощикова (ingênue). Алянчикова и Юлия Конст. (старухи). Федотов, Слевицкий (самаринские роли). Костенька, Алекс. Павл., Котов и Вансяцкий (который был у меня и будет играть) -- комики и простаки. Юша (натаскивать на решимовские роли). Куманин -- хлыщей, я -- драматические роли. Остаются в резерве еще Погожев (бывший директор театров), Третьяков, Шенберги. Труппа хоть куда. Люди порядочные, относящиеся серьезно и не тривиальные любители5. Остальное доскажу при свидании.

Твой Костя

   Зинавиха, если сегодня не приедете, не беда -- тем более что из дам никого не будет, Перевощикова приезжает из Петербурга завтра, Алянчикова -- в понедельник. Напиши, во всяком случае, сегодня, будете вы играть или нет -- мне надо дать ответ вечером.

Костя

   Еще забыл: если вы будете играть во втором спектакле, это уже не то. Надо начать с места в карьер. О первом спектакле будут много говорить, а не о втором. Кроме того, наше дело поставлено так, что если мы с первого раза сумеем показать публике все наши силы -- дело пойдет, если же нет -- первый спектакль провалит все дело.
  

14. З. С. Соколовой

Лето -- осень 1888

Москва

Милая Зинуха!

   Спасибо тебе за твое милое письмо и за согласие. Прости, что не мог ответить тебе тотчас же. Пока ничего не выяснено относительно пьес. Знаю одно: что "Село Степанчиково" пойдет во втором спектакле. В первом не нашли удобным его играть, так как Драматическое общество должно открыться произведениями классических сценических авторов. Вероятно, "Жоржа Дандена" не минуем, по крайней мере до сих пор ничего подходящего не вспоминаем. Отчего бы тебе не попробовать роль на репетициях, так же как и Костеньке? Это тебя и Костеньку ни к чему не обязывает. Сегодня у нас первая репетиция "Рыцаря"1. Приезжайте, если можете, переговорим лично. Выяснилось, что в наших спектаклях недостающие роли будут играть артисты Малого театра.
   Целую всех.

Ваш Кокося

  

15*. С. В. Флерову

  

16 февраля 1889

Москва

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

   Вчера я не был в Обществе, так что Ваше письмо попало ко мне только сегодня. Я собирался заехать к Вам к 4 часам, зная, что в это время можно Вас застать, но внезапно назначенная репетиция, по случаю замены заболевшей актрисы, играющей одну из ролей сегодняшнего спектакля, расстроила мое намерение, и я принужден, чтобы не задержать Вас ответом, написать Вам настоящее письмо.
   Вот что предполагается на нашем балу1. В первой зале, где находится контроль в Симфоническое собрание, будет поставлен букет из искусственных цветов вышиной 1 1/2 саж. и 1 саж. в диаметре; продажа в костюмах Ватто2 программ, цветов.
   В следующей комнате павильон литературы; полураскрытый том книги, громадная чернильница с пером -- продажа книг и брошюр от Вольфа и Готье; М. А. Дурново в костюме старухи-литературы 3.
   3-я комната (Екатерининская).
   Японская декорация (все участвующие в недавно игранной у нас пьесе "Микадо"). Продажа японских вещей и духов от Бодри и Брокара 4. Декорация Коровина. В следующей комнате мрачная картина "Царство леших". Избушки на курьих ножках, совы, змеи, лешие, грибы и пр. страсти 5.
   В большой колонной зале, по четырем углам ее, следующие декорации. Малороссийский базар работы Наврозова по рисункам Богатова6, продажа художественных произведений членов Общества. Напротив Кавказ, декорация Наврозова по рисункам Морозова 7. Здесь компания грузин продает фрукты и кавказские безделушки. Следующие две декорации работы Коровина. Одна изображает зиму, копия с рисунка, сделанного Васнецовым для "Снегурочки"8. Берендейки9 -- наши ученицы и члены Общества -- продают в костюмах, установленных С. И. Мамонтовым10, мороженое. Напротив этой декорации сад XVIII века, где в соответствующих костюмах компания В. И. Фирсановой продает шампанское и цветы. В круглой комнате -- фонтан из духов. В 12 час. по всем залам предполагается шествие жюри с герольдами во главе и подношение премий.
   Для более подробных сведений заеду к Вам завтра или постараюсь прислать кого-нибудь сегодня, пока же принужден оборвать мое письмо, так как спешу в театр.
   С глубоким почтением
   готовый к услугам

К. Алексеев

  

16*. Н. К. Шлезингеру

  

13 апреля 1889

Москва

Николашка,

   сегодня идет в последний раз "Горькая судьбина", я непременно хочу, чтобы ты меня видел и сказал свое мнение1. Посылаю билеты.

Твой Кокося

  

17*. В. Д. Поленову

  

1889

Москва

Многоуважаемый Василий Дмитриевич!

   Спешу выразить искренние сожаления по поводу Вашего отказа от должности члена Правления нашего Общества и утешаю себя надеждой, что в будущем году Ваше здоровье поправится настолько, что Вы не откажетесь снова принять эту должность. Пока же позвольте нам рассчитывать на то, что в случае надобности Вы не лишите нас своих советов, которыми мы очень дорожим. Прошу Вас взять на себя труд передать мой низкий поклон Вашей супруге от глубоко уважающего вас

К. Алексеева

   P. S. Вложенные в письмо ср. 25, членский взнос, получил1.

К. Алексеев

  

18*. Н. К. Шлезингеру

  

До 5 июля 1889

Москва

Николашка,

   спешу, как с лучшим моим другом, поделиться с тобою своей радостью, которая, кажется, будет тебе неприятна. Я, против твоего желания, женюсь на М. П. Перевощиковой1 и влюблен в нее до чортиков. Когда ты узнаешь ее поближе, то поймешь, оценишь и полюбишь, пока же придержи язык, так как мы еще не объявлены.

Кокося

  

19. З. С. и К. К. Соколовым

  

До 5 июля 1889

Москва

Костенька и Зинавиха!

   Жаль, что не могу лично сообщить вам свою радостную новость, но, уверенный в том, что вы примете ее за шутку, если не услышите от меня подтверждения, я спешу уверить вас, что я влюблен и женюсь на Перевощиковой, конечно, главным образом для того, чтобы заручиться актрисой для нашей труппы.

Ваш Кокося

  

20*. А. Г. Достоевской

  

26 февраля 1890

Москва

Милостивая государыня!

   В бытность мою в СПб я имел честь получить от Вас разрешение на переделку для сцены бессмертной повести Вашего покойного супруга "Село Степанчиково и его обитатели". После многих попыток мне удалось приспособить означенную повесть для сцены, сохранив, по возможности, все то, что могло уместиться в узкие сценические рамки. Позволяю себе надеяться, что вышеуказанной переделкой я не исказил произведения Вашего покойного супруга, так как не только я не позволил себе каких бы то ни было добавок, но даже связующие слова двух сцен, взятых из разных частей повести, я, по возможности, старался выбирать из самого произведения Вашего супруга, дабы тем избегнуть пестроты и шероховатости слога.
   Пьеса была послана в цензуру со следующим заголовком: "Село Степанчиково и его обитатели", сцены из повести г. Достоевского в 3-х действиях. Цензура наложила на пьесу свое безусловное запрещение к представлению. Спустя несколько месяцев я предпринимаю, по совету одного из московских литераторов, вторичную попытку, чтобы добиться разрешения пьесы, и с этой целью я посылаю ее уже под другим названием, а именно: "Фома"; изменяю имена и фамилии действующих лиц1 и с несвойственным мне нахальством подписываюсь за автора. В результате -- полный успех и безусловное разрешение пьесы к представлению2. Однако, прежде чем состоится таковое, я счел своим долгом написать Вам настоящее письмо и переслать Вам пьесу (каковая вышлется на этих днях), в надежде, что Вы не откажетесь высказать мне о ней свое откровенное мнение.
   В ожидании Вашего разрешения на постановку пьесы в том виде, как она Вам послана, я спешу поставить Вам на вид, что, с своей стороны, я соглашусь на таковую постановку только в том случае, если моя фамилия не будет фигурировать на афишах. Пусть последние объявят публике следующее лаконическое название пьесы: "Фома", картины прошлого в 3-х действиях.
   Не откажитесь принять от меня уверения в глубоком и истинном к Вам почтении
   Вашего покорнейшего слуги

К. Алексеева

   26 февраля 1890 г.
   Адрес: Москва, Садовая, у Красных ворот, дом С. В. Алексеева -- Константину Сергеевичу Алексееву.
  

21* А. Г. Достоевской

  

10 апреля 1890

Москва

Милостивая государыня!

   Я глубоко признателен Вам за присланное любезное письмо1, на которое спешу ответить Вам немедленно по возвращении в Москву.
   Если переделка "Села Степанчикова" не исказила произведения Вашего супруга, то я мог бы счесть свой труд увенчанным успехом и постараться в будущем сезоне поставить эту пьесу в одном из императорских столичных театров. В Москве пьеса разошлась бы между следующими исполнителями: Фома -- Садовский или Ленский; Егор Ильич -- Рыбаков или Ленский; Сергей, его племянник -- Южин; генеральша -- Медведева; Ежевикин -- Правдин или Макшеев; его дочь (для первых спектаклей упросил бы Ермолову); Сашенька -- Лешковская; Мизинчиков -- Музиль или Садовский; Обноскин -- Охотин; Гаврила -- Рябов; Татьяна Ивановна -- Никулина или Уманец-Райская; Перепелицына -- Садовская.
   С труппой санкт-петербургского театра я плохо знаком, но полагал бы, что в Давыдове и Варламове нашлись бы главные исполнители ролей Фомы и Егора Ильича. Однако я предчувствую, что постановка пьесы на императорском театре будет сопряжена с большими затруднениями. Мне пришлось читать пьесу некоторым из артистов. Последние, привыкнув к современному репертуару, ищут прежде всего в пьесе действия, понимая под этим словом не развитие характеров действующих лиц, а развитие самой фабулы пьесы. Кстати сказать, наши артисты, особенно частных театров, подразумевают под фабулой пьесы движение или, вернее, беготню по сцене. Понятно, что при этих требованиях артисты, слышав[шие] пьесу, нашли ее малосценичной. Кто знает, может быть, и дирекция так же оценит эту пьесу и или забракует ее, или отнесется к ней без особого внимания, распределив роли между второстепенными артистами, или вычеркнет добрую половину пьесы. Если это так случится, то я бы предпочел, с Вашего разрешения, видеть пьесу в разумной и тщательной любительской постановке, тем более что эта пьеса прекрасно расходится между членами нашего московского Общества искусства и литературы. Там есть талантливые исполнители, которые отнесутся с должным вниманием к произведению Вашего супруга. Увидав эту пьесу на сцене, я уверен, что и пресса и артисты оценят ее лучше, чем они это сделали при чтении, и тогда, бог даст, пьеса попадет и на императорские подмостки. Давать же ее на искажение частным театрам мне было бы очень жаль. Любительский спектакль можно устроить в пользу весьма нуждающейся семьи покойного С. А. Юрьева2. Эта благотворительная цель привлечет всю московскую интеллигенцию и обратит на себя внимание любителей театра.
   Я весьма сожалею, что, поторопившись высылкой Вам пьесы до моего отъезда из Москвы, не успел переплести ее в изящный переплет. Постараюсь исправить свою ошибку, а пока прошу Вас не отказать мне принять и сохранить для Вашей библиотеки посланный мной экземпляр пьесы "Село Степанчиково".
   С истинным почтением, глубокой преданностью

К. Алексеев

   Москва, Садовая, Красные ворота, д. Алексеева.
  

22*. Из письма к С. В. и Е. В. Алексеевым

  
   12 апр. 90

12 апреля 1890

Москва

Дорогие папаня и маманя!

   Необычайный склад дня во время праздников отучил меня распоряжаться временем, вот почему на столе у меня валяются многие начатые, но не оконченные письма к вам. Одно из них, громовое, было уже в конверте и с наклеенной маркой, готовое лететь в Вену, но телеграмма предупредила его отъезд, так как оказалось, что за границей лучше помнят русские обычаи и шутки 1-го апреля, чем у нас в белокаменной. Приходится сознаться, что мы попались и что шутка удалась вполне. Ваша телеграмма произвела страшную сенсацию -- тем более что, как назло нам, в этот день погода изменилась к худшему и шел мокрый снег,-- возвращаться вам было бы невозможно. Однако, если вы шутите, значит, хорошее расположение духа не изменяет вам, "что и требовалось доказать". Неужели в Ницце холодно! Не верится. Сидя здесь в Москве, я бы скорее и охотнее поверил, что вы уже начали купаться в море. Так и будет,-- мне кажется, что Бориска не выдержит и окунется раз-другой в волнах Средиземного. Большое и громадное спасибо за память о нас, за капоты, кофты Марусе и приданое Асе (остановились на этом уменьшительном имени)1. Ей, так же как и нам, не дорог подарок, дорога любовь, а память о нас за тридевять земель тем более нас тронула. Пока Марусе были запрещены как чтение, так и писание и вообще всякие работы, могущие утомлять глаза, которые у нее слабы,-- поэтому она и не писала к вам, но сегодня она хотела взяться за перо. Бог к нам милостив, и все идет прекрасно. Маруся терпелива и кротка и ведет себя примерно. Во все время, не сглазить бы, у нее ни разу не было жара. Девочка, слава богу, здорова и ведет себя хорошо, растет, но не хорошеет. В настоящее время Маруся уже ходит и даже обедает наверху, куда ее носят заботливые руки ее примерного супруга. Она даже начинает поговаривать о театре, куда ее притягивают мейнингенцы 2, но, увы, ей их не видать, и придется мне их посмотреть за нее. Она добрая и пускает меня иногда в театр.
   ...Когда вы думаете приехать? Может быть, проживете неделю или две после 1 мая; тогда встретили бы вас прямо в Любимовке. Это было бы отлично для папани. Я уверен, что он увлечется в Париже и захочет там пожить. Напомните Бориске, чтобы он привез французских пьес, которые имеют там успех. Пусть он за меня походит в Comêdie, a на обратном пути, в Вене или Берлине, купит пьесу "Der Fall Clêmanceau" Dumas 3. Там есть отличные роли для него, Зины и Маруси. На днях гр. Келлер приезжала просить Любу участвовать в живых картинах, которые устраиваются в большой зале Благородного собрания московской аристократией, графами и князьями. Меня звали играть в Тулу в спектакле и в новой пьесе Толстого4, но пришлось отказаться, чтоб не покинуть Марусю на два дня. За это я получил от нее разрешение на два спектакля мейнингенцев.
   Вместе с Марусей целуем вас крепко, несчетное число раз, так же как и Любу, Маню, Бориса. Ольга Тимофеевна кланяется, она уж давно переехала от нас 5. Веселитесь и поправляйтесь.

Ваш Кокося

  

23*. О. Т. Перевощиковой

  
   30 июля 1890

30 июля 1890 г.

Москва

Добрейшая мамаша!

   "Лучше поздно, чем никогда",-- говорит пословица. "Лучше много, чем мало",-- добавляю я от себя. Все это относится к настоящему моему письму, которое запоздало по многим и очень многим причинам; вот они: а) дела, б) приезд в Москву тифлисских, с.-петербургских покупателей и возня с ними, в) приезд в Москву ревизионной комиссии из С.-Петербурга и хлопоты, которые последовали, г) желание написать обстоятельное письмо, а не короткие записки. Вот первая группа таковых причин, группа, которая могла бы назваться причинами уважительными, в отличие от причин менее уважительных, к каковым могли бы причислиться: а) жара, б) дачная жизнь, в) краткое пребывание на даче, г) однообразие московской жизни, д) отсутствие материалов для письма и т. д. и т. д. Ограничусь пока сказанным, чтобы не затягивать скучной интродукции письма, тем более что чем длиннее вступление, тем более оно возбуждает дальнейший интерес читателя и повышаются его требования. Итак, скорее к делу.
   Любовь Сергеевны Алексеевой не существует, а есть Л. С. Струве1. Хорошо ли, худо ли, но роман не остался без последней главы; Исайя возликовал, и нашего полку прибыло. Конечно, это знаменательный день истекающего лета, и как не остановиться на нем при том однообразии, которое царит в Любимовке. Вдобавок этот день, 8 июля, я не скоро забуду уже потому, что он был отмечен самим богом, ниспославшим нам не жару, а пекло, которое, при суконном фраке и полном параде, оставило по себе довольно теплое впечатление.
   Все произошло так, как и следовало ожидать. Еще накануне вечером стук ножей и освещение в кухне предупредили всех о предстоящих хлопотах наступающего дня; с восходом же солнца началась и безумная беготня, не прекращавшаяся вплоть до наступления темноты. Конечно, и гости были свадебные, т. е. скучные и голодные. Свезли их всех из Москвы и окрестных мест, измученных вагонной духотой, и рассадили по стенке в не менее душной зале любимовского дома. Точь-в-точь как у зубного врача в приемной. Все как-то сами по себе, друг друга не ведая, собрались ради одной цели и ждут, что вот-вот взойдет зубной врач или, в данном случае, хозяин дома и позовет их. Операция кончится, и уж они никогда более не встретятся друг с другом. Никто, конечно, и не стремится познакомиться с соседом, а если и пришлось бы перекинуться фразой, то тема для всех намечена одна и та же: у зубных врачей говорят о больном зубе, здесь, у нас -- пожалуются на жару друг другу, похвалят преотменное лето и снова замолчат до следующих восклицаний в том же роде. Как и следовало быть, невеста опоздала, и долго бедные гости, чающие обеда, просидели, как у доктора в приемной. Но Мамонтов запел "Се жених грядет", и гости отправились в церковь смотреть туалеты дам. Где же разглядеть их, как не в церкви, тем более что там их скучат в один угол, а это весьма удобно для сравнения. В задних рядах, где был и я,-- совсем другое дело; там стоят судьи, там-то и судят всех по косточкам. Я торжествовал. Тот ворот, который я придумал для Маруси, произвел сенсацию. Сам Мамонтов неоднократно подбегал ко мне, выражая свой восторг. Конечно, по скромности я скрыл от них имя изобретателя, так точно как скрывал и торжество последнего. Если не сама Маруся, то ее туалет был красивей свадьбы. И жаль, что Вы отсутствовали; Вы бы порадовались такой победе.
   Конечно, дело не обошлось без фотографий, но, кажется, гости не особенно порадовались этому удлинению свадебной программы. Их всех притягивал заманчиво сервированный, с фонтанами из духов, стол. "Туда влекла их страсть чревоугодия!" Всему свое время, настал и давно ожидаемый момент. Покушали!!! Конечно, если бы не скучные соседи, которых надо тоже накормить, покушали бы много лучше, но, нечего греха таить, довольно и того, что было съедено и выпито. Дождь во время обеда -- тоже вещь обычная, как и дирижерство оркестра Николая Алекс, после обеда за кофе. Насильственные танцы, прогулка по парку с музыкой. Виктор Николаевич с легкой, а пожалуй, даже и довольно солидной мушкой к концу вечера, все это мило, [но] все это мало достойно описания и едва ли достаточно займет Вас. Повторяю: если я и назвал день свадьбы знаменательным, то только потому, что он, несмотря на свою ординарность, выделился из тех дней, которые предшествовали и следовали ему.
   В самом деле, стоит ли описывать, вот как я встаю по утрам, хожу купаться, еду в Москву, пекусь на фабрике, возвращаюсь в 5 часов в объятия жены, снова погружаюсь в волны Клязьмы, обедаю, торгуюсь с супругой из-за послеобеденной прогулки и, обыкновенно, настаиваю на том, чтобы, сидя на терраске, окончить вечер за чтением и выжиганием по дереву. Есть ли возможность описать словами тот чудный стильный стул, над которым я работаю теперь? 2 Не лучше ли оставить его в покое до Вашего возвращения. По крайней мере будет что Вам показывать, будет и что рассказать. Если же в настоящем письме я заговорю о тех переменах, которые произошли хотя бы в нашем Обществе, и о том, что Пушкинский театр сдан на выгодных условиях Охотничьему клубу, что мы переехали в новое и прекрасное помещение и т. д. -- то Ваше возвращение в Москву потеряет часть интереса для Вас же самих.
   Вероятнее, что Вы, как путешественница, более поинтересовались бы только что сделанной нами экскурсией на Иматру3, откуда мы только что вернулись. Не правда ли, что это интереснее и скорее поддается описанию, чем вседневные мелочи, которые и не вспомнишь, когда в них является нужда. Поездка же на Иматру достойна не только пера скромного корреспондента, она уже неоднократно заслужила внимание и удостоилась описания наших талантливых отечественных литераторов. Вспомните Карамзина, который восхищался грозной Иматрой. Не менее сильное ощущение испытали и мы, но к нему присоединились и другие, более мягкие и красивые впечатления, сопровождавшие нас все время поездки на Иматру и обратно. Поистине, только в России подобные экскурсии и красоты природы остаются тайною для всех. Кто из нас не слыхивал о поездке по Рейну, о его водопаде, кто не мечтал об этом путешествии или не приводил его в исполнение. Напротив, много ли таких, которые поинтересовались видеть Иматру? Я уверен, что если и насчитаешь тысячи, то большую их часть составят иностранцы. В самом деле, из С.-Петербурга нас было пять путешественников на Иматру, и двое из них -- иностранцы. На самой Иматре и по дороге к ней мы то и дело встречали англичан и французов, из русских же -- никого. В довершение всего, как мало популярны эти прогулки, доказывает уже то, что мы тронулись в этот недалекий путь "avec armes et bagages" {-- с оружием и багажом (франц.).}, обвешав себя пледами и всевозможными принадлежностями "на случай", игнорируя все те удобства, которыми обставлено все это путешествие.
   Одно из преимуществ последнего заключается в его разнообразии. В самом деле, путешественнику приходится совершать путь сначала по железной дороге до Выборга, далее на маленьком пароходе по озерам до Рети-Ярви, откуда быстрые лошаденки мчатся к Иматре. Здесь проводится вечер и утро следующего дня до 11 часов. Обратный путь не менее разнообразен. Начиная поездкой в экипаже до пристани, вы продолжаете путешествие на большом пароходе по Саймскому озеру до Вильманштранда и оканчиваете путешествие железной дорогой, которая мчит вас в С.-Петербург. Как видите, все путешествие берет только по два дня и, в довершение всего, стоит лишь 17 р. с персоны и оставляет самое приятное впечатление. Опоздав на утренний поезд, мы принуждены были потерять третий день и потому имели то преимущество, что совершали поездку с передышками и без всякого утомления.
   Начало поездки, до Выборга, малоинтересно уже потому, что совершается самым рутинным железнодорожным способом, но через 4 часа нас уже высадили в Выборге. Против ожидания, пришлось ознакомиться с этим городом более подробно, чем мы предполагали, так как пароходы, отходящие на Иматру, уже отбыли до следующего дня. Если Вы припомните, что Выборг окружен с двух сторон водою и раскинут так, что одной стороной омывается озерами, другой же -- морем, то Вы догадаетесь, что первым делом мы поспешили на берег последнего. Одно слово "море" притягивает меня как магнит, несмотря на то, что не далее как год тому назад я имел случай разочароваться в Балтийском море. И на этот раз впечатление осталось то же, недаром Балтийскому морю суждено омывать немецкие земли; оно как раз подходит к своему назначению, педантично и аккуратно исполняя свое назначение. Пунктуальные, словно рассчитанные волны доходят каждый раз до отведенной им черты, регулярно через определенный промежуток времени. Напрасно стояли мы с час, в надежде, что в этот длинный промежуток времени онемечившееся море хоть раз нарушит свою систему, хоть раз вздохнет полною грудью и размечет волны о гранитные скалы, обрызгав нас их пеною. Немцы не одобряют таких широких порывов, и море применилось к их привычкам, несмотря на то, что повисшие гранитные скалы как бы заигрывают и дразнят волну, вызывая ее хотя на минутную шутку. Несолоно хлебавши вернулись мы в длинные коридоры узких, до приторности чистых, но безлюдных улиц.
   Решительно, финские города имеют свою собственную физиономию. Мужичок, оторвавшийся от сохи и добравшийся до города, мечтает о городском костюме -- "спинжаке" -- и сапогах с буферами. Немецкая прическа и оклад бороды не менее смущают его. Проживши год, он уже становится москвичом или питерщиком, попадая в тип людей, носящих таковое наименование. Что такое этот питерщик? Он не мужик, он и не барин. Это отдельный тип лавочников, приказчиков, трактирщиков и других выходцев из деревни. Еще курьезнее мужик во фраке и белом галстуке, изнежившийся в теплых швейцарских или барских столовых. Это тоже отдельный тип -- лакеев, швейцаров и официантов. Не мужиков и не бар. Финские города производят на меня впечатление русского мужика во фраке. По-видимому, все усилия устремлены на то, чтобы придать городу европейский вид, но, увы, потраченных сил хватает только на то, чтобы перещеголять нашу российскую провинцию. Есть и вычурные здания, намекающие на стремление к изяществу и оригинальности. Жаль только, что последняя капризна и требует щедро раскрытого кошелька; вот почему не только финская, но и немецкая роскошь в большинстве случаев жалка. В конце [концов] все сводится к безупречной чистоте, к весьма сносному столу. Все эти условия весьма подходят путешественнику, которому суждено пролететь по Финскому княжеству. Мы также не отказываемся от благодарности за те удобства, которые нашли мы [в] Выборге. Мало того, заботливый антрепренер позабавил нас вечером театральным или, вернее, цирковским зрелищем.
   Вы видите, я даже затрудняюсь, как назвать виденное нами представление. Приходилось ли Вам видеть такого рода грациозное зрелище? Толстая баба в красном трико с гробовой бахромкой таскает в зубах по двухаршинной ресторанной сценке троих солдат из местного гарнизона. Для финала она же ложится, на две скамейки, трое солдат с напряжением всех своих сил взваливают ей на грудь железную наковальню и изо всех сил начинают ковать на ней кусок раскаленного железа. Судите сами, к какой категории следует причислить это зрелище, если ряды публики составляются не из простолюдинов, а из, местной аристократии, беснующейся от восторга. Останавливаюсь на этой картинке так долго, так как нахожу ее крайне характерной. Смею Вас уверить, что теперь Ваша фантазия дорисует Вам выборгских жителей. Более чем достаточно для Выборга и того вечера, который мы там не без интереса проблуждали.
   Конечно, мы не плакали по нем на следующее утро, отплывая на маленьком пароходе. Напротив, самое блаженное состояние посетило нас, когда пароходик, разбивая волны, помчался из одного озерка в другое. Чудное летнее утро, восхитительный полуморской, полусосновый воздух, происходящий от густых лесов, окружающих озера, довели нас до того состояния, когда человек пьянеет и перестает различать сон от действительности. Тут только я понял красоты севера, которых до того момента не признавал. Только теперь я догадался, какими разнообразными, хотя несколько суровыми красотами испещрен наш север. Сочетание гранита, сосны и зеркальной чистой воды восхитительно, мало того, оно разнообразно, особенно по тому пути, где мы ехали. Заметьте, что все время видны берега. В этих местах они даже многолюдны и украшены прехорошенькими дачками и поместьями. Это излюбленное место петербужцев-богачей. Попробуйте нарисовать себе картинку, изображающую тихое, чистое озеро. Вода в этом озере холодная, как и те скалы, которые его вмещают. Напрасно летние лучи солнца стараются согреть суровую природу. Лучи отскакивают от воды и лишь умеряют температуру воздуха. Высокие, точно гренадеры, полки сосен, построившиеся на высоком каменном берегу, оберегают тишину озера от сильного ветра, который гнет верхушки этих солидных сторожей-великанов. С другой стороны, под защитою тех же богатырей, уселась хорошенькая, чистенькая дачка, и петербургские кисейные барышни свободно могут прыгать по скалам и гулять по просеченным в них дорожкам или усесться на камни и читать новый французский роман. Счастливые, как им здесь уютно! Здесь бы и мы с Марусей с удовольствием построили бы себе дачку и, сидя как и они, поджидали бы на пароходике дорогих гостей из Москвы...
   Однако я впадаю в мечтания, это будет длинно. Пожалуй, затянешь письмо до того, что Вы успеете отпить воды, отдохнуть во Франценсбаде и уехать оттуда. Какая же участь постигнет мое письмо! Будет благоразумнее послать начало его сейчас же и уже писать продолжение в следующем письме. Так я и сделаю. Маруся и я здоровы, хотя не толстеем. Поведения и благонравия необычайного. Молодые на Кавказе. Папаня как будто бы стал спокойнее. Крепко целуем и ожидаем с нетерпением. Люблю послушать новости из-за границы и повидать тех, по ком соскучился.
   Целующий и любящий Вас

Костя

  

24. Л. Н. Толстому

   1891 г. Января 21 дня

21 января 1891

Москва

Его сиятельству

графу Льву Николаевичу Толстому.

Милостивый государь!

   Пользуясь Вашим словесным разрешением на постановку Вашей пьесы "Плоды просвещения", члены Общества искусства и литературы, выражая Вам свою признательность, считают приятным для себя долгом довести до Вашего сведения, что 8, 11 и 15 февраля с. г. в помещении Немецкого клуба (Софийка, дом Захарьина) состоятся три спектакля с благотворительной целью. В этих спектаклях членами Общества искусства и литературы исполнена будет Ваша пьеса "Плоды просвещения"1.
   Ваше присутствие на означенных спектаклях доставило бы большую честь устроителям и исполнителям их, и мы позволяем себе надеяться на то, что в случае Вашего приезда в Москву Вы не лишите одного из наших спектаклей своего посещения2.
   С истинным и глубоким почтением
   Директор правления

К. Алексеев

  

25*. Н. К. Шлезингеру

  

22 июля 1891

Москва

Милый Николаша!

   Хотел писать тебе вчера, но должность папаши оказалась гораздо хлопотливее, чем я предполагал, так что лишь сегодня днем освобождаю минутку, чтобы поделиться с тобой нашей радостью.
   Вчера, в воскресенье, бог послал нам дочку. Имя ей Кира Константиновна. Оригинальность этого имени уже вызвала всеобщие остроты, так что меня стали звать Дарием Гистаспом, а ее Кирой Дарьевной. За соль остроты не отвечаю, так как сама острота не моя. Несмотря на то, что Маруся очень долго и сильно страдала, она сегодня чувствует себя порядочно, хотя, конечно, утомлена. До девяти дней мы никого к ней не пускаем, после же этого срока будем сердечно рады тебя видеть.
   Маруся тебе кланяется и очень просит либо сообщить адрес Веры Карловны1, либо написать ей от ее имени записочку, извещающую ее о рождении будущей драматической артистки.
   Маруся тебе кланяется, я крепко целую.

Твой Кокося

   Письмо лежало запечатанным на столе, когда нам подали твой прелестный подарок. Маруся в полном восторге и находит твою корзинку очень практичной (видна хозяйка). Я нашел ее очень элегантной и красивой (виден артист). Так или иначе, дело не в корзинке, а в памяти. За нее-то мы особенно благодарим тебя, так как весьма растрогались твоим вниманием.
   При свидании расцелуемся, а пока прими еще раз нашу самую искреннюю благодарность.
   Маруся крепко жмет тебе руку, а я обнимаю тебя.

Твой Костя

   Как здоровье твоих? Сообщи мамаше о нашей радости.
  

26. Д. В. Григоровичу

   29 октября 90

29 октября 1891

Москва

Его превосходительству

Дмитрию Васильевичу Григоровичу

Ваше превосходительство!

   По поручению Московского Общества искусства и литературы, я позволяю себе еще раз беспокоить Вас нижеследующей покорнейшей просьбой:
   В Москве держится упорный слух о том, что Ваша пьеса "Замшевые люди" не будет исполнена в текущем сезоне на сцене Малого театра1. Между тем московская публика с нетерпением ожидает появления на сцене произведения своего любимого и уважаемого писателя.
   К нам неоднократно обращались письменно и устно некоторые лица из публики с просьбой дать им возможность познакомиться с Вашим произведением на нашей сцене. Это дало нам смелость еще раз беспокоить Вас своей покорнейшей просьбой, тем более что мы надеемся исполнить Вашу пьесу с хорошим ансамблем, -- по крайней мере в тщательности ее постановки и срепетовки сомневаться не следует, так как наши члены, руководимые Гликерией Николаевной Федотовой2, отнесутся к своему делу с полной любовью, воодушевленные тем доверием, которым Вы, быть может, захотите их почтить.
   Мы могли бы, по примеру "Плодов просвещения", игранных нами в прошлом году, исполнить Вашу пьесу без публикаций, т. е. с неофициальной продажей билетов.
   В настоящее время мы репетируем нигде не игранную пьесу "Фома", переделанную из повести Достоевского "Село Степанчиково и его обитатели" 3. Эта пьеса пойдет также без публикаций, и, несмотря на это, билеты уже все проданы.
   Наши спектакли идут в Немецком клубе; сбор в этом помещении при возвышенных ценах достигает 2000 р., при обыкновенных ценах -- 1400. Вечеровые расходы около 600 р. Мы рассчитываем на 4 сбора.
   Быть может, сообразуясь с приведенными здесь цифрами, Вы найдете возможность доверить нам Вашу пьесу без материального ущерба для себя, тем более что неофициальное исполнение Вашего произведения на нашей сцене не будет препятствовать постановке ее на сценах других театров 4.
   Еще раз принося извинения за причиненное беспокойство, я пользуюсь случаем, чтобы уверить Ваше превосходительство в совершенном и искреннем почтении.
   Глубоко уважающий и всегда готовый к услугам

К. Алексеев

  

27*. С. В. и Е. В. Алексеевым

  

Май 1892

Париж

Дорогие папаня и маманя!

   Пользуюсь утром воскресенья, чтобы написать вам несколько строчек, благо до 4-х час. у меня нет никаких свиданий. Последнее время не имею никаких известий о том, что происходит в Москве. Ходил на почту, и, кроме шлезингеровского письма, мне ничего там не выдали. Боюсь, что некоторые письма пришли в Лион после моего отъезда. Телеграфировал туда, но пока ничего нет. Утешаю себя тем, что pas de nouvelles -- bonnes nouvelles {-- отсутствие вестей -- добрая весть (франц.).}. Знаю также, что погода у вас хорошая. Кира гуляет, а стало быть, и папаня наконец-то вдохнул свежего воздуха. Если это так, очень радуюсь, так как это мало-помалу укрепит его.
   О себе скажу, что я измучился и похудел. Давно я столько не ходил, как эти три недели. Целый день на ногах. Спасибо еще, что в Париже можно спать до 10 час, а то в Лионе просто беда, приходится вставать в 8. Все, кажется, устроилось очень хорошо, и по приезде в Москву я буду знать все, и даже больше, по интересовавшим меня вопросам золотоканительного дела. Интересного я узнал очень и очень много. Теперь меня уже не удивляют баснословно дешевые цены заграничных рынков. Папаня поймет, какого прогресса достигли здесь в золотоканительном деле: я купил машину, которая сразу тянет товар через 14 алмазов. Другими словами: с одного конца машины идет очень толстая проволока, а с другого -- выходит совершенно готовая. Мастер работает на четырех машинах сразу и производит в день 40 kilo -- т. е. 2 1/2 пуда, тогда как у нас он вырабатывает в день фунтов 10 при самых благоприятных условиях. Узнал также, как можно золотить без золота -- и много, много других курьезов. Очень этим доволен и надеюсь, что по приезде мне удастся поставить золотоканительное дело так, как оно поставлено за границей. Надеюсь, что тогда это дело даст не 11--12 процентов, а гораздо более.
   В Париже, кроме мастеров и инженеров, я видел только театры по вечерам. К сожалению, репертуар самый неинтересный. Кроме Comêdie {Comêdie Franèaise -- театр "Французская комедия".} -- никуда не стоит ходить. Все пьесы в жанре коршевских1. Вчера, например, я видел, как один мужчина раздевался на сцене, т. е. снимал панталоны, рубашку. Ложился в постель. К нему пришла дама и сделала то же. Занавес опустили на самом интересном месте. И все это происходило перед лучшей, т. е. фрачной, публикой Парижа.
   Вчера вечером был на балу в Casino. Этого безобразия, хаоса описать не берусь. Дамы без стеснения задирают юбки и канканируют вовсю. Писки, визги, крик, шум, гам. Дерутся, валяются на полу. Падают, бегают по зале как сумасшедшие. Обо всем расскажу при свидании. Завтра пускаюсь в обратный путь. Уехал бы и сегодня, но еще не успел кончить дело утверждения этикетов. Был в Crêdit Lyonnais {"Лионский кредит" -- название одного из крупнейших банков Франции.} -- делал визит директору, который принял меня очень любезно и просил кланяться всем.
   Прощайте, дорогие папаня и маманя. Целую вас крепко, так же как и всех братьев и сестер. Ольгу Тимофеевну, Кирюшку также крепко целую. Не измучилась ли Ольга Тимофеевна с нашей девицей? Еще раз очень ее благодарю.

Ваш Костя

  

28*. Из письма к Б. С. Алексееву

  

3 сентября 1892

Москва

   ...В нынешнем году пойдет у нас пьеса немецкого автора Фосса, под названием "Виновен"1. В этой пьесе первый акт изображает тюрьму. Хотелось бы иметь костюмы: 1) военных (солдат и офицеров) -- те формы, которые потипичнее представляют фигуру немецкого бурбона. 2) Как одевают немецких преступников? 3) Какие-нибудь формы других, не военных учреждений (например, почтамта либо других ведомств). Это нужно для трех разных действующих лиц, служащих: один -- в акцизном ведомстве, другой -- при думе, третий -- в почтовом учреждении. 4) Костюм немецких бюргеров и рабочих фабрик (блузы, какие шляпы и т. д.). 5) Если можно, зарисовать немецкую таверну, или кабачок, или Bierhalle {-- пивная (нем.).} помрачнее, где-нибудь в глуши города, с какими-нибудь лестницами, спусками, подъемами, низенькими окнами, грязным бельем, тусклым фонарем и т. д. Словом, такой кабачок, куда можно завлечь человека и убить его там, что и представляется в пьесе. 6) Костюм немецкого студента2.
   Бориска, прости, что я надоедаю тебе, но ведь я это делаю в той надежде, что ты не самолично будешь исполнять эти поручения, а предоставишь это кому-нибудь из твоих мюльгаузеновских знакомых.
   Общество наняло в нынешнем году Немчиновский театр, отделало его на славу и, кроме того, будет давать публичные спектакли: 1) в Немецком клубе, 2) в Охотницком клубе (чудная сцена в помещении бывшей думы), 3) приглашено на пять спектаклей в Тулу, 4) на один спектакль в Калугу, 5) то же в Рязань, Тверь и Воронеж. Как видишь, программа обширная. Первым публичным спектаклем будет "Дело Clêmanceau". В первом акте будет изображаться японская пантомима. В январе думаем возобновить "Самоуправцев". Раз сыграем в Немецком, второй раз повторим у охотников и на третий повезем пьесу в Тулу. Вторым спектаклем пойдет "Виновен" Фосса.
   Целую тебя. Желаю терпения, успеха.

Твой Костя

   3 сент. 92
   Маруся и Кира также тебя целуют.
  

29. В. В. Королеву и Ф. Н. Щербачеву

5-9 августа 1894,

Москва

Многоуважаемые

Владимир Васильевич и Федор Николаевич!

   В дополнение к письму Правления Московского Общества искусства и литературы, где выясняются условия, при которых мы можем взять на себя устройство семейных вечеров Охотничьго клуба в течение 1894/95 года, я, во избежание недоразумений в будущем, считаю необходимым познакомить Вас в этом частном письме с тем ответом, который я дал нашему Правлению, поручившему мне главные роли и режиссерскую часть намеченного репертуара. Некоторое знакомство с сценическими требованиями и весьма серьезное отношение к этому делу, которое я искренно люблю, заставляют меня обусловливать свое участие в Ваших спектаклях, и я позволяю себе надеяться, что Вы не припишете требований режиссера его личному капризу и тем самым откроете мне возможность откровенно высказать все то, что я считал бы необходимым установить для успеха спектаклей, устройство которых Вы поручаете нашему Обществу.
   Вместе с тем, если мои просьбы, перечисленные на отдельном листе, не могут быть выполнены, я буду рассчитывать на то, что Вы объясните мой отказ от участия в Ваших спектаклях (в чем бы оно ни выражалось) тем же отношением к делу, от которого я предпочел бы совершенно отказаться, чем делать его плохо.
   Если Вы знакомы с театральным делом, то Вам известно, что оно дает желательные результаты только при хорошей администрации, только при строгой дисциплине. Если не всегда возможно требовать такого отношения к делу от любителей, т. е. исполнителей спектаклей, то тем более следует облегчить себе труд введением театральной дисциплины между служащими по администрации сцены. Согласитесь, что в противном случае у меня не хватит ни терпения, ни силы, чтобы разрываться по режиссерской и по административной части. С своей стороны, я не отказываюсь от львиной доли хлопот, которые выпадут на мою долю, но ведь один в поле не воин, и потому без Вашей помощи или помощи других старшин клуба у нас не выйдет ничего хорошего и вся затея ограничится такими же жалкими результатами, какие достигались в прежние сезоны, когда я один брал на себя непосильный мне труд режиссера, актера, декоратора, сценариуса, распорядителя и проч. и проч.
   Все эти обязанности, нелегкие сами по себе, осложнялись еще тем, что, не выговорив в начале сезона ни права, ни помощи со стороны старшин клуба, мне приходилось командовать людьми, которые не имели основания меня слушаться беспрекословно; они отделывались от навязываемых им мною хлопот неосновательными отговорками и в момент поднятия занавеса лишали нас необходимой обстановки, вещей и декораций, на которые весьма рассчитывали исполнители и режиссер. Какой же результат давали эти невыгодные для меня и дела условия?.. Самый жалкий: расстройство нервов, вместо удовольствия -- мучение и вместо одобрения публики -- ее заслуженный ропот. Для того чтобы в предстоящем сезоне избежать всего вышесказанного, я решил написать Вам это письмо и предупредить Вас в следующем:
   а) Я готов нести все хлопоты, но только в той сфере, которая мне поручена. Я готов быть и исполнителем и режиссером, но не более. Кто будет исполнять на этот раз обязанности декораторов, заведующего сценой и проч., до меня не касается.
   б) Обязуюсь за неделю, две, три, если это необходимо, составлять подробную выписку всего, что требуется к предгенеральной репетиции; я только тогда приступлю к ней, когда все, до малейшего гвоздя, будет приготовлено. Если же об этом не позаботятся вовремя и тем самым затянут начало предгенеральной репетиции, пусть откладывают спектакль или заменяют меня, но я не буду в нем участвовать и, к глубочайшему своему сожалению, принужден буду отказаться и от дальнейшего участия в Ваших спектаклях, отказаться даже среди сезона.
   Согласитесь, что об этом я должен предупредить как Вас, так и наше правление заблаговременно.
   в) Необходимо также устранить еще некоторые затруднения и неудобства, мешавшие успехам спектакля. Из приложенного списка этих просьб Вы увидите, насколько они легко выполнимы. Чтобы не показаться Вам мелочным, предупреждаю Вас, что мои просьбы состоят именно из целого ряда мелочей, дающих результаты только при целом, а не частичном выполнении их. Пусть в глазах не понимающих дела я буду мелочным в своих требованиях, понимающие поймут, что это элементарные, самые насущные требования сцены. И в самом деле: возможно ли играть какую бы то ни было серьезную роль, когда в двух саженях от вдохновляющегося актера поминутно скрипит дверь, а шарканье по полу входящей публики заглушает его голос? Можно ли отдаться настроению, когда в расстоянии аршина от действующего на сцене лица топают, шепчутся или ругаются необузданные, подчас даже и пьяные декораторы? Если при таких условиях сам актер не может поверить своему чувству, то чего же ждать от публики, ничего не видящей из того, что происходит на сцене, за вереницей входящих и выходящих, ничего не слышащей от шарканья ног и скрипа двери. Артисты с крупнейшими дарованиями при таких условиях не будут в состоянии подействовать на публику, чего же ждать от нас, любителей, которые еще больше нуждаются в том, чтобы им по крайней мере не мешали хоть несколько заинтересовать и без того предубежденную против них публику. Именно потому, что я неоднократно бывал в положении публики Охотничьего клуба, я стремлюсь избавить себя и своих товарищей от положения Демосфена, пытающегося перекричать шум моря, а посетителей наших спектаклей от положения зрителя, приехавшего смотреть серьезную пьесу и вместо того попавшего на народное гулянье. Короче говоря, я желал бы избавить нашу публику от того глупого положения, в котором был не раз в качестве зрителя спектаклей Охотничьего клуба.
   Итак, многоуважаемые Владимир Васильевич и Федор Николаевич, если Вы рассчитываете на мою порядочность, в чем я позволяю себе не сомневаться, Вы можете быть уверены, что не я сделаюсь виновником тех хлопот, которые доставит Вам мой отказ от участия в Ваших спектаклях. Если Вы или Ваши товарищи согласитесь взять под свое начало настоящих виновников, могущих доставить Вам столько хлопот, Ваша помощь послужит для Вас же самих лучшей гарантией Вашего спокойствия и в то же время -- залогом успеха тех спектаклей, которым я, более чем кто-либо, желаю полного процветания. Прежде чем рассылать роли исполнителям и приступать к подготовительным занятиям по устройству спектаклей (которые следует начинать в возможно скором времени), я буду ожидать Вашего ответа на мое настоящее письмо, пока же прошу Вас принять уверения в глубоком и совершенном почтении

всегда готового к услугам уважающего Вас

К. Алексеева

   Имейте в виду, что в конце октября или начале ноября мне, быть может, по неблагоприятно сложившимся обстоятельствам не придется участвовать в первом спектакле и хлопотать об его устройстве так, как бы мне хотелось; тем не менее я не сомневаюсь в его успехе, раз что режиссерскую часть принял на себя Иван Александрович Прокофьев1. Боюсь задержать письмо составлением списка, посылаю его пока. Нельзя ли сговориться по телефону и позавтракать вместе в "Славянском" или, еще лучше: не соберетесь ли ко мне на дачу, там мы переговорим обо всем, что было бы слишком долго излагать письменно.

Idem

   5 августа 94

[Дополнение к письму]

   1) К существующему верхнему и боковому свету сцены добавить на два задних плана бокового и верхнего света.
   2) Сделать электрические бережки для освещения пристановок и заднего холста снизу.
   3) Сделать два переносных электрических щитка для освещения застановок.
   4) Было бы желательно усилить свет передней рампы.
   5) Уничтожить скрип дверей в зрительном зале.
   6) В зрительном зале, в проходах между стульями, стелить мягкие ковры.
   7) К дверям зрительного зала приделать замки и подобрать ключи.
   8) Получая заблаговременно от режиссера списки декорации, бутафории и проч., заведующий сценой должен приготовить ко дню просмотра декораций (см. §...) все то, что режиссер найдет нужным просмотреть. В дни просмотра декораций окончательно устанавливается обстановка пьесы, составляется список, зачерчиваются планировки сцены. Ко дню предгенеральной репетиции (см. § 9, б) все декорации, бутафория и прочие вещи должны быть готовы. В дни просмотра декораций все начальствующие лица по сцене должны быть в сборе, для того чтобы режиссер одновременно мог сделать всем необходимые распоряжения по предстоящему спектаклю.
   9) Для каждого спектакля клуб предоставляется Обществу, кроме дней просмотра декораций:
   а) Для простых репетиций -- ближайший к спектаклю воскресный день от 12 до 6 час. дня.
   Приготовленные к спектаклю декорации и бутафорские вещи на простых репетициях не обязательны. Сцена обставляется лишь приблизительно имеющимися под руками декорацией, мебелью, бутафорией и проч. Ввиду этого на время этих репетиций должны быть приставлены к сцене несколько рабочих для перестановки сцены. Сцена должна быть приготовлена к назначенному для репетиции часу; к этому же времени мастера должны быть непременно на своих местах.
   б) Предгенеральные репетиции должны происходить по вечерам от 7 до 2 часов ночи; без грима и костюмов, но с полной обстановкой и освещением (декораций, мебели, бутафории и прочих вещей); как и самый спектакль, в присутствии заведующего по сцене или его помощника и прочих служащих по сцене (кроме вечеровых). Сцена должна быть готова и все служащие должны быть на местах непременно к назначенному часу, т. е. к 7 часам, независимо от того, соберутся ли действующие лица вовремя или нет. §§... относятся также и к предгенеральным репетициям.
   в) Генеральные репетиции должны происходить по вечерам от 5 час. до 2 час. ночи, с полным освещением и обстановкой сцены, в присутствии заведующего сценой или его помощника и прочих служащих по сцене (кроме вечеровых), т. е. как и самый спектакль. Генеральные репетиции могут назначаться режиссером и с гримом и в костюмах, во-первых, при постановке давно не игранных или совсем не игранных Обществом пьес, а во-вторых, в случае замены одних действующих лиц другими, новыми исполнителями более или менее ответственных ролей. Генеральная репетиция, а вместе с ней и спектакль отменяются в случаях:
   1. Если уборные и проходы, ведущие к ним, не будут приготовлены к 5 час.
   2. Если сцена и зрительный зал не будут готовы к 8 час, т. е. если к означенному часу все служащие по сцене не будут на своих местах, если декорации, мебель, бутафория и прочие вещи не будут заготовлены по режиссерскому списку во всех мельчайших подробностях и сцена не обставлена и не освещена к первому акту к назначенному часу.
   3. Если зрительный зал не приготовлен, как указано в §... . Если бы даже, по вине или неаккуратности исполнителей, начало генеральной репетиции не состоялось к назначенному часу, сцена, уборные и зрительный зал непременно должны быть готовы вовремя.
   4. На время предгенеральных, генеральных репетиций и спектакля к зрительному залу следует приставить одного или двух лакеев, на обязанности которых возложить:
   а) наблюдение за тем, чтобы во время репетиций не вносились чайные или закусочные столы;
   б) наблюдение за тем, чтобы в зрительный зал, кроме исполнителей, никто не входил без билетов;
   в) наблюдение за тем, чтобы после начала действия (во время репетиции) двери зала запирались на ключ до окончания акта;
   г) наблюдение за тем, чтобы во время спектакля, перед каждым актом, по окончании музыки, двери в зрительный зал у сцены запирались на ключ. Таким образом, публика будет входить во время действия через задние двери;
   д) к началу предгенеральных и генеральных репетиций расставить в зрительном зале 5 рядов стульев и осветить зал несколькими лампочками.
   5. Напечатать пропускные билеты на репетиции со следующей припиской: "После поднятия занавеса двери зрительного зала запираются до окончания акта".
   6. В дни генеральных репетиций и спектакля уборные артистов должны быть приготовлены и освещены к 5 час.
   7. В уборные артистов поставить трюмо и приспособить освещение его.
   8. Желательно было бы иметь комнату с хорошим замком для бутафорских вещей и мебели Общества искусства и литературы.
   9. Желательно было бы для уменьшения шума за сценой вменить в обязанность рабочим по сцене во время спектаклей надевать валенки.
  

30*. Н. А. Попову

  

15 сентября 1894

Москва

Многоуважаемый Николай Александрович!

   Очень благодарен за присланные макетки1. Позвольте мне задержать их на несколько дней для того, чтобы на свободе рассмотреть и обдумать их.
   Вчера у меня родился сын 2, и теперь в доме хаос. Заеду к Вам на этих днях и сговоримся: когда нам можно будет сойтись, чтобы переговорить о многих театральных делах.
   До скорого свидания.
   Глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

   Сентября 15--94
   Посылаю письмо бог знает в каком конверте. Простите, в доме хаос.
  

31*. Н. А. Попову

  

Осень 1894

Москва

Многоуважаемый Николай Александрович!

   Сегодня в 7 1/2 часов вечера у меня будет декоратор для принятия заказа на декорации "Акосты"1. Не откажитесь приехать ненадолго и захватить те мотивы, по которым Вы составляли эскиз. Захватите также и картину "Еврейская невеста" и костюм Сары Бернар в "Орлеанской деве".
   Исполнением моей просьбы Вы весьма обяжете.
   Уважающий Вас

К. Алексеев

   Суббота
  

32*. Н. А. Попову

5 ноября 1894

Москва

Многоуважаемый Николай Александрович!

   Если Вы свободны сегодня вечером, заезжайте в Охотничий клуб к 7 час. вечера. Будет просмотр некоторых декораций "Акосты"1.
   С почтением

К. Алексеев

   5 ноября 94
  

33*. В. В. Королеву

  
   7 января 95

7 января 1895

Москва

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич!

   От имени участвующих, и преимущественно дам, обращаюсь с большой просьбой: нельзя ли велеть истопить к завтрашней денной репетиции (8 января 95) помещение Охотничьего клуба, так как при средневековом костюме наши голландцы1 сильно простужаются, так точно, как и сидящая в зале публика. После репетиции 2 января захворали Мария Федоровна Желябужская2 и двое из статистов.
   Исполнением просьбы весьма обяжете.
   Простите, что по поручению других еще раз беспокою Вас.
   С почтением

К. Алексеев

   12 января мы могли бы играть "Акосту". Думаю, что меня хватит на два дня подряд, но боюсь за студентов3: на наши увещания они отвечали уклончиво, и большая часть из них не придет. Самое страшное это то, что те, кто придет, явятся на спектакль после студенческой пирушки и могут превратить трагедию в водевиль.

Idem

  

34*. Н. А. Попову

  

28 января 1895

Москва

Добрейший Николай Александрович!

   Большая просьба. Выручайте. Сестре так мало выпадает репетиций для "Последней жертвы"1, что завтра мне придется возиться с ней, а не с толпой. Будьте милостивы -- приходите к 5-ти или 5 1/2 час. (в Охотничий клуб), чтобы срепетировать народную сцену в боковой зале, в то время как я буду репетировать с сестрой на сцене. Желябужские отказались играть 2-го февраля "Акосту", и приходится во что бы то ни стало ставить "Последнюю жертву". Играть же Тугину с трех репетиций мудрено, и сестра требует усиленной работы с ней.

Ваш К. Алексеев

   Суббота 28/I--95
   Репетиция в Охотничьем клубе завтра, в воскресенье, от 4 1/2 до 10 час. вечера.
  

35*. Г. Н. Федотовой

   Воскресенье 12 февраля 1895 г.

12 февраля 1895

Москва

Глубокоуважаемая Гликерия Николаевна.

   Только вчера поздно вечером долетела до нас грустная новость о том, что Вы на несколько лет покидаете сцену Малого театра и уезжаете из Москвы1.
   Это печальное для нас известие тем сильнее поразило нас, что в Вашем лице мы теряем не только артистку, доставившую нам столько высокохудожественных часов наслаждения, но мы надолго лишаемся и сочувствующего и необходимого нашему Обществу искусства и литературы члена, единственного из многочисленного московского артистического мира откликнувшегося и за все время существования Общества не изменившего затеянному и горячо любимому нами делу.
   Когда вся артистическая Москва помогала нам строить воздушные замки и опьяняла нас радужными надеждами и предсказаниями, Вы одна оставались в стороне и сдерживали наши порывы несбыточных мечтаний, но зато, когда та же артистическая Москва при первой неудаче отвернулась от нас с насмешками, Вы одна остались на развалинах и своим сочувственным и ободряющим словом поддержали в нас энергию, с помощью которой мы, немногочисленный кружок хорошо знакомых Вам лиц, сберегли остатки прежнего величия Общества, которое теперь вносит свет в жизнь тех людей, которым суждено проводить лучшие годы в той атмосфере, где слишком мало воздуха для дыхания и простора для души.
   В довершение всего, в Вашем лице мы на несколько лет лишаемся гостеприимной хозяйки, которая в своей гостиной умела обласкать теплым словом, восхищать своим умом и помогать советом и делом многочисленным поклонникам и знакомым, нередко утомлявшим радушную хозяйку своими продолжительными визитами.
   Не на страницах этого письма и не нам, слишком юным и малокомпетентным судьям, оценивать Ваши большие и многолетние заслуги русскому театру; пусть они оценятся толпой, которая, к сожалению, слишком мало хранит то, что имеет, и, лишь потерявши, плачет об утраченном.
   От всей души желаем Вам прежде всего здоровья, сил и энергии в предстоящем длинном путешествии по России (может быть, и дальше?).
   Дай бог, чтобы Ваш редкий талант, не менее редкое в настоящее время любовное отношение к искусству были всюду оценены и увенчаны лаврами по заслугам. Дай бог, чтобы Вы поскорее вернулись в Москву, для того чтобы мы и наши дети могли еще много лет переживать вместе с Вами те эстетические и художественные минуты, которые воспитывали нас и еще более нужны подрастающему поколению.
   Пишем это письмо по возвращении из театра, где Вы поразили нас своей чудной игрой в совершенно новом для Вас амплуа2. Не будьте строги к этому письму, оно подсказано самым искренним и свежим чувством.
   Неизменные Ваши поклонники, глубоко уважающие Вас и благодарные

К. Алексеев, М. Алексеева

  

36*. А. П. Ленскому

  
   19 февраля 1895 г.

19 февраля 1895

Москва

Многоуважаемый Александр Павлович!

   Беру на себя смелость беспокоить Вас покорнейшей просьбой: доставить мне и жене возможность посмотреть сегодняшний ученический спектакль, об ансамбле и постановке которого мне пришлось слышать столько похвальных отзывов. Если, на наше счастье, у Вас найдутся 2 билета, не откажитесь вручить их подателю.
   Еще раз прошу извинения за беспокойство и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас и Вашу уважаемую супругу в совершенном почтении
   готового к услугам

К. Алексеева

37*. Н. А. Попову

  

7 сентября 1895

Биарриц, Франция

Добрейший Николай Александрович!

   Пишу пока две строчки. Подробнее о театральных делах -- До завтра.
   Как можно скорее пришлите фотографию или просто силуэт Ваших ног прямо и в профиль, т. е.
  

 []

  
   на рисунках сделайте надпись:
   Les pieds de M-eur Popoff pour maillots garnis, commandês par M-eur С Alexêeff {Рисунок ног г. Попова для трико, заказанного г. К. Алексеевым (франц.).}.
   Послать поскорее по следующему адресу:
   Paris. Rue St. Honorê 98, Monsieur M. Milon Aine.
   Купил кое-что для "Отелло". Вам привезу удивительную обувь и шляпу для Родриго1.
   Пишите, что делается, как дела с Несмеловым, получены ли из попечительства роли "Фомы" и "Отелло" и разосланы ли? 2
   Побывайте, пожалуйста, в клубе и черкните, хорошо ли устроено электричество. Можно еще успеть исправить в случае нужды.
   Вожусь с Сувориным (переделываем "Власть тьмы")3, который находится в Биаррице. Он так заинтересов[ался] нашим Обществом, что собирается приезжать из Петербурга на новые пьесы.

Ваш К. Алексеев

   Если опоздаете послать рисунок ног (для того чтобы видеть их кривизну, т. е. имеют ли они форму буквы О, или X), придется посылать [трико] прямо и платить пошлину, в противном случае -- захвачу с собой.
   Мой адрес:
   France Biarritz Франция Биарриц
   Grande plage, Maison Lefêvre
   M-eur С. Alexêeff
  

38*. H. A. Попову

  

Сентябрь 1895

Биарриц, Франция

Добрейший Николай Александрович!

   Не получаю ответа и очень волнуюсь о Несмелове. Через два дня уезжаю из Биаррица и тороплюсь докончить начатые дела, поэтому пишу самую коротенькую записочку.
   Разосланы ли роли "Отелло" и "Фомы"? Пожалуйста, эти две пьесы немедленно разошлите по получении этого письма, так как чуть ли не в день приезда придется начать репетиции одной из этих пьес. Некоторые роли в этих пьесах еще не назначены в оставленном Вам расписании.
   Дожа посылайте Желябужскому,
   Брабанцио -- Калужский,
   Грациано -- (вероятно, тоже Калужский),
   Людовико -- Голубков,
   Кассио -- Конозов,
   Монтано -- Левитский,
   Шут -- Вансяцкий,
   Герольд -- ?
   Эмилия -- М. А. Самарова (Грекова).
   (Вот ей-то, т. е. Самаровой, надо бы свезти на дом роль и от имени Общества просить взять ее. В противном случае она может отказаться, а другой Эмилии я не вижу в Общ-ве)1.
   В "Фоме" не отданы роли2: можно ли рассчитывать на участие Бурдиной (непременно велите узнать). Если да -- роль генеральши ей передать.
   Пелагея Кузьмин. (или Праск. Ильин.) -- Пуаре,
   Оленька -- Кайзер
   (с специальным письмом -- что "Фома" возобновляется с ограниченным количеством репетиций, поэтому посещение всех репетиций без исключения обязательно).
   Пальчиков (Мизинчиков) -- Митюшин,
   Отребьев (Обноскин) -- Прокофьев II,
   Курицына (Перепелицына) --Левитская или, если откажется,-- Рябова.
   Ягодкин (Ежевикин) -- если откажется Винокуров, послать Прокофьеву I (он же и может переговорить с Винокуровым).
   Катенька (Настенька), гувернантка -- послать Шидловской.
   Остальные роли известны. Ради бога, к моему приезду разошлите роли, иначе будет кавардак, который отзовется на всем сезоне.

Ваш К. Алексеев

  

39*. А. А. Санину

1895

Москва

Добрейший Александр Акимович!

   Большое спасибо за присылку Шлоссера1, которого возвращаю сегодня.
   По-моему, выясняется, что Кипр был долгое время во владычестве турок, и потому отчего бы не придать постройкам восточный характер?
   Жду Вас в Любимовку, а пока жму Вашу руку.

К. Алексеев

   Спасибо за карточку -- моими заведует Маруся.
  

40*. В. В. Королеву

  

Конец декабря 1895--

начало января 1896

Москва

Многоуважаемый Владимир Васильевич!

   Обращаюсь к Вам с огромнейшей просьбой, от которой зависит не только успех народных сцен "Отелло", но даже и сама постановка ее.
   Размеры сцены и особенно кулис настолько малы для толпы из 70 человек, которая фигурирует на сцене, что уместить ее и представить отдаленный шум оказывалось невозможным до тех пор, пока сегодня нам не открыли гостиную не только для склада бутафории, но и для закулисных массовых сцен. Сразу все, что не выходило раньше, пошло безукоризненно. Умоляю устроить так, чтобы на все спектакли и репетиции нам разрешили трубить и шуметь в этой гостиной, иначе я ничего не могу сделать с толпой, которая не только не может играть за кулисами при упомянутых условиях, но там нельзя передвигаться, для того чтобы солистам быть вовремя на своих местах. Я знаю, что своей просьбой вношу беспорядок в клубскую жизнь, но уверяю Вас, что я решаюсь на это по крайней необходимости. Без этого условия ставить "Отелло" по срепетованной планировке -- немыслимо. Умоляю еще раз перенести на вечера репетиций всех спектаклей игральную комнату наверх. Я не бог, чтобы делать чудеса, а мало-мальски сносная постановка при той тесноте, которая портит все дело за кулисами, была бы чудом.
   Остаюсь в надежде, что Вы не раскаетесь, если исполните мою просьбу, от которой, повторяю, зависит судьба "Отелло".
   С совершенным почтением

К. Алексеев

  

41. Л. Н. Толстому

  

30 января 1896

Москва

Глубокоуважаемый Лев Николаевич!

   Спешное дело лишает меня возможности выполнить свое намерение: завезти Вам билеты на завтрашний спектакль1. Беру на себя смелость приложить их к настоящему письму и остаюсь в приятной надежде видеть Вас и Ваше уважаемое семейство на спектакле Общества любителей искусства и литературы, 31 января 96 года, в помещении Охотничьего клуба (Воздвиженка, д. гр. Шереметева).
   С совершенным и глубоким почтением

К. Алексеев

   30/I--96
  

42*. M. В. Лентовскому

20 марта 1896

Москва

Многоуважаемый Михаил Валентинович!

   После вчерашней репетиции я считаю своей обязанностью заблаговременно, для избежания всяких недоразумений, предупредить Вас и Христофора Иосифовича1 о нижеследующем. Если я, забывая серьезную болезнь жены и дочери, приношу свой посильный труд Вашему новому театру, то я делаю это ради создания серьезного дела, которое и служит мне оправданием в глазах семьи. Однако, если Вы, в свою очередь, инициатор и душа Вашего театра, не захотите принести ему маленькой жертвы,-- конечно, ничего из наших стараний и хлопот не выйдет. Ввиду сказанного позвольте мне сохранить за собой право, на случай повторения такой репетиции, как вчера, удалиться из театра до окончания репетиции и совершенно устраниться от всякого участия в постановке "Ганнеле", сняв свое имя и имя Общества с афиши 2.
  

43. Из письма к М. П. Лилиной

Начало мая 1896

Москва

   ...Вчера проснулся по случаю праздника в 12 часов. Пустой дом -- куда деваться? Думал, думал... поехал к Медведевой1. Просидел с 2 до 8 часов. Обедал, чай пил и все шесть часов проговорил, конечно, о театре. Медведева была необыкновенно в духе. Все выпытывала, почему ты больна, не потому ли, что ревнуешь меня к театру. Я удивился, откуда она знает! Оказывается, что у нее с мужем всю жизнь была та же история. Прости, может, я сделал глупость, но я признался, что часть твоей болезни происходит оттого, что ты меня не видишь. Вот Медведева понимает мое состояние артиста и мужа и сознает, насколько трудно совместить эти две должности; она понимает эту двойственность, живущую в артисте. Любовь к женщине -- одно, а любовь к театру -- другое. Совсем два разных чувства, одно не уничтожает другого. По-моему, она очень хорошо говорила, и я решил по твоем возвращении посоветоваться именно с ней. Мне думается, что именно она поймет и тебя, как женщина, и меня, как артистка. Все время почему-то она говорила на тему, что я обязан сделать что-нибудь для театра, что мое имя должно быть в истории. Она давно это твердит в Малом театре, и после "Ганнеле" Ленский стал ее поддерживать2. Не знаю, для чего она это говорила, но мне показалось, что она как будто догадывается о моем намерении или охлаждении к театру.
   Пришел Дмитрий Феофилактович3, и потому прерываю письмо...
   Пишу на следующий день утром, за утренним чаем.
   Вчера просидел с Филатычем до 11 1/2 час., и, конечно, проговорили опять о театре...
   ...Опять приглашали ставить "Принцессу Грезу"4 -- отказался вторично. Об этом, впрочем, не жалею, так как выйдет гадость. Откупился от Яворской декорациею из "Отелло". Думал, что Добровольский отыщет ее в сарае и перевезет в театр и обратно. Оказалось же, что Добровольский уехал из Москвы и некому искать декорацию по сараям. Спектакль же назначен на воскресенье, и я не знаю, что мне делать. Все это меня злит еще больше.
   Перед тем как писать тебе, я послал с посыльным письмо к Куперник5 о том, что декорации не найдены и что я прошу ее принять все меры на случай, если Добровольский не найдется. Около 11 1/2 час. приносят записку от Куперник, в которой она умоляет приехать по экстренному делу. Еду к Черневским6, оказывается, она живет не у них, а напротив. Застаю несчастную девочку (ее рост на головку ниже Щепкиной из Малого театра) в ужасном состоянии. Она взяла на себя антрепризу, так как считает себя передовой женщиной, и теперь ее разорвали на клочки. Умоляет со слезами помочь ей, иначе она совершенно разорится... Конечно, просьба ее заключается в том, чтобы я приехал хотя на одну репетицию. Тут я вспомнил не столько намерение отставать от театра, которое, как назло, преследует меня, сколько твой совет: в театральных делах не связываться с такими дамами, которые в глазах публики могут впутать меня в сплетню. Среди таких дам, конечно, Яворская занимает первое место. После самых неудачных мотивов, после разного вранья, со страшными усилиями удалось кое-как отбояриться. Но все это вышло ужасно нескладно, и, конечно, я нажил теперь нового театрального врага. Удивительно всегда со мной это случается, когда нужно отказываться. В самый решительный момент, когда нужно поскорее говорить "нет", я пропускаю время, делаю паузу, во время которой стараюсь подыскать какой-нибудь деликатный мотив отказа, лицо выражает страшное смущение, тот, кто просит, пользуется этим моментом, начинает уже благодарить за согласие, а я ничего не могу придумать и еще больше начинаю смущаться; конец на меня находит туман, я начинаю говорить чушь, и в результате получается впечатление, что я хандрю, ломаюсь, словом, самое отвратительное впечатление. Так или иначе, но третий раз отказываюсь. Теперь, вероятно, оставят в покое. Сегодня утром наконец явился Добровольский. Я сдал ему -- доставить декорации и теперь развязал себе руки совершенно...
  

44. Из письма к М. П. Лилиной

Начало мая 1896

Москва

   ...Было новое нападение Яворской -- приезжала просить еще декорации. Я наотрез отказал за неимением их. (Начинаю; учиться отказываться.) Покупал себе шляпу, был на фабрике. Закрыли фабрику до пятницы.
   Сегодня праздник, завтра также. Что я буду делать? Уж, разреши мне переговорить с Вансяцким и мечтать и составлять разные проекты... Все равно они не осуществятся1. Я сознаюсь, что это слабость, но, ей-богу, делать нечего. Читать невозможно. Прежде в доме было слишком уныло и пусто -- теперь, с приездом детей, шум и гам. Дома усидеть невозможно. С фабрики поехал к Михайловой2. Она раза три заезжала ко мне, вероятно, нужны деньги за флаги. Я рассчитался с ней и пообедал у нее, оттуда поехал смотреть "Принцессу Грезу". Много видел на свете, но такой мерзости видеть не приходилось. Яворской, вероятно, для своих рекламных целей надо было заманить меня в уборную, поэтому она напустила на меня своих приживалок, которые после каждого акта пренахально тащили меня за кулисы, но я вспомнил твой совет и тоже пренахально увернулся. После спектакля на лестнице встретил Суворина. Он потащил меня в буфет, и там проговорили -- о театре, конечно. Театр уже потушили, заперли, а мы все разговаривали. Услыхав, что Суворин в театре, Яворская и прочая компания с огарками прибежали в фойе и стали тащить к себе на квартиру (она живет при театре). И тут я устоял, с несвойственной мне холодностью отказался, а старика утащили. Похвали же меня за успехи! Вернулся домой около 12 часов...
  

45*. Из письма к Е. В. Алексеевой

   Ялта, 30 сентября 96

30 сентября 1896

   ...При жарком июльском солнце прибыли мы в Севастопольскую гостиницу. К сожалению, нас надули, уверив, что на пароход мы не поспеем, и мы решили остаться до следующего дня. Жара ужасная. Все в легких платьях. Обедали все под музыку в городском саду. Часов в 8 детей повели спать, а я из ресторана отправился в театр, посмотрел I действие и вернулся в гостиницу. Хвать... книжки моей режиссерской "Отелло" -- со всеми заметками и пометками -- нет. Я корпел над этой книгой целый месяц и захватил ее с собой, чтобы в свободное время учить Яго, так как зимой мне придется играть эту роль с Барнаем, который обратился к нашему Обществу с просьбой принять его в наш состав на несколько спектаклей1.
   Я поднял на ноги всех сторожей, всех полицейских и провозился с этим делом до 11 час, но без результата. Какова же была моя радость, когда на следующий день я получил свою книгу...
  

46*. В. Н. Шульцу

   29 ноября 96

29 ноября 1896

Москва

Милостивый государь!

   Сегодня я переговорил со всеми относительно Вашего предложения. Выяснилось следующее.
   Мы можем взяться начиная с 27 декабря сыграть два раза "Акосту" с Барнаем и два раза "Польского еврея"1. Очень было бы желательно и для нас поставить "Отелло" с Барнаем. Но относительно этой пьесы ничего положительного не обещаем, но постараемся устроить. То же самое скажу и о постановке "Самоуправцев", "Гувернера", "Бесприданницы". Если дело пойдет, приложим все старания, чтобы пошли и эти пьесы.
   Итак, пока обещаем Вам только 2 "Акосты" и 2 "Польского". Никаких доходов и никаких расходов Общество на себя не принимает, точно так же как и риска в этом деле, так что театр Парадиз 2 должен быть снят на Ваш риск и счет. Для бутафории Общества должна быть отведена достаточная по размерам комната с хорошим замком. Все народные сцены должны итти по mise en scène нашего Общества.
   Общество, кроме вечеровых расходов, получает причитающуюся ему часть на погашение затрат по постановке и часть платы статистам.
   Вот, приблизительно, те условия, которые выяснило мне правление. От себя буду просить Вас, по возможности, подчистить уборные (особенно дамские) и отопить их, так как, если начнутся простуды, это дурно отзовется на деле.

С глубоким почтением К. Алексеев

47*. А. И. Южину

  
   Телеграмма

11 марта 1897

Из Москвы в Варшаву

   Первая телеграмма не доставлена по назначению. Вторично извещаю, что устав клуба подан губернатору 5 марта. Ермоловой, Никулиной, Климентовой, Мостовским, Алексеевым принят сочувственно1.

Алексеев

  

48*. О. Т. Перевощиковой

  

Май (после 11-го) 1897

Париж

Добрейшая Ольга Тимофеевна!

   Теперь 10 час. вечера, я сижу у себя в комнате, открытая дверь на балкончик, лунная ночь, тепло, но не очень. Маруся в двух шагах от гостиницы у Шейкевичей. Вот отличная минута, чтобы написать Вам письмо, за которое я уже неоднократно принимался, но, увы, каждый раз мне мешали. Вероятно, Вы никогда не получали писем на бумаге такого формата, нужды нет, по крайней мере больше места для писания, и под руками нет более подходящей к письму бумаги, уж не взыщите. Хотите знать общее впечатление мое от путешествия? Оно не из удачных, и виной тому -- одна погода. Благоприятствуй она нам, мы бы прекрасно отдохнули. Здесь, около Etoile {Площадь Этуаль.}* -- не Париж. Это скорее людное дачное место. Пользуясь всеми удобствами городской жизни, мы в то же время дышим свежим воздухом и наслаждаемся природой. Смотря по настроению, мы можем по выходе из гостиницы повернуть налево, т. е. затереться в веренице экипажей и пешеходов и через несколько минут очутиться в самом водовороте парижской суеты; стоит повернуть направо -- и полная противоположность: тишина, юная, только что появившаяся на свет зелень, словом... желанный и полный отдых. Чего бы, кажется, лучше, но, увы, -- благодаря погоде приходилось пока всегда направляться налево, так как направо все это время было слишком холодно. (Не угодно ли! Только что расписался -- приехала Маруся. Начались рассказы, и едва ли сегодня допишется это письмо.)
   Маруся начала умываться. Это длинная история; напишу еще несколько строчек.
   Самое интересное для Вас -- поправляется ли она. Да, она посвежела, но не настолько, чтобы довезти свежесть до Москвы. Она зато бодрее духом и, что самое важное, перестала говорить о своем сердце. Этим, я думаю, мы обязаны Бушару. Он был даже удивлен, что я привез Марусю к нему. "Mais elle n'a rien" {Но она же совершенно здорова (франц.).}, неоднократно восклицал он. И даже засмеялся, когда я его спросил, не желает ли он поговорить со мною с глазу на глаз, чтобы досказать то, чего он, быть может, не хотел высказать при жене. "Вы заставите меня повторять то же самое, что я говорил в присутствии Вашей супруги", -- были его последние слова. Ту же самую фразу могу сказать и я теперь, так как описание дальнейших визитов Бушара явилось бы повторением письма Маруси, и потому обхожу молчанием главнейшую, лечебную и самую для Вас интересную часть нашего путешествия. Почему, спросите Вы, сидим мы в Париже, несмотря на отвратительную погоду, и не спускаемся на юг. О! На это причин более чем достаточно. Во-первых, судя по газетам, и там не очень-то тепло; во-вторых, переехав на юг Франции, было бы грешно не заехать к мамане, но в этом случае мы бы попали в обстановку красноворотского дома, и уж лучше было бы и полезнее -- возвращаться домой. Последнего мы не делаем потому, что Маруся только что отдохнула от длинного переезда и немедленное возвращение на родину могло бы только переутомить ее. Наконец, мы все-таки надеемся на мало-мальски сносную погоду, и теперь, кажется, молитвы наши услышаны -- сегодня был сносный осенний день, и мы долго гуляли в Булонском лесу.
   Что же мы делали все это время? Почти ничего. Невообразимо! Скоро две недели, как я в Париже, и, судя по прежним поездкам, я должен был бы побывать в театрах свыше 25 раз, т. е. по два раза в день, а я был только, только 7 раз. Это возмутительно! Самое интересное из всего, что мне пришлось видеть здесь, -- это "La Samaritaine" {"Самаритянка" (франц.).} с Сарой Бернар. Это совершенно новый и чудный жанр, которого, увы, нам не видать как ушей своих. Пьеса называется "Evangile en 3 parties" {"Евангелие в трех частях" (франц.).}. Такого рода спектакли устроены для тех, кто желает молиться и очиститься душой. Несмотря на то что пьеса не бог знает как и кем сыграна, несмотря на то что действующие лица, кроме Сары и Христа, мало напоминают библейские времена, несмотря на то, наконец, что я не согласен с образом и характером Христа, представленным в этой мистерии, -- я плакал все три акта и вышел из театра совершенно обновленным.
   Скажите Софье Александровне, что я очень жалею, что ей не пришлось помолиться в театре; жаль, что она не могла убедиться, что мистерия, исполненная мало-мальски талантливыми людьми, имеет гораздо более прав на сочувствие и существование, чем бессмысленное ломание и хриплые орания пьяных и лохматых дьяконов и выживших из ума от старости попов. Скажите ей, что она предпочла бы чудные декорации, написанные вдохновенной кистью лучших французских художников, уродливым образам, намазанным малярами, а это "Отче наш", изложенное в чудных ростановских стихах и шопотом произносимое Сарой среди всхлипываний публики, -- это художественно в высшей степени, это до слез трогает. Моя мечта теперь -- поставить эту пьесу... хоть в частном доме. Пусть те люди, которые потеряли способность молиться в церквах, придут вдохновляться к нам в театр. Одним словом, идя в театр, я боялся, что пьеса и особенно Христос на сцене покажутся оскорбительными в изображении француза, а к удивлению оказалось, что даже несколько аффектированный и лишенный простоты Христос заставил меня молиться так, как я давно не молился в церквах, несмотря на их стройное пение, несмотря на орание дьяконов, блеск иконостасов, лампады, фимиамы, коленопреклонение, земные поклоны и проч. фарисейства. В противовес этому чудному настроению, не мешает рассказать вечер в Montmartre. Нас повел туда Шейкевич... там есть три кабачка: "Le ciel", "Le cabaret du nêant" и "Cabaret du diable" {"Небо ", "Кабаре небытия", "Кабаре дьявола" (франц.).}.
   Представьте себе, что Вы входите во второе учреждение: черное траурное сукно, скелеты, гробы вместо столов, траурные свечи вместо электричества, прислуживают гробовщики. Полутемнота. Вас встречают возгласами: "Recevez les cadavres... O! que èa pue!" {"Принимайте трупы... О, как смердят!" (франц.).} Подают пиво со следующей репликой: "Empoisonnez-vous, c'est le crachat des phtisiques" {"Отравляйтесь, это плевки чахоточных" (франц.). и т. д. Вы переходите в "Ciel": балаганно расписанные стены синей краской с белыми кругами; подобраны страшные рожи -- мужчины и одеты ангелами с крыльями; карикатурный пастор в ермолке и с кисточкой на шее (кисточка из клозета). Когда Вы его спрашиваете, что у него на шее, то он отвечает, что на земле cette machine se trouvait un peu plus bas, mais ici, vous comprenez... {эта штука висела несколько ниже, но здесь, сами понимаете... (франц.).}... Апостол Петр, в балаганном костюме, говорит проповедь и исповедует желающих, ангельская музыка и райские звуки, набранные из наиболее веселых опереток, два бога поставлены в двух углах комнаты -- le dieu Porcus (dieu de la cochonnerie) и dieu Pognion {бог Поркюс (бог свинства) и бог Поньон (франц.).} (золотой телец) и проч. и проч. Наконец, "Cabaret du diable" (мы там не были), где, говорят, еще в новом роде глумятся над церковью, духовенством и обрядами. Вот продукт того уважения к вере, которого достигли иезуиты вместе с духовенством во главе. Вот зрелища, которые больше всего оставили впечатлений во мне.
   Поцелуйте покрепче мою милую дочку Кирюльку, пусть она за меня обнимет Игоречка. Скажите, пожалуйста, ей, что я потому редко пишу ей, что хочу хорошенько отдохнуть, так как в Москве мне приходится уж очень много писать на фабрике. Зато когда я приеду, то на словах расскажу ей все, что видел.
   Нижайший поклон Софье Александровне, попросите, чтобы она не сердилась на меня за то, что я пристаю к ней все с религией, -- это от любви и уважения к ее чистому чувству.
   Елизавете Георгиевне, Елене Ивановне, няне, Дуняше, Егору, Маланье, Варе и пр. всем поклоны.
   Если увидите Володю, скажите, что я его крепко целую, так же как и Панечку с детишками. Ищу ноты одноактных опер, но пока -- безуспешно.
   Крепко целую Вас и благодарю за Ваши хлопоты о внучатах.

Любящий и благодарный

Костя

   Перед тем как запечатывать письмо, вспомнил, что Вы будете в волнении: была ли Маруся в "Cabaret du nêant". Успокойтесь: конечно, не была. Я ходил туда один.
  

49*. В. В. Лужскому

Июнь 1897 Москва

Добрейший Василий Васильевич!

   Вернулся и очень желаю с Вами повидаться. Напишите, как бы это устроить. Надо переговорить о многом. Не соберетесь ли Вы с Переттой Александровной к нам? Жду письма.
   Низкий поклон Вашей супруге и всем Вашим от жены и уважающего Вас

К. Алексеева

   Увлечен двумя пьесами и между прочим "Сорванным колоколом". Вам придется играть там лягушку -- чудная роль? Поу,' читесь летом кричать по-лягушечьи. Необходимо!
  

50*. И. П. Киселевскому

  

23 июня 1897

Москва

   Из уважения к большому таланту И. П. Киселевского не могу отказать ему в просьбе: дать ему пьесу "Фома" для исполнения ее на провинциальных сценах при условии его участия в ней. Последнее я добавляю от себя, вверяя, таким образом, судьбу пьесы "Фома" в провинции г. И. П. Киселевскому. Право же постановка пьесы исключительно при его участии, в моих глазах, достаточно гарантирует ее от плохого исполнения как главных, так и второстепенных ролей. Мне, как переделывателю, принадлежит скромный и кропотливый труд по сохранению как духа, так и языка бессмертного произведения Достоевского при переделке его повести для сцены. Если означенный мой труд имеет какие-нибудь достоинства, то они заключаются в том, что за исключением некоторых сцен, очень немногих, удалось сохранить целиком язык ее автора и оставить почти нетронутыми отношения действующих лиц между собой и события в последовательном порядке самой повести. Ввиду этого эта пьеса могла бы быть по справедливости названа пьесой Достоевского. Между тем цензура разрешила ее под условием, чтобы имени ее настоящего автора не было на афише. В цензурованном экземпляре значится: пьеса К. С. Станиславского. Конечно, при исполнении ее на афишах был вычеркнут мой псевдоним, и я не сомневаюсь, что и Вы, уважаемый Иван Платоныч, позаботитесь о том, чтобы на афишах провинциальных театров моей фамилии и псевдонима не выставляли, так как в противном случае я был бы справедливо осужден в ужасном преступлении: присвоении себе творений великого писателя, а это обвинение было бы незаслуженным мною наказанием за мои посильные и скромные труды переделывателя. Пока я не буду достаточно убежден в том, что повесть не искажена мной при переделке, я бы не хотел, чтобы пьеса получила широкое распространение в провинции, а потому ограничиваю его предоставлением Вам права исключительной ее постановки и при Вашем участии. Другими словами: оставляя за собой право постановки пьесы на столичных сценах, предоставляю Вам судьбу ее в провинции. Могущий получаться авторский гонорар пожертвован мною для престарелых артистов, куда и прошу Вас направлять от моего имени выручаемые деньги с пересылкой квитанций, получаемых при взносе означенных денег, -- мне.

К. Алексеев (Станиславский)

   23 июня 1897 г.
  

51. Вл. И. Немировичу-Данченко

19 июля 1897

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович!

   Получил Ваше письмо1 только сегодня и сейчас же сажусь за ответ, но, ввиду завтрашнего праздника, у меня не будет оказии послать письмо ранее понедельника, 21 июля. Куда же, спрашивается, направлять его, в Ялту или в Павловку? Пошлю в Павловку, это вернее. Вы дали мне хороший пример: писать карандашом -- это и скорее, и удобнее, и легче, особенно в такую жару, которая установилась и не покидает нас по сегодня. Итак, разрешите мне и на будущее время переписываться с Вами по деловым вопросам карандашом. Теперь к делу. Прежде всего отвечу по пунктам на Ваше письмо.
   Конечно, я от души радуюсь, что наш проект вызывает всеобщее одобрение, но я стараюсь не увлекаться этими отдельными мнениями, хотя искренно сам им верю. Помня те единодушные ободрения, выражения надежды на успех и процветание, которые подбили меня на основание нашего Общества, я теперь невольно недоверчиво отношусь к доброжелателям нашего нового дела2. Что касается письма Кошеверова3, то это, действительно, радостная и отрадная новость; приходится верить тому, что это человек и серьезный и желающий работать. Остается только пожелать, чтобы он привел в исполнение свой план и переселился в Москву. Если он талантлив, то нельзя не согласиться с тем, что следует пользоваться его предложением и всячески стараться держать его поближе к себе. Как же облегчить его материальное положение? Я мог бы выхлопотать в Обществе -- взять его на этот сезон на 100 р. жалованья или на разовую плату по 25 руб. Это оказало бы ему некоторую поддержку. При участии в спектаклях Общества он бы имел хорошую практику и мог бы хорошо и не спеша подготовить несколько ролей (при более чем достаточном количестве репетиций). Не сомневаюсь, что при этой несложной для настоящего актера работе у него останется достаточно времени, чтобы заниматься с Вами. Впрочем, к этому вопросу я вернусь еще ниже, пока же поясню только, что я определяю цифру 100 р. на следующем основании: 1) на эту цифру весной Общество искало любовника из новичков, так что этот расход находился в смете нашего Общества на предстоящий сезон; 2) Вы пишете, что Кошеверов пошел бы в наше дело и на 1200 р. в год. Конечно, при этом жалованье играет значительную роль условие годовой службы, каковой пока я бы не мог ему предложить, но раз что он собирался в Москву для занятий с Вами и отказался от всякой службы и получения гонорара, а может быть, даже предполагал, что ему придется внести плату за обучение в Филармоническом обществе, то мое предложение, по сравнению с той картиной, которую он себе рисовал, может показаться ему и интересным и заманчивым. Я мог бы обещать ему две роли, интересные для Москвы, а именно: Христа в "Ганнеле" и Генриха в "Потонувшем колоколе" (последняя в очередь со мной). Намечаются еще следующие роли: Глумов, Рыков ("Самоуправцы"), граф Орсино (в "12-й ночи" -- может быть), Клавдио ("Много шума" -- может быть), некоторые роли в новых пьесах наступающего сезона. Обыкновенно в зиму мы ставим до 10 пьес.
   К сожалению, Шувалова я не видел в новом его амплуа4. Помню его на маленьких ролях у Корша, но впечатление у меня осталось настолько невыгодное для него, что теперь я не могу себе представить, каким чудом тот робкий, вульгарный актерик сделался знаменитым трагиком Шуваловым. Судя по Вашему письму, у Вас о нем сохранились совсем другие воспоминания, и я готов и рад бы Вам верить, так как такой актер действительно необходим нашему делу. Не придавайте моим впечатлениям о Шувалове большого значения; я сам сознал, что эти впечатления могут быть ошибочны. В последние годы я сам интересовался им и расспрашивал о нем как провинциальных актеров, так и некоторых знакомых, жителей провинциальных городов. Мнения, слышанные мною, довольно схожи между собой. Говорят, что он большой труженик, отличный репертуарный актер, может играть хоть каждый день, очень приличный актер, с выдержкой, но без темперамента; как товарища кто хвалит его, кто нет... Я с ним не знаком, но усиленно наблюдал за ним на съезде 5. Мне показалось, что он актерски пошловат, и я несколько утвердился в этом мнении после его глупого и бестактного поведения во время заседаний: он в сотрудничестве Шмитгофа дурил и мальчишничал совершенно не вовремя и малоостроумно. Внешность его, казалось бы, мало обещает на сцене. Повторяю, все это лишь впечатления, которые могут бесследно рассеяться и совершенно измениться после первого же появления артиста на сцене, поэтому желательно и даже необходимо съездить во время сезона, т. е. зимой, и посмотреть его в нескольких ролях. Не будет ли он играть в октябре где-нибудь между Москвой и Севастополем? Я бы мог остановиться и посмотреть его по пути из Крыма. Если я говорил о Рощине6, то только за неимением ничего лучшего. Это единственный из известных мне любовников, обладающий каким-то обаянием, хотя весьма и весьма незначительным. Мне по крайней мере он бывал симпатичен на сцене. А это качество теперь, и особенно в любовниках, очень редкое. Кроме того, несколько лет Рощин просит передать мне, что он желал бы служить в нашем Обществе, так как он ищет и тоскует по серьезной постановке художественно-театрального дела. Насколько он искренен в данном случае, судить не берусь и теперь объясняю только, почему при разговоре с Вами я упомянул о Рощине.
   Отчего же Шувалову не взять акций? Если бы он захотел это сделать, мы не вправе и не можем помешать ему в этом. Так или иначе, я очень желаю поскорее найти подходящего для нашего дела человека в его лице или в лице другого -- безразлично, лишь бы этот актер был неглуп, талантлив и не хам. Вот Азагарову 7 я бы взял в дело, конечно, на подходящих условиях -- не за ее талант, а за ее порядочность и приличный тон; он так необходим и редок на сцене. Если бы коршевский Яковлев согласился на наши скромные условия (чего, конечно, быть не может), я бы взял и его; он, кажется, серьезный актер, желающий работать, и, как мне передавали, порядочный человек8. Я удивлен скромностью требований Ваших питомцев: Москвина, Петровской и Кошеверова9. Надо подумать, справится ли Петровская при таком окладе с городскими туалетами10. Конечно, на первых порах нельзя требовать большой роскоши, но вместе с тем нельзя допускать и нищенской бедности.
   Я охотно верю, что при месячной эксплуатации провинциального города летом можно взять на круг до 450 р., но при составлении сметы осторожнее забыть об этом -- составлять бюджет на более скромную цифру. [...]
   Я согласен с Вами, что первую поездку лучше организовать в маленькие города. Судя по разговорам с Соловцовым11,-- Киевом особенно увлекаться не следует, там надо уметь делать дело. Может быть, Соловцов и врет или мне неточно передали мнение его (я с ним не знаком), однако актеры его труппы, с которыми я говорил по этому поводу, подтверждают слова своего антрепренера. Вы пишете дальше, что мы в случае задержки в распространении паев, могли бы повести дело за свой собственный риск. Помня наш с Вами уговор всегда прямо высказывать свое мнение, я должен остановиться на этом месте Вашего письма и высказаться определенно и ясно. Наученный горьким опытом, я дал себе слово: никогда не вести театрального дела за свой собственный риск, так как я не имею права этого делать, отчасти потому, что я недостаточно для этого богат (мой капитал равняется 300 000, которые все целиком находятся в деле12), а во-вторых, потому что я семейный человек и считаю, что деньги принадлежат не мне одному, а всем членам семьи. Как же рисковать чужими деньгами? Я, конечно, возьму паев тысяч на 5, может быть, на 10 и в этом случае, как участник дела, буду рисковать этой суммой и при самых худших условиях могу ее потерять -- убытки [же] частного предпринимателя или антрепренера неисчислимы. Кроме того, всякое частное предприятие в глазах публики получит характер антрепризы, и это придаст совсем другой характер всему делу. Товарищество на акциях -- это общественное, просветительное дело, антреприза -- это нажива. Вот как, мне кажется, будет рассуждать публика.
   На вопрос: могут ли светские наши дамы участвовать в деле на положении актрис -- готов почти с уверенностью сказать: "да". Впрочем, спрошу и поговорю об этом обстоятельно.
   С одной, а именно с Пуаре, говорил. Ответ: "Куда и когда угодно поеду, буду делать все, что в моих силах. Жалованье такое, чтобы можно было скромно существовать".
   Теперь, ответивши на все Ваши вопросы, позволю себе, в свою очередь, закинуть Вам несколько мыслей. Сейчас встретил на станции Лентовскую. Не пугайтесь, насколько мне известно, эта дама представляет полную противоположность своему брату, и если последний не разбил еще всех зеркал в Москве, то только потому, что он побаивается сестры. Она в оперетке была недурной актрисой и только, но я ее видел в драме и в одноактных комедиях, как-то: "Слава богу, стол накрыт", названия другой пьесы не помню. Несмотря на то что она не первой молодости, она была во всех этих пьесах мила, симпатична и бесспорно талантлива. Отношением же к делу она меня поразила. Я готов назвать это отношение идеальным. В таком деле, как наше, требования ее будут более чем скромны. Жизнь она ведет теперь почти отшельническую. Имейте ее в виду и подумайте, не пригодится ли она отчасти как тонкая, изящная водевильная актриса (их совсем нет), отчасти как исполнительница ролей в мужском костюме (отлично носит его), отчасти как ingênue dramatique.
   Сегодня был у меня Шульц, антрепренер Барная, берлинского Лессинг-театра и пр. Он снимает театр Парадиз на предстоящую зиму и переделывает его, т. е. ремонтирует, чистит и освещает электричеством. С 14 по 22 октября у него играет Режан 13, с 22 по 15 ноября -- театр свободен, с 15 ноября по 1 декабря играет Коклен, с 1 по 12 декабря театр свободен, с 12 по 22 декабря играет труппа Лессинг-театра. С 22 декабря и на все праздники театр свободен. Далее, тоже с промежутками, играют Матковский, Зонненталь14 и прочие. Он предлагает нашему Обществу свой театр в указанное выше свободное от гастролей время; условия -- самые выгодные для Общества; согласен вести дело или за свой риск, или предоставляет инициативу Обществу. Казалось бы на первый взгляд, что тут таится какая-то немецкая штука (Schvindel {надувательство (нем.).}), слишком он уступчив, слишком условия выгодны, уж не ловит ли он нас... Но он мне дал довольно понятные объяснения, а именно: заставлять чередоваться одну серию гастролей с другой без перерывов -- опасно для дела. Можно надоесть публике. Кого же, спрашивается, я приглашу в промежутках -- труппу Черепановаl5, или малороссов, или заурядную, наскоро составленную опереточную труппу? -- Другого выбора нет. Но эти временные антрепризы и невыгодны и испортят реноме театра, так [как] гастрольная система интересует только чистую публику. Вот почему я предпочитаю без всякого дохода для себя предоставить Вам театр, так как Вы привлечете ко мне ту публику, которую я желаю приучить к своему театру, и с помощью Вашего Общества я придам всему делу приличную физиономию. Так рассуждает Шульц, и мне кажется, что в его словах можно найти правду. Он, между прочим, жаждет поставить с нами "Потонувший колокол" и "Ганнеле". Наше Общество хотело ставить эти пьесы, и задержка была только в миниатюрности сцены Охотничьего клуба. Очень может быть, что параллельно со спектаклями Охотничьего клуба мы будем изображать Гауптмана у Парадиза (или в "Интернациональном театре", как его назовут с нынешнего года). Подумайте, не здесь ли начало нашего дела. Не заручиться ли такими актерами, как Петровская и Кошеверов. Для того чтобы сплотить их с ядром уже существующей у нас в Обществе труппы. Не воспользоваться ли тем, что мы получаем недурной театр без обязательств давать ежедневные спектакли, что мы можем показать несколько прекрасно срепетированных и поставленных пьес в течение одной зимы и тем самым убить трех зайцев сразу: 1) увеличить ядро труппы двумя весьма важными членами ее, а именно -- любовником и драматической актрисой, которых можно будет, ввиду вместимости театра, оплатить прилично; 2) заготовить некоторый репертуар постановки пьес на сцене Охотничьего клуба -- для летних поездок; 3) показать всей Москве, что мы можем хорошо обставлять и играть пьесы. Мне думается, что Москву убедит такой способ больше, чем наши успехи в глухой провинции, о которых публика будет только читать краткие сообщения в газетах и, не видя самих спектаклей, быть может, отнесется к ним недоверчиво. В провинции-то они имели успех, скажет Москва, a у нас -- еще вопрос...16. По этому вопросу жду Ваших извещений в самом скором времени, так как через 10 дней я должен дать окончательный ответ Шульцу. Даже, если можно, телеграфируйте, -- я могу его в случае надобности затянуть немного, чтобы иметь время списаться с Вами. Если Петровская так талантлива, лучше удержать ее здесь и не давать ей возможности испортиться в провинции. Драматическая актриса -- это не шутка!
   Устав написан и на днях выйдет из литографии 17. Посылаю Вам несколько экземпляров. Так как число их ограничено, то хотелось бы, чтобы те три-четыре экземпляра, которые я могу Вам прислать, познакомили бы возможно большее количество лиц. Для этого нельзя ли принять такую систему: Вы оставляете один экземпляр у себя, другой, скажем, посылаете Александру Павловичу, третий -- Александру Ивановичу18 и т. д. Свои замечания как Вы, так и другие лица пусть делают на отдельных бумажках, которые посылаются мне для дальнейшей обработки устава. По возвращении указанных выше экземпляров, без всяких пометок на их полях, Вы знакомите по своему усмотрению других лиц и т. д. Дело в том, что скупость на экземпляры проектов устава происходит потому, что, во-первых; распространять в большом количестве печатные, еще не разработанные проекты устава едва ли полезно для дела. Переписывать их очень хлопотливо и дорого, а литографировать берутся лишь в ограниченном количестве, и это тоже дорогое удовольствие. Пришлось остановиться на гектографе, что я и сделал, но гектограф -- это только одно слово. Он печатает ясно не более 20, 30 экземпляров.
   Пока кончаю, устал, да и поздно, третий час ночи. Жена Вам кланяется и вместе со мной просит Вас не забывать нас при проезде через Москву. Низкий поклон Вашей супруге.
   С почтением

К. Алексеев

   В Москве пробуду безвыездно до первых чисел сентября. В сентябре мы едем в Ялту.
  

52. Л. Бенару

  
   Москва, 20 июля.

20 июля 1897

Милостивый государь г-н Бенар!

   Позвольте обратиться к Вам по-русски, это даст мне возможность более пространно и свободно поговорить с Вами. Прежде всего позвольте вместе с Вами порадоваться Вашему прибавлению семьи и пожелать Вашей дочке здоровья и счастья, а Вам и Вашей уважаемой супруге -- растить ее себе на радость и утешение под старость.
   Лучше поздно, чем никогда... Позвольте же мне теперь исправить свою ошибку и исполнить свой давнишний долг перед Вами, а именно: ответить Вам на Ваше давнишнее письмо, отправленное Вами перед отъездом из Москвы. Тогда, в самый разгар театрального сезона, я не мог Вам ответить немедленно, по окончании же сезона, увы, я не мог найти Вашего адреса, который Вы приписали на письме. Я сердечно Вам был благодарен за то, что Вы прямо и откровенно высказали свое впечатление об "Отелло"1. Нельзя не согласиться с Вами, что исполнение было очень и очень плохое, потому-то пьеса провалилась и едва выдержала четыре представления. Теперь "Отелло" совершенно снят у нас с репертуара. Но что же делать? За неделю до спектакля четыре главные роли были замещены второстепенными исполнителями, а именно: Яго, Брабанцио, Кассио и Эмилия. Отменять пьесу нельзя было уже потому, что мы боялись ропота среди участвующих.
   Согласен с Вами, что и я провалил роль Отелло, но буду спорить против одного Вашего замечания, а именно: что мы играли и ставили пьесу не в традициях Шекспира. Я обожаю его и потому считаю своей обязанностью заступиться за него. Мое мнение таково: традиции Шекспира выражены им самим в монологе Гамлета с актерами. Эти традиции должны быть святы каждому актеру. Я преклоняюсь перед французами за их традицию, которая, к слову сказать, перешла теперь в простую, неинтересную рутину в области легкой комедии и драмы. Но традиция их в трагедии... что может быть ужаснее ее, что общего между нею и словами Гамлета? Французы называют свою манеру игры традицией, и именно так, т. е. в этих отживших условностях, играет Гамлета Муне-Сюлли 2. Откуда пришли к нам эти традиции? Говорят: так играл Тальма... 3. Но разве кто-нибудь из нас его помнит? Я не сомневаюсь, что, быть может, он и кричал, но крик его был следствием громадного артистического темперамента. Он кричал потому, что сила его выразительности была настолько велика, что и голос его сам собою, так сказать, пропорционально его темпераменту рос и расширялся. Я не слышу крика у Сальвини потому, что голос его есть правдивое и естественное следствие его темперамента. Но когда крошечный Муне-Сюлли надувается и кричит изо всей мочи, чтоб тем поднять свои нервы и нервы зрителей, я невольно вспоминаю басню о лягушке и быке и говорю: "как жаль, что этот громадный талант изуродован фальшивыми традициями, созданными не гениями, а бездарными людьми", -- и это действительно так: гений вдохновляется правдой, красотой, самой жизнью, а бездарности нужна ширма для прикрытия своего убогого таланта и фантазии, для этого он и придумал традиции. Теперь напридумали так много традиций и разных правил, что Шекспир непонятен для простой публики, а Мольер совершенно перестал быть смешным. Кому он обязан этим? Я утверждаю, что традициям.
   Судите сами: может ли быть доволен Шекспир исполнением Муне-Сюлли роли Гамлета, раз что автор вложил последнему следующие слова:
   1) "Если ты будешь кричать, как многие из наших актеров, так это мне будет так же приятно, как если бы стихи мои распевал разносчик" (акт III, сцена II).
   2) "О! мне всегда ужасно досадно, если какой-нибудь дюжий, длинноволосый молодец разрывает страсть в клочки, чтобы греметь в ушах райка, который не смыслит ничего, кроме неизъяснимой немой пантомимы и крика" (акт III, сцена II).
   3) "Особенно обращай внимание на то, чтобы не переступать за границу естественного. Все, что манерно, изысканно, противоречит намерению театра, цель которого -- отражать в себе природу: добро, зло, правду; время и люди должны себя видеть в нем, как в зеркале".
   4) "В словах и походке они не походили ни на христиан, ни на жидов, ни вообще на людей; выступали и орали так, что я подумал: должно быть, какой-нибудь поденщик природы наделал людей, да неудачно, -- так ужасно подражали они человечеству" (тот же акт и сцена) 4.
   Сравните все сказанное с тем, что делает Муне-Сюлли, и Вы должны сознаться, что он заблуждается в своих ложных традициях точно так же, как заблуждаются все современные толкователи Шекспира. По отношению к последнему произошла громадная ошибка, непонятное недоразумение. Вспомните: современник Шекспира Бен Джонсон (дядя Джон), тоже театральный писатель, проповедовал слово в слово то, что теперь хотят присвоить Шекспиру. Но ведь последний с ним никогда не соглашался. Это Бен Джонсон, а не Шекспир любил пафос, вычурность, картинность и ложнотеатральный эффект или, вернее, героизм. Он смеялся над Шекспиром за то, что последний имел пристрастие к бытовым характерам. Шекспир же во всякой своей пьесе увлекался характерностью роли, но благодаря своему сверхъестественному таланту он настолько ярко обрисовывал своих героев, что они получали значение общечеловеческое. Если Островского в наше время называют бытописателем, то Шекспир был таковым в свое время. Понятно, что я не сравниваю эти два таланта, а говорю только, что по своим взглядам на искусство они несколько сходны, недаром Гамлет говорит во втором акте, в сцене с актерами:
   "Они зеркало и летопись своего времени".
   Наконец, сама переделка пьесы "Гамлет", как ее играет Муне-Сюлли, не есть ли это красноречивое доказательство непонимания духа Шекспира?
   Самые большие враги Шекспира -- это Гервинусы5 и другие ученые критики. Они подходят к живому, художественному, вдохновенному произведению с сухой, научной точки зрения и тем самым засушивают его и делают его неинтересным. Не создайся целой громадной научной библиотеки о шекспировских героях и пьесах, все бы смотрели на них проще и отлично бы понимали их, так как Шекспир -- это сама жизнь, он прост и потому всякому понятен. Если же придираться к каждому его слову и подыскивать различные мудрые значения, то Шекспир утратит свой блеск, страсть, красоту... и останется скучный философ и резонер, интересный только специалистам-ученым.
   Словом, чем проще относиться к гению, тем он доступнее и понятнее. Гений должен быть прост, это одно из главных его достоинств. Итак, с одной стороны, у нас есть какие-то, неизвестно кем придуманные, традиции, а с другой -- гениальные слова самого Шекспира о драматическом искусстве. Кому верить: ученым Гервинусам и компании или самому Вильяму? Как хотите, но я верю последнему и убежденно говорю: все традиции, несходные со словами самого гения, -- глупости, и надо поскорее о них забыть.
   Теперь несколько слов о Мольере. Я только что был весною в Париже и смотрел в Comêdie "Скупого" и "Мизантропа" (не был у Вас, так как опять не имел адреса. Комиссионер искал Вас и принес мне адрес, но он оказался неверным, и я Вас не нашел). Знаете, к какому заключению я пришел? Самые большие враги Мольера -- это артисты Comêdie. Это не традиции, а просто глупое упрямство -- сушить так великого автора, как они это делают. Помнится, Вы пишете в Вашем письме ко мне: "Традиции уже тем велики, что они помогают маленькому актеру порядочно исполнять Мольера". Этими словами Вы жестоко осуждаете традиции Мольера. Я, например, видел Коклена-младшего 6 в Москве в "Скупом" ("L'Avare") в исполнении очень и очень плохой труппы, и ту же пьесу я только что видел в Comêdie с Leloire7 (кажется, так его фамилия) в заглавной роли. И что же -- никакой разницы. Кто бы ни играл по традициям Мольера -- все одинаково скучны. Играет ли Тартюфа Коклен-старший 8 или Febure -- никакой разницы. Да, вы правы, бездарный актер не портит роли, играя по традициям Мольера. Однако не забудьте, что благодаря тем же традициям гениальный актер ничего не возвышает в роли. Почему? Потому что при существовании традиций ему нечего творить, так как все уже без него предусмотрено традицией, -- ему остается только копировать своих бездарных предшественников. Гений не может играть по заказу, по раз навсегда установленной мерке, он должен творить, а для этого нужен простор для его фантазии и творчества. Артисты Comêdie в ролях Мольера не живые люди, а манекены. Вот почему самый лучший Тартюф, которого я видел, это был наш русский актер Ленский, он не играл по традициям, а создавал роль и был интересен 9. Мейнингенская труппа, игравшая в Москве Мольера, имела в этих пьесах большой успех, тогда как все французские труппы проваливались в этих пьесах, начиная с Коклена-старшего и кончая Кокленом-младшим. Последний красноречиво доказал это в нынешнем году. Публика нашла, что он противен своим кривляньем, а он ли не играет по традициям Мольера? Он не возбуждал абсолютно никакого смеха, и публика не ходила в театр на Мольера... у мейнингенцев же публика умирала со смеху и переполняла театр в дни пьес Мольера10. А ведь немцы не мастера смешить. Чем это объяснить? Французы играли по традициям, устарелым, отжившим традициям, и Мольер становился у них скучный и монотонным. Немцы как умели, но творили -- и получалась жизнь и смех. Я сам от души смеялся у немцев и ни разу не улыбнулся у Коклена.
   Я следую Вашему примеру и говорю откровенно все, что думаю. Не осудите. Побуждения у меня хорошие. Искусство не имеет национальности, и я одинаково люблю и русскую, и французскую, и немецкую сцену. Я глубоко грущу, что за какие-нибудь три года театры так упали в Париже. Вам не видно этого, но мне, приезжему человеку, заметно, что у вас воцарилась рутина и театр перестал двигаться вперед. Французский театр перестал говорить новое слово в искусстве, и за три недели моего пребывания у вас я не видал ничего нового, ничего оригинального, чем бы я мог интересоваться. Те же эффекты, те же приемы. Даже в легком жанре французы разучиваются смешить. Они стали снимать и надевать панталоны, ложиться в чужие кровати с женщинами и пр. и пр. Но это не смешно и не остроумно. С этим миришься только потому, что сами французы от природы милы, изящны, симпатичны, язык их приятен. Отнимите у себя это достоинство, и даже берлинцы заткнут вас тогда за пояс. Там несимпатичны сами люди, язык, но они работают, куда-то стремятся, что-то создают. За четыре дня моего житья в Берлине я видел: 1) "Потонувший колокол", 2)"Ганнеле", 3) "Кориолана", 4) "Много шума из ничего". Каждая из этих пьес меня заставила подумать. Я привез с собой груду записок, исписал целую тетрадь, зарисовал целый альбом, а в Париже я не мог написать ни одной строчки, зарисовать ни одной постановки; все показалось мне так старо и известно. Я искренно сокрушаюсь этим, так как мы, русские, привыкли прислушиваться, что делается и говорится у вас. Отрешитесь же поскорее от традиций и рутины, и мы последуем вашему примеру. Это будет мне на руку, потому что я веду отчаянную борьбу с рутиной у нас, в нашей скромной Москве. Поверьте мне, задача нашего поколения -- изгнать из искусства устарелые традиции и рутину, дать побольше простора фантазии и творчеству. Только этим мы спасем искусство. Вот почему мне было больно услышать от Вас защиту того, что я признаю пагубой живого искусства, вот почему теперь я так много написал.

Желаю Вам успеха в Вашем деле.

Уважающий Вас

К. Алексеев

  

53*. В. П. Буренин

   9/VIII 97

9 августа 1897

Москва

Многоуважаемый Виктор Петрович!

   Для исполнения пьесы "Потонувший колокол" нашему Обществу необходимо заблаговременно позаботиться о снятии театра1. Ввиду полученного от Вас ответа о том, что Вы ведете переговоры с императорским театром о постановке названной пьесы, мы принуждены были задержать ответом владельца театра Парадиз. В последнее время, судя по слухам, некоторые опереточные антрепренеры интересуются указанным театром, единственным в Москве свободным на предстоящий сезон. Вопрос о найме театра находится в прямой зависимости от постановки "Потонувшего колокола", так как, если та сцена, на которой мы играли до настоящего времени, мала для постановки пьесы Гауптмана, она является достаточной по размерам для других пьес намеченного репертуара. Осторожность требует, ввиду сказанного, предварительно снятию театра: или получить от Вас разрешение на постановку пьесы в Вашем переводе, или заручиться согласием другого лица, могущего справиться с переводом трудного стиха Гауптмана. Вот причины, заставляющие меня беспокоить Вас настоящим письмом и просить извинения за причиняемое беспокойство. Боюсь, как бы Пчельников 2 не задержал Вас ответом на Ваше письмо. Боюсь, что благодаря этой медленности мы лишимся возможности ставить интересующую нас пьесу: с одной стороны -- ввиду возможности отдачи театра Парадиз другим съемщикам, с другой же -- ввиду недостаточно[го] времени для нового перевода сложной пьесы. Из жизни императорских театров мне известен такой случай, который меня еще более волнует: на неоднократные письма одного из провинциальных авторов ответ последовал через полтора года.
   Ввиду всего сказанного я прошу Вашего разрешения повидаться с Пчельниковым и выяснить с ним вопрос о постановке "Потонувшего колокола". Если ответ окажется утвердительным, то я вместе с Вами порадуюсь тому, что Малый театр побалует нас в будущем сезоне хоть одной интересной пьесой. К сожалению же, судя по слышанным мною отзывам о пьесе из уст артистов Малого театра, ответ может быть отрицательный, или же пьеса будет принята в принципе для сезона 98 и 99 гг. В последнем случае будет очень досадно, если Москва благодаря медлительности Пчельникова не увидит хорошей пьесы, хотя бы в исполнении наших артистов.
   В приятной надежде получить от Вас в возможно скором времени ответ я прошу у Вас прощения за причиняемое беспокойство и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас в моем совершенном к Вам почтении.
   Готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев

   P. S. Алексей Сергеевич Суворин, с которым я имел случай познакомиться при возникновении театра Литературно-артистического кружка, мне говорил о своих планах и задачах в новой для него театральной деятельности. Горячо сочувствую его стремлениям и очень жалею, что не мог ближе познакомиться с симпатичным для меня делом. Говорят, что в предстоящем сезоне в Вашем театре пойдет пьеса "Потонувший колокол", для декорации которой я только что окончил макетки. Быть может, при постановке пьесы у Вас мои декорации могли бы сослужить Вам некоторую службу. Не откажитесь сообщить, и [я] сделаю копии и вышлю их Вам 3.

С почтением

К. Алексеев

   Москва, по Садовой у Красных ворот, д. Е. В. Алексеевой. Константину Сергеевичу Алексееву.
  

54. Вл. И. Немировичу-Данченко

  
   19/VIII--97

19 августа 1897

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович!

   Наконец мне удалось видеть Марию Владимировну Петровскую-Роксанову1. В один из праздников получаю от секретаря нашего Общества г. Шенберга телеграмму о том, что вечером того же дня Петровская играет, чуть ли не в последний раз в этом сезоне, роль Маши в пьесе "Старые годы". Жара, духота, а дорога длинная от нас до Кускова, к тому же приходилось ночевать в Москве, в неубранном доме. Перспектива неприятная. Зачем мне ее смотреть? -- рассуждал я сам с собой. -- Она законтрактована на будущий сезон, и Владимир Иванович сомневается в своих письмах: полезно ли ей будет остаться в Москве?.. Если же, прослужив год в провинции, она с истрепанными нервами и провинциальной манерой игры вернется к нам -- едва ли она сохранит свежесть своего таланта и будет интересна новому делу. Так рассуждал я сам с собой, раздумывая, ехать мне или нет. Решил ехать только для того, чтобы не упрекать себя после... Благодаря расписанию поездов я мог попасть в Кусково к 9 часам (спектакль же начинался в 8 1/2 часов). Нижегородский поезд, по каким-то необъяснимым причинам, опоздал отходом на целый час, и я, утомленный и рассерженный, добрался до театра к 10 часам вечера, т. е. к концу 2-го акта. В довершение всех несчастий Роксанова была в этот вечер больна и не в ударе. Все эти условия вместе взятые, быть может, мешают мне составить правильное понятие об игре артистки.
   Мои впечатления таковы.
   Прежде всего я обратил внимание на акцент артистки (вероятно, польский). К концу спектакля я привык к нему. Голос в первых актах мне показался слабым, лицо и внешность несколько вульгарными. Отсутствие репетиций и руководителя сказывалось на каждом шагу в неловких поворотах, переходах, уходах, в неумении слушать суфлера и маскировании незнания роли, вернее, нетвердости в роли (думаю, что это не недостаток, а большое качество), в нервных подергиваниях рук при подъеме тона и пр. и пр. После первых актов я, не скрою этого, был разочарован, тем более что присущего ей темперамента она в этот вечер не выказала. Мне показалось в начале спектакля, что г-жа Роксанова артистка еще не сформировавшаяся и без выдающихся данных. Странное дело, -- однако к концу спектакля она завладела моей симпатией. Думаю, что у нее есть je ne sais quoi {нечто неопределимое (франц.).}, которое притягивает к ней симпатию и внимание зрителя. У нее есть обаяние. Это большое достоинство.
   После спектакля я был представлен Марии Владимировне и разговорился с нею относительно ее дальнейшей деятельности в провинции. Мне от души стало ее жаль, и к концу вечера я убедился в том, что единственным спасением ее здоровья и поддержанием ее артистических данных может явиться наше Общество. Нигде она не найдет таких благоприятных для себя условий. Я не сомневаюсь в том, что Вы не припишете такого заключения тому, что Роксанова нужна нашему делу в предстоящий сезон. Вы не подумаете, что я в данном вопросе преследую эгоистические цели. Нет, это было бы слишком непорядочно с моей стороны. Судите сами: можно ли с хрупким здоровьем Марии Владимировны, при отсутствии техники, играть во время летнего сезона 30 новых, первых, драматических ролей и без отдыха начинать новый, еще более трудный, зимний сезон. Это убийство. Добавьте ко всему этому, что Мария Владимировна лишь за отсутствием настоящей сильнодраматической актрисы несет амплуа последней, тогда как настоящее ее дело (кажется, я не ошибаюсь) ingênue dramatique. Лично я убежден, что карьера ее при таких условиях кончится чахоткой. Пусть она сыграет 20, 30 хорошо подготовленных спектаклей, пусть в числе этих спектаклей она повторит по нескольку раз одни и те же роли -- это ей принесет больше пользы в художественном отношении, чем безалаберный сезон в какой-то Вильне. Но что же я пишу о том, что Вы лучше меня знаете. Клянусь Вам, что я даже не пытался склонить Марию Владимировну к поступлению в наше Общество. Я ей только высказал условия такового поступления, а именно: четыре хорошие роли в сезон (так сказать, обязательные), может быть, и больше. Во всех других спектаклях она будет занята в мелких ролях и в толпе. Жалованье -- 100 рублей. Большего пока мы дать не можем. Если сезон пройдет хорошо, видно будет, может быть, и удастся устроить спектакль в ее пользу, вроде бенефиса (этого я ей не говорил, конечно). Думаю, что жалованье в 100 рублей у нас окажется на деле выгоднее, чем 150 рублей в провинции, вот почему: там она добрую половину протратит на туалеты, у нас же костюмы делаются за счет Общества. Платьев же ей не придется много шить, так как светских, дорогих по костюму ролей не предвидится. Прощаясь с ней в тот вечер, я вынес следующее впечатление: она смеется над моими предложениями, думал я; ей, кажется, нужны и деньги и дешевый успех в больших, боевых ролях. Ничего в этом роде она не говорила; не знаю, почему весь разговор оставил на меня такое впечатление. Последние дни я даже перестал думать о ней, как вдруг сегодня прилетает ко мне наш секретарь Шенберг с заявлением от Марии Владимировны, что она только и мечтает теперь о поступлении в наше Общество и просит меня поскорее, не позднее сегодняшнего дня, написать Вам письмо о результате наших переговоров. Однако я должен пояснить Вам, какую роль во всем этом деле играет Шенберг: Мария Владимировна очень близка с этой семьей. Некоторое время она жила в их семье и до сих пор сохранила с ней хорошие, дружественные отношения. По словам Марии Васильевны, Вы одни можете устроить ее дело с Незлобиным2. Забранные ею деньги вперед она возвратит ему. Контракта, как оказалось, нет. Однако словесное обещание существует. Я бы не решился хлопотать о том, чтобы способствовать артистке, тем более начинающей, нарушать свое словесное обещание. Но, во-первых, в данном случае просят Незлобина возвратить данное Роксановой обещание ввиду веских, по моему мнению, уважительных причин. Первая из них -- это здоровье. Я нахожу, что вид у Марии Владимировны далеко не блестящий; во-вторых, ее нервность, скажу даже истеричность, не допускает такой сверхъестественной работы, которая ее ждет. Она давала слово Незлобину тогда, когда еще не испробовала практически своих сил, теперь же она поняла, что она не вынесет того, что ее ожидает, и действует так из чувства самосохранения. При таких условиях, мне бы казалось, я с спокойной совестью могу обратиться к Вам с просьбой: похлопотать, если Вы найдете правильными мои доводы, перед Незлобиным о возвращении Марии Владимировне данного ею обещания. Если Незлобии не исполнит Вашей просьбы -- что делать -- печальная судьба Марии Владимировны решена. Я пишу это с некоторым пафосом, но в то же время и искренно, так как от души жалею молодую артистку. Кроме того, мне кажется, что из нее может выработаться нечто оригинальное и интересное. Мария Владимировна высказывала мне, между прочим, свои опасения о том положении, которое она займет в Обществе в качестве платной артистки. Я понял, что она более всего боится Желябужской, о характере которой, вероятно, она что-нибудь слышала. Я не сомневаюсь, что все члены Общества отнесутся к ней самым лучшим образом, если сама Мария Владимировна не даст повода к другим, худшим отношениям. Конечно, я не могу поручиться, что Мария Федоровна не скажет ей какой-нибудь шпильки, чего я от нее не жду, так как в последний год она вела себя отлично по отношению к товарищам. Если это случится в моем присутствии, то в качестве режиссера я, конечно, должен буду вступиться за более правую. Дальнейшие же отношения артисток будут зависеть от их такта.
   Не откажитесь, многоуважаемый Владимир Иванович, написать мне словечко: согласны ли Вы похлопотать за Марию Владимировну перед Незлобиным, так как в случае Вашего отказа нам придется искать другую артистку для предстоящего сезона. Мария Владимировна уверила меня, что сегодня последний день для отсылки Вам письма. Если это так, то в близком будущем я буду иметь удовольствие устно передать Вам то, что так медленно излагается на бумаге. Я уеду из Москвы не ранее 3--4 сентября.
   Еще несколько слов о Шульце. Я обратился к Вам, получив это предложение, прежде всего чтобы слышать Ваше мнение: не здесь ли начало нашего дела. Я узнал теперь Ваше мнение, до некоторой степени. Польза от этих спектаклей та, что мы, будущие деятели нового дела, покажем публике несколько интересных спектаклей, и большая публика, а не горсть посетителей Охотничьего клуба, скажет (если это не увлечение с моей стороны, конечно) то же, что говорит теперь публика Охотничьего клуба, а именно: "Вам бы начать настоящее театральное дело". Если я и наше Общество заслуживаем внимания со стороны публики, если это не простое увлечение с нашей стороны, следует показать себя публике для того, чтобы она знала, кто те лица, которые в скором времени обратятся к ней за материальной помощью. Вас знает большая публика, меня знает только немногочисленная горсть посещающих наши спектакли. Познакомить Общество с большой публикой -- это удовольствие дорогое и сопряженное с большим риском. В данном случае нам представляется показаться публике без всякого для себя риска... Мне кажется это соблазнительным и полезным для будущего дела. Прибавьте к этому включение в труппу драматической актрисы и любовника, ведь это большое обогащение труппы.
   Наше главное недоразумение заключается, по-моему, в следующем: Вы начинаете новое дело сейчас только и начинаете его с того же, с чего начал и я 10 лет тому назад. Вы хотите собрать и заставить сыграться собранную труппу; может быть, я увлекался до сих пор, но мне казалось, что у меня уже есть хоть и очень маленькая, но сыгравшаяся труппа. В этом убеждении я продолжаю начатое дело и стремлюсь развить его здесь же, в стенах Москвы. Если я заблуждался, повторяю, то и все мои расчеты неверны, тогда, конечно, остается Ваш план, т. е. сформирование новой труппы в провинции. Нельзя не согласиться, что Ваш план, быть может, и верен, но в нем, как я уже говорил Вам, я могу принять только косвенное участие. Теперь, не имея прочно поставленного дела, мне нельзя бросить контору и уехать на всю зиму в провинцию. Для акционерного общества я могу это сделать, но для провинциальной антрепризы -- нет, потому что я вооружу против себя именно тех лиц, на которых я рассчитываю для составления фонда большого дела.
   Далее: скажите по совести, решитесь ли Вы отдать акционерному обществу такое частное предприятие, которое и в художественном отношении уже заслужило доверие публики, а в материальном отношении обошлось на первых порах без помощи акционеров? Хватит ли у Вас самоотвержения отдать такое дело акционерам в тот самый момент, когда Вы, посеяв зерна, готовы пожинать созревшие плоды? В этот момент Вы будете рассуждать так же, как и теперь? отдать наше детище в чужие руки, отдать в такое дело, где акционеры будут эксплуатировать наше художественное творение ради материальной наживы? отдать в такое дело, из которого, благодаря интриге, нас, создателей дела, могут выгнать? отдать те барыши, которых мы добились после крупного риска нашим личным состоянием? Признаюсь Вам откровенно, у меня не хватит гражданского мужества на этот геройский подвиг. Акционерное дело необходимо нам в самом начале, в момент риска, как поддержка материальная; то же акционерное общество необходимо и после нашей смерти, для продолжения дела по установленным нами традициям. Вот почему, мне кажется, неблагоразумно начинать дело частной антрепризой.
   К тому же, как мне кажется, Москва и не поверит частному делу, она даже и не обратит на него внимания, а если и обратит, то слишком поздно, когда наши карманы опустеют и двери театра будут заколочены. Мое участие в частной антрепризе припишет Москва, подобно Мамонтовской, самодурству купца, а создание акционерного да еще общедоступного театра поставится мне в заслугу, скажут, что я просвещаю, служу художественно-образовательному делу и пр. и пр. Я хорошо знаю московского купца -- все они так рассуждают. В первом случае они по принципу не будут ходить в театр, а во втором случае только из принципа отвалят кучу денег и пойдут в театр для поддержания "своего дела".
   На днях узнал, что Мамонтов написал устав общедоступного оперно-драматического театра и хочет подавать его в министерство. Конечно, я не замедлил свидеться с ним, якобы случайно. На днях он обещался прислать мне этот устав. Как видно, акционерное общество -- это злоба дня.
   Еще один вопрос: в каком отношении Вы окажетесь к парадизовскому делу? Подробно мы можем обсудить это дело при свидании. Конечно, парадизовские спектакли являются продолжением Общества искусства и литературы, но так как само это продолжение (повторяю: по моим планам, которые мне до сих пор казались правильными) есть не что иное, как начало нового дела. Мне казалось, что оба эти дела неразрывны. В момент возникновения нового дела Общество искусства и литературы прекращает свое существование, а потому все члены Общества, не вошедшие в новое дело, не будут иметь к нему никакого отношения. Если бы даже Вы не нашли возможности принять активное участие в парадизовском деле, то мы на этом деле могли бы ближе познакомиться друг с другом и проверить наших артистов и рассортировать их.
   Пока кончаю. Надо ехать на поезд, осталось 5 минут. Не успею перечитать письмо, иначе оно уйдет только завтра и не застанет Вас в имении.

Уважающий Вас

К. Алексеев

55*. И. А. Тихомирову

  

1 июня 1898

Москва

Многоуважаемый Иоасаф Александрович!

   Только на днях я узнал о том, что Вы играли или собираетесь играть в Кунцеве. Первым моим желанием было попасть туда, чтобы познакомиться с Вашим талантом1. Я еще не теряю совсем надежды привести свое намерение в исполнение, хотя сознаюсь откровенно, что мне будет очень трудно найти для этого свободный вечер, и вот почему: начало репетиций приближается, а я далеко еще не подготовлен к сложным пьесам, с которых нам придется начинать нашу работу, мне необходимо перечитать еще до 10-ти книг, составить рисунки декораций и костюмов, чтоб с началом репетиций не отвлекаться этой скучной работой в ущерб репетициям. Ввиду отсутствия Владимира Ивановича на меня легли и хозяйственные заботы по постройке пушкинского театра для репетиций и по многим другим подготовительным делам.
   В пятницу я должен проехать с художниками в Ростов, Ярославль, Троицу и Углич, чтобы познакомиться с русской стариной 2. Вернусь я только во вторник. Если после этого дня мне повезет, я увижу Вас на сцене, в противном случае мне придется отложить знакомство с Вашими силами до начала репетиций, какового времени я жду с большим нетерпением.
   14-го июня (около 2-х часов) состоится молебен и раздача ролей в нашем театре (Пушкино по Ярославской ж. д., дача Архипова).
   За справками в Пушкине можно обращаться к режиссеру Александру Акимовичу Шенбергу (Пушкино, главное шоссе, дача Долгорукова).
   Не мог известить Вас раньше, так как потерял Ваш адрес, теперь я его внес в свою памятную книжку.
   До скорого свидания.
   Готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев

   1/VI 98
  

56. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

12 июня 1898

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович,

   не писал Вам так долго по многим причинам: все это время был очень сильно занят, так как в двух товариществах сразу уехали в отпуск директора1, бабушке жены делали операцию и пр. пр. Не хотел Вас расстраивать и отвлекать от работы разными мелочами по приисканию декорационной мастерской, постройке летнего театра. Теперь я очень в духе и полон энергии и потому пишу, хотя должен быть краток. Много дел, послезавтра начинаем работу.
   Вот мои доклад о том, что происходит у нас.
   1) Театр готов и удался великолепно, но дороже, чем предполагали 2. Навернувшие холода напугали нас. Пришлось внутри здания обивать картоном, серпянкой, а чтобы скрыть безобразие -- и обоями. Снаружи от жары тес стал трескаться и давать щели, пришлось красить здание. Малярных работ мы не приняли в соображение, а они оказались очень дороги. Мы сделали их самым экономическим путем, при своем материале. Бурджалов заведовал оклейкой, Архипов закупал материал3. Это обошлось около 200 рублей. Забыли при расчетах и драпировщика: материал для павильона (раздвижного, как в Филармонии). Занавески на террасе (без них в солнечный день нельзя было бы пользоваться ею). Занавески на окна в театре (солнце испечет нас без них). И это сделано очень расчетливо. Куплен декорационный холст, который может быть употреблен на декорации. Сшивкой и вешанием заведует Кузнецов, бутафор-сторож при театре. Покупка материи обошлась 40 рублей (покупал я сам). Обстановка -- мебель, столы, диваны, шкафы -- при покупке обошлась бы очень дорого (до 200 рублей), я предпочел взять ее напрокат у Геннерта за 75 рублей (20 рублей один перевоз). Щетки, гребенки, самовар, скатерти и пр. пришлось купить. Отчета Манасевича еще не видал, предполагаю, что это обойдется от 50 до 75 рублей. Против желания мы вышли из бюджета -- необходимо покрыть эту сумму спектаклями в Пушкине.
   2) Декорационная мастерская доставила много хлопот. Все оказалось разобранным. Пришлось взять дачу Купчинской (за 300 рублей). Однако в ней едва можно расстелить одно полотно. Необходимо устроить полати -- второй этаж. К этой работе приступили (около 200 рублей). С 17 июня Симов приступает к работе4.
   3) Материалы по русской истории стоят бешеных денег, например издание Солнцева -- 550 рублей. Предпочел нанять рисовальщика за 35 рублей, который уже срисовал все необходимые нам мотивы. Он же облегчит мне непосильную работу по рисованию костюмов и проч. рисунков для бутафоров и костюмеров.
   4) По расчету оказалось более выгодным взять хорошего бутафора, чем заказывать вещи на стороне. Найден и взят самый лучший в России бутафор (очень дельный человек), который за 50 рублей в месяц наделает нам много прекрасных вещей. Эту статью расхода я считаю экономией, а не увеличением сметы.
   5) "Шейлок" совершенно готов. Должно выйти очень эффектно. Симовские макетки -- идеальны: именно то, о чем я мечтал 5.
   6) Почти все макеты для "Царя Федора" готовы. Ничего оригинальнее, красивее этого я не видывал. Теперь я спокоен и могу поручиться, что такой настоящей русской старины в России еще не видывали. Это настоящая старина, а не та, которую выдумали в Малом театре.
   7) Я с Шенбергом прочли и пересмотрели все, что можно. Составилась экспедиция по древним городам. Целой компанией на несколько дней мы ездили в Ростов, Ярославль, Троицу. Осмотрели московские достопримечательности. Зарисовали все, и результат, по-моему, блестящий.
   8) С радостью отмечаю, что Шенберг -- большой работник, а Симов талантливый человек.
   9) Поездки производили все на свой счет.
   10) Нашли способ производить настоящие русские материи (масляными красками, по трафарету). Жена Геннерта берется исполнять эту работу.
   11) Постановка "Федора" начинает вырисовываться, и думаю, что она будет и интересной и, главное, совсем не шаблонной6.
   12) Читал с Савицкой 7 роль Антигоны. Пришел в восторг от ее голоса и темперамента. Если удастся сделать из нее гречанку -- будет очень хорошо.
   13) Читал с Красовским Федора -- никакой надежды8. Он даже и не интересуется ничем, кроме еды. Увы, это человек отпетый.
   14) Шидловской также недоволен -- продолжает ломаться, но, кажется, это происходит от домашних неурядиц.
   15) Читал Шейлока с Дарским9. Чудный голос и темперамент, но художника никакого. Это переведенный на русский язык Поссарт с примесью Южина10. Жаль, что он трус с узкой фантазией. Он ищет в пафосе великих образов. Удастся сбить его с этой точки зрения -- будет отличным актером, нет -- дело дрянь... не подойдет к нашему тону. Утешает меня то, что он, кажется, чуток и скоро схватывает замечания. Пока только он им мало верит. Что-то его удерживает... Туго поддается новому влиянию.
   16) Ответы на Ваши соображения:
   "Тартюф"?.. ненавижу пьесу11. Тартюфа не вижу у нас. Не лучше ли заменить "Учеными женщинами"? Без очень большой подготовки я бы побоялся ставить Мольера. Я им занимался, будучи в Париже... Он очень труден, хотя и интересен... По шаблону его, по-моему, не стоит ставить, даже в клубе.
   17) "Счастье Греты"12 не знаю совершенно и не могу ее найти.
   18) Ваш гигантский систематизм по составлению репертуарных таблиц требует особого внимания. Я читаю, улавливаю систему, но не готов еще, чтобы оппонировать Вам. Поэтому пока отдаю Вам книги в руки и вопрос о "Трактирщице" для клубных спектаклей откладываю 13.
   19) "Между делом"14... Я знаю пьесу. Может быть, ее стоит играть, но постановка ее обойдется больших денег. Без постановки, боюсь, пьеса будет скучна. Переговорим при свидании, так как теперь все равно нет времени на ней останавливаться, пока главные пьесы сезона не кончены.
   20) "Король и поэт" очень одобряю 15. "Провинциалку", конечно, тоже 16. О последней скажу только: если я буду занят в крупных вещах (новых), при моем большом режиссерском труде, -- будет ли экономно занимать лишний вечер одноактной пьесой? Ведь для кабинетной работы все равно пропадает вечер -- ради ли одного акта или ради пяти. Роль в "Провинциалке" я люблю очень. А играть буду все, что нужно для дела. Поэтому мое замечание касается только экономии сил для дела.
   21) Несомненно, что какой-то актер нужен. Чарский!!! Порядочный, умный, но и безжизненный человек.
   Подержу еще письмо в кармане и подожду отправлять его. Материальный вопрос обсуждать не буду -- у меня нет сметы, и в этом случае Вам книги в руки. Подумаю и порасспрошу... нет ли кого получше и в том же духе... а актер нужен, это правда.
   22) "Меншиков"17... Не знаю пьесы... Эпоха заманчивая, но... Знаете, что слышишь почти со всех сторон: наш театр хорош своим репертуаром. "Антигона", "Федор", "Шейлок", "Ганнеле" дают ему свою физиономию, и эти пьесы интересны и солидны. На эту физиономию театра обращено уже внимание, и с нашим репертуаром сопоставляют шелапутинский18, где играют какие-то никому не ведомые пьесы и "Царя Бориса" обставляют старьем. Не потерять бы нам своей физиономии постановкой "Меншикова", "Между делом" и пр. Может быть, Вы и правы, без таких пьес репертуар будет скучен для массы. Говорю все это потому, что пришла в голову эта мысль.
   23) Время с 16 июня очень дорого, и досадно, что нельзя сейчас же репетировать намеченные пьесы в полном составе: в "Шейлоке" не хватает Кошеверова (приедет не раньше 1 июля), в "Ганнеле" -- Роксановой (она больна, и ей необходимо пожить в Крыму. Я согласился). Она вернется к 1 июля.
   Рядом с "Шейлоком" и "Антигоной" начнем читать роли "Федора". Это необходимо для всех: режиссеров (окончательно установить планировки и проверить их), декораторов (утвердить и проверить планы декораций), костюмеров (чтобы знать, кому какие костюмы шить) и бутафоров. Вы правы: не проверив актеров, нельзя распределять роли. Для этого-то и надо поскорее приступить к "Федору".
   24) Не только в "Федоре", но и в других пьесах буду счастлив, если Вы начнете проходить роли с отдельными актерами. Это я и не люблю и не умею. Вы же на это мастер. Только вот что мне бы хотелось: дайте мне вылить, нарисовать пьесу так, как она рисуется... самостоятельно... Потом поправляйте, если наделаю глупостей... Я всегда боюсь подпасть под чье-нибудь влияние... тогда моя работа бывает неинтересной и шаблонной. Бывает и так, что я долго не могу нарисовать, что мне мерещится. Часто случалось, что эти-то места и удавались лучше всего. Если я буду упорно на них настаивать бессознательно, по чутью, будьте терпеливы, дайте время выясниться моей мысли, принять более понятную форму. Ведь эти-то мелочи, которые подсказывает чутье, и дают колорит пьесе. Чувствую, что их в "Федоре" будет много, так как приходится отставать от рутины, к которой мы привыкли при исполнении якобы русских пьес. Эта манера их игры мне совершенно невыносима... необходимо уйти от нее подальше. На это нужно время. К Вашему приезду мы успеем только разобраться в "Федоре" и выяснить общий колорит пьесы. Не проверив актеров, подожду раздавать роли. Кто Федор?.. это главный вопрос 19. Теперь мне стало казаться, что она удастся одному -- Мейерхольду20. Все остальные слишком глупы для него. Об Ирине думал и говорил много. Несомненно, Вы правы. Ирина не то, что мне бы хотелось в ней видеть. Невольно роль получает -- по истории -- шаблонный характер... У нас нет исполнительницы. Менее всех (в этом толковании) подходят к ней жена и Шидловская. Желябужская, по-моему, совсем не подходит -- она малосимпатична, души никакой. Савицкая? -- нет, ей скорее играть Бориса или Грозного. Это силища, мало женщины. По-моему, не удивляйтесь, лучше всех -- Книппер21. По истории, Ирина большая франтиха -- восточного (не русского) типа (татарка). В ней было что-то манящее, что так нравилось иностранцам, которые в своих летописях воспевают ей хвалы. В ней было много женственности, царственности. По-моему, она была аристократкой среди мужиков-бояр. Все это есть у Книппер. Поскорее сообщите, согласны Вы с моим мнением? Я почитаю роль с Книппер и подожду отдавать ее.
   25) Пьеса Мюссе называется "С любовью не шутят". Кажется, это та самая, о которой Вы пишете ("On ne badine pas avec l'amour").
   26) В Пушкине сделает сбор "Гувернер" 22, его-то и будем готовить, как раньше решили. Что играть далее -- не знаю... не "Лес" ли? В "Гувернере" придется выпустить Роксанову? Она тут очень нужна, незаменима.
   27) Вивьен совершенно не нужна. Если не Шидловская, то Тульпе сыграет Шуберт на разовых (это лучше, чем Вивьен для этой именно роли).
   28) Ужасно прошу оставить роль в "Самоуправцах" за Желябужской. Тут не нужно большой силы. Княгиня -- скверная девчонка и не должна возбуждать особой симпатии. Если отнять у Желябужской эту роль, о которой она мечтает и знает наизусть, которую ей передавали уже два раза, она будет обделена ролями и подымется большой скандал.
   Пишите скорее Ваше мнение. Пьесу надо репетировать, так как Желябужская уезжает в августе.
   Кончаю, Манасевич едет -- посылаю с ним письмо, не перечитывая. Простите за описки и неточности. Очень занят.
   Низкий поклон уважаемой Екатерине Николаевне23 от меня и жены. Жена шлет свое почтение. Матери лучше.

Ваш К. Алексеев

  

57. Вл. И. Немировичу-Данченко

  
   26/VI 98

26 июня 1898

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович,

   по Вашему примеру, ввиду жары, пишу карандашом. Вот что у нас делается.
   Репетируем вовсю "Антигону", "Шейлока", "Самоуправцев" и "Гувернера" (для Пушкина). Со вчерашнего дня начал читать с Книппер и Мейерхольдом "Федора". Следующее чтение будет с Москвиным, Платоновым и Ланским (ничего не жду от него, но не хочу охлаждать его пыла, относясь хладнокровно к его горячей просьбе).
   Вот мое мнение о труппе.
   1) Дарский. На первой считке прочел роль в своем (так называемом) толковании и убил меня и всех1. Знаете, кто такой Дарский в провинции: это прародитель Петрова2, это тот образец, к которому тянется последний. Ничего нелепее, ничего антихудожественнее этого я не знаю. Нельзя даже по такому чтению судить о данных артиста, когда он голос заменяет свистом и шипом, темперамент -- уродливыми гримасами и произношением, в котором трещат в ушах буквы рррр... ххх... щ... ц... ч... и проч. Я не спал две ночи. Он так разозлил меня, что нервы у меня поднялись на считке, и я, ударившись в противоположную сторону, стал читать роль в реальном (более, чем нужно) тоне. Результат получился благоприятный. Другие актеры, а с ними и Дарский, почувствовали правдивость моей передачи. Я знаю, что после этого чтения (его провала) Дарский очень страдал нравственно. Первое время он спорил, больше с другими, чем со мной. Он утверждал, что это упрощение роли, что нельзя снимать с пьедестала вековые образы... Он особенно терзал Шенберга, отстаивая на его репетициях каждое свое завывание, но под шумок работал, вероятно, усиленно в моем направлении... Бедный, он похудел, пожелтел, стал отчаиваться, но... одна удачная фраза, просто сказанная, затянула его в другое направление, и теперь -- это не прежний Дарский. Это ученик, который не только без меня, но и без Александра Акимовича3 боится ступить шаг на сцене. Более трудолюбивого, внимательного, работящего актера я не знаю. Он является на каждую репетицию (где он и не занят). Следит за каждым замечанием другим и, несмотря на внутреннюю боль самолюбия перед молодежью, учится с азов. Он уже восстановил потерянную было в глазах других артистов веру в него, молодец! Я им очень доволен. Успеет ли он завладеть совершенно новой для него манерой игры -- трудно сказать; успеет ли он овладеть манерой настолько, чтобы явиться в ней творцом, а не простым подражателем?.. трудно сказать. Но я ручаюсь, что все, кто видел Дарского в провинции, не узнают его Шейлока. Мне удалось так изломать, так исказить его прежнего Шейлока, что он его уже не восстановит. Одна забота, чтобы он поменьше умничал и разучивал роль дома. У него необыкновенная и вредная привычка все размечать, обо всякой мелочи задумываться. Ум на первом плане, а чувство заглушается. Я думаю, что избрал верную методу с ним. Я его заставил почти перереальничать... пусть он забудет свои идеальные образы. Потом найдем середину. Темперамент (когда он его не сушит) -- несомненный. Может ли он играть что-нибудь, кроме Шейлока? -- Да... Он будет отличный характерный актер. У него есть характерность. Надо только развить мимику (лицо застывает в двух-трех выражениях). Сократить жесты... Акосту он никогда играть не будет, но де Сильву, Акибу -- сыграет отлично. В "Отелло" он -- Яго, в "Гамлете" -- Полоний, в "Самоуправцах" -- шут, в "Бесприданнице" -- Карандышев. Думаю, что (если я не ошибаюсь) работы в нашем деле найдется ему больше, чем мы предполагаем.
   2) Судьбинин -- милый, добродушный волжский бурлак с шепелявым и картавым выговором, вульгарным голосом и мужицким темпераментом. Может быть, ввиду жары он недостаточно изящно одевается и поэтому кажется на сцене до такой степени нелепым. Он старается быть бонтонным, а Вы знаете, что такое актерский бонтон! Пока он не будет заменен -- "Шейлок" итти не может, так как благородный, царственный купец Антонио менее всего подходит к волжскому бурлаку. О Борисе смешно даже и думать, Несчастливцев--немыслимо! В "Ганнеле" -- лесничего невозможно ему поручить. Он настолько безнадежен в этих ролях, что присутствие его фигуры и тона в хорошем ансамбле разрушает все. Пока не надумали другого актера, я молчу и смотрю на него как на манекен, временно замещающий другого артиста. Я не пробую даже делать ему замечаний, так как, чтобы добиться чего-нибудь, надо ему отрезать руки, ноги, язык, запретить говорить своим выговором...
   Он славный малый, недалекий, и отлично рисует. О нем после. Как актер он безнадежен для меня (даже исправника в "Самоуправцах" читает очень скверно). Может быть, Вы присмотритесь и поймете, с какого конца подойти. Я не могу понять, за что ему платят деньги в провинции. Должно быть, что-нибудь да есть, хотя бы в бытовых ролях, что ли? -- не понимаю.
   3) Андреев -- не знаю, какой он простак, но как венецианский нобиле он ужасен: это любитель (из дьячков), а не актер. Голос пономаря, разговор как у парикмахера.
   4) Недоброво (Алеева) -- милая, порядочная, бесстрастная (пока) птичка. Лиризм Джессики выражается в отчеканивании стихов. Темперамент в переторапливании. Но в ней нет ничего тривиального (это огромное достоинство). Все бледно, неумело. Это Шереметьевская без ее красоты. Ей нельзя играть Джессику (придется заменить ее), но какой-нибудь водевиль или комедийку, где ей придется щебетать и топать ножкой, играть можно. Может быть, она не развязалась. (На последней репетиции Александр Акимович так к ней пристал, что она разревелась и потом заиграла гораздо лучше.) Может быть, она дойдет до обморока и тогда сделается актрисой. Подожду высказываться о ней определенно4.
   Вот три черных пятна на нашем горизонте; перехожу к свету.
   Савицкая -- восхитительная барыня. Выйдет толк. Знаю ее по считкам, так как меня пока не пускают на "Антигону", только в воскресенье буду ее просматривать.
   Иерусалимская -- боготворит, молится на наше дело. Очень хорошо читает генеральшу в "Гувернере" (с темпераментом). В "Самоуправцах"-- это две капли воды Федотова -- пришлось менять тон. Еще не поймала.
   Книппер. Ее проучили в Кунцеве, и она не может дождаться своей очереди, т. е. репетиций. Читала Ирину на общих тонах, но роль пойдет.
   Стефановская пока сконфузилась. Я ожидал большего в Перепетуе ("Гувернер").
   Шидловская -- одумалась, помирилась с Желябужской (водой не разольешь) и опять стала прежней. Загорелась... Она очень серьезно, по-моему, больна нервами.
   Желябужская -- пока ничего, кроме хорошего, сказать не могу,-- очень серьезное и сердечное отношение к делу, без ломаний, каприза и чванства.
   Самарова прислала телеграмму, что служит. Явится к 1 июля с/г.
   Мейерхольд мой любимец. Читал Аррагонского5 -- восхитительно -- каким-то Дон-Кихотом, чванным, глупым, надменным, длинным, длинным, с огромным ртом и каким-то жеванием слов. Федора... удивил меня. Добродушные места -- плохи, рутинны, без фантазии. Сильные места очень хороши... Думаю, что ему не избежать Федора, хотя бы в очередь.
   Москвин... Какой милый... Уж у него кишки вылезают от старания. Он лишь местами вульгарен в нобиле, но это стушуется (Саларино). (Чудно читает подьячего в "Самоуправцах" 6.)
   Чупров (Чириков) -- отличная находка. Ужасно смешон и даже разнообразен. Выдержит ли Чупров большую роль -- не знаю, но столетний Гоббо-отец (в считке) произвел фурор (за отсутствием Артема "пришлось дать ему, и я пока не раскаиваюсь). Митрич (в "Самоуправцах") понравился очень по бытовому тону (которого нет в Гоббо). Митька в "Гувернере" тоже будет смешон: у него с лица не сходит блаженное выражение (какое встречаешь на старинных образах) -- уж очень он удивлен, что его пустили в чистый дом. Усиленно наблюдаю, чтоб его не захвалили7.
   Тихомиров. Пресимпатичный и серьезный актер. Переживает большие нравственные страдания, и потому с ним я особенно нежен и осторожен. Он талантлив и с темпераментом, но ради мнимых традиций, ради тонкости игры все смягчает, все стушевывает и боится выйти из шаблона. Копается в мелочах, а общего настроения не признает. Он стремится выразить какую-то тонкость, все толкует: как он понимает роль, для чего он делает тот или другой нюанс, и трусит малейшей смелости. Вот его впечатление о наших репетициях: "Я совершенно спутан, -- говорит он, -- мне все кажется, что все играют так резко, грубо..." И вместе с тем первый смеется, если мне удается сделать удачное указание артистам. Он показал себя в четырех ролях: страж ("Антигона"), Дож (передан временно), Девочкин в "Самоуправцах" (тоже) и Иван Петрович в "Гувернере". Во всех четырех ролях мне пришлось (с болью душевной) не согласиться с его толкованием. Александр Акимович уверяет, что в "Антигоне" он набрался уже смелости. В моих пьесах не могу сказать, чтобы это было так. Все это меня нисколько не смущает. Напротив, я жду, что он увлечется и ударится в крайность, а именно: начнет говорить так просто, что всем станет скучно, будет показывать, ради смелости, только одну спину. В моей практике часто случались такие перерождения.
   Я уверен, что скоро мы его переработаем, но теперь, бедный, он переживает тяжелые минуты. Ох, эта провинция и литературный кружок! Все чистенько, гладенько. Это не актеры, а какие-то Молчалины по умеренности и аккуратности!
   Ланской. Глуп, но славный малый. Совсем петербургская штучка. Если он омосквичится -- беда, тогда он мне напомнит хорошенькую японку в современном платье, настолько ему не пойдет московский "спинджак" мешком. Дорогой он прокутился отчаянно, но собрал последние силы и в первый день явился во всем блеске, с иголочки. Показывал свой гардероб, позировал. Теперь немного обносился. Я, например, заметил, что свою чудную сорочку он что-то долго не меняет, но тем не менее -- занял хорошую комнату, ездит на извозчиках. Если он не удержится у нас, то потому, что не за кем ухаживать -- все верные жены или строгой нравственности девицы. Но я влюблен в его тон, манеры и дорожу им, как дорожат негром в модном ресторане... для шика! Повторяю, он славный малый... добродушен... ни разу не слыхал, чтобы он хвалил себя в какой-нибудь роли. На сцене трус отчаянный... Но с ним я оправлюсь... он у меня совсем в руках... благоговеет и боится как огня. Когда его расшевелишь, он очень заразительно смеется. Драмы боится как огня и проклинает Аполлонского, который навязал ему какой-то ужасный слащавый и фальшивый тон8. Играет Грациано (будет нобиле настоящий), Володю ("Гувернер" -- недурно), Рыкова (такого гвардейца на русской сцене не скоро увидишь). В драматических сценах возмущается немного по-петербургски, и это мне ужасно нравится и, представьте, это очень в пользу пьесы, т. е. мельчает его роман с княгиней и оправдываем[ся] поведение Платона9.
   Калужский. Очень бодр, энергичен, несмотря на тяжелую работу и жару. Говорят, отлично играет Креона. Прекрасно читает и планирует князя Сергея ("Самоуправцы"). Сегодня, сейчас, в первый раз режиссирует без меня "Гувернера" (жду жену, чтобы узнать, не осрамился ли он). (Жена играет свою старую роль вместо Роксановой.) Очень будет мил в Мароккском (играет молодого тигра, пылкого, страстного и по-восточному глупого). Я им доволен10.
   Шенберг. Работает вовсю и без устали. Очень доволен... Что будет дальше?
   Бурджалов. Увлечен. Целый день валяется по полу, отыскивая тон для Ланчелота11.
   Красовский. Лижет мне руки... При удобном случае льстит... Кажется, сконфужен, но боится это показать. За наказание получил протоколиста и управителя в "Шейлоке" и "Самоуправцах". Как он ни вульгарен, но он царь -- в сравнении с Андреевым -- на днях придется передать ему роль последнего.
   Платонов. Мне он очень симпатичен как актер, за исключением одной мелодраматической нотки в голосе (по его словам, он к ней привык, потому что провинциальные барышни это очень любят). Недалек, но влиять на него можно. Полное повиновение. О нем голоса раздваиваются. Некоторым он очень нравится, другим не очень (и это меня удивляет). Я его не сравню с Рыжовым, например. У него есть обаяние, которого нет у последнего. Немного он русопет, но в Бассанио12 он не режет. Мне кажется, что многих смущает его мелодраматическая нотка. Во всяком случае, он находка, а за 900 рублей тем более.
   Суфлер -- приличен, но, кажется, суфлирует неважно (это даже хорошо, чтобы учили роли).
   Манасевич13. Черт знает что! Он сам про себя говорит, что он впалый, и действительно, он нерасторопен. Хозяйство у нас в полнейшем беспорядке. У него не хватает, например, энергии, чтобы подобрать ключ к замку шкафа, или купленный сундук, драпировки поставить и повесить на место. Я бы давно с ним расстался, если бы не боялся вторгнуться в Вашу область; однако он настолько порядочный человек, что сам сознался в своем бессилии и отказался, заявив, что до Вашего приезда он согласен подождать. Узнав об его отказе, Рындзюнский изъявил желание поступить на его место14. Теперь я в большом волнении: как поступить. Я очень плохой хозяин и боюсь в этом направлении предпринять что-нибудь решительное. Мне, например, кажется, что упустить Рындзюнского -- жаль. Он, по-моему, расторопен, умен, приличен, очень предан делу и с большим темпераментом, но ведь не мне, а Вам придется с ним возиться, это раз. С другой стороны, если Судьбинин не годится как актер -- нельзя ли из него сделать Вашего помощника, ибо он обнаружил большие хозяйственные способности. Кроме того, он хорошо рисует... Бог знает, может быть, все это можно совместить, так как нарушать с ним условие (на честном слове) значило бы давать повод и актерам поступать с нами так же. А зря денег платить не хочется... Вот что я решил, простите, если сделал ошибку, но я забочусь о том, чтобы она оказалась поправимой: пусть Рындзюнский заменит нам Манасевича до Вашего приезда. Мы его испытаем на деле. Я предупредил его, что ничего окончательного я не могу без Вас ему сказать. Он согласился на пробу. Если комбинация с Судьбининым удастся, то я окажусь правым, так как предупреждал его...
   Общее настроение -- очень повышенное. Все необычно для актеров. Общежитие (дача, которую, на свой страх, для товарищей наняли Шенберг и Бурджалов. Чудная дача, очень симпатичное общежитие), премиленькое, чистенькое здание театра. Хороший тон. Серьезные репетиции и главное -- неведомая им до сих пор манера игры и работы. Вот, например, мнение Москвина: "Когда мне давали Саларино и я прочел роль -- мне стало скучно, а теперь это самая любимая, но и самая трудная роль". Первые репетиции вызвали большие прения в общежитии. Было решено, что это не театр, а университет. Ланской кричал, что за три года в школе он слышал и вынес меньше, чем на одной репетиции (конечно, это не очень рекомендует петербургскую школу). Словом, молодежь удивлена... и все испуганы немного и боятся новой для них работы. Порядок на репетиции сам собой устроился образцовый (и хорошо, что без лишнего педантизма и генеральства), товарищеский. Если бы не дежурные -- у нас был бы полный хаос, так как первое время мы жили даже без прислуги (взятый Кузнецов скрылся в день открытия). Дежурные мели комнаты, ставили самовары, накрывали столы -- и все это очень старательно, может быть, потому, что я был первым дежурным и все это проделал очень тщательно. Словом, общий тон хороший. Репетиции, ввиду того что все новые лица, идут туго (хотя их было уже около 22). "Антигона" вся прочтена по ролям. Мизансцена сделана, и репетируют на сцене целиком.
   "Шейлок" по ролям прочтен неоднократно. Мизансцена сделана четырех первых картин. Еще далеко не слажено по тонам.
   "Самоуправцы" прочтены. Мизансцена сделана первых трех актов.
   "Гувернер" прочтен, к мизансценам не приступали.
   Перехожу к последнему и самому главному.
   Чарский. Думаю, что он попадет к нам, но не будем торопиться. Он места не найдет так скоро... и не так уж он необходим.
   Вишневский. Увы!-- он нам нужен до зарезу, и больше всех мне как режиссеру и актеру. Без него "Шейлок" не пойдет (если не закабалять Калужского). Без него все мои силы и время уйдут на "Федора". [...] По-моему, с Вишневским надо покончить теперь же, но до 20 июля молчать. Надо выслать ему все роли. [...]
   Merci за письмо -- отвечаю на некоторые вопросы.
   1) Верю Вашему знанию публики, верю и литературному чутью и боюсь вмешиваться в вопрос репертуара. Я часто ошибался в выборе пьес. Если писал свои соображения о "Между делом", то только для Вашего сведения. Буду читать и думать о пьесах.
   2) Буду стараться добиваться техники для проведения "Много шума" почти без антракта, но... это очень трудно.
   3) Очень люблю "Укрощение строптивой", но зачем трогать Южина. Он хороший человек и артист, а главное, получится отвратительный тон конкуренции -- это будет отзываться театральной гнилью ("Шейлок", "Укрощение"). Хотя жаль. Для Книппер чудная роль. Можно попросить не ставить пьесы, так как Лешковская играет ее ужасно15.
   4) Может быть, Эллида -- Роксанова, но какой это удар для Книппер. Надо ей придумать что-нибудь очень эффектное. Жаль, если она отойдет на второй план 16.
   5) Москвин -- Федор -- это очень интересно17.
   6) Буду пробовать, но ужасно боюсь Мейерхольда -- старика. Не могу отрешиться для Курюкова от тона Артема18.
   7) Артем -- Голубь-отец? Уж очень я сроднился с этой богатырской парочкой: Зонов и Грибунин 19.
   8) Симов разрешит вопрос об Архангельском соборе20 так же просто, как и первую декорацию "Потонувшего колокола". Конечно, нельзя уменьшать пропорции. Мы с ним час сидели в Кремле, отыскали церковь (деревянную), которая была между Успенским и Архангельским соборами. Думаю, что выйдет недурно.
   Мой сердечный привет Екатерине Николаевне. Жена просит передать ей и Вам свое почтение.
   Преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

   Нет возможности перечитать все письмо, уж очень я расписался, воспользовавшись свободным вечером. Не взыщите за ошибки, описки, помарки и стиль. До вторника буду сильно занят репетициями.
  

58. Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко

  

Конец июня -- начало июля 1898

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович!

   Сознаю, что до 25 июля нам едва хватит времени для:
   1) "Шейлока", "Антигоны", "Гувернера", "Самоуправцев", "Ганнеле"1, "Федора" (еще одной пьесы для Пушкина: какой? Легче всего "Бесприданница").
   "Много шума", "Уриэль" (некоторые роли), Магда, Мальволио -- едва ли будем репетировать2. Роли пройдем между делом.
   2) Итак, для репетиций пока мы обойдемся без Вас. Что может запутаться -- это хозяйственная сторона, так как она совсем еще не поставлена: Манасевич не только абсолютно ничего не делает -- он [поручает] другим даже мелкие покупки, не следит за отчетностью и сам путается в счетах (это может оказаться очень убыточным). Его надо как можно скорее гнать. Между тем без Вас я связан -- не могу ничего предпринять. Разрешите мне поскорее переговорить с Судьбининым (с Рындзюнским я не кончал) -- по общему мнению, он подойдет к этому делу, хотя бы временно, до Вашего возвращения. При всем искреннем желании у меня не хватает времени, чтобы вести хозяйственную часть, так как, с одной стороны, репетиции, с другой -- декорации, портные, бутафоры, выбор материи, закупка всех мелочей для "Федора" и "Шейлока"-- все лежит на мне, и надо торопиться.
   3) Роксанова больна и пишет, что [на] несколько дней опоздает.
   4) Сегодня, как я слышал, актеры пишут Вам петицию о том, чтобы их служба считалась с 15 июня, и о том, чтобы Якубенкам, Грибуниным и пр. делался вычет, так как они отдуваются теперь за них 3.
   5) Самарова служит за 1200 рублей.
   6) При переписках происходят недоразумения и задержки. От многих назначений ролей Вы бы отказались, если бы узнали ближе актеров, поэтому не будьте в претензии, если в этом случае я буду делать без Вашего согласия некоторые изменения. Это прямо необходимо, чтобы не задержать дела. Вот несколько примеров: вместо Артема в "Шейлоке" роль отдана Чупрову, вместо последнего -- Бурджалову. Если бы не такое распределение, не пришлось бы репетировать их сцены и они сидели бы без дела, кроме того, я бы не имел случая познакомиться с данными Чупрова.
   7) Роль Магды придется отдать Савицкой. Если будет играть ее Роксанова, то смысл пьесы потеряется, так как рядом с Желябужской она будет казаться больше эльфой (эфирнее).
   8) Роль матери в "Ганнеле" даю Желябужской, так как, не зная Книппер (у которой голос слишком низок), боюсь, что она не сладит с фокусами с крыльями, превращениями и пр. Желябужская же (она должна была играть роль в первой постановке) создана для всяких фокусов и сентиментальной красоты.
   9) Увы, Мейерхольд должен играть в "Ганнеле" смерть. Более подходящей фигуры нет. Судьбинин не может играть абсолютно ничего, и тем более роль с пластическими жестами. Он извозчик, да еще ломовой (но славный малый).
   10) Мейерхольд попал и в "Самоуправцев", так как без него нельзя было бы репетировать пьесу, так как не хватало актеров 4.
   11) Судьбинин ста раз не сыграет!!!.. Боюсь, что, посмотрев его и Андреева, Вы ни разу не пустите их на сцену (по крайней мере в костюмных ролях). Ничего отвратительнее андреевского голоса я не слыхивал [а Вы обращаете такое внимание (и очень основательно) на голоса].
   12) Свое мнение о Вишневском я высказал в заказном письме. Если вы с ним согласны -- кончайте, вызвав его в Ялту или письменно. Но пусть пока он молчит и напишет: куда ему высылать роли (или лучше не высылать, а то он их начитает неверно).
   ...Очень, очень волнуюсь, что цензурный вопрос оттягивается. Ведь "Ганнеле", "Федор", "Антигона", "Между делом" цензуры еще не прошли, а мы их репетируем и затрачиваемся на них. Вдруг выйдет недоразумение? Вдруг (как это часто бывает) Литвинов в августе месяце скажет: да... это общедоступный театр... а!.. я это упустил из виду... Тогда мы погибли5. Вдруг переводчик не даст "Между делом"?.. Ужасно неспокойно беремся за дело. Вдруг Корш или Погожев подложат нам свинью относительно "Федора"?.. 6 От них все станется. Гораздо спокойнее иметь в своем портфеле разрешенный цензурой экземпляр. С "Федором" же еще затруднение. Как он вымаран? Остаются ли духовные лица? Ведь их там целый полк. Если они остаются -- то одно распределение ролей, нет -- вся комбинация меняется.
   Кстати: Мейерхольд боится за бытовой (а не общий) тон в Курюкове. Хочу попробовать Чупрова (он большой молодец).
   Федоров набралось целых три: Мейерхольд (проводит мысль, что Федор -- сын Грозного), Москвин (его Федору не более года жизни), Платонов (добродушие и суетливость)7.
   Роль Андреева передал в "Шейлоке" Красовскому.
   Надо посылать письмо, окончу завтра.
   Теперь не перечитываю -- простите.

Ваш К. Алексеев

  

59. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

30 августа 1898

Андреевка, Харьковской губ.

Многоуважаемый Владимир Иванович.

   Да, теперь я понял, что значит долго сидеть в глуши без писем. Возвращается лошадь со станции, приносят письма, выкрикивают имена и фамилии,-- вот последнее письмо, и оно... не мне. Такое волнение я испытывал только в гимназии, когда читали список учеников, переходящих в другой класс. Сегодня наконец я испытал приятное волнение, подобно ученику, выдержавшему экзамен... Я получил Ваше письмо, прочел его уже раз пять. Оно вернуло меня к недавней жизни, и я опять почувствовал себя среди вас. Очень, очень благодарен Вам за каждую написанную строчку. Говорят, завтра будет оказия, отвечаю на каждый пункт Вашего письма немедленно. Кстати: оказии здесь один, много два раза в неделю.
   Итак, Пушкино опустело!..1 Отчасти я рад... пусть актеры разбредутся по Москве. Будет меньше ссор и пересудов. Передайте Москвину, что я сердечно за него радуюсь и благодарен Вашему чутью, угадавшему настоящего исполнителя для этой роли, и Вашей работе, создавшей нам, бог даст, будущую знаменитость нашего театра2. Как бы хорошо, если бы Вы поскорее принялись с Москвиным за последний акт, боюсь, что к моему возвращению (самое горячее время) он не сживется с ролью, а тогда трудно будет найти время, чтобы работать с ним. Радуюсь и за Волохову... Мария Александровна ленива и, обыкновенно, показывает себя на генеральной репетиции. Вот почему бывают и промахи. Неужели Раевская начинает дышать!.. Ах, уж этот мне Ланской3!.. Боюсь я за него... Женится, пойдут дети, пожалуй, не хватит денег на костюмы, тогда он погиб... Если его свадьба официальная, поздравьте его от меня и пожелайте всего лучшего.
   Вишневский... уж не актер ли он с сюрпризами... Раз на раз не приходится! Ведь это опасная манера игры... по вдохновению. Присмотритесь: нет ли у него того же, что у Дарского. Последний, когда он в духе и старается играть -- выходит гадко, и наоборот. Может быть, Вишневский слишком старается -- это свойство я заметил у него в "Шейлоке"... Не имея известий, я уже начал учить Шейлока. Теперь бросаю... Как актер очень жалею об этом, как отец многочисленного семейства -- радуюсь. Радуюсь и за Дарского. Искренно жалею его, но о чем же он думал раньше? Я его предупреждал после первой считки, чтобы он оваций от первого сезона не ждал бы. Он мне клялся, что он их и не ищет. Как его утешить?.. Трудно, если он просто актер-карьерист, и очень легко, если он артист. Четырнадцать лет он создавал карьеру. Это очень громко, но ошибочно! Четырнадцать лет он заблуждался и портил свой талант... Пора и опомниться. Он теперь дошел до геркулесовых столпов, дальше итти некуда. Весь его драматизм и вся четырнадцатилетняя техника вылились в букву Р и во все шипящие и свистящие согласные. Не сочинять же новые буквы для его дальнейшего усовершенствования. Я себя гениальным режиссером, конечно, не признаю, но, если он мне хоть немного верит, скажите ему, что его спасение -- в нашем деле. Его спасение в том, что он сорок раз плохо сыграет Андрея Шуйского, что на этих тридцати разах он прислушается к человеческому тону и забудет свои животные звуки. Пусть он поверит нам, что тот Рубикон, через который мы его хотим перевезти на своих плечах, не так страшен. Пусть он только не сопротивляется. Напомните ему мои слова: Москва -- странный город; кто сразу одержит здесь победу (если я не ошибаюсь, Вы мне это говорили), тот удержится недолго. Надо в Москве начать с небольшого и завоевывать публику постепенно. Пусть Дарский отвыкнет от некоторых своих недостатков, и ему откроется ряд ролей. Он энергичен и умеет работать. Он успеет в этом скоро, только бы сознал необходимость. Я еще раз без всякого колебания утверждаю: три, пять провинциальных сезонов... и Дарский будет невыносимее и комичнее Петрова. Через три года ему начнут шикать, а через пять лет он принужден будет уйти со сцены. Тогда он будет неисправим, а теперь, может быть, он встанет на рельсы. Нельзя ли ему намекнуть еще [на] одну вещь: режиссер только тогда может приносить пользу актеру, когда он уверен, что его работа не пропадет даром. Если Дарский себя поставит у нас так, что мы на каждом шагу будем ожидать его ухода, едва ли это придаст нам много энергии и охоты давать ему хорошие роли и портить на репетициях с ним свои нервы. Как бы он не охладил нас к себе, как это сделала Шидловская, под влиянием которой он, кажется, находится. Однако довольно о нем. Я так распространился о Дарском потому, что вхожу в его положение и искренно его жалею. Думаю, что все, что мы делаем, -- это для его пользы.
   С большим интересом прочел о "Чайке"4. Радуюсь за Мейерхольда. А что же Платонов, Вы ничего о нем не говорите? Начинаю читать Дорна 6, но пока -- не понимаю его совершенно и очень жалею, что не был на беседах "Чайки"; не подготовленный, или, вернее, не пропитанный Чеховым, я могу работать не в ту сторону, в которую следует. Роль меня интересует, хотя бы потому, что я давно не играл характерных ролей, но представьте, я не понимаю или, скорее, не чувствую: почему я -- Дорн, а не Калужский, например; почему многие и в том числе Вы говорите, что я подхожу очень для этой роли. Меня волнует, что я не понимаю: чего от меня ждут в этой роли. Боюсь, что я ее сыграю только прилично. Боюсь, что я не теми глазами смотрю на роль. Я себя вижу, например, в Шамраеве, в Сорине, в Тригорине даже, т. е. чувствую, как я могу переродиться в этих лиц, а Дорна я могу сыграть выдержанно, спокойно, и только. Впрочем, как всегда при начале работы, кажется, что сыграешь хорошо все роли, только не ту, за которую взялся. У меня всегда с этого начинается. Буду читать... Вам некогда, но не может ли кто-нибудь, хотя Мейерхольд, который, как Вы говорите, пропитан "Чайкой", намекнуть мне, что говорилось на беседах о Дорне и как он сам его представляет, какая у него внешность. Он бы меня очень обязал, и тогда я бы явился подготовленным в установленном Вами тоне. По той же причине, т. е. что я не пропитан Чеховым, посланные мною планировки могут оказаться никуда не годными. Я планировал на авось... С последним актом я сел... Пока ничего не идет в голову, а выжимать насильно не хотел бы. Почитаю еще пьесу в надежде, что посланных (заказным) трех актов хватит надолго7.
   Плачу о некоторых неожиданных вымарках "Федора", а еще более об ужасных вставках. Ведь можно же исправить гениальное произведение цензора?..
   Ф_е_д_о_р. "Зачем не веришь ты" ..."Земля стоит на вере"... (разве? а не на трех китах?) "Верь ему!"... "Надо верить, князь"...
   Это мне напоминает: лавировали корабли, да не вылавировали...
   Дарский, например, скорее выговорит последнюю фразу, а не стихи цензора. Эту фразу прямо вон, пусть Федор, не слушая и не отвечая Ивану Петровичу, обратится к Ирине: "Царица, говори, что ж ты молчишь?" и т. д.
   Реплика перед этим:
   "И_в_а_н_ П_е_т_р_о_в_и_ч. От сердца ли сказал ты, что-то
   Не верится, чтобы от сердца".
   Зачем эти слова? Я бы их тоже вон. Таким образом, Борис кончает монолог: "Чем мог бы я один".
   "Ф_е_д_о_р. Царица, говори, что ж ты молчишь?"
   По крайней мере не будет портить стихов Толстого.
   Далее Ирина продолжает так: "Дивлюся я, что князь Иван Петрович..." и т. д.
   Ради того, чтобы заполнить строку, к словам "Дивлюся я" цензор вставляет ужасную гадость: "Да что мне говорить. Одно: дивлюся я..."
   Это "одно" напоминает стихи в "Московском листке"8. По-моему, лучше пусть испортится толстовский стих, чем он исправится цензором.
   Клятва остается, и с поцелуями?.. Это хорошо. Следующую вымарку я бы сделал так:
  
   "На выходе, кто с жалобой, кто с просьбой,
   Все говорЯт, не разберешь порЯдком".
  
   Этот стих -- неверны ударения. Как-нибудь изменить, например:
   "Кричат, галдят, не поймешь порядком".
   "А здесь я рад их видеть.
   Годунов. Государь, царь,
   Тебе их вздорных жалоб не избыть".
  
   Чтобы сохранить комизм (хотя бы и значительно более грубый) сцены с медведем и хоть немного заменить Варлаама и Дионисия, я бы поставил двух бояр (советники), каждому по 150 лет (вроде членов государственного совета). Их водят от старости за руки, они подслеповаты. Когда Федор, говоря о медведе, навалится на такую руину, может быть, что-нибудь и останется; если же всю эту сцену проделать с боярином-статистом, все пропадет 9.
   Конец 3-й картины с выборными -- не понял по Вашему письму и ничего не могу сказать теперь.
   Вместо (увы!) вымаранных слов: "Даже в пот меня он бросил, посмотри, Арина",-- ничего не остается, как сделать паузу, во время которой Федор утирался бы и отдувался (или Арина его утирала? можно?).
   Согласен с Вами, что "Царь всея Руси, Федор Иоаннович, прости"... -- можно сказать даже еще нецензурнее, чем у Толстого.
   Остальные вычерки или непоправимы, или незначительны.
   Я решительно отказываюсь понимать: кто вычеркивал пьесу -- столько глупостей и неожиданностей10.
  
   Оркестр меня очень сильно волнует, и я радуюсь, что этот вопрос скоро разрешится. Боюсь, не опоздали ли мы с набором музыкантов. Пожалуй, никого и не найдешь. По этому поводу мне приходили две мысли. В случае если музыкантов нет, не брать ли наемных учеников Филармонии и, второе, нет ли у Литвинова в оркестре полулюбителей, полумузыкантов, свободных хотя бы с 4, 5 часов, как наши статисты? 84 рубля за партитуру -- это недорого. Прикажите Лангеру переписать ноты из "Царя Федора"11 (я их передал Вам) в двух экземплярах. Один -- исполнителю, а другой -- в архив. Кроме того, эти ноты надо переписать по голосам.
   Что до меня, то я поздравляю Судьбинина с такой женой, а Вас -- с ее приездом.
   Не знаю и не слыхал ничего о Тарасове, но ужасно рад ему, потому что он высок и с басом. Со 150 рублей на 60 рублей -- это похвально. Меня волнуют Щукин и Мошнин! 12 Есть ли надежда, что театр будет приличен? Меня волнует и занавес. Мне не придется им заняться, пожалуй, не успею. Кому поручить поискать в Москве эффектных и дешевых материй для этого занавеса? Я бы сделал занавес или сплошной из одной хорошей материи с каким-нибудь кантом понизу, или, если такой дешевой материи нет, то что-нибудь в этом роде, чтобы сократить количество дорогой материи:
  

 []

   Больше всего меня беспокоит портниха. Где ее добыть -- честную и порядочную? Например: я привезу много начатых вышивок для "Федора" (жена не может сделать всего, поэтому она только начинает, для того чтобы дать образец и чтобы по этому начатому образцу кто-нибудь кончал). Вещей будет много. Кто заправит это дело?.. Без портнихи трудно -- кто присмотрит и сбережет костюмы от губительной руки костюмеров? Кто сохранит в целости музейные вещи и другие хорошие костюмы -- Мария Петровна Григорьева?13 Не поспеет, да и мало она опытна, хотя очень старательна.
   Между прочим, приходила мне такая мысль -- может быть, она никуда не годна. Пишу на всякий случай. Не надо ли после утренников для молодежи устраивать танцы часов до 7 вечера? Это оживит очень утра, да и даст возможность поучиться танцам. Пусть они будут под дирижерством Шашкина или Ермолова. Повторяю, мне эта мысль мелькнула, может быть, она никуда не годится.
   Больше писать нельзя, лошади уезжают. Жена шлет Вам свой поклон. Не откажитесь передать Екатерине Николаевне мой низкий поклон и поздравление с приездом.

Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

   Вы пишете о харьковской поездке в апреле. Имейте в виду, что постом необходимо отдохнуть. Все устанут после трудного первого сезона. Гастроли начинать не ранее пасхи.

60. Вл. И. Немировичу-Данченко

   10 сент. 98

10 сентября 1898

Андреевка, Харьковской губ.

Многоуважаемый Владимир Иванович!

   Проглотил Ваши письма с большой жадностью и спешу тысячу раз поблагодарить Вас за них1. Итак, Вы на зимней квартире. Поздравляю Вас и всех артистов с временным новосельем в Охотничьем клубе. Охотники, чтоб им пусто было, не очень-то гостеприимно нас принимают. Скажите, какие нежности: нельзя в карты играть. Вот предлог, чтобы их лишить всех пьес с народными сценами.
   Повторяю: я сам не пойму, хороша или никуда не годна планировка "Чайки". Я понимаю пока только, что пьеса талантлива, интересна, но с какого конца к ней подходить -- не знаю. Подошел наобум, поэтому делайте с планировкой что хотите2. Вместе с этим письмом отсылаю и четвертый акт. Ваше замечание о том, чтобы в первом акте, во время представления пьесы Треплева, второстепенные роли не убивали главных, я понимаю вполне и соглашаюсь с ним. Вопрос, как этого достигнуть... Я по своей привычке раскрыл каждому действующему лицу более широкий рисунок роли. Когда актеры им овладевают, я начинаю стушевывать ненужное и выделять более важное. Я поступал так потому, что всегда боялся, что актеры зададутся слишком мелким, неинтересным рисунком, а ведь по такой канве всегда выходят кукольные банальные фигурки.
   Представьте, что я поместил лягушек во время сцены представления исключительно для полной тишины3. Ведь театральная тишина выражается не молчанием, а звуками. Если не наполнять тишину звуками, нельзя достигнуть иллюзии. Почему? -- Потому что кулисы (мастера, незваные посетители кулис и пр.), сама публика в зале шумят и нарушают настроение сцены. Вспомните, например, финал первого акта "Колокола". Мне казалось, что тишина природы там передана... а сколько звуков!.. Ведь пять человек в разных местах сцены -- свистят, пыхтят и дуют в разные птичьи инструменты. Избрал я лягушку отчасти потому, что у меня есть машинка, которая удачно копирует этот звук, потом почему-то кажется мне, что монолог, обращенный к зверям, на фоне крика живого существа произведет большее впечатление. Может быть, это и ошибочно. Если Вы переделывали свой план из деликатности, чтобы не менять моего, это жаль. Надо было бы сравнить, какой лучше4? По крайней мере я надеюсь, что Вы во мне не предполагаете присутствия мелкого режиссерского или тем более актерского самолюбия. В данной же пьесе -- Вам карты в руки. Конечно, Вы знаете и чувствуете Чехова лучше и сильнее, чем я.
   Если Фессинг и Снигирев будут играть у нас (это приятно), следует возобновить "Ольгушку" для клуба5. А Мадаев? Я изъявлял уже свою радость по поводу приглашения Тарасова...
   Итак, на пасхе играем в Харькове, потом в Одессе6. Я уже поручил брату подготавливать публику к нашему приезду. В Харькове у него большое знакомство и некоторое влияние. Он же поможет нам и со статистами. Лучше всего их набрать из платных студентов (они привлекут публику). Относительно поста -- убедительно прошу, не торопитесь. После первого сезона мы все развалимся. Не забудьте, что первые две недели поста пройдут в том, чтобы выбраться из щукинского театра, и в отыскании помещений для сохранения нашего обширного и ценного имущества.
   Симов сдал 6 декораций. Не объявить ли Геннерту7, что на следующий день [после] моего приезда назначается генеральная репетиция для декораций и костюмов, т. е. все одевают костюмы. Декорации (готовые) устанавливаются. Актеры выходят на сцену -- показывают костюмы. Режиссеры делают замечания и поправки. О!.. Вот непредвиденный расход... этот оркестр! Нельзя ли их за ту же сумму как-нибудь эксплуатировать? Будет ли музыка в антрактах?
   Симон 8 опять не понял меня, и как бы он не накатал музыку (симфонию) для оркестра в "Шейлоке". Я мечтаю о самом маленьком, жиденьком оркестре (преимущественно струнные инструменты, арфа, флейта, кларнет) с шестью музыкантами, не больше, -- только тогда сцена Бассанио будет сентиментальна, наивна и мила, как сам Карпаччо -- мил и наивен 9.
   Мне представляется, что "Ганнеле" придется ставить раньше, чем мы предполагали, и, конечно, она пойдет скорее, чем, например, "Антигона". Хорошо бы, если бы ученики Филармонии поскорее принялись за разучивание хоров. Не знаю, я как-то плохо рассчитываю на аккуратность школьников -- не запастись...... {Часть страницы вырвана в подлиннике. -- Ред.} ли нотами (вторые голосовые экземпляры) и не передать ли их для просмотра Васильеву (содержатель хора) -- на всякий случай?
   Очень благодарю Вас за присылку репертуара (распределение репетиций) и распределение ролей "Федора". Не могу понять, кто это Загаров (Старков), уж не новый ли актер 10?
   Очень благодарю также и за набросок Дорна...11. Ох, как я его боюсь! После Вашего письма еще более. Уж очень велики и ответственны требования к этой на первый взгляд незначительной роли. Спокойствие -- это, пожалуй, у меня выйдет... но умен, мягок, добр, красив, элегантен -- уж очень много достоинств и оттенков, при малом количестве слов и действия... Это меня пугает. Больше же всего я боюсь остаться в этой роли самим собой, со своими индивидуальными свойствами, боюсь играть эту роль на своих, общих тонах... У меня [на]ввертывался какой-то тон, [ориг]инальный как будто бы......... {Часть страницы вырвана в подлиннике. То же и дальше.-- Ред.} ожиревшего, провинциального, постаревшего Дон Жуана, [го]ворящего тенором и когда-то местного любимца-певца, но этот господин уже потерял свою элегантность, за исключением Треплева и Нины -- относится ко всем легко, с некоторым сарказмом. Тот мог балансировать на качалке, а Ваш Дорн, конечно, не может этого сделать... 12. Теперь ухожу от этого тона и ищу новый... Что-то будет, боюсь!..
   Молодчина Вальц... 13. Надо дать роль его жене в клубных спектаклях, она мне все пишет восторженные письма. Что касается мальчиков-певчих в "Ганнеле", то их можно избежать, как мы делали и в Солодовниковском театре. Хорал пел женский хор, за сценой, а мальчики на сцене были набраны из обыкновенных статистов (по 20 к. с физиономии). Конечно, Александр Акимович14 разошелся: 90 человек на щукинской сцене, да еще при том условии, что сцена сжата амфитеатром, да еще при классической [фее]рии. Напомните ему, что в...... Солодовниковском театре в "Отелло"...... в массовых сценах с солдатами -- от 60 до 70 человек, и на сцене было очень тесно.
   Я поправляюсь не очень хорошо, по крайней мере пока не толстею. По весам (может быть, они врут) -- сбавил здесь 2 фунта. Отчего?.. не знаю... Когда высыпаюсь, чувствую себя хорошо, но не всегда это удается благодаря невозможному шуму, который производят дети с раннего утра. Погода здесь все время плохая и холодная... Жена тоже чувствует себя не очень хорошо. Еще не вошли в норму. Сегодня получили телеграмму, что дядя жены брата, у которого я теперь нахожусь, умирает. Она уезжает, оставляя детей жене. Теперь я остаюсь единственный мужчина в доме. Ввиду этого до их возвращения, т.е. до 16-го, 17-го, мне не удастся уехать -- ничего?.. 17-го я, наверное, уеду и буду в Москве 19-го утром... Не взыщете?.. Я думаю, что первые четыре дня в театре пройдут в выметании...... Раньше четырех дней не войти в театр. [Если] Вы найдете необходимым, [чтобы] я приехал раньше, -- телеграфируйте, приеду. Прилагаю записку [мо]их вопросов, которые пришли мне в голову.
   Прошу Вас передать мой низкий поклон уважаемой Екатерине Николаевне как от меня, так и от жены.

Уважающий Вас

К. Алексеев.

   Собственно говоря, посылаемый мною счет не есть тот оправдательный документ, который желателен бухгалтерии: ей нужен документ из магазинов, где покупались вещи, но... не на все статьи я мог иметь документы, так, например, все старинные вещи, купленные у старьевщика, не могут иметь счетов, так как продавцы их не умеют даже писать. Предметы для вышивания, купленные не в магазинах, а по лавочкам, у Троицы, на базаре и проч., тоже не имеют счетов. Кружева, купленные у странствующих торговок-евреек, перевозка мебели (возчик из Тарасовки, мужик) и прочие расходы тоже не могут иметь счетов. В чем грешен -- это в покупках, сделанных у Яковлева (бусы) и у Сапожникова (материи). На эти статьи я должен был иметь документы (если необходимо, я их добуду). Грешен -- в квитанции телеграммы Вишневскому. Я долго хранил ее, не зная, куда ее сунуть, чтобы не затерять. Куда-то ее положил, но теперь не вспомню. По приезде в Москву поищу. Вышло так, что у меня, вероятно, открыт счет по книгам, куда записывается все, что следует с меня и мне. Вот почему я представляю счет, но на нем не подписываюсь, что деньги получил сполна, так как по этим статьям денег я не получал. Когда я вернусь в Москву, мы заключим мой счет, разочтемся, и тогда я подпишу этот счет в получении по нем денег.
   Отчет по 1000 рублей, выданной мне для покупки вещей в Нижнем, я готовлю и привезу с собой. Не посылаю его теперь, потому что боюсь, как бы его не так записали. Пусть бухгалтер подумает, как записать эти вещи так, чтобы я имел возможность по их стоимости купить их себе (в случае прекращения дела).
   Напоминаю Вам о некоторых спешных делах, а именно:
   1) Думаю о Шенберге и очень боюсь, что он измучается. Он попал во все главные пьесы, или в качестве актера или в качестве режиссера, а между тем его здоровье совсем уже не так прочно. Я бы предложил назначить ему дублеров:
   а) в "Федоре" для Клешнина -- Артема;
   б) в "Шейлоке" для Тубана;
   в) в "Ганнеле" для Матерна;
   г) в "Самоуправцах" для разбойника.
   2) Думаю и о Калужском, но тут ничего придумать не могу. Хотелось бы очень иметь дублера для Мароккского.
   3) Заказать поскорее шапку Мономаха у Ингинен в Петербурге.
   4) Заказать корону для Ирины ему же.
   5) Были ли все актеры у Самарова в магазине для снятия мерок, и снята ли с них мерка для обуви?
   6) Купить 10--12 шпаг у Ингинен или у Этинера в Москве (хотя если шпаги есть в Москве, то лучше их купить при мне, я знаю в них толк).
   7) Передать М. П. Григорьевой, чтобы она взяла в магазине (забыл фамилию) по выданной ей квитанции корону для Ирины (из вещей, привезенных из Нижнего). Если магазин этот хорошо исправил корону, то отдать ему остальные, большие короны, для того чтобы исправить их и подшить подкладку (из атласа желтого, светло-зеленого, белого, красного, голубого).
   Ни докончить, ни перечитать письма не успею, сейчас уезжают.

Уважающий и преданный Вам

К. Алексеев

   По квитанции No 86, при сем прилагаемой, перед отъездом в Харьков я покупал для вышивок "Федора".
  

61. Из письма к М. П. Лилиной

Сентябрь 1898

Харьков

   ...Дорогой ничего не делал, прочел только роль Тригорина -- она мне больше по душе, чем Дорн1; по крайней мере что-то есть, а там ничего нет, а ждут -- бог знает что. Я этого не люблю. Сейчас пойду на 2--3 акта в театр. Идет "Злая яма"2, пьеса интересная, но жаль -- не играет Шувалов, которого я хотел посмотреть на всякий случай...3.
  

62. Из письма к М. П. Лилиной

  

Сентябрь 1898

Харьков

   ...Много писать нет времени, расскажу, что делал. Чорт меня дернул пойти в театр; "Злая яма" производит потрясающе отвратительное впечатление при полной бездарности автора. Труппа недурна. Днепрова -- помнишь, брюнеточка, не бог знает что -- недурна. В водевиле играл Петипа1 очаровательно, и все-таки я вышел из театра (давно не видал спектакля) с тяжелым чувством. Все это несерьезно -- не стоит посвящать такому делу свою жизнь. Неужели я делаю то же самое? Это меня очень мучает. Неужели проживешь и так и не узнаешь, что ты делал? Думал все, что это серьезное дело, а вышло пустяки. И вся жизнь, не только моя, но и чужая, ушла на это? Пошли думы опять, как устроиться иначе...
  

63. Из письма к М. П. Лилиной

  

19 сентября 1898

Москва

   ...Приехал домой -- и там нашел целую выставку сапог "Федора". Это меня порадовало, что готово уже, я не ожидал. Во всех (или некоторых) газетах сегодня напечатано, что я возвращаюсь, поэтому, только что я приехал, уже пришла телеграмма из театра -- приглашают меня на полную репетицию "Федора", устроенную специально для меня. Я сначала отказался ехать, но потом почувствовал, что мне гораздо вреднее и нервительнее сидеть дома и отдыхать. Проще поехать и убедиться, что делается, чтобы успокоиться... Первое впечатление от театра неблагоприятное: хаос полный, перестройка, чистка и прочее. Народищу, участвующих -- пропасть. Первая картина мне не понравилась, и я было приуныл (я приехал к сцене Бориса и Шуйского); вторая лучше, а остальные совсем хороши. Москвин играл (хотя, говорят, он был не в ударе) так, что я ревел, пришлось даже сморкаться вовсю. Все в зале, даже участвующие, сморкались. Молодчина! Народные сцены (конечно, в грубом еще виде) все готовы. Шенберг утомлен, но, мне кажется, он усиливает, конечно, свою болезнь, чтобы его пожалели и облегчили его действительно трудную черновую работу. Я его поощрил, и он очень остался доволен и ожил. "Яуза"1 готова -- конечно, вчерне. Думаю, что с двух-трех репетиций "Федор" будет готов.
   Я уехал из театра совсем бодрый, особенно когда мне рассказали о восторгах Суворина и Чехова2. Приехал домой, поспал и вечером поехал смотреть декорации "Федора", которые ставились в последний раз, так как на полторы недели электричество останавливается для ремонта. Не все декорации одинаково великолепны, но все интересны и хороши. За исключением двух картин, весь "Федор" готов, с мебелью, бутафорией и пр. Так что теперь на генеральной репетиции не придется, кажется, мытариться, как раньше. Костюмы заказаны; говорят, тоже готовы. Завтра будет примерка. Разными разговорами и надеждами актеров, тем, что на два спектакля уже расписаны все билеты, меня очень успокоили, и я вернулся домой бодрым. В двенадцать часов был в кровати, до часу почитал нарочно какую-то книгу и моментально заснул. Сегодня проснулся в десять часов бодрым; около дела, кажется, буду себя чувствовать бодрее, чем в Андреевке. Думаю, будет так: пока не пройдет первый спектакль, волнения будут. Будут и суматохи, но значительно меньше, чем в Охотничьем клубе. Когда мы свалим эти громадины -- "Федора", "Шейлока" и "Ганнеле", -- все пойдет как по маслу. Так мне кажется.
  

64*. С. И. Мамонтову

  

12 октября 1898

Москва

Глубокоуважаемый Савва Иванович!

   Сегодня, ровно в 7 ч., в театре "Эрмитаж" состоится генеральная репетиция "Федора". Подчеркиваю слова генеральная репетиция, для того чтобы Вы не ждали чего-нибудь совсем оконченного.
   Будут шероховатости, которые нам предстоит исправлять. Ввиду этого публика на репетицию не допускается.
   Вас же, как театрального человека, понимающего разницу между репетицией и спектаклем, как знатока русской старины и большого художника -- мы бы были очень рады видеть на репетиции.
   Помогите нам исправить те ошибки, которые неизбежно вкрадись в столь сложную постановку, какой является "Царь Федор".
   В приятной надежде увидеться с Вами, остаюсь готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев

   12 окт. 98

65*. С. И. Мамонтову

Октябрь (после 14-го) 1898

Москва

Многоуважаемый Савва Иванович!

   Очень благодарен Вам за Ваше сердечное сочувственное письмо1. Дай бог, чтоб Ваши пожелания оправдались. Дай бог и Вашему театру полного успеха и процветания, для того чтоб русское искусство и опера попали бы в заботливые руки любящих и хранящих свою святыню людей 2.
   От души пожалел я, что Вы не были на репетиции, и еще больше пожалел, что за отсутствием места Вы не присутствовали на открытии. Отчего Вы не послали мне карточки? Вы же знаете, что для Вас всегда найдется место в нашем театре! Еще раз искренно благодарю Вас и с большим нетерпением ожидаю свидания с Вами сегодня, для того чтоб услышать Ваше откровенное мнение о спектакле.
   Искренно уважающий Вас и благодарный

К. Алексеев

  

66*. А. П. Ленскому

  

1 ноября 1898

Москва

Глубокоуважаемый Александр Павлович!

   Пользуюсь первым свободным вечером со дня открытия Художественного общедоступного театра, для того чтобы написать это письмо, и усердно прошу Вас передать его содержание всем молодым артистам "Нового театра", приславшим в день открытия нашего театра приветственную телеграмму, которая всех нас искренно тронула1.
   Наш театр находится в близком родстве с Вашим: тот же возраст, та же цель, многие из наших артистов -- товарищи Ваши по школьной скамье, мы, подобно Вам, выросли на традициях славного Малого театра. Вот почему все хорошие пожелания Ваших молодых артистов близки нашему сердцу и мы искренно благодарим их. Дай бог Вашему театру приютить в своих стенах побольше юных талантов; дай бог силы и здоровья Вам, глубокоуважаемый Александр Павлович, для воспитания молодых артистов, надежды и славных будущих деятелей русской сцены. Дай бог, чтобы общедоступность наших театров вызвала к художественной жизни многих москвичей, лишенных до настоящего времени лучшего земного наслаждения -- искусства, которым каждый человек, бедный или богатый, должен иметь возможность пользоваться на земле для поддержания своих духовных сил, истощаемых повседневной прозой2.
   С совершенным и глубоким почтением

К. Алексеев

   1 ноября 98
   152
  

67*. В. И. Сафонову

Март (до 7-го) 1899

Москва

Многоуважаемый Василий Ильич!

   Прежде всего приношу Вам большую благодарность за память и внимание ко мне. Тем труднее мне отказаться от Вашего любезного приглашения: принять участие в интересном концерте. Однако набралось такое количество всяких препятствий, что я вынужден отказаться от большого для себя удовольствия: принять участие в исполнении гениального произведения1.
   В ответ на мою телеграмму я получил извещение, что на второй неделе поста меня вызовут в Петербург; в самом скором времени я должен буду побывать и в Харькове -- по театральным делам; много дела накопилось и в конторе, на фабриках, в попечительстве и пр.
   Лишь урывками, между делом, мне придется думать об "Эгмонте", а ведь он заслуживает гораздо большего к себе внимания, и вот я решил, что лучше не браться за то, что добросовестно выполнить мне не удастся. Я изнервлюсь, участвуя в концерте при таких условиях, а мой доктор советует мне обратить внимание на мои нервы.
   Я не сомневаюсь, что Вы поверите искренности моих уверений в том, что я отказываюсь от Вашего предложения с большой грустью, тем более что я принадлежу к одним из горячих поклонников Вашего таланта.
   С совершенным и глубоким почтением

К. Алексеев.

   P. S. Вчера я выехал из дома очень рано и вернулся очень поздно (около 3-х часов ночи). Вот почему я распечатал пакет Ваш ночью и только сейчас мог дать Вам ответ.
   Простите за невольную задержку.
  

68*. В. В. Котляревской

  
   21 апр. 99

21 апреля 1899

Москва

Милостивая государыня!

   Я искренно благодарю Вас за Вашу присланную мне карточку с приятной и ободряющей меня припиской. Едва ли это не первое поощрение за роль Тригорина, данный мною образ которого не признает ни пресса, ни публика. Последняя желает видеть в нем не характерное лицо, а банального jeune premier, сыгранного на общих тонах. Ввиду сказанных причин Вы поймете, что Ваше мнение меня очень порадовало и ободрило, так как я не могу изменить образа Тригорина, так полюбившегося мне.
   Еще раз благодарю Вас и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас в совершенном почтении.
   Готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев (Станиславский)

  

69*. И. А. Прокофьеву

  

2 июня 1899

Москва

Многоуважаемый Иван Александрович!

   До сих пор я не мог выбрать времени для того, чтобы заехать к Вам и поблагодарить Вас, как председателя правления Московского Общества искусства и литературы, за оказанную мне честь: избрание меня в почетные члены нашего симпатичного дела.
   Глубоко ценя память и внимание ко мне, я искренно радуюсь, что состоявшимся избранием я навсегда остаюсь связанным с моим Обществом, которое я уже давно ценю и люблю.
   Не откажитесь взять на себя труд и передать всем лицам, почтившим меня своим избранием, мою искреннюю благодарность и примите уверения в совершенном и глубоком почтении к Вам готового к услугам и глубоко уважающего Вас

К. Алексеева

   2/VI-99
  

70. А. П. Чехову

  
   13 июня 99 г.

13 июня 1899

Москва

Глубокоуважаемый Антон Павлович!

   Пытался узнать Ваш деревенский адрес, но не мог, так как все разъехались и не у кого справиться. Пишу на Вашу московскую квартиру и потому заранее извиняюсь в том, что письмо мое запоздает.
   Приношу Вам искреннюю благодарность за присылку книг Ваших повестей и романов. Я зачитываюсь ими теперь на свободе и уж проглотил добрую половину, остальная часть заготовлена для Волги.
   Предполагаю, что Мария Павловна1 хлопотала по пересылке означенных книг, а потому очень прошу Вас передать ей мою сердечную благодарность и извинение за доставленные хлопоты; прошу Вас также передать ей и Вашей матушке мое почтение и принять таковое как от меня, так и от жены.
   Готовый к услугам и глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

  

71*. О. Л. Книппер

  

24 июня 1899

Москва

Многоуважаемая Ольга Леонардовна!

   Я получил Ваше письмо только вчера, по возвращении в Москву. Простите за происшедшую против моего желания задержку в ответе.
   Если б я знал больше Вас, а Вы меня, я бы решился высказаться прямо по поводу роли Ганны, теперь же боюсь это сделать, и вот по какой причине.
   Если Ганны других театров, т. е. Малого, Корша и приезжей труппы, понравились бы публике больше Вас, Вы будете иметь повод упрекнуть меня за данный Вам совет взяться за эту роль, так как невыгодное для Вас сравнение нежелательно после Вашего первого, удачного сезона. С другой стороны, если не Вы, то означенную роль должна играть моя сестра...1. Положение брата в данном случае весьма щекотливое. Позвольте поставить этот вопрос на усмотрение Владимира Ивановича, тем более что без его подтверждения я не вправе передавать роли. Сегодня же я пишу ему об этом и сообщаю Ваш адрес. Я думаю, что в самом скором времени он известит Вас.
   Пользуюсь случаем, чтобы сообщить Вам некоторые мои соображения по поводу роли Елены в "Дяде Ване". Светскость Ролей Аркадиной и Елены, их темперамент дают возможность исполнительнице, до некоторой степени, повториться. Это нежелательно... 2. Для большей разницы между обоими образами я бы придал Елене -- конечно, в спокойных местах -- большую неподвижность, тягучесть, лень, сдержанность и светскость и, в то же время, еще сильнее оттенил бы ее темперамент... Забрасываю Вам для проверки эту мысль, которая пришла мне после последней репетиции. Настойчиво ищу Вам роль. Но если бы Вы знали, как это трудно! Есть чудная роль в "Столпах общества" Ибсена, но подобно Аркадиной -- немолодая3. Это нежелательно -- раньше времени играть два года подряд роли, неподходящие Вам по годам. Буду искать, насколько хватит времени.
   Желаю Вам от души отдохнуть и поправиться за лето.
   Не откажитесь передать мое почтение Вашему брату.
   Жена шлет Вам свой поклон.

Глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

  

72*. Е. В. Алексеевой

   9/21 июля 1899, Виши

9 июля 1899

Милая маманя,

   прости, что пишу тебе на простой бумаге, но оказалось, что у меня нет ни одного листа, а в гостинице прислуга очень медлительная, не дождешься, пока допросишься какой-нибудь вещи. Прежде всего поздравляю тебя со многими торжественными днями, например со днем моей свадьбы, со днем свадьбы Кукиных, с наступающим днем Володиных именин; уж очень обилен семейными праздниками июль месяц. Всех и не упомнишь. Благодарю тебя за поздравительную телеграмму. Наконец я в Виши и начал серьезно лечиться; по правде сказать, здесь и нельзя не серьезно лечиться, так как никакого другого дела и не придумаешь. Скука невообразимая, жара... Целый день музыка и гулянье, но не то гулянье, которого можно было бы ждать от французов, оживленное, веселое... нет... Все ходят понурые, важные, чопорные и сонные... Можно было бы подумать, что я в неметчине... Что сделалось [с] французами, куда девалось их оживление, не знаю. Даже 14 июля, в день национального праздника1, я не видал ни одного веселого лица, ни одной остроумной шутки, ни одной горячей, патриотической вспышки. Сами французы пожимают плечами и говорят: это уже не то.
   Здесь, в Виши, все стараются быть аристократами или казаться англичанами, а это мало идет к ним. Рядом со мной за table d'hôte {совместная трапеза в гостинице, пансионе (франц.).} сидит г-н префект. Это совсем опереточная фигура, он от важности не кланяется, а только моргает глазами и буквально подает только два пальца. Вчера на спектакле какой-то плохонькой приезжей труппы (в первый раз пошел в театр) мне опять пришлось сидеть с ним. Едва прослушав первый акт глупейшей пьесы "La dame de chez Maxime" {"Дама от Максима" (франц.).}со всеми каламбурами, штучками и остротами, которые я слышал 10 лет назад, я решил не возвращаться в театр. Выбрав самую отчаянную кокотку, я передал ей свой билет, предупредив, что рядом с ней будет сидеть очень богатый господин; не знаю, что там было, но сегодня префект на меня сердито и презрительно поглядывал во время завтрака. Вот какими глупостями забавляешься от скуки. Сказать, что мне нечего делать здесь, было бы неправдой. Я ужасно занят, с утра и до вечера, но все ужасно скучными делами. Вставать надо в 7 час. (это ли не возмутительно!). В 8 -- душ. Кладут меня, раба божьего, на мягкий стол, поливают вонючей водой, а двое жидких французиков кулаками трут все тело. Потом поливают сногсшибательной струей воды больные части тела. Не могу сказать, чтоб это было интересно и занимательно. После душа потеешь и идешь менять сорочку. Потом четверть часа ходить, дальше бежать к источнику ("Hôpital") пить воду, потом полчаса ходить, потом опять к тому же источнику, потом полчаса ходить, наконец к другому источнику (Source "Chomel" -- для катара горла и носа). Длинный коридор, уставленный плевательницами, и толпа народа плюет, харкает, сморкается. Посморкавшись и поплевавши, бежишь завтракать, так как до этого времени куска не было в горле; конечно, оттоптав себе ноги по колена, ешь с аппетитом. Кормят, правда, очень хорошо. После завтрака кофе в кафе, и еле доплетешься до постели. Не успел отдохнуть и заняться кое-чем, как уж время идти опять два раза пить воды, плеваться и проч., потом обед, час-другой поболтаешься, и спать. Вот моя жизнь. Не дождусь, когда кончу.
   Милая маманя, ради бога, береги себя. Когда же приедет этот Гетье? 2 Меня беспокоит, что никто не следит за твоим здоровьем, а это в твои годы -- непорядок. Ради бога, не вздумай отвечать. Зная твою привычку писать по ночам, право, мне будет неприятно получить от тебя длинное письмо. Мне будет казаться, что ты его писала не чернилами, а своей кровью.
   Если хочешь доставить мне большое удовольствие, напиши, что уместится на четверти этого листа.
   Поцелуй от меня Володю, Нюшу, Маню, всю детвору. Елизавете Ивановне, Лидии Егоровне, няне, нашей Дуняше, Егору, всем -- поклон.
   Мысленно крепко тебя целую, благословляю.

Твой Костя

  

73*. Е. В. Алексеевой

  
   Суббота 17/29

17 июля 1899

Виши

Дорогая маманя!

   Я получил два твоих милых письма и ужасно благодарю тебя за них, но только в том случае, если они писаны не позднее 12 час. ночи, в противном же случае -- только лишний раз жалею о том, как ты мало бережешь себя для нас всех, твоих детей, внучат и будущих правнучков, наконец, для самой себя. К сожалению, я не уверен в том, что письмо было писано не ночью, а посему на будущее время, если ты мне хочешь доставить настоящее, ничем не отравленное удовольствие, пиши письма на половинке этого листа, по крайней мере я буду сознавать, что если я и отнял у тебя частичку твоей ночи, то самую маленькую.
   Поздравляю тебя с прошедшим именинником, поздравляю его и желаю ему от души на будущее время поставить себе правилом отдыхать от полутора до двух месяцев, так как это необходимо для него, для семьи и для дела. Переутомленная голова плохо работает, а энергии в человеке гораздо больше, когда он дает время накопиться ей. Вот лучшее пожелание, которое я мог бы сделать ему и... тебе.
   Спасибо за сообщение относительно Феодосии. Думаю, что мы туда не попадем не по случаю карантина, а потому, что Маруся1 мне пишет, как плохо она переносит жару. Решено так. Из Виши, с остановками в Швейцарии, Вене, я еду в Харьков, а там видно будет, как решит Маруся. Уехать же отсюда -- это истинное наслаждение. Боже мой, какая тоска и полнейшее разочарование французами. Они даже не мошенники, это слишком крупно для них. Они просто мелкие жулики, карманники, бог с ними. Едва ли я вернусь сюда во второй раз. Воды хороши, но прославленное их устройство душей -- это пуф, реклама. Массируют здесь какие-то мужики, и если бы я не делал в Москве массаж, то теперь не было бы никакой пользы. Я их учу, как нужно меня массировать, и обращаюсь с ними, как с извозчиками. Вдруг ни с того ни с сего обдадут тебя кипятком, а то холодной водой, и ничего сделать нельзя, чтобы избежать этих сюрпризов, так как так мило устроены души. Как ни плохо у нас на Кавказе, но думаю, что не хуже, чем здесь, так как хуже трудно и придумать. За массажем тут нет никакого присмотра, ни одного доктора, ни одного надсмотрщика, и прислуга распущена ужасно. Одно хорошо, что, сидя здесь, начинаешь больше ценить свое, а потому на будущий год, если потребуется, еду на Кавказ.
   Благодаря моему собственному лечению, вероятно, польза есть. Чувствую себя хорошо и не очень утомляюсь, хотя немного худею, но это неизбежно. Очень будет жаль, если не удастся побывать у моря. Что я здесь делаю? Ничего. В театрах не бываю совсем, потому что не нам у французов, а им у нас следовало бы поучиться. Все одно и то же. Рутина и рутина. С тех пор как я понял эту красивую французскую рутину, я потерял возможность бывать в театре. Недавно я выиграл спор с одной здешней француженкой. Я взялся предсказать по первым двум актам неизвестной мне пьесы все последующие и, конечно, угадал. Это так легко. Она была поражена моим знанием французской литературы. При чем тут литература? Просто скучная рутина. Ну, прощай, милая мамочка, береги себя, крепко тебя целую, а также и Володю, Нюшу, Маню, всех племянников и племянниц.
   Была ли Нюша у Калужского, или он у нее?2
   Лидии Егоровне, Елизавете Ивановне, няне, Анне Ильдефонсовне с Павлом поклоны, Егору также.

Твой Костя

74*. Е. В. Алексеевой

  
   Вторник 1 августа н. стиля

20 июля 1899

Виши

Дорогая маманя,

   получил твое милое и интересное письмо и уже раз пять перечитал его, выучив почти наизусть. Мое сообщение с Марусей прервано -- потому я не получаю никаких писем. Из Андреевки я имею одно письмо, писанное в день приезда Маруси. Ты поймешь теперь, с какой жадностью я накинулся на твое милое и интересное письмо. Спасибо за поздравление с Кирюлькой1, спасибо за память и за письмо, тем более что оно писано днем. Хотя ты хитрая, и меня берет сомнение -- может быть, ты для моих только писем уделяешь день, перенося всю остальную корреспонденцию на ночь. Это было бы нечестно, так как это подтасовка. Если это так, то, как я ни дорожу твоими письмами, но не благодарю тебя за них.
   Как я тебе писал, лечение мое идет недурно, хотя со вчерашнего дня я начинаю уже чувствовать некоторое утомление. Однако, слава богу, скоро все кончится. Мне осталось только шесть душей. В будущий понедельник я кончаю. Вторник -- отдыхаю. Потом, по требованию доктора, перед путешествием еду в Швейцарию. Доктор желает, чтоб я пробыл 10 дней, но я этого сделать не могу и потому посижу там, чтобы передохнуть, два дня. Оттуда в Вену (Hôtel "Mêtropole"), потом в Будапешт (вероятно, один день пробуду) и уж дальше не знаю маршрута. Конечный пункт -- это Харьков. Там мы встретимся с Марусей, если за эти дни она не решит окончательно поездку в Ялту. В Феодосии, по газетам, все-таки карантин и нет никакой тени. С нетерпением жду возвращения в Москву, так как Запад со своей ложной культурой, рисовкой и ломаньем, со всеми признаками вырождения меня ужасно нервит. Нет... теперь очередь за нами, за славянами, мы будем диктовать правила.
   Сегодня видел здесь чудо, на которое все французы смотрели как на нечто необычайное, -- вроде того, как венецианец смотрел на лошадь. Знаешь, что это такое? Это беременная женщина. За все время, пока я во Франции -- это первая. Всех детей, которые бегают на улицах и в парке, я знаю наперечет. Дай бог, чтобы их набралось несколько десятков.
   Ну, прощай, милая мамочка. Поцелуй всех братьев и сестер. Остальным поклоны.

Любящий тебя Костя

  

75. А. А. Санину

  
   23 июля 99, Виши

23 июля 1899

Добрейший Александр Акимович.

   Благодарю Вас очень за Ваше милое и интересное письмо, которое я получил чуть не за день до отъезда в Виши. Здесь был занят корреспонденцией с Владимиром Ивановичем по спешным вопросам, с семьей, планировками сцены Замоскворечья1 и только теперь освобождаю секунду, чтобы написать Вам. Простите за задержку.
   Сцена в Замоскворечье послана третьего дня, и Вы скоро ее получите.
   Послана она в конверте, по почте, заказным (квитанция заказного письма No 794 -- на печати написано в квитанции (3-е/2 août. 99 Vichy, Allier).
   Сцена оказалась ужасно трудной и дающей мало материала для фантазии. Больше того, что написано в mise en scène, придумать трудно. Главное внимание при репетициях обратите на то, чтобы было поменьше крику и побольше придавленности, следов голода трясущихся от мороза голодающих. Словом, два главных настроения это -- мороз и голод. Два, три места остервенения толпы требуют накоротке страшнейшей силы, которая -- сейчас же, сразу -- ослабевает и переходит в полный упадок нерв.
   Вот в чем будет отличие от "Яузы", от "Акосты" и проч.2. Разумеется, все это должно быть жизненно и правдиво.
   Монтировку поскорее передавайте Геннерту. Там не хватает только рисунка телеги, который при сем прилагаю.
   Имейте в виду, что колеса без спиц (нужно было бы сани, но -- рисунка их не добудешь).
   Если же добуду -- тем лучше.
  

 []

  
   В Малороссии сохранились такие экипажи.
   Я бы начал народные сцены с Замоскворечья и с последней картины для того, чтобы статисты успели сродниться с ними. В других картинах -- напр., 1, 2, 5 (у царицы), кометы -- статисты не играют почти никакой роли. Приучите их почти не давать голоса, а только играть мимически. Больше того шума и крика, которого достигали мы с одними исполнителями, ни под каким видом не надо.
   Одновременно с Замоскворечьем скорее знакомьте их с "Геншелем" и "Акостой", хоть начерно3. Сейчас же с получением письма вызовите Соловьева4, и пусть он соберет статистов и прочтет им все пьесы (уходит много времени на то, чтобы статист отдал себе отчет в том, что он делает). Не зная пьесы, статистам трудно понять, что от них требуется. Хорошо бы, если бы перед началом репетиций Влад. Ив. почитал бы Годунова с Вишневским5, а то за лето он наготовил много сюрпризов. Я могу вернуться в Москву даже 20 августа, это самый короткий срок курса моего лечения. Возвратясь раньше этого времени, может развиться малокровие, которого я очень боюсь при дьявольской сезонной работе. Мое отсутствие может вызвать ропот в труппе, поэтому в ответ на их ропот имейте в виду следующие доводы.
   В то время как труппа отдыхала июнь месяц, я был занят костюмами, декорациями, денежными вопросами (за отсутствием Вл. Ив.), конечно, и фабриками до 29 июня, включая 10 дней поездки на [Волгу.]
   Тут доктор потребовал немедленного моего отъезда за границу, и только к 20 августа могу кончить лечение. Без этого лечения, по словам доктора, я бы не провел и половины сезона. Таким образом, это является необходимостью. На самом же деле, считая 20 дней, которые я проработал в июне, я догоняю в августе, так что мой отдых не превышает двух месяцев. Этот срок мне решительно необходим, чтобы иметь силы работать так, как я работаю. В нынешнем же году, благодаря Грозному, от меня потребуется еще гораздо больше силы.
   Все это, милый Александр Акимович, имейте в виду при разговорах артистов. Официально же им не объявляйте. Не хочется повторять то же самое В. В. Калужскому, дайте ему прочесть это письмо, а также Георгию Сергеевичу, Александру Родионовичу, Марии Федоровне, словом, тем, кто меня знает6. Ради бога, не придавайте этому официальный тон и не сделайте из мухи слона. Чтобы избежать разговоров, пусть некоторые, на которых можно положиться, знают настоящую подкладку дела.
   Разочек, другой пробегите "Бесприданницу".
   Перехожу на другую страницу, чтобы Вы могли оторвать ее. Мне думается, что у Судьбинина не выйдет Кнуров 7. Поговорите с Вл. Иван. -- не нужно ли быть готовым Калужскому? Пока ведь он не много играет. Хорошо бы с переходом в наш театр сейчас же сделать первую черновую "Грозного".
   Куда еду отсюда -- не знаю еще, тогда напишу. Чувствую себя недурно в смысле нервов, но утомлен лечением.
   Боюсь утомиться предстоящим огромным путешествием в Крым. Такая духота!.. Как Вы себя чувствуете?
   Не истратьтесь весь сразу.
   Не повторите ошибки прошлого года. Это будет непростительно. Не ждите результатов сразу. Боже мой, насколько мы ушли вперед в театре сравнительно с французами. Мне эта поездка помогла в том отношении, что я еще раз почувствовал отрицательную сторону театра. Возвращаюсь теперь с твердым намерением добиваться как в трагедии, так и в пустом фарсе жизненности и самой реальнейшей действительности. Только тогда театр -- серьезное учреждение, иначе это игрушка (как во Франции), и притом игрушка очень скучная.
   Ну, прощайте, милый Александр Акимович, целую Вас и от души желаю успеха. Всем нашим поклон. В. В. целую.

Ваш К. Алексеев

  

76*. В. В. Лужскому

   Воскресенье

Коней июля 1899

Виши

Добрейший Василий Васильевич!

   Как живете, отдохнули ли, как Ваш брат, успокоились ли после Вашего горя? Вот вопросы, которые интересуют меня. Если хотите узнать кое-что обо мне, спросите мое письмо у Александра Акимовича1.
   Здешняя жизнь так скучна, что не хочется описывать ее и повторять то же самое. Обдумывая репертуар будущего года, мне представляется, что кроме "Завтрака у предводителя" нам надо играть еще "Безденежье"2. Конечно, главную роль Жазикова следовало бы играть Москвину, но он очень завален работой, а Ланской ничего не делает, не попробовать ли его, -- конечно, если он обещается заняться этой ролью. Поговорите с Владимиром Ивановичем, и если он скажет, что пьеса должна итти, то подготовьте планировку.
   По-моему, роли распределяются так:
   Жазиков -- Ланской.
   Слуга -- Артем.
   Незнакомец с громким голосом -- Баранов.
   Приказчик (купчик) -- Грибунин.
   Немец -- Шенберг.
   Француз -- Андреев.
   Девочка -- Мунт.
   Человек с собакой -- Москвин (Тихомиров).
   Дядюшка -- Вы (à la Яичница).
   Извозчик -- Смирнов.
   Конечно, всех действующих лиц надо впускать на сцену3.
   Следует сильно сократить...... {Верх второго листа оборван. -- Ред.}.
   Декорация мне представляется следующей:
  

 []

  
  
   Мой поклон уважаемой Перетте Александровне, детишкам...... {Верх третьего листа оборван. -- Ред.}
   Раньше 20 августа не удастся вернуться, так как мне прописали очень серьезное лечение. Очень обяжете меня, если поскорее вызовете к себе Нюшу 4 и почитаете и пройдете с ней mise en scène Ганны. Имейте в виду, что она из таких актрис, в которых роль откладывается очень долго, поэтому ей надо показать все заблаговременно, тем более что она так долго не играла.
   Ну, будьте здоровы, от души желаю успеха. Крепко целую Вас.

Уважающий Вас

К. Алексеев

77*. А. А. Санину

  

Сентябрь (до 29-го) 1899

Москва

Милый Александр Акимович!

   Я очень плохо себя чувствую и сейчас, после хлопотливого дня, ложусь спать с адской головной болью. Если она пройдет, приеду на репетицию, если же нет, то останусь дома, боясь совсем слечь. Я знаю важность сегодняшней репетиции и все-таки остаюсь дома. Следовательно, мне будет невозможно приехать. Если сегодня не отдохну, могу заполучить свою нервную инфлюэнцу. Порепетируйте следующее:
   1 ) Гул и тряс нищих.
   2) Без пауз, три раза отталкивание толпы лабазников.
   3) Быстрое и все ожесточающееся вступление старика, ратника, опального и пр.
   4) Бунт слабых голодных с воздеванием рук и шатанием полупьяных.
   5) Усиливать крик до высокой ноты по выходе бунтующих из ворот на ту сторону.
   6) Поскорее вступать со стуком (не сразу форте). Срепетировать самый стук и треск ломающегося дерева.
   7) Поскорее и погорячее "караул" лабазника и быстрые входы городовых.
   8) Тащить лабазника, он из сил выбивается и, заранее вынув деньги, трясет ими.
   9) Пугание толпы (без паузы).
   10) Кормление хлебом, понятное публике.
   Выламывание двери и падение ее (забыл).
   Выезд на лошади, выход ратников с бубнами, трубами и барабаном. Остальное -- как было раньше, только Тихомирову не тянуть, а поджигать толпу, а Судьбинину поменьше пауз1.

Ваш К. Алексеев

78*. А. П. Чехову

   Телеграмма

30 сентября 1899

Москва

   После молитвы перед открытием второго сезона встали прекрасные воспоминания прошлого, вновь живы прежние восторги. Вся труппа единодушно потребовала послать привет дорогому другу нашего театра с пожеланием поскорее видеть его среди нас.

Алексеев, Немирович-Данченко

  

79*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

Февраль 1900

Москва

Милый Владимир Иванович.

   Даю Вам слово, что письмо мое самое миролюбивое, но я до такой степени истрепан и чувствую себя отвратительно, что не в шутку начинаю бояться за свои умственные способности: днем я взвинчен не в меру, ночью полная бессонница и упадок сил и энергии. Живу бромом и лавровишневыми каплями. Итак, войдите в мое положение и не будьте строги. Такие письма, как Ваше последнее, мне очень хорошо знакомы. Точно такое письмо, например, я получил 12 лет назад, и это было началом распадения Общества искусства и литературы. Два месяца назад точно такое же письмо было у меня в руках из Попечительства1. Я поспешил удалиться от него, и теперь из 50 деятельных лиц там осталось их только 6. Думаю, что Вы убедились в том, что я могу приносить всякие жертвы любимому делу. Ради него я стараюсь, как умею, спрятать свое личное я. Ради него я ставлю себя в очень странное, иногда смешное положение. Я готов делить свой труд и успех с кем угодно, лавируя между самолюбиями, стараюсь незаметно зашивать все швы; не только отказываюсь от денег, но за право заниматься любимым делом ежегодно вычеркиваю из своего бюджета 10 000 рублей, вношу последние деньги в дело, лишаю семью и себя самого необходимого и, изворачиваясь материально кое-как, терпеливо ожидаю, когда все долги дела покроются и я получу то, что мне принадлежит по праву. Когда самолюбия и амбиция пайщиков разгораются и все разговаривают о задетой чести, о своих правах и проч., я молчу и беру на себя результат этих разговоров, т. е. материальные убытки. Прокофьев разоряется -- я безропотно несу последствия. Я мирюсь и с тем, что мне приходится играть и (нередко) ставить не то, чего просит моя душа, играю все, что мне нужно, а не то, что мне хочется. Словом, я разрушаю себя и нравственно и материально и не жалуюсь на это, пока мои нервы не доходят до последней степени напряжения. Должно быть, теперь эта степень наступила, и, как видите, я начинаю -- жаловаться... Да, я очень огорчен и обижен, что все имеют право говорить о себе, а я лишен этого права... это несправедливо!
   Итак, я готов на всякие жертвы, но на одно я не соглашусь ни под каким условием. Я не могу играть глупой роли. Теперь же я близок к тому. Морозов и Вы не можете или не хотите спеться2. Как видно, начнутся ссоры и недоразумения, а я буду стоять посередине и принимать удары. Нет, этого нельзя, да и нервы мои не выдержат этого. Без Вас я в этом деле оставаться не хочу, так как мы вместе его начали, вместе и должны вести. Признавая за Вами, как и за всяким человеком, недостатки, я в то же время очень ценю в Вас и многие хорошие стороны, горячо ценю в Вас и хорошее отношение ко мне и к моей работе. Без Морозова (тем более с Осиповым и К0) я в этом деле оставаться не могу -- ни в каком случае. Почему? Потому что ценю хорошие стороны Морозова. Не сомневаюсь в том, что такого помощника и деятеля баловница судьба посылает раз в жизни. Наконец, потому, что такого именно человека я жду с самого начала моей театральной деятельности3 (как ждал и Вас). Нам ворожит бабушка, и если при таком ее баловстве мы не можем или не умеем устроиться, то все равно из дела ровно ничего не выйдет. Не забудьте, что у меня нет денег, что я семейный человек и что я не имею более права рисковать этой стороной моего благосостояния. С Осиповым я рискую очень (Вы -- нет, а я -- да). Я не верю в их порядочность, в порядочность же Морозова я слепо верю. Я ему верю настолько, что никаких письменных условий заключать с ним не хочу, ибо считаю их лишними, не советую и Вам делать это, так как знаю по практике, что такие условия ведут только к ссоре. Если два лица, движимые одной общей целью, не могут столковаться на словах, то чему же может помочь тут бумага. Я не буду также, на будущее время, играть двойную игру: потихоньку от Вас мирить Морозова с Немировичем и наоборот. Если ссора неизбежна, пусть она произойдет поскорее, пусть падает дело тогда, когда о нем будут сожалеть, пусть еще раз мы, русские, докажем, что мы -- гнилая нация, что у нас личное я, мелкое самолюбие разрушает всякие благие начинания. В нашем деле это будет доказано более чем убедительно, так как в истории театра всех стран не найдется столь блестящей страницы, какую написали мы за два года. Если это случится, я плюну на театр и на искусство и пойду крутить золотую нитку на фабрике. Чорт с ним, с таким искусством!
   Приношу последнюю жертву делу, которое я начинаю ненавидеть сегодня. Если Вы находите нужным, чтобы я присутствовал при составлении условий с Морозовым, -- извольте, я это сделаю, но при моем теперешнем состоянии и делах я не вытяну двух дел сразу. Если Вы найдете, как заведующий репертуаром, что "Сердце не камень" должно быть поставлено в нынешнем сезоне, отложите переговоры с Морозовым до окончания постановки пьесы. В противном случае придется отменить "Сердце не камень" 4. Я стяну свои нервы и соберу всю свою энергию, чтобы довести сезон до конца и поставить "Сердце не камень", но для этого следует распоряжаться моими силами как можно экономнее, потому что, повторяю, я очень, очень ослаб и физически и нравственно.
   За последнее время моей головой распоряжались малоэкономно, и она отказывается служить, а мне еще нужно сочинить 3-й акт, самый трудный в пьесе5. От "Пестрых рассказов" (в которые я уверовал больше чем когда-либо) я отказываюсь и ставить их не буду6. Их умышленно тормозят, и никто им не сочувствует. Надо употребить слишком много энергии, чтобы они пошли, у меня ее нет, а для материальной стороны дела -- рассказы не нужны. Докончим сезон и без них. Будет несправедливо, если Вы припишете этот отказ самолюбию или чему другому. Даю Вам слово, что поступаю так ради пользы дела, чтобы иметь силы докончить сезон. Заключаю эту часть письма скорбным восклицанием... Ваше письмо... это начало конца. Еще просьба: до тех пор пока не будет сдана пьеса "Сердце не камень", не будем много говорить об этом прискорбном деле, так как одна волнительная фраза лишает меня сна на целую ночь, а сон мне нужен очень, особенно теперь.
   В инциденте с Иерусалимской я неправ, конечно, и охотно извиняюсь. Ставлю только на вид, что у меня есть смягчающие вину обстоятельства. Мне ужасно стало жаль Евгению Михайловну, которая страдает хорошо мне знакомой болезнью, т. е. тою же, которой страдает и жена. Это ужасная вещь! Мне стало жаль ее и потому, что она переживает то же мучительное чувство, какое переживал в этот последний месяц и я, волнуясь совершенно бесполезно, тратя нервы бесцельно ради никому не нужной мозговой работы -- то над художником, то над "Провинциалкой", "Где тонко, там и рвется", "Калхасом". Она измоталась по нашей вине над ролью Фокерат и в награду не только не получила ни одной дельной репетиции или надежды сыграть роль, она не получила даже нашей благодарности7. Мне стало обидно за нее, и я поторопился выказать ей свою заботливость о ней и раскаяние. Помнится, я говорил, чтобы Вам показали план перетасовок ролей. Впрочем, я был возбужден и этого-то, самого главного, может быть, и не сказал. Однако, что я думал об этом, поверьте мне на слово. Извиняюсь.
   В заключение от всего сердца желаю, чтобы мы все оценили по достоинству тот редкий клад, который дала нам судьба, чтобы мы вовремя поняли, какие богатства сулит нам этот клад, и забыли бы все то мелкое, благодаря которому мы рискуем выпустить клад из рук. Со своей стороны, несмотря на ослабшую энергию, я готов принести делу те жертвы, которые ему нужны и которые я имею право приносить. То глупое положение, в которое я могу встать по отношению к Морозову и Вам, я не считаю никакой жертвой, так как оно не спасет, а только погубит дело и взвалит все незаслуженные мною последствия на мои (исключительно) плечи.

Преданный Вам

К. Алексеев

   Письма я не перечитываю. Простите за неясности, описки и проч. Главное будет понятно даже при плохом писании и редакции.
  

80. Л. Н. Толстому

  
   Телеграмма

21 февраля 1900

Москва

   Во время последней дружеской беседы тружеников Художественного общедоступного театра по окончании сезона1 мы не могли не вспомнить лучшие вечера нашего существования, те вечера, когда театр был осчастливлен присутствием величайшего мирового писателя 2.
   От лица всех артистов шлем Вам привет от всего сердца.

Немирович-Данченко, Алексеев

  

81. С. В. Флерову

  

30 марта 1900

Москва

Многоуважаемый

Сергей Васильевич!

   Я очень виноват перед Вами. Каждый день собирался заехать к Вам и не мог выбраться, до такой степени я занят. По Товариществам пришло время ревизионных комиссий, смет, отчетов и общих собраний1. По театру -- усиленные репетиции как для поездки (замена артистов), так и по "Снегурочке". Пьеса необычайно трудна. Не установив правильных тонов, в которых исполнители должны укрепиться за время моего отъезда, я не могу уехать из Москвы.
   Теперь выяснилось, что раньше воскресенья я к Вам не попаду. Простите меня великодушно.
   Теперь выяснилось также, что мы едем в разные дни и с разными поездами 2. Это случилось отчасти потому, что многие из артистов, желая сделать сбережение с тех сумм, которые выдаются им на проезд по 2-му классу, устроили себе вагон 3-го класса и едут большой компанией в нем.
   Я не могу, к сожалению, ехать с ними, так как везу семью с собой.
   Ввиду большого движения в Крым трудно достать много билетов на один и тот же поезд, и потому выезжающие артисты разбились на группы.
   Я с семьей едем во вторник (страстная) с курьерским, Калужский с семьей -- в понедельник, Владимир Иванович -- в воскресенье и т. д.
   К четвергу на страстной мы должны все съехаться в Севастополе для начала репетиций.
   Итак, в воскресенье постараюсь непременно заехать к Вам, а пока прошу Вас передать мое почтение Вашей супруге и дочерям

от искренно уважающего Вас

К. Алексеева

   Четверг
  

82. С. В. Флерову

  

1 апреля 1900

Москва

Глубокоуважаемый Сергей Васильевич!

   Вторую неделю собираюсь к Вам, но не могу выбрать свободного часа, до такой степени я занят. Не мудрено: мне приходится теперь подгонять запущенные за время театрального сезона фабричные дела и составлять постановки на весь будущий сезон.
   Мне хотелось побывать у Вас, чтоб поблагодарить Вас за Вашу любовь к нашему театру, а также чтоб напомнить Вам о Вашем намерении прокатиться с нами в Севастополь и Ялту1. Мы выезжаем со всей труппой в четверг на страстной.
   Понедельник, вторник, среду и четверг пасхи играем в Севастополе: "Дядю Ваню", "Одиноких", "Эдду Габлер" и "Чайку". В пятницу едем в Ялту и с воскресенья фоминой играем там 6 спектаклей. Из Ялты, без остановки, возвращаемся в Москву кончать репетиции "Снегурки"2.
   Чехов телеграфировал нам, что в Ялте все билеты проданы. Что делается в Севастополе, не знаю.
   Остаюсь в надежде, что молодая компания и весеннее солнце согреют Ваше юное еще сердце и Вы соблазнитесь нашим предложением: составить нам компанию.
   Мое глубокое почтение Вашей уважаемой супруге и дочерям от готового к услугам и уважающего Вас

К. Алексеева

   Суббота
  

83. С. В. Флерову

  

Апрель (после 16-го) 1900

Ялта

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

   Телеграмма после первого спектакля сбылась.
   Завоевывать столичную публику не пришлось в Ялте. Она уже знакома с нами или по газетам, или по Москве. Не извещал Вас о последующих спектаклях, чтоб не повторять одного и того же. Слава богу, мы имели успех в Ялте, но сознаюсь, что публика в Севастополе гораздо интереснее.
   В Ялте интересна только маленькая горсть публики, состоящая из местной интеллигенции и из приезжих писателей и музыкантов, а именно: Горький, Чехов, Мамин-Сибиряк, Елпатьевский, А. И. Шуберт (знаменитая Лиза в "Горе от ума"), Бунин, Рахманинов. Нас очень порадовало, что эти люди заинтересовались нами и что наши спектакли вызвали в них желание написать нам новые пьесы. Более всех загорелся Горький. Он ходит как шальной и все забегает ко мне поделиться нарождающимися мечтами и созревающим планом новой пьесы1.
   Жена, я, дети шлют Вам и Вере Сергеевне низкий поклон.
   Не откажитесь передать мое почтение Вашей супруге и Вашим милым и симпатичным дочерям
   от искренно преданного Вам и уважающего

К. Алексеева

   Посылаю последнюю рецензию и билетики, которые бросали труппе при прощании.
  

84. С. В. Флерову

  
   24 мая 1900 г.

24 мая 1900

Москва

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

   Большое спасибо Вам за Ваше милое и сердечное письмо, которое я распечатал только сегодня, так как его по ошибке отправили на дачу, где оно и пролежало. Теперь спешу ответить Вам по пунктам.
   Подтверждаю еще раз, что после первого спектакля в Ялте я послал телеграмму в театр и 4 или 5 копий с нее разным лицам, в числе которых была копия и на Ваше имя. За исключением Вашей копии, все другие получены своевременно. Не были ли Вы в это время на даче?.. Мы очень счастливы и гордимся, что Вы соскучились о нас, тем более что это чувство мы испытываем обоюдно.
   Ждать жаркого дня бесполезно, так как "сердит на нас Ярило"1. Буду выбирать свободный день, но такового не окажется до окончания наших работ (ведь мы еще репетируем), т. е. до 1 июня.
   После этого времени позвольте нам воспользоваться Вашим любезным приглашением.
   Владимира Ивановича я увижу сегодня и передам Ваше приглашение.
   К Желябужским я еду сейчас, чтоб прощаться с ними. Завтра они уезжают в Крым. Артем и Мейерхольд уехали уже из Москвы в отпуск, Москвин пока в Москве, но, если не ошибаюсь, 1 июня уезжает на гастроли к Бородаю играть четыре спектакля "Федора"2.
   Тихомирову, Книппер, Савицкой передам Ваше любезное приглашение.
   Телеграмму пришлем своевременно.
   Дай бог Нелидову сил и энергии в более чем трудном, почти невозможном деле3. Признаюсь откровенно, Нелидов смутил меня немного, и вот в чем. Когда играл Сальвини, он ходил и выражал восторги нашим, которые были очарованы не менее его. "Вот это игра, и без всякой обстановки",-- говорил он всем. Что это значит?.. Меня наводит на мысль, что и речи Федотова он сочувствует... Речь же его сводится к следующему: "Господа! будьте гениальны, как Сальвини"4.
   Я первый подписываюсь под тем, что в спектаклях гениального Сальвини нет нужды хлопотать о постановке, потому что гений его покроет все... А когда Южин играет Отелло, задаю я вопрос, следует подумать об общем впечатлении от пьесы?.. Думаю, что да, так как, по отзывам, тот же Южин, которым так гордится Федотов, сильно портил впечатление такому гению, как Сальвини. Если Нелидов, подобно всем другим, не понял еще, что мы стремимся дать хорошую постановку в своем театре не ради роскоши и внешней красоты пьесы, а исключительно для пояснения, более наглядного изображения внутреннего содержания пьесы и мысли ее автора; если, повторяю я, Нелидов не понял этого и упорствует в устарелых, рутинных способах игры Малого театра, называя традициями то, что есть просто обветшалость; если он не видит, что такой прием сушит таланты очень крупных артистов, то надежда, возлагаемая мною на Нелидова, падает, так как он не понял главного, т. е. самой сути дела.
   Вношу поправку: Ланской не наш актер. Это продукт императорских театров. Образование он получил в балетной школе, усовершенствование своего образования -- в петербургском драматическом училище, по классу Давыдова. 15 лет он числится на службе в императорском театре, и даже за время, которое он служил у нас, как выяснилось, он получал жалованье, кроме нашего, от императорских театров. Почему же он наш, а не их? Не следует забывать, что императорские театры усиленно и не по-джентльменски переманивали его к себе в самое горячее театральное время, т. е. во время праздников 5.
   Мой низкий поклон Вашей уважаемой супруге и симпатичным дочерям. Желаю Вам здоровья.
   Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

   Я предполагаю при поездке к Вам соединить очень приятное с полезным. Хотелось бы осмотреть Останкинский дворец, так как там можно найти хорошие мотивы для новой пьесы Чехова6. Быть может, Вы окажете в этом деле содействие, если у Вас есть какие-нибудь связи с управляющим этого чудного имения.
   С совершенным почтением

К. Алексеев

  

85. Из письма к М. П. Лилиной

  

Июль 1900

Ессентуки

   ...Куда я попал? В Азию, Персию или Китай?.. Я уверен, что там живут не хуже и, конечно, веселее. Если я выживу в этой дыре одну неделю, я потребую орден за многотерпение.
   Представь себе, Пушкино, только населенное больными купцами, мещанами, армейскими офицерами. Представь себе, что в Пушкине улицы не мощеные, а пыль не темная, как у нас, а белая. Еще разница: там дачи довольно грязные, а здесь ужасно грязные. Там иногда видишь смеющиеся лица, здесь их совсем нет, там иногда слышны людские голоса, а здесь давящая тишина. Смело скажу, что во всех Ессентуках сегодня смеялся один человек, и это был -- я. Знаешь, когда я так расхохотался? Когда открыл сундук и увидел в нем белые штаны и пиджак от Дюшара. Ничего нет смешнее, как человек в белых брюках, ходящий по улицам Ессентуков. Во что я буду здесь одеваться при наличии моего столичного гардероба? Это вопрос.
   Дорожные брюки, туфли, ночная сорочка без жилета и старое пальто внакидку, на голове феска или завязанная кое-как чадра -- вот самый подходящий костюм для сих стран. Представь себе и всю обстановку в том же духе, тогда ты получишь правильное представление о том, где я теперь. Надо сказать правду, ванны устроены хорошо, парк недурной, если бы не портила его публика.
   Завтра поеду в Кисловодск и посмотрю, что делается там... При осмотре квартир (все переполнено) напал на одну из своих московских поклонниц. Она усиленно убеждала меня поселиться в том доме, где живет она, но и дом-то самый скверный, да и поклонница не очень... Она все мне рассказывала, что при такой игре, как наша, необходимо летом лечиться. Должно быть, и я нервный, и жена у меня нервная, и дети нервные, и все, кто меня окружает, тоже и т. д. Ужасно смотреть, как мы играем, а каково самому стоять на сцене и т. д.
   Чувствуешь, что от такой поклонницы непоздоровится. Доехал я сюда хорошо. Спал, к удивлению, и много и хорошо. Сильно испытывал такое чувство, что теперь никакие телефоны не догонят. Днем читал, перечел Горького весь 1-й том. Очень хорошо. Ложился в 11 часов. Теперь 8 часов, и я, право, не придумаю, что можно здесь делать, если не итти спать?
   По дороге я узнал, во-первых, что доктор Зернов живет в Ессентуках и, во-вторых, что Кисловодск дальше Ессентуков. Пришлось спрыгнуть из вагона и направляться прямо к Зернову. Конечно, он не советует пить "Ессентуки" в Кисловодске или ездить сюда, но мы посмотрим и обсудим завтра, во время разговора с ним. Сегодня он не мог принять меня, так как весь день у него расписан. Знакомых не встретил ни души...
   Обедал в Казенной гостинице (вся переполнена), это лучшая здесь гостиница. Кормят хорошо. Вот и все, что могу рассказать тебе. Одна гроза уже была сегодня.
   Вечером ходил по парку. Зашел смотреть, как дети бегают на гигантских шагах. Вот один, маленький клоп, занес ногу в петлю, а другой, большой верзила, в это время толкнул его. Вижу, клоп висит на веревке и летит прямо головой о столб. Я подбежал, повел рыдающего ребенка к ручью и долго смачивал ему голову, доказывая верзиле, как он глупо поступил. Словом, провел вечер с пользой, ухаживая за раненым и способствуя просвещению на Дальнем Востоке. Расскажи это Кирюльке и Игоречку -- это поучительно. Хотел ехать в Кисловодск, но устал, возясь с квартирами; поеду завтра утром, чтобы достать твою телеграмму. Мой адрес пока: Ессентуки, гостиница Вигбалова. Ну, прощай, уже 8 1/2 час., пора спать.
   Обнимаю тебя, детишек. Не хандри и -- как наберешься сил -- поезжай в Крым.
   Знай, что как здесь ни скверно, а все лучше, чем в Виши.
   P. S. Скучаю по Кирюльке и Игоречку. Как его ножка, которую он ушиб в день моего отъезда?
   Все жалуются на здешнюю почту, говорят, она неаккуратна...
  

86. Из письма к М. П. Лилиной

10 июля 1900

Кисловодск

   ... Итак, я в Кисловодске.
   Первый, кого я встретил, -- это доктор Богданов. Он предлагает мне передать свою комнату в лучшем доме Ессентуков (кажется, дом Войновой). Сегодня будет осмотр помещения. Затем пошли встречи москвичей: Лоло и Редер (рецензенты), певец Власов и за ним все местные актеры. По второму слову начались приставания, что и когда я буду играть. Здесь оказался режиссером Ивановский, мой ярый последователь в провинции1. Этот здорово пристал играть "Гувернера" или "Дядю Ваню" в его бенефис. Чуть не заплакал, когда я наотрез отказался, и тут же заявил Форкатти2, что не будет делать своего бенефиса. Потом стал просить, чтобы я провел одну репетицию.
   Не волнуйся, все приставания я отпарировал, даже и самого Форкатти, который необычайно любезен -- прислал мне почетный билет и пр.
   Дальнейшие встречи: бывшая Сорокоумовская, Качалов и Левестам3 (которые только что поженились).
   Тут существует обычай: летучая почта. Сидишь в ресторане, подходит мальчик, передает тебе письмо. Я получил такое письмо от компании москвичей, которые приветствуют меня и благодарят за московские наслаждения в нашем театре.
   Проходит некоторое время, встречаю Александра Акимовича Шенберга. Садимся с ним пить чай; подходит компания, какой-то господин мне кланяется. Решительно не знаю, кто... Вижу, эта компания и особенно две дамы усиленно смотрят на меня... Что-то знакомое лицо у одной. Кто это? Начинаю догадываться... но боюсь поклониться. Подходит к ней какой-то незнакомый господин, называя эту даму Соней. Александр Акимович тоже всматривается и разделяет мою догадку. Это она... бывшая балерина императорского театра и моя пассия4. Наши глаза встретились. Я в недоумении, что мне делать -- подходить или нет; ведь она может мне и не поклониться. Все-таки подхожу -- поклонилась, знакомый голос и улыбка. Мы обменялись общими приветствиями, и я ушел. Мне как-то не хотелось говорить с ней банальностей.
   Детишкам буду писать отдельно, а пока наговори им много хорошего от меня...
  

87. Из письма к М. П. Лилиной

  

12 июля 1900

Ессентуки

   ...Вчера не писал, было много всякого глупого дела: всякие исследования, анализы, потом был у Зернова... Искал, квартиру и наконец нанял бывшую комнату доктора Богданова в доме Войновой, завтракал у Зернова и долго просидел там за разговором, ухаживал за его belle soeur (M. A. Богушевской, женой профессора), среднего интереса. Брал ванну, пил кумыс и вечером поехал в Кисловодск. Там актеры, обычный разговор; мельком видел свою бывшую пассию, обменялись только поклонами. Да, забыл рассказать, что третьего дня вечером приехала труппа Форкатти в Ессентуки. Спектакля я не смотрел, конечно, но после спектакля пил с артистами чай. Актеры малоинтересные. Вот и все, что было в нашей однообразной жизни.
   Продолжаю письмо вечером. Теперь жизнь вошла в колею, и каждый час приносит свои маленькие лечебные заботы. Начал долбить "Штокмана". С завтрашнего дня засяду и за планировку1 (часа два в день, больше и времени нет -- вот чем хороши курорты). Сейчас прошла сильнейшая гроза и ливень, после нескольких томительных жарких дней она очень освежила воздух. Начинаю томиться без всяких известий от вас. Кроме одной телеграммы, я не имею ничего, ни одного письма! Ну, прощай, целую детишек, ничего о них не знаю и скучаю. Не боитесь ли вы жуликов?..
  

88. С. В. Флерову

   12 июля 1900

12 июля 1900

Ессентуки

Глубокоуважаемый Сергей Васильевич!

   Пишу Вам на бумажке с картинкой, для того чтобы задобрить Вас!.. Я очень виноват перед Вами, Вы это знаете... Я искренно сожалею о том, что не мог собраться к Вам. Это, думается мне, Вы тоже знаете. У меня есть другой и более крупный проступок. Его-то Вы, вероятно, не знаете, поэтому поговорим сперва о другом, чтоб разговорить Вас и задобрить. Вернемся к тем давно прошедшим временам, когда я получил от Вас любезное письмо с приглашением в Останкино. Тогда еще кипела репетиционная работа в Москве, тогда мы еще натягивали наши ослабевшие нервы, стараясь докончить заданную нам работу. Семья была на даче, я задыхался в московском воздухе, а Вы соблазняли меня и моих товарищей разными прелестями, как-то: воздухом, зеленью, природой, симпатичной компанией, интересным разговором, хорошим обедом. Это было жестоко с Вашей стороны. Но вот, помню, репетиции кончились. В один день артисты разбрелись по разным концам России. Я остался в Москве один в компании бутафоров, костюмеров, декораторов и прочих закулисных скромных деятелей. Разные цифры на бумаге запрыгали перед глазами. Сметы, квадратные аршины полотен декораций, материй, фунты, пуды клея и красок, вычисления, объяснения, макетки, рисунки. Обливаясь потом, заваленный этими бумагами, терзался я среди московской пыли в ожидании вечера, чтоб вернуться к семье и подышать чистым воздухом, поговорить с женой, с которой во время сезона и рабочего времени нам не дают сказать двух слов. Но у меня хватало силы только на то, чтобы добраться до дома. Тут я валился на диван, и бедная жена могла только любоваться моей спящей фигурой. Так проходит целый месяц. Наконец является грозная фигура доктора. Испытующим взглядом осматривает он меня внутри и снаружи, прописывает лекарство для внутреннего и внешнего употребления и, не дав мне докончить дела, ссылает меня в места не столь отдаленные, т. е. на Кавказ, обрекая меня на одиночное заключение. Боже мой! За что же, помилуйте!! Приехал я сюда, один, на место моей ссылки и в первые дни подумал, что я в Китае. В вагоне меня предупреждали о том, что следует покрепче запираться в своем купе, а то может придти кавказский человек, который будет меня немного "резил"...
   Приехал я в какой-то так называемый город, в котором с первого взгляда не заметил ни одного дома. Какие-то избушки как будто попадались на глаза. Помню, были свиньи, бегающие по улице, очень много пыли, какие-то люди очень сонные ходили по грязной тропинке, которые здесь заменяют тротуары. Во всем городе не мог разыскать ни одной квартиры. Свалил я свой багаж в какой-то, так называемый здесь, дом или гостиницу и пошел шататься по городу. Попал прежде всего в какой-то молодой лес. К удивлению, увидал там хорошо разбитые дорожки, клумбы (чтоб Вас задобрить, еще одну картинку посылаю), отлично построенные здания, фонтаны, кафе, рестораны. Наконец, среди парка нахожу веранду. Много публики, правда, средней; играет там приличный оркестр. Боже мой, да здесь живут люди, обрадовался я и сел, чтоб послушать увертюру "Князя Игоря". Кончили; длинное молчание. Толпа, человек в 500, не производила решительно никакого шума. Кто-то рискнул громко засмеяться, но сейчас же подавил в себе эту дерзкую попытку. Я удивленно осматривал всех. Молчат, еще минута! Кто-то привстал, достал платок, сморкнулся и опять сел. Молчание. "Выдыш, курица", -- прошептал юношеский голос не то дискантом, не то грудным басом. Действительно, подле нас ходила курица, на которую и указывал мой сосед, гимназист тифлисской гимназии. "Вижю", -- отвечает грудным контральто с каким-то носовым, горловым или ушным отзвуком. Это была армянская, очень молодая по корпусу и пожилая по лицу, девица. Если бы не казалось, что она, благодаря смуглоте, такая грязная, если бы у нее не было таких утрированно черных волос, какие делает себе Южин, играя подлецов, если бы у нее не было таких неестественно больших глаз, -- она была бы хорошенькая.
   "Ти курица", -- шепчет ей гимназист. Девица сердито посмотрела на него и выпустила целый запас каких-то звуков, похожих на скрип летучей мыши: вероятно, это армянский язык. Гимназист начал было громко хохотать, но сейчас же задушил в себе смех.
   "Конечно, ти курица, потому что у тэба перья!" -- тут он показал на ее шляпу с пучком перьев. Она его ударила маленьким веером, на котором была нарисована Эйфелева башня, -- и они замолкли. У меня стало щемить сердце.
   Но вот два дня, как я уже здесь. Я освоился с этой тишиной и сам не разговариваю ни с кем, никогда не смеюсь и только в виде отдыха пишу симпатичным для меня людям. Разговаривать я езжу в Кисловодск. Там, действительно, разговор иной. Все это очень хорошо для лечения (т. е. я говорю про Ессентуки), если б не было так скучно.
   Неужели и теперь, после всех наказаний, которые мне послала судьба, Вы не простите меня? Нет, чувствую, что Вы уже меня простили.
   Благодарю Вас, жму крепко Вашу руку... Теперь признаюсь Вам, что здесь совсем не так плохо, как казалось первые дни. Я нашел отличный стол, квартиру и приятное общество. Скучаю только о жене и детях. Когда я познакомился с здешней интеллигенцией, меня закидали вопросами: читали Вы фельетоны С. В. Васильева?..-- Нет,-- отвечал я, не менее сконфуженно и робко, чем пишу это слово теперь... Далее следовал целый поток удивлений и восклицаний. Сегодня я бросился искать по всему городу газеты, но, увы, может ли кавказский газетчик понять, что такое "Московские ведомости" и "понедельники" С. В. Васильева?1
   Не сердитесь же на меня и за эту вторую провинность. Не интересоваться тем, что Вы пишете о нашем театре, я не могу, слишком я люблю свое дело, и Вы это знаете. Пусть этот случай будет доказательством того, до какой степени я был зарыт в дело, что, живя в Москве, я не знал о том, что творится у меня под носом. Достать требуемые номера газеты здесь невозможно, в Москве -- очень трудно. Если Вы меня простите, то отложите в сторону Ваши фельетоны. Я не прошу высылать их сюда, как ни тороплюсь прочесть их, по двум причинам. Это затруднительно для Вас и опасно при плохой организации местной почты. Еще раз простите.
   Мой поклон Вашей уважаемой супруге и Вашим дочерям. Что, Вера Сергеевна 2 еще не разлюбила нас?
   С почтением

К. Алексеев

   Простите, что так экономлю бумагу. Теперь вечер, и все лавки заперты. У меня в распоряжении только эти два листа.
   Ессентуки. Дача Войновой (до 30 июля).
   Ялта -- до востребования (после 30 июля).
  

89. Из письма к М. П. Лилиной

  

17 июля 1900

Ессентуки

   ...Приходится писать через день, так много дел. Каждый час нужно что-нибудь делать: пять раз по бутылке кумыса, один раз ванна и один раз вода. Сегодня меня осматривал Зернов. Сердце, желудок и селезенка вошли в норму, а печень еще немного увеличена. Зернов говорит, что Крым и море мне полезнее, чем Кисловодск, и что, по моим описаниям, тебе лучше в Крыму, не говоря уже о детях. По-моему, в Кисловодске сыровато, и сырее, чем здесь. Да! Самое важное! Получил наконец и 1-е, 2-е и 5-е твои письма. Сегодня у меня был день чтения писем. Боюсь тебе советовать издали, но, кажется, в Любимовке ты не отдохнешь, и это меня мучает. Эти проклятые вышиванья. Я очень люблю искусство, очень хочу, чтобы удалась "Снегурочка", очень ценю тебя как художницу1, но если успех пьесы приобретается ценой твоего здоровья -- бог с ним, с успехом. Раздавай работу больше другим, сама делай поменьше. Что же делать -- если не успеем, обойдемся тем, что есть. Ложись пораньше, а то и я нарушу обещание, которое пока держу, за исключением двух дней.
   Теперь несколько слов о себе. Здесь, конечно, лучше, чем в Виши. Мне нравится, как меня ведет Зернов. Я думаю, что я не обмалокровлю, а напротив... Последнее письмо писал тебе со станции перед самой поездкой в Пятигорск. Это были проводы Санина. В Пятигорске всю нашу компанию встретил Красов2.
   Компания: Санин, Чинаров (от Корша), Каширин, Красов, Шателен (жена Красова), Ивановский (режиссер и мой последователь), Редер (рецензент), Лоло (поэт). Смотрели достопримечательности Пятигорска, которые оказались совсем недостопримечательными. Говорят, было очень весело, но мне этого не показалось. В начале поездки актеры стеснялись меня и сдерживались: шутили остроумно и не пошло, но потом попривыкли и стали называть все своими именами -- это было уже неприятно и скучно.
   Когда мы на самом верху Машука были застигнуты бурей и грозой, в ожидании конца бури был объявлен конкурс на остроумие. Гроза была очень красива: облака мчались ниже нас и потом радуга стелилась под нами (не волнуйся, дождь застиг нас уже в ресторане). Когда был объявлен конкурс, Чинаров первый сострил удачно, сильно, но нецензурно. Конечно, был фурор, но приза ему на дали, затем пошли острить все и вся. Вдруг Лоло разразился следующими стихами:
  
   Чинаров с Редером сошлись на Машуке
   И состязались в остроумье.
   Бешту глядел на них в раздумье
   И молвил им в тоске:
   "Я тысячи веков гляжу на эти группы
   И видел множество людей!
   Поверьте ж мудрости моей:
   Вы оба -- глупы".
  
   Он получил приз.
   Я сделал тоже ужасную глупость: последнее письмо свое тебе послал не с Саниным, а по почте -- вот почему ты не получала так долго от меня писем. Собирайся-ка поскорее в Крым и не пропусти компании А. А. Желябужского. Во всяком случае, помни: непременно ехать в спальном вагоне, а то в поездах большие кражи, усыпляют морфием.
   Целую тебя и детей...
  

90*. К. К. Алексеевой

   Ессентуки, 22 июля 1900

22 июля 1900

Милая и дорогая моя дочка, моя хорошая,

добрая и умная девочка,

   вчера ломал себе голову: когда ты новорожденная, 21-го или 22-го. Решил, что сегодня. Если ошибся, прости твоего беспамятного папу, который не помнит даже, когда он сам родился.
   Благословляю я этот день 21 или 22 июля, когда бог послал мне тебя, славную мою девочку. Мы тебе особенно обрадовались после смерти нашей бедной первеницы. И маленькой росла ты и утешала нас, и теперь пока, слава богу, ты нас радуешь; конечно, бывают кое-какие грешки, но что же делать, ведь и на солнце есть пятна, а все-таки оно светит и греет.
   Старайся и ты жить так, чтобы всем вокруг себя светить и согревать людей добротой своего сердечка.
   Знаешь, что завещал мне мой папа, твой дедушка? Живи сам и давай жить другим. Вот и ты старайся, чтобы все вокруг тебя были счастливы и веселы, тогда и тебе будет жить хорошо. Правда ведь? Гораздо веселее живется, когда все улыбаются и любят друг друга.
   А когда все ходят скучные, сердитые, не разговаривают друг с другом, тогда и самому на душе становится скучно. Правда? А знаешь ли, что для этого нужно делать? Побольше прощать другим их ошибки и нехорошие поступки.
   Как-нибудь с тобой мы поговорим об этом, и я тебе вспомню из жизни много рассказов интересных, кто знает, может быть, они пригодятся тебе, а пока от души желаю, чтобы сегодняшний день для тебя, так же как и для нас, был бы радостный, веселый, чтобы ты резвилась, прыгала, танцевала, словом, делала бы все, что тебе приятно.
   Поцелуй от меня покрепче маму. Смотри поцелуй ее так крепко, как я люблю ее, а ведь ты знаешь, что люблю я ее очень, очень сильно. Поцелуй и нашу добрую бабушку Лизу, и нашу хорошую бабушку Олю, если она еще у вас. Игоречка изомни в своих объятиях. Не забудь поздравить от меня mademoiselle, няню, Дуняшу, Полю, Егора, словом, всех, всех. Мысленно обнимаю тебя и целую.

Горячо любящий тебя

папа

  

91*. К. К. Алексеевой

  

Лето 1900

Ессентуки

Милая моя умница и добрая моя дочка Кирюля,

   пишу тебе, но так как ты теперь ученая, то прочти громко обо всем Игоречку. Скажи ему: пусть поскорее учится читать, тогда и ему буду писать письма. Итак, я обещался тебе описать два детских праздника. Первый праздник был здесь в маленьком-маленьком театре. Давал его здешний Детский сад. Это такое общество, которое на свои деньги содержит небольшой сад. В этом саду много разных игр: лаун-теннис, гимнастика, качели, кегли, крокет, биллиард и проч. Сюда собираются дети и целый день играют под присмотром нескольких барышень и детей-распорядителей. Сами дети по очереди наблюдают за порядком, и все должны их слушаться. У них на груди есть такие значки. Если произойдет спор или драка, то распорядители должны разбирать: кто прав и кто виноват. Дети очень любят этот сад и собираются здесь в большое общество. Итак, в 5 часов сюда собрали всех детей. Построили их попарно и длинной вереницей повели в большой парк. В парке есть галлерея No 17 и в ней маленькая сцена. Сюда собралась публика. Детишки были очень оживлены и ждали спектакля. Перед спектаклем я учил одну девочку, как нужно говорить стихи, но она ничего не поняла и осрамилась. Итак, подняли занавес. Все дети, участвующие, были расставлены на сцене. Какой-то военный, офицер, начал играть, и все пели -- очень мило. Они пели русские песни. Потом вышел какой-то гимназистик, начал читать стихи, но струсил, запнулся и все позабыл, покраснел и убежал. Но ничего, ему все-таки похлопали. Потом выходило много девочек и читали стихи, но они были такие трусишки, что от робости едва слышно говорили. Я ничего не слыхал. Видно, что стоит девочка, шевелит губками, а что говорит -- не слышно. Наконец, выходили и по двое, и по трое, и больше. Читали разные басни, например "Квартет". Одни читают за мартышку, другие за медведя, за соловья и проч. Это было очень смешно. Потом опять вышел хор, и какая-то шустрая девочка, которую зовут Адель (она полька), отлично запевала "Ах попалась, птичка, стой". Хор ей подпевал. У нее очень хорошенький голос, и так смело она держалась, что я ей похлопал и вся публика кричала ей "Браво, птичка!" Та же самая Адель вышла и очень хорошо прочла какое-то стихотворение. Громко, все было слышно и понятно. Наконец, вышла девочка с тебя ростом и великолепно сыграла на рояле очень трудную пьесу. Вот это было очень хорошо, и она так конфузливо и мило кланялась. Была и целая маленькая пьеса, но они так плохо играли и так тихо говорили, что о ней не стоит и писать. О втором празднике напишу в другом письме. Он был гораздо интереснее.
   Спасибо тебе большое за твое милое письмо. Право, ты делаешь большие успехи, и это меня очень радует и заставляет тебя еще больше любить. Пиши мне еще, но только тогда, когда тебе захочется самой. Скажи маме и mademoiselle, что я прошу не принуждать тебя писать писем. Пиши что вздумается, хоть с ошибками, все равно, мне все интересно.
   Целую и благословляю тебя и Игоречка. Mademoiselle, няне, Дуняше, Поле -- поклоны. Бабушку крепко поцелуй.

Папа

  

92. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

9 августа 1900

Алупка

Милый Владимир Иванович!

   Разрешите писать карандашом. Для моего здоровья это имеет огромное значение, и вот почему. Сейчас я сижу на берегу моря на камне, между тем, если я буду писать пером, приходится сидеть дома в душной комнате. Я приехал в Ялту 5 августа пароходом, после двух дней путешествия по бурному морю. 5 августа весь день ходил шальной. В воскресенье на меня нагрянули ялтинские знакомые, а в понедельник я бросился в Алупку, чтоб искать помещение и удрать от знакомых. Во вторник переезжали из Ялты в Алупку (дача Постельниковой). Сегодня наконец начинаю отдыхать. Перед самым отъездом мне удалось получить Ваши письма, за которые очень, очень благодарю Вас и спешу ответить по пунктам.
   Дай бог Вам здоровья и сил к предстоящему сезону. Дай бог, чтоб занятия распределились так, чтобы Вам пришлось побольше заниматься художественным делом, более близким Вашему сердцу1.
   Итак, с начатием трудного сезона (трудного потому, что в нашем распоряжении большой театр2)! Боюсь, что начало репетиций будет вялое. Для "Снегурочки" не хватает двух Лелей -- Желябужская явится к 10 августа, а Книппер опоздает. Сестра совсем измучена болезнью ребенка и, безусловно, нуждается в отдыхе (говорю это несмотря на то, что к своим я гораздо строже, чем к чужим). В довершение всего -- Самарова3. Перед самым отъездом она поймала меня в Ессентуках и заявила, что ее доктор не выпускает ее до тех пор, пока она не возьмет известное количество переходных ванн; только в этом случае он ручается за ее здоровье, в противном же случае он пророчит ей зиму еще худшую, чем та, которую она только что пережила. Я не мог проверить слов доктора и пожалел только, что она своевременно не списалась с конторой. Не знаю, что она написала Вам. Боясь, что Вы подумаете, что я вмешался не в свое дело и дал ей какое-нибудь разрешение, пишу, что я ей ответил: "Вы спрашиваете меня: буду лично я в претензии за опоздание? -- Нет, если дублерша будет на месте и ход репетиций не задержится. Согласен и с тем, что для дела лучше, если Вы пропустите несколько дней теперь и будете здоровы весь год. Жалею, что доктор не предвидел ранее замедления в лечении и не дал Вам возможности своевременно снестись с конторой. Телеграфируйте скорее в Москву, так как разрешать отпуск я не имею права". Вот мой ответ Самаровой.
   Относительно Симова и его отпуска: Вам и книги в руки. Меня же смущают два обстоятельства: а) Симов действительно устал и работал это время добросовестно, б) у Симова больна жена, и желательно дать ему свободу, чтоб он не почувствовал себя в кабале и не махнул на нас рукой.
   4-й акт "Штокмана" у Калужского. Москвин не уйдет!.. За это лето мы сблизились с ним, и после его гастролей в Таганроге я почувствовал, что он боится провинции. Мейерхольд под сомнением.
   Пишу под большим секретом. Вчера выжал от Чехова: он завтра уезжает в Гурзуф, писать, и через неделю собирается приехать в Алупку читать написанное. Он надеется к 1 сентября сдать пьесу, хотя оговаривается: если окажется удачной, если быстро выльется и проч. Он пишет пьесу из военного быта с 4-мя молодыми женскими ролями и до 12-ти мужских4. Знаю, что Мейерхольду, Книппер, Желябужской, Вишневскому, Калужскому будут хорошие роли. Повторяю, все это пока под большим секретом, я обещал. Вам же необходимо это знать. Думаю, что с началом сезона легче будет отпустить Вас, чем до его открытия. Надо подумать и дать возможность отдохнуть и кончить пьесу5.
   Давать ли на нашу сцену доступ только образцовым произведениям? Конечно, да, пока эти произведения не иссякнут. Отчего не поставить пьесу Федорова, но только не у нас, а в театре Парадиза или в Охотничьем6. Относительно Вашей пьесы ничего не пишу, потому что ничего не знаю. Молю бога, чтобы Вам удалась хорошая пьеса в том направлении и с тем пониманием, кот. Вы высказывали не раз за время существования нашего театра.
   Спешу перейти к самому главному, то есть к планировке "Мертвых"7. Вы просите переменить план декораций "Мертвых"? Да, конечно, меняйте, раз что план интересен и вся постановка ведется в правильном направлении, то есть не от условностей, а от жизни. Я не считаю свои планировки непогрешимыми, тем более в "Мертвых", о которых я, в сущности, мало думал. Кстати, отвлекусь -- Флеров (он в Ялте) и Чехов заинтересованы пьесой.
   Окончив "Штокмана", я сказал себе: "Владимир Иванович занят своей пьесой, надо ему дать покой; к самому спешному времени, когда необходимо будет начать репетиции "Мертвых", мы можем очутиться без составленной планировки". Ввиду этих соображений я начал первый акт, и теперь он дописан. Что с ним делать? Вышлю его Вам, и поступайте как хотите. Никакого самолюбия не может быть. Ему нет места в нашем театре. Если планировка не годится -- отложите ее, но не рвите, так как я собираю свои работы, они нужны мне для моих режиссерских записок, которые я пишу 8. Прежде всего констатирую, что присланный Вами план меня очень порадовал. Он сделан с хорошей фантазией, но в нем есть некоторые непрактичности. Разрешите мне их коснуться.
   1) Прежде всего мало показано горизонта -- у Вас свободно на авансцене и узко сзади, сцена будет казаться душной, без воздуха. Вспомните бульвар из "Сердце не камень", там взята такая же точка зрения, так же мало открыт горизонт -- и на сцене душно, сдавленно.
   2) Мало мест для групп. Я вижу только два, а именно: балкон, и стол, и стул -- No 8 и 9. Это самый главный недостаток. Балкон В и группы у фонтана (NoNo 11, 10, 12) пропадут, если не поставить весь дом более углом к публике, но в этом случае балкон Б пропадет и горизонт еще сузится. Не скосить ли угол Д (я начертил пунктиром на Вашем плане).
   3) Ели не выйдут, не лучше ли заменить их стволами сосен или (это, конечно, не то настроение) кадками с пальмами?
   4) Не потребует ли висячий балкон большой механики? Если удастся, очень хорошо. Под балконом я сделал бы в каменном фундаменте ниши (есть у меня такие норвежские мотивы), в них ползучие растения и лавочки или тумбы с вазой. На фоне зелени к тумбе можно случайно поставить Ирен в белом. Это напомнит, как она позировала, и даст Савицкой случай показать свою античную позу.
   5) Сцена Рубека и Майи так длинна и лишена действия, что необходимо наполнить ее и объяснить, почему они сидят так долго. Я сделал в своей планировке продолжительный завтрак.
   6) Балкон В мне очень нравится, но характерен ли он для норвежской деревянной стройки?
   7) Чахоточный мне нравится. Нравится толстый господин с лысиной, но я бы не сводил их вместе, чтобы не вышел грубый контраст: худой и толстый.
   8) Маркизы {Маркиза -- навес из материи, защищающий от солнца.-- Ред.} дают настроение солнца, это хорошо.
   9) Восстаю против кельнеров. Лучше горничные. В Финляндии, в маленьких местечках Швейцарии эти горничные в национальных костюмах дают хорошее "настроение". Кельнеры -- слишком трактирны, ресторанны. У меня набрались хорошие мотивы национальных норвежских костюмов.
   10) Птичка -- хорошо. Ворон тоже, но невыполним. До сих пор не нашел такого пищика.
   11) Это очень хорошо -- сделать группу из худосочных девиц и кавалеров, но опять этого можно достигнуть только контрастами, а то может случиться, что все будут безличны, и толпы-то и не будет. Не выйдет, думается мне, скука, если не будет 2-х, 3-х пятен веселых. С таким расчетом я делал свою толпу и впустил: французов (шумных) -- велосипедистов, быстро въезжающих на велосипедах, дающих тревожные велосипедные звонки.
   12) Очень настаиваю на table d'hôte. Характерны для курорта: ленивый стук посуды накрывающегося стола, звонки в разных местах сцены (звук густой), сборы больных к столу и потом их говор, тихий, скучный, за столом. Далее, они лениво расходятся, и снова тишина. Настаиваю и на проходящем вдали пароходе близко у берега. Видны только двигающиеся верхушки мачт и дым из трубы. Хорошо вдали представить шум шаров при игре в крокет. Возгласы при игре в лаун-теннис.
   13) Что придумать для оживления авансцены: бильбоке, фонари на столбах, которыми по вечерам освещается парк, гамак. Разных английских фасонов кресла (с ручками, на которые кладут ноги). Колодец, обложенный камнем. Pas de gêant {гигантские шаги (франц.).}, телефонный столб, сход вниз (люк) на авансцене и перила, большой зонт -- грибом, на палке, вокруг палки круглая скамья.
  

 []

  
   Крокет и забытые молотки и шары. Сетки лаун-тенниса. Курганчик -- горкой, вход к нему, и на возвышении лавочки. Обелиск с подножием, на которое садятся. На камне выгравирован год постройки гостиницы. Кишка на колесиках для поливки растений, бочка, куда копится вода для поливки. Бочка наполовину врыта в землю. Палатка из холста, раскинутая среди сада для тени. Столики ресторанные со скатертями и проч. и проч. Дай бог успеха. Даю полную carte blanche {свобода действий (франц.).}, а то говорят, что я не позволяю режиссерам развернуться.
   Роль Магды больше всех подходит к Нюше и по фигуре и по темпераменту, но как-то она будет читать стихи? Полезно было бы поиграть и Роксановой, но у нее выйдет вторая Раутенделейн9. Нюша жаждет дублировать Купаву, но очень рекомендую дать Купаву и Григорьевой 2-й10.
   Ломоносов -- Мизгирь, что ж, как дублер сойдет, а то жидковат. Я, для выручки оклада Ломоносова, должен подготовить Иоганна и показать на утверждение.
   У Фейгина есть две интересные пьесы, которые он переводит для нас.
   Сейчас получил два Ваших письма и отвечаю на них. Не узнаю Вашего почерка. Должно быть, Вы сильно устали. Искренно сочувствую. Из письма Вашего уж я почуял дух сезона. Да... начало печально, и приходится подтягивать. Григорьев... ой, ой, это большой скандал, я бы попросил его оставить театр. От меня передайте ему, что, если он окажется виноватым в неумении держать себя в публичном месте, он для меня больше не существует.
   Чуется мне, что Грибунин скорее и легче всех уйдет из нашего театра. По-моему, он ненадежен.
   Согласен, что нужно одновременно готовить и "Мертвых" и "Штокмана". Ходит слух, что Баратов очень болен. Кто же Гофстад? По-моему, Мейерхольд. Мог бы Качалов, но он сильно занят, и Кошеверов (не интересен). Мы его рисуем весьма приличным, светским человеком, с прекрасной внешностью и гнилой душонкой11.
   Чувствую, что Вы сильно въехали в "Мертвых", дай бог. Вы, судя по письму, ждете от меня ответа относительно перемены декорации 1-го акта, но ведь в первом письме Вы писали: если я ничего не имею против -- молчать, если протестую, то телеграфировать.
   Относительно детей -- ничего также не имею, но дети-то у нас в театре уж очень нехудожественны, да и слишком в них мало детского.
   Гречанинов12 писал, что вернется к 12 августа. Я купил для него на Кавказе лиру, рыло (струнная волынка). Ее доставят к 1 сентября.
  

 []

   У Васильева13 есть условие, над которым я долго сидел и много обдумывал. Может быть, напутал, и оно не годится? Если так, то, значит, я совсем не способен на эти вещи, так как, повторяю, я очень старался. Велел разыскать Калинникова 14 в Ялте и передать ему мое письмо о скорейшем выезде.
   Маруся сильно рекомендует освободить от репетиций М. П. Григорьеву и Норову, иначе вышивки, по ее словам, не будут готовы своевременно.
   Маруся просит также не заставлять ее репетировать генеральные ежедневно. Она надорвется сразу и испортит сезон. Нельзя ли чередовать с Мунт? Разве сезон начинается 15-го? Я думал -- 20-го.
   Надеюсь увидаться с Екатериной Николаевной, когда проеду из Алупки в Ялту. Мой адрес: Алупка, дача Постельниковой. Надеюсь быть в Москве 28. 29 августа (день) -- у меня освящение новой фабрики и 30 (день) -- общее собрание в Товариществе. "Мертвых" я оканчиваю на первом акте, высылаю его и принимаюсь долбить Штокмана.
   Относительно Щербаковой я кругом виноват. Страшно извиняюсь. Оправдание мое в том, что я ничего не обещал Щербаковой,-- увлекся же ею потому, что она хорошенькая, светская и хорошо поет. Вот, думаю, даровая хористка для "Снегурочки". А хористки дороги... Еще раз извиняюсь, я кругом виноват, а Вы совершенно правы. Но вот вопрос, над которым подумайте. Наша задача облагораживать звание артиста. Как доставить доступ светским барышням, которые очень желательны на нашей сцене. Ведь, откровенно говоря, им, воспитанным дома французскими гувернантками и образованным, им школа нужна лишь наполовину, и они не пойдут туда. Между тем это элемент очень для нас нужный и желательный.
   Теперь я ответил по всем пунктам.
   Жена кланяется Вам. Я мысленно целую.

Ваш К. Алексеев

   Как можно поставить по новому способу "Мертвые души"!!! -- прелесть.
  

93*. О. Т. Перевощиковой

  

Первая половина августа 1900

Алупка

Добрейшая Ольга Тимофеевна!

   Наконец я с семьей, вдали от телефонов, всяких дел, сижу в Алупке, на высоком балконе, среди неба и земли. Впереди, распластавшись по земле, спит грозное море, за спиной, точно вековой сторож, навострив на самой макушке свои уши, стройно возвышается Ай-Петри. Ночь идет на нас из-за моря, а за горами борются с ней последние лучи промелькнувшего дня.
   Мы среди настоящей природы, а Вы знаете, как трудно ее найти в 20-м веке, когда цивилизация испортила все углы прекрасного мира. Среди такой обстановки воскресают лучшие душевные чувства, вот почему я и начинаю свое письмо столь витиевато. Не даром дались нам эти несколько недель отдыха. Надо было проработать 10 месяцев, протомиться в Ессентуках, пережить двое суток отчаянной бури на море... Эти дни были мучительны не столько для меня, сколько для Маруси. Она, бедненькая, изволновалась. На море буря не так страшна, как смотря на нее с берега. На этот раз все время ветер дул попутный, и это значительно уменьшало качку, несмотря на величину рассвирепевших волн. После ужасной, бессонной ночи, которую я провел в вагоне по пути из Ессентуков в Новороссийск, я с восторгом ступил на пароход за 6 часов до момента его отправления. Выкупавшись в море, переодевшись, я выспался великолепно и вышел на палубу к моменту отхода парохода, когда загудел первый свисток. Море, окрашенное красноватыми лучами заходящего солнца, едва заметно дышало.
   Перспектива лунной ночи еще больше манила меня в путь, а свидание с Марусей и детьми, по которым я сильно соскучился, усугубляло мое желание плыть скорее. Но, увы!.. вместе с паром, вырвавшимся из трубы при третьем свистке, сорвался с гор целый ураган, пронесся над нами и со свистом ринулся в море. Это был знаменитый новороссийский ветер: nord-ost. Сила его неописуема. Даже спящая громада вод разом встрепенулась от него, озлилась [от] неожиданного пробуждения и с ревом запенилась. Мы двое суток не переставая ныряли по грозной стихии, которая не давала уснуть. Луна осветила свинцовые ряды волн, на душе было жутко и страшно.
   Все эти два дня бедная Маруся бегала к морю, страдая за меня при каждой разбивающейся о камни берега волне. Она отслужила молебен, и ей показалось, что волнение стихло. К этому времени мне удалось пробраться на сушу в Феодосии, и я послал ей успокоительную телеграмму. Все это провидение приготовило, очевидно, для того, чтобы наша встреча вышла еще любовнее, нежнее и поэтичнее. Сойдя на берег, мы поторопились уехать от людей из Ялты, в природу, и чувствуем себя теперь Винницием и Лией в финале романа "Quo vadis"1. Встаем рано, в 8--81/2 часов и ложимся в 11 --111/2... Каково!.. По утрам, полуодетые, вдыхаем морской утренний воздух и пьем кофе. Я ухожу купаться и возвращаюсь к завтраку, простому, но вкусному. После завтрака -- прогулка с детьми к морю, потом Маруся уходит брать ванну с детьми (не каждый день). По возвращении ложимся спать, потом обед, писание писем (как теперь), небольшая прогулка после обеда, укладывание детей, чтение Горького и, наконец, сон.
   Вот наша семейная идиллия. Последние два дня она была нарушена легким нездоровьем Киры (конечно, желудок), которое, слава богу, теперь поправилось. Немного осталось нам времени блаженствовать здесь, так как 29-го надо быть в Москве на освящении новой фабрики и общем собрании в конторе. С большим сожалением думаем о том, что Вы терзаетесь в Москве, измученная тяжелым характером больной бабушки...
   Дай бог Вам силы и здоровья, чтобы перенести посланное испытание.
   Крепко целую Вас и бабашу вместе с Марусей и детишками. До скорого свидания.

Любящий и уважающий вас

Костя

  

94*. Е. В. Алексеевой

18 августа 1900

Алупка

Милая, дорогая моя мученица, мамочка!

   Твое письмо всех нас ужасно огорчило и повергло в отчаяние и страх за тебя. Не-ет,-- так нельзя. На этот раз я перестаю быть фаталистом и говорю: если судьба бьет без остановки, надо уклоняться от ее ударов. Будь же благоразумна и на этот раз почерствее сердцем. Будь просто эгоисткой, так как с одного вола не дерут двух шкур. Ты всю жизнь возилась с больными детьми, т. е. с нами, внуки уже тебя не касаются...
   Если мы все, 8 человек, народим по восьми детей, то тебе под старость придется волноваться и ухаживать за 64 человеками. Не слишком ли много для твоего изнуренного сердца? Маня вернулась, и предоставь ей выполнять свой материнский долг. Бог даст, все обойдется благополучно. Ты же постарайся хоть немного отдохнуть с Нюшиными детьми, ведь они теперь здоровы. Не придумывай и не ищи новых ужасов и болезней. Не придумывай ужасов и с Нюшей, разве ты ее не знаешь? Когда она зарывается в детскую с больными детьми, она всегда доходит до острого состояния. Придет сезон, отвлечет ее мысль в другую сторону, и все пройдет... Одно только не пройдет бесследно для нас всех -- это твое нездоровье. Мне оно подкосит все силы... Знай наверное, что я не выдержу. До окончания сезона театр не выпустит меня из своих клещей... Нет, избави бог, я ужасаюсь от одной мысли. Будь же хоть ради меня и Маруси благоразумнее. Нюша скоро вернется к детям. Ничто не мешает тебе куда-нибудь проехаться, хоть с Любой, хотя бы в Крым, мы подыщем тебе здесь помещение. Телеграфируй только скорее. Или к Зине? Мне бы, право, казалось, что тебе необходимо хоть на короткое время переменить атмосферу. Иначе нервы не успокоятся. Право, подумай, поговори об этом с Володей. На будущее же надо создать правило: ты для внуков не существуешь. Они должны тебя только радовать, но ни в каком случае не огорчать. Если кто заболеет,-- не подпускать тебя за версту. Первое время тебе покажется это обидным, а потом ничего -- привыкнешь. Навещает ли тебя Гетье или кто другой по его рекомендации? Если нет, я, ей-богу, буду ужасно обижен и рассержен. В такие минуты необходим постоянный надзор за твоим организмом.
   Несколько слов о себе. Мы недовольны Алупкой: много гор, пища средняя, сильный ветер, отдаленность моря -- неуютно. Мы все перехворали животами и насморком; не переезжаем в Ялту, так как не стоит собираться, 24-го выезжаем в Севастополь и 26-го трогаемся в Москву, где будем 28-го.
   Маруся, дети тебя целуют. Я крепко обнимаю, как люблю. Целуй кого следует, остальным поклоны.

Твой Костя

   Не перечитываю, тороплюсь, прости за описки.
  

95*. А. А. Санину

20 августа 1900

Алупка

Дорогой Александр Акимович!

   Большое спасибо за Ваше письмо, не могу ответить Вам таким же длинным посланием, так как не совсем еще здоров. Я простудился и два дня сидел дома; Кира, Игорь тоже прихворнули; жена разнервилась; погода испортилась; словом, все гонит меня скорее в Москву. Представьте, меня Ваше письмо скорее порадовало, чем огорчило1. Боюсь только одного, что Вы опять не соразмеряете Ваши силы, а это, право же, неблагоразумно. Или резко пессимистическая нотка, или ярко оптимистическая всегда звучит в Ваших словах. На этот раз первая звучит сильнее. Но, право же, все не так уж плохо... Меня, например, очень радует и утешает, что декоративная часть пошла вперед. Это большой плюс в деле. Впрочем, пойдемте по пунктам, быть может, я Вас утешу.
   1) Подзор делается, Морозов оживлен и работает -- очень хорошо 2.
   2) Симов работает и талантливо и усердно -- это чудо!
   3) Фонари выписаны3; прекрасно, если они будут действовать, нет -- это будет большое горе, к которому надо приготовиться на всякий случай и сообразить кое-что.
   4) Обуви нет -- это жаль, может быть, придет один образец4. Во всяком случае, попросите М. П. Григорьеву или кого-нибудь по ее поручению пробраться в Румянцевский музей и посмотреть племя (забыл какое. Зыряне?). Спросите у Морозова. Взять выкройку обуви.
   5) Гельцер работает. 1-й акт "Штокмана" готов. Все это только хорошо 5.
   6) Администрация сцены налаживается. Вы добились, чего мечтали; поделки хороши6. Пролог -- фурор; "обстановка задавит текст" -- это выдумки Преображенского. Кто полчаса будет думать о сценических эффектах, тот, значит, хороший техник или машинист, но плохой зритель7. Мимо его! "Снегурочка" будет готова и уставлена ко дню переезда в театр!!! Мало того, все трудности будут оборудованы. Все это ряд чудес!.. Ура! Но не забывайте, Вальц8 хорошо метет, как новая метла, только вначале, а потом... Хорошо бы обратить внимание на его помощника. Он очень талантливый человек, и в будущем нам придется вести дело. Кстати, я заказал ему макет театра для постановки у кассы, при продаже билетов. Если макет хорош и готов, пусть его раскрасят художники, поговорите при случае с Симовым или Морозовым.
   7) Геннерт все тот же. Да разве эти люди меняются? Добрались до Геннерта-декоратора; подождите, доберемся и до бутафора, если он не исправится. Это минус!
   8) Вишневский -- это тоже большой минус, но теперь он не страшен 9.
   9) Костюм Лешего пусть ведает и придумывает Борис10. Он понимает, что нужно сделать. Костюм Снегурочки и, вероятно, Весны привезу (материи).
   NB. Скажите Геннерту, что бурдюков для вина достать я не мог, пусть делает.
   Скажите Гречанинову, что у нас собрана коллекция инструментов народных (у Григорьева). 1 сентября ему доставят лиру (или рыло), т. е. струнную волынку. Настоящая волынка у Григорьевой.
   10) Вот что Вы недовольны репетициями -- вот это скверно. Что артисты не явились вовремя, это непростительно. Они все падают в моих глазах на одну ступень ниже. С этим надо бороться отчаянно. Это большой, большой минус. Это любительский минус!!!
   11) Бирючи11 -- все люди с голосами, хотя бы плотники, электротехники, соловьевцы, актеры-солисты -- все равно. Хор не трогайте, а то он задержит. Борис и Бурджалов срепетировали тогда. Это приблизительно то, что нужно. Тут очень важны деревянные колокола. Спросите Вишневского -- готовы ли они? Ему в этом деле обещался помочь наш переписчик нот (секретарь Консерватории). Это очень важный вопрос!!!
   12) Калинников выслан.
   13) Рад, что Григорьева ушла 12. Узнал из верных источников, что у нее дьявольский характер.
   14) Электротехник в "Снегурочке" при фонарях -- вещь очень важная. Буду писать или говорить с Морозовым.
   15) Если Судьбинин не сладит с Грозным, я убит 13. Штокмана, Генриха и Грозного не выдержит моя глотка.
   16) На Михайловского почему-то надеюсь. А есть ли у него талант?
   Отвечаю на Ваши сомнения.
   В Прологе -- прибавляйте народу, глядя по декорации и сообщив об этом Григорьевой для костюмов. Я ведь всегда ошибаюсь в количестве народа. Ошибся и теперь. Я назначил так мало потому, что сцена уж очень загромождена. Думаю, что двух лешенёнков достаточно, так как они будут очень объемисты и много закроют.
   1 действие -- два бирюча-ассистента (кажется, им заказаны костюмы) -- это эффектнее. У них курьезные костюмы. Если же это будет чересчур официально для деревни, похерьте их. Нищие, слепые -- непременно соловьевцы, и очень опытные.
   2 акт -- о бирючах писал. Мало двух отроков? едва ли, а то они так будут шнырять по сцене, что убьют весь монолог Берендея. В 3 и 4 актах еще можно больше, но имейте в виду, что этих прекрасных отроков будут изображать Самполинский и К0. Не лучше ли их убрать подальше от сказочной фантазии и поэзии.
   3 акт. Я просматривал черновой макет Симова. Больших перемен нет. Репетируйте как было, а там -- придумаем. Нужны 12 жаровцев14 для носилок. Ладно, предупредите Григорьеву. Хотя, если можете управиться с соловьевцами, тем лучше, а то для одного момента шить костюмы (12?..) -- жаль Морозова15. Волынщик и музыканты (сколько -- это зависит от Гречанинова) -- это те же берендеи-соловьевцы.
   Оставаться дольше не могу, так как меня очень ждут на фабрику и в контору.
   Морозов ретив, дай бог ему здоровья, а богу хвала за такого деятеля.
   Не сердитесь, но я (может быть, хорошо так говорить издали) по Вашему письму делаю заключение, что третью сложную пьесу (стоящую двух прежних, вместе взятых) мы ставим сравнительно успешно и кое в чем сделали большие успехи, а кое в чем еще мало двинулись вперед.
   Не совсем я только догадываюсь, о чем Вы начали речь в письме и тотчас умолчали, говоря, что этот вопрос не вызывал во мне сочувствия... Есть ли это вопрос о генеральстве Владимира Ивановича или о том, что я далеко стою от артистов? Не знаю. Поговорим при свидании. Вероятно, артисты некоторые ропщут, так как они мало играют. Это очень неприятно, но неизбежно, к сожалению, пока не случится двух вещей: а) пока не признают необходимость синематографа16; б) пока наши режиссеры Калужский и Шенберг не возьмут на себя некоторую инициативу и под шумок не представят нам интересную и разнообразную для постановки пьесу для тех актеров, которые сидят без дела; рассчитывать на меня в этом случае безбожно, так как я отдаю больше сил и нервов, чем мне отпущено природой.
   Будьте здоровы, энергичны и берегите себя.

Ваш К. Алексеев

   Поклон всем артистам и в особенности Василию Васильевичу, Бурджалову, Артему, Александрову, Григорьевой, Самаровой, Желябужской, Савицкой и другим нашим верным друзьям.

К. Алексеев

  

96. С. В. Флерову

  

1 сентября 1900

Ялта

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

   В первый раз слышу о глазной больнице Алексеевых. Учредители этого доброго дела мне не знакомы, тем не менее попытаюсь исполнить Вашу просьбу. Однако Вы поймете, что в этом деле немаловажную роль будет играть случай и что исполнить это поручение надо так, чтоб не поставить Вас в неловкое положение. Все это дело может мне и не удаться, а потому не очень на меня полагайтесь...
   Получили ли Вы мое письмо, посланное из Алупки в Ялту? В нем я сообщал свой адрес и просил Вас навестить нас в нашем добровольном заточении. Не выдержав алупкинской жизни, мы вернулись в Ялту, где я напрасно Вас разыскивал; Вы уже были в Москве.
   По возвращении в Ялту я получил от Екатерины Николаевны 5 статей Ваших о театре. Насколько мне известно, Вера Сергеевна хлопотала, собирая эти статьи; большое, сердечное ей спасибо. Низко кланяюсь Вам за высказанную правду, за смелые и чрезвычайно талантливые статьи. Я искренно болею душой за Ермолову, Федотову, Ленского, Макшеева, Садовскую, Никулину и немногих других, наших славных артистов, которые по воле и самодурству офицеров-чиновников принуждены читать такую правду1. Но что же делать, иначе поступить нельзя. Пусть эта статья будет и нам предостережением. Пусть неожиданный успех нашего театра не кружит нам голову. Да избавит нас бог от генералов и чиновников, первых врагов искусства. Еще раз большое Вам спасибо за правду и предостережение.
   Мой низкий поклон Вашей уважаемой супруге и дочерям. Жена шлет Вам свой привет.

Искренно уважающий Вас

К. Алексеев

   1 сент. 900
  

97*. С. И. Мамонтову

27 сентября 1900

Москва

Многоуважаемый Савва Иванович!

   Сейчас собирался ехать к Вам, но неотложное дело по театру изменяет мой план.
   У меня к Вам просьба. Вами интересуется очень Горький (писатель), который будет у меня завтра обедать.
   Не соберетесь ли и Вы?
   Очень обрадуете меня и жену. Если да, то ждем Вас около 4--4 1/2 час., так как в 7 час. мы, всей компанией, отправляемся в наш театр смотреть "Грозного". Может быть, и Вы присоединитесь к нам1.
   Простите, что не заехал сам. Право, очень занят.
   Итак, бог даст, до завтра (в четверг), около 4-х часов.

С почтением --

глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

   Среда
  

98. В. И. Качалову

  

9 октября 1900

Москва

Многоуважаемый Василий Иванович!

   Сегодняшняя критика Васильева мне совершенно непонятна. Я не могу согласиться с таким толкованием Берендея.
   Все то, что он осуждает, относится ко мне, а не к Вам. При свидании я сообщу ему это1.
   Повторяю, что задуманный нами образ Вы передаете очень хорошо (если не свели его на общий тон).
   Пусть же эта статья не пошатнет в Вас веру в себя.
   Мой низкий поклон Вашей супруге.

Уважающий Вас К. Алексеев

  

99*. Е. Лазареву

15 октября 1900

Москва

Милостивый государь!

   Я получил Ваше симпатичное письмо, которое растрогало меня той заботливостью, с которой Вы относитесь к нашему театру.
   Письма, подобные Вашему, это лучшая для нас награда за большие труды, и я берегу их для того, чтобы перечитывать их в тяжелые минуты.
   Большое Вам спасибо за хорошие слова относительно "Чайки", спасибо и за указания тех неудобств, которые разрушают работу актеров.
   Быть может, Вы заметили, что одно из них уже устранено -- прислуге строжайше запрещено отворять двери во время спектакля (не в первый и, увы, не в последний раз).
   Эта прислуга зависит не от нас, а от нашего эксплуататора Щукина, который высасывает у нас немало крови.
   Отдано распоряжение, и сделаны пробки по Вашему совету для уничтожения скрипа стульев. Боюсь, что не удастся уничтожить его, так как мудрено из грязного сарая сделать приличный дом. Как мы ни стараемся наводить порядок, но нам не удается это сделать, так как из всех щелей выползают крысы. Перед поднятием занавеса в "Чайке" я видел ту дыру, о которой Вы писали. Ее заставили наскоро заклеить газетой, но, конечно, это мало помогло, так как декорации, подмокшие в дырявых сараях (при театре все сараи дырявые), требуют ежедневно ремонта. Приходится терпеть и болеть душой за все беспорядки, которые уносят столько сил. Еще раз большое спасибо.
   С совершенным почтением

К. Алексеев (Станиславский)

   15 октября 1900.
  

100. С. В. Флерову

  

15 октября 1900 Москва

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

   Я испытываю очень большое желание: посидеть с Вами в Вашей уютной столовой и поговорить о (блаженной памяти) "Снегурочке".
   Единственное утешение после смерти близкого человека -- говорить о нем с хорошими людьми, симпатично относившимися к покойному.
   "Снегурочка" растаяла в тот момент, когда
   Лишь только мы маленько разгулялись,
   Она... вся -- прикончилась 1.
   Мы потеряли всякую надежду оживить ее, и наша молодежь в полнейшем унынии. Одно средство оживить их -- это скорее ставить новую пьесу. Если она будет иметь успех, мы спасены, нет -- дело будет очень и очень плохо, почти безнадежно.
   Судите из этого, насколько я занят и нервен.
   Надо спасать дело, а я сам измучен до последней степени. Мне нужно и играть огромнейшую роль (Штокмана), и режиссировать, и вести часть текущего репертуара. Вот почему я так долго не был у Вас.
   Спасибо Вам большое за Ваши талантливые и обстоятельные статьи. Только они поддержали во мне энергию2.
   Как только сыграю Штокмана и отдохну после него несколько дней, поспешу побывать у Вас, а пока прошу Вас передать мое почтение Вашей уважаемой супруге и дочерям.
   Жена просит Вам кланяться.

Искренно уважающий и преданный

К. Алексеев

   15 октября 1900
  

101. С. В. Флерову

  
   Понедельник

Ноябрь 1900

Москва

Глубокоуважаемый Сергей Васильевич!

   Не найдя Вашей статьи в сегодняшнем номере "Московских ведомостей", я заволновался, уж не больны ли Вы. Решил, во что бы то ни стало, после генеральной репетиции зайти на секунду к Вам.
   Увы, репетиция, начавшаяся в половине второго дня, окончилась в 11 вечера. Мои ноги подкашивались, голова не работала... Я поехал домой. Отлежавшись, встал, чтоб написать Вам эту записку и при первой возможности отослать ее к Вам и справиться о Вашем здоровье.
   Завтра и послезавтра едва ли попаду к Вам, так как по утрам репетиции, разные разговоры с Чеховым ввиду его отъезда, а по вечерам играю. Не браните меня, что ни я, ни жена не были у Вас все это время.
   Даю Вам честное слово, что каждый день собирался зайти к Вам и отвести душу. Но судьба сговорилась против меня.
   Я играл 4 раза в неделю Штокмана, постоянные замены и болезни актеров, в конторе справляли юбилей одного из директоров, на фабрике разъехались директора и, в довершение всего, в училище, где я состою попечителем, совершена кража и две учительницы подрались. Дома, начиная с жены и детей, кончая прислугой,-- все больны и лежали в кроватях. Наконец, в театре -- "Мертвые" воскресают и никак не могут окончательно воскреснуть для публики.
   Не сердитесь, забегу при первой возможности. Жена шлет свой поклон и будет у Вас, когда сыграет два ближайших спектакля. Мой низкий поклон Вашей уважаемой супруге и дочерям.

Глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

  

102*. Л. В. Средину

  
   9 Дек. 1900

9 декабря 1900

Москва

Многоуважаемый Леонид Валентинович!

   Получил письмо от Зины1, в котором она пишет об ужасном положении Калинникова2. Наш театр решился устроить, по заграничному примеру, частным образом, утренник, выпустив 100 билетов (только) по 10 р., итого -- набрать 1000 р. Конечно, явится больше желающих, и тогда сумма возрастет. Если мы объявим большее количество билетов, то нас заставят брать разрешение и официально продавать билеты. Это вызовет, с одной стороны, разные расходы, с другой же, лишит Шаляпина, Собинова и других артистов казенной сцены [возможности] принять участие в концерте.
   Однако теперь, до постановки новой пьесы (кстати сказать -- чудной, самой удачной) Чехова, решительно нет возможности устроить названный концерт, и потому мы откладываем его на месяц, пока же, в счет будущих доходов, посылаем на Ваше имя 175 р. (полученные за билеты вперед). Когда продадим еще, вышлем.
   Таким образом, на это время Калинников будет обеспечен.
   Объясните ему, чтоб он не обиделся и не подумал, что деньги собраны по подписке или другим путем. Посыла[емые] деньги будут вычтены из сбора за концерт, это, так сказать, лишь аванс. Я думаю, это его не оскорбит.
   Как Вы себя чувствуете?
   У нас работа кипит. Все замучены, половина труппы хворает. Низкий поклон Вашей супруге и детям как от меня, так и от жены и детей.
   Поклон всем ялтинским друзьям

от уважающего Вас и преданного

К. Алексеева

   Перевод или денежный пакет в 175 [руб.] будет выслан из конторы золотоканительной фабрики (вероятно, послезавтра, в понедельник).
  

103. А. П. Чехову

  

Декабрь (между 15-м и 23-м) 1900

Москва

Глубокоуважаемый Антон Павлович!

   Княгиня Софья Андреевна Толстая1, поощряемая мужем, устраивает благотворительный концерт, в котором просит меня прочесть только что написанную Л. Н. Толстым повесть "Кто прав?" Не допуская в этом концерте чтения произведений современных авторов, кроме Ваших, княгиня, конечно, мечтает о сценах из "Трех сестер".
   Покаюсь, я оробел в присутствии Льва Николаевича и не решился отказать ей в этой просьбе2. Я сказал только, что не имею права, без Вашего разрешения, допустить чтение отрывков еще не исполненной на сцене пьесы.
   Теперь вся надежда на Вас: не разрешайте!.. Или дайте что-нибудь вместо "Трех сестер". Ваша пьеса, в которую я с каждой репетицией все больше и больше влюбляюсь, до того цельна, что я бы не мог выбрать отдельной сцены для чтения на концертных подмостках в Благородном собрании. Представьте себе простые, жизненные разговоры двух, трех чтецов, одетых во фраки, среди громадной залы и перед декольтированной, светской публикой. Первое впечатление от пьесы при такой обстановке будет невыгодно, и, конечно, такого чтения допускать нельзя, пока пьеса не оценена публикой и печатью. Итак, ради бога, не разрешайте и найдите какой-нибудь другой выход. Меня же простите за то, что я поступил так неловко... Оробел! Графиня ждет скорого ответа или даже телеграммы.
   23-го декабря у нас состоится генеральная, очень черновая репетиция первых двух актов. Кажется, бог даст, пьеса пойдет недурно. Думаю, что будут хороши: Лужский, Вишневский, Артем, Грибунин, Москвин, жена, Мария Федоровна. Савицкая еще не отучилась от нытья. Ольга Леонардовна нашла прекрасный тон. Если займется им, будет играть прекрасно, если будет надеяться на вдохновение -- ? Мейерхольд еще не нашел настоящего тона и работает усиленно. Безусловно не подходят Громов и Судьбинин (даже как дублер). Шенберг юлит и понял, что он просмотрел клад, так как роль Соленого -- это действительно клад для актера. Вероятно, он будет играть его. Дублером же, вместо Судьбинина, разрешите попробовать Качалова3. Он будет приятен и благороден, Судьбинин же не годится даже в денщики к Вершинину.
   Актеры пьесой увлеклись, так как только теперь, придя на сцену, поняли ее. Сегодня получили 3-й акт, и я приступаю к планировке. С нетерпением ждем 4-го акта. Не теряю надежды, что пьеса пойдет около 15 января, если не задержат инфлюэнцы, которые тормозят нам дело ужасно.
   Декорация 1-го акта готова и, по-моему, удалась. На днях Симов кончает и 4-й акт; кажется, будет удачно. О Вас знаем только, что Вы в Ницце и, слава богу, здоровы. Скучаете Вы или нет -- неизвестно. Мы часто вспоминаем о Вас и удивляемся Вашей чуткости и знанию сцены (той новой сцены, о которой мы мечтаем).
   Когда Наташа заговорила по-французски, Калужский несколько минут валялся по полу от смеха (успокойтесь, жена не шаржирует этого места). При обходе дома, ночью, Наташа тушит огни и ищет жуликов под мебелью -- ничего?

Уважающий, любящий и преданный Вам

К. Алексеев

   Поздравляем с наступающим праздником и желаем провести его весело. Будьте здоровы.
  

104*. С. А. Толстой

22 декабря 1900

Москва

Ваше сиятельство!

   Ваши поручения я исполнил, а именно:
   1) Письмо г. Чехову написано и послано в Ниццу до востребования, так как его адрес еще неизвестен, он ищет себе квартиру на зиму. Как только будет известен его адрес, я пошлю ему телеграмму о том, что письмо ждет востребования на почте.
   2) Мария Федоровна Желябужская, конечно, согласна читать на Вашем концерте и, возможно, написала Вам об этом. Она поняла все мои объяснения и не ждет визита с Вашей стороны, отлично понимая, как Вы заняты.
   3) Я передал Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко, который заведует конторой театра, свою просьбу о том, чтобы было исходатайствовано разрешение на чтение отрывка "Кто прав?" Он собирался немедленно составить прошение и послать его Вам для подписи. На днях он получил известие о том, что его сестра за границей серьезно больна, и выехал вчера к больной. Сегодня наведу справки, в каком положении находится это дело.
   4) Пересмотрел внимательно "Три сестры" и не нашел ни одной сцены, доступной для чтения в концерте. Пьеса написана разговорным языком, обрывчатыми фразами, очень характерными в целом, но не имеющими интереса взятыми в отдельности. Если бы прочесть целый акт -- и тогда публика не получила бы понятия о пьесе. Быть может, у Антона Павловича есть неизданная повесть, которую он мог бы предложить для чтения. Я написал ему и об этом.
   Пользуюсь случаем, чтоб просить Вас передать мое глубокое уважение Льву Николаевичу и просить Вас принять уверения в совершенном почтении.
   Готовый к услугам и искренно уважающий Вас

К. Алексеев

   22 декабря 1900
  

105*. Вл. И. Немировичу-Данченко

1900

Дорогой Владимир Иванович!

   Я хотел ехать к Вам, но разговоры затянулись, я устал и знаю, что если приеду, то засижусь до утра, а мне завтра нужно сильно работать.
   Мне хотелось, чтобы Вы знали, что сегодня я любовался Вашими художественными муками и вместе с Вами болел о том, о чем и у меня давно изболелась душа -- о пошлости многих из наших мужчин.
   Если Вы пригласите меня, чтобы бороться с этой заразой, Вы не найдете себе более верного и энергичного сотрудника.
   У меня все-таки чудесное настроение после репетиции. Многое, что Вам кажется сейчас безнадежным, не так опасно -- это будет чудесный спектакль1.

Ваш К. Алексеев

  

106. И. А. Прокофьеву

3 января 1901

Москва

Многоуважаемый Иван Александрович!

   Пишу это письмо, но куда его направить, не знаю. У меня был адрес Ел. Александровны, которой я давно уже хочу послать пропуск на репетиции, но я его затерял. Итак, посылаю письмо наугад.
   Спасибо за память и поздравления. Искренно желаю, чтоб для Вас настала иная, лучшая пора. Если ее должны создать измененные условия, дай бог, чтоб они поскорее явились, если же для этого нужно исправление ошибок, дай бог, чтоб он научил Вас, как это сделать.
   Мне хочется только, чтоб Вы знали, что я дорожу всеми хорошими проблесками человеческого духа, что я ценю все те моменты, когда они проявлялись, поэтому, как бы ни сложилась Ваша жизнь, я твердо помню, что Вы пришли ко мне на помощь в тот момент, когда надламывалось здание, с таким трудом выстроенное, я не забуду того времени, когда мы с Вами с любовью строили тот фундамент, который и до сих пор выдерживает настроенное на нем сооружение1. Если когда-нибудь осуществится моя мечта, если мне удастся устроить тот театр, который мне мерещится, я не забуду тех лиц, которые помогли мне осуществить мою мечту, тех лиц, которые отнеслись ко мне с доверием и полюбили меня черненьким, тех лиц, от которых, кроме доброго и сердечного, я ничего другого не видал. Дай бог, чтобы им пришлось быть свидетелями торжества нашей общей идеи.
   Будьте здоровы, и да поможет Вам господь.

Благодарный и уважающий Вас

К. Алексеев

   Жена и дети шлют Вам свои пожелания и поздравления.
  

107. А. П. Чехову

Январь 1901

Москва

Многоуважаемый Антон Павлович!

   Конечно, я напутал. Наташа ищет жуликов не в третьем, а во втором акте. Концерт Толстой не состоится. Вы напрасно взволновались, так как я и писал-то письмо для того, чтобы найти более удобный способ отказать княгине в ее просьбе1. Репетиции "Трех сестер" шли бы совсем успешно, если бы не инфлюэнцы и не мое сильное утомление или, вернее, переутомление. Могу с уверенностью сказать, что пьеса на сцене очень выигрывает, и если мы не добьемся для нее большого успеха, тогда нас надо сечь. Сегодня показана и прочитана планировка последнего, 4-го акта, и я сажусь за роль Вершинина. Если, бог даст, Ольге Леонардовне удастся 4-й акт, он будет очень силен 2. Декорация его готова, удалась. Судьбинин окончательно устранен, даже как дублер, так как у Качалова гораздо более данных. Соленого играет Шенберг. До сегодняшнего дня упрямился и пытался вести его в тоне какого-то калабрийского разбойника. Теперь я его убедил, и он на правильной дороге. Что сказать об исполнителях? Калужский (двигается, как всегда, медленно, но верно. Поспеет приготовить роль). Мейерхольд работает, но жесток по данным. Артем (немного туго двигается, но найдет тон, близок), Самарова (тоже), Грибунин (идеален), Родэ (весел, но играет самого себя), Тихомиров (тоже), Шенберг (рано говорить), Качалов (очень мил), Вишневский (идеален и не утрирует), Маруся (будет хорошо играть), Мария Федоровна (очень хороша), Савицкая (хороша, играет себя), Ольга Леонардовна (хворала, не видел со времени болезни).
   Была генеральная репетиция 2-х первых актов и порадовала. Во всяком случае, пьеса чудесная и очень сценичная. Темпы распределяются или, вернее, выясняются так:
   1 акт -- весел, бодр,
   2 -"- -- чеховское настроение,
   3 -"- -- страшно нервен, быстро идет на темпе и нервах. К концу силы надрываются, и темп опускается.
   4-й еще недостаточно определился.
   Ольга Леонардовна обещалась подробно написать Вам о конце. Скажу в двух словах. Монологи финальные сестер, после всего предыдущего, очень захватывают и умиротворяют. Если после них сделать вынос тела, получится конец совсем не умиротворяющий. У Вас написано: "вдали проносят тело",-- но у нас нет дали в нашем театре, и сестры должны увидеть мертвеца. Что им делать? Как ни нравится мне тот пронос, но при репетиции начинаю думать, что для пьесы выгоднее закончить акт монологом. Может быть, Вы боитесь, что это слишком напомнит конец "Дяди Вани"? Разрешите этот вопрос: как поступить? 3

Ваш К. Алексеев

  

108. С. В. Флерову

7 марта 1901

Петербург

Глубокоуважаемый

Сергей Васильевич!

   Приеду я в Петербург, думал я, утром буду шляться по Невскому, а по вечерам, и то не каждый день, буду играть. Вот с какими надеждами я ехал в Петербург и, увы, жестоко обманулся.
   Театр оказался ужасным1, со сквозняками, с сыростью. Ничего не прилажено, декорации не устанавливаются, актеры расхворались, и потому все это время я ежедневно репетирую и по вечерам играю,-- волнуюсь, так как петербургская мелкая пресса -- ужасна. Вот почему я так долго не писал Вам, хотя с первого же дня приезда собирался это сделать и объяснить Вам, что перед отъездом я не мог побывать у Вас, как предполагал, так как тоже затормошился ввиду разных непредвиденных обстоятельств. Припев нашего пребывания здесь: "в Москву, в Москву, в Москву", как ноют у Чехова три сестры. И публика здесь интеллигентная, и молодежь горячая, и прием великолепный, и успех небывалый и неожиданный, но почему-то после каждого спектакля у меня чувство, что я совершил преступление и что меня посадят в Петропавловку2. Суворинская клика приготовила нам прием настоящий -- нововременский3. В "Новом времени" пишет Беляев, правая рука Суворина (влюблен в артистку Домашеву из Суворинского театра). В "С.-Петербургской газете" и в "Театре и искусстве" не пишет, а площадно ругается Кугель, супруг артистки Холмской (Суворинский театр) и пайщик оного театра4, в других газетах пишет Смоленский 5, влюбленный тоже в одну из артисток театра Суворина. Амфитеатров ("Россия") 6 пьянствует и тоже женат на артистке и т. д. и т. д. Ввиду всего сказанного с прессой дело обстоит неблагополучно. Но, к счастью для нас, все эти господа очень бестактны или просто глупы. Они не стараются замаскировать подкладки, и их поведение возмущает интеллигентную часть публики, иногда даже рецензенты некоторых газет и артисты Суворинского театра приходят выражать нам негодование на поведение прессы. Особенно критикуют и возмущаются поведением Кугеля и Беляева, которые во время вызовов демонстративно становятся в первый ряд и при выходе артистов поворачиваются спиной к сцене, делают гримасы и громко бранят нас неприличными словами.
   Вероятно, Кугель выкинет какую-нибудь неприличную выходку по отношению к Марии Федоровне 7. Вчера он встретился с нею на телефоне и попытался поухаживать за ней, как это принято в Суворинском театре. Она ему, конечно, дала художественный отпор. Как предсказывали нам, так и сбылось. Больше всех нападают на женщин, которые могут оказать конкуренцию для жен репортеров, стремящихся на Александринку. Всего ругать нельзя, поэтому выбрали меня, как артиста, для мишени своих похвал, а остальных стараются смешать с грязью. "Одинокие" имели среди интеллигенции очень большой успех. Кони, Михайловский8, Сазонов, артисты Суворина в безумном восторге, но газеты устроили так, что получилось впечатление неуспеха. "Дядя Ваня" и "Штокман" принимались так, как в Москве ни разу не принимались. Конец каждого акта -- это были нескончаемые овации, и, несмотря на то что "Штокман" кончился во втором часу ночи, до 2-х часов мы должны были выходить на вызовы. Афиш нет никаких -- и все билеты на все спектакли распроданы. Последними были объявлены 3 благотворительных спектакля по тройным ценам (1 ряд--15 р.). Спектакли покрыли в 3 часа, и у кассы разбиты все стекла, были свалки. И все-таки "в Москву, в Москву"!!..
   Напишите, как Ваше здоровье. Судя по почерку, оно поправляется, но мы все-таки беспокоимся. Спасибо за корректуры. Получаете ли вырезки газет, которые я поручил высылать Тихомирову? "Три сестры" вчера имели успех. Пьесу критикуют, исполнение хвалят. Поклон всем Вашим. Мы все кланяемся.

Ваш К. Алексеев

  

109. А. Д. Бородулину

  
   11/3--1901. С.-Петербург

11 марта 1901

Милостивый государь Александр Дмитриевич!

   Я не писал до сих пор потому, что был очень занят: от 12 до 5 ч.-- репетиции, в 6 1/2 -- уже за гримировальным столом, и спектакль до 12 часов ночи. Так провожу я каждый день (не думайте, что театральные лавры даются без труда).
   Ваше первое письмо1 мне очень понравилось своею молодой искренностью, и, несмотря на большую переписку, я решил, что должен ответить на него, так как пережил и перечувствовал все то, что Вы ощущаете теперь. Я знаю, что могу дать Вам добрый и разумный совет. Не скрою от Вас, что второе письмо мне не понравилось. В нем сквозила какая-то обида провинциала. Фразы: "Если не надо, я и не навязываюсь"... "Авось я как-нибудь и сам продерусь" и т. д. Лучше было бы, если б я не читал этих слов!.. Они намекнули на то, что у Вас, совсем молодого человека, уже до некоторой степени натянуты струны самолюбия. Если это так, то это очень опасная почва для будущего актера. Я хочу забыть об этих словах, которые мешают мне говорить с Вами по-товарищески.
   Знаете, почему я бросил свои личные дела и занялся театром? Потому что театр -- это самая могущественная кафедра, еще более сильная по своему влиянию, чем книга и пресса. Эта кафедра попала в руки отребьев человечества, и они сделали ее местом разврата. Моя задача, по мере моих сил, очистить семью артистов от невежд, недоучек и эксплуататоров. Моя задача, по мере сил, выяснить современному поколению, что актер -- проповедник красоты и правды. Актер должен для этого стоять выше толпы, талантом ли, образованием ли, другими ли достоинствами. Актер прежде всего должен быть культурным и понимать, уметь дотягиваться до гениев литературы.
   Вот почему актеров, на мой взгляд, нет. Из тысячи бездарностей, пьяниц и недоучек -- так называемых актеров -- надо отбросить 999 и выбрать одного, достойного этого звания. Моя труппа состоит из университетских людей, техников, кончивших средние и высшие учебные заведения, -- и в этом сила нашего театра.
   В Вас родилась любовь к театру. Начните же приносить ему жертвы, так как служение искусству заключается в приношении ему бескорыстных жертв. Учитесь... Когда будете грамотным и развитым человеком, приходите ко мне, если и тогда моя работа будет Вам по душе. Вместе со мной и со всеми моими товарищами готовьтесь итти по тернистому, тяжелому и мучительному пути, забывая о славе и любя свое дело. Все это осуществимо, конечно, только в том случае, если у Вас есть талант... Но одного таланта мало, особенно в театре XX века -- Ибсены в квадрате, по философскому и общественному значению, займут репертуар нового театра, а таковых авторов играть могут только культурные люди. Провинциальным оралам и кривлякам пришел конец, и скоро, бог даст, настанет время, когда законом не будут допускаться к служению на сцене безграмотные люди, об этом хлопочет теперь съезд артистов. Чтобы проверить мои слова, прочтите пьесы Ибсена "Строитель Сольнес", "Эдда Габлер" и сами решите, сколько Вам надо учиться еще, чтобы понимать этого мирового гения. Это только цветочки, а ягодки еще впереди. Итак: учитесь, и тогда я охотно беру Вас помощником; останетесь неучем -- я буду считать Вас врагом сцены и направлять против Вас все стрелы.

Ваш доброжелатель К. Станиславский

   Простите за плохое писание и за описки, нет времени перечитать. Пишу в антрактах спектакля.
  

110*. И. К. Алексееву

  

Март (до 23-го) 1901

Петербург

Милый мой, славный, ласковый и послушный сынишка

Игоречек!..

   Ты сам маленький, поэтому и письмо тебе надо писать маленькое... Очень уж я соскучился в Петербурге. С каким удовольствием я бы посидел около твоей кроватки и рассказал бы тебе какой-нибудь анекдот. Жду не дождусь, когда мы вернемся в Москву. У вас гораздо лучше, чем в Петербурге, хотя здесь и улицы хорошие, и дома большие и богатые, и люди все одеты нарядно, но ты знаешь пословицу: не наряд красит человека, а человек красит наряд... Так и тут. Город-то хороший, а люди-то хоть и разодетые, да уж очень нехорошие... Вот, например, сейчас мимо нас по Невскому (это такая улица) пролетел гусар. Он весь в золоте, в соболе, усы кверху, борода книзу, красив, богат, а я его терпеть не могу, хоть и не знаю. Ты спросишь: почему я его не люблю? А потому что он ничего не делает, а целый день ест, пьет, курит хорошие сигары, катается по Невскому и больше ничего... Он красив только лицом, а душа у него некрасивая. В Москве же люди лучше, потому что у них красивая душа, а не только тело и платье. Помню, меня познакомили с одним господином, и меня чуть не стошнило, когда я посмотрел на его лицо. Такой урод, такой урод! Ужас!.. Поговорил я с ним полчаса, и такие он мне хорошие вещи говорил, такие добрые, ласковые, умные. Посмотрел я ему в глаза, и они мне показались такими хорошими, добрыми, и я забыл скоро о том, что он такой некрасивый, и очень, очень его полюбил. Попробуй познакомься с петербургским гусаром. Он сразу тебе так понравится своей красотой, своим мундиром, а попробуй поговори с ним полчаса, он наговорит тебе таких глупостей, таких гадких вещей, что ты плюнешь и уйдешь от него и забудешь о его мундире и лице. Вот видишь теперь, почему мне хочется в Москву -- потому что там люди хорошие и, главное, потому что там вы, мои дорогие детишки. Будь же и ты добрый и хороший, чтобы тебя все любили, как я тебя люблю. Поцелуй крепко-крепко Кирюлю. Спасибо ей за письмо, если она написала его по собственной охоте. Боюсь, что ее заставляли писать, так как уж очень хорошо письмо написано и без ошибок.
   Поцелуй бабушку Лизу, бабушку Олю, mademoiselle, няню, Дуняшу, Полю, Лидию Егоровну, словом, всех и сам себя.

Твой папа

  

111*. В. В. Котляревской

  
   18/4--1901. Москва

18 апреля 1901

Многоуважаемая Вера Васильевна!

   Судьба представила мне прекрасный случай, чтобы написать Вам обстоятельный ответ на Ваше милое и любезное письмо. Я приехал на фабрику [на] 1 1/2 часа раньше назначенного срока, пересмотрел все накопившиеся дела и сижу в ожидании приезда других директоров. Согласитесь, что перед скучным заседанием приятно поговорить об искусстве. Спасибо Вам большое за Ваши хлопоты по изготовлению и высылке фотографий, спасибо и за сведения о Либаве и финляндском местечке, наконец, спасибо и за наложенное veto на уродливые карточки моей жены. Теперь мне хотелось бы умерить Ваши артистические волнения, которые зародились в Вас по вине нашего театра.
   Что сказать Вам в утешение и ободрение? Быть может, Вас немного успокоит и то, что я, за исключением некоторых периодов артистической карьеры, постоянно испытываю то же чувство неудовлетворения, тревоги и волнений. Конечно, всякие выражения симпатий со стороны публики ободряют, но ненадолго. Например, теперь, когда приходится создавать новый репертуар будущего сезона, я чувствую себя нехорошо. Боязнь повториться, боязнь остановиться в своем поступательном движении заставляет и волноваться и страдать. Задаешь себе вопрос: о чем волнуешься?.. О том, что публика не оценит твоих трудов?.. Право, нет. Такие мысли для обеспеченного человека, работающего в искусстве только для искусства, были бы преступны... Волнуешься за себя, за боязнь потерять веру в свои силы и стать беспомощным перед самим собой. Разве не то же чувство испытываете и Вы? Нельзя же не сознаться, однако, что нет худа без добра. В этих волнениях артиста много приятного, интересного, наполняющего будничную жизнь. Отнимите у артиста эти волнения, эту борьбу, и он застынет в своем величии и сделается "маститым". Что может быть нелепее маститого артиста, особенно русского, толстого... Я предпочитаю остаться бледным, худым и нервным.
   Искание новых горизонтов, путей, приемов для выражения сложных человеческих чувств, волнений, с ними связанных,-- это и есть настоящая атмосфера артиста. Не следует ее чересчур сгущать, а то можно задохнуться и сойти с ума, но избави бог заключать свою фантазию в академические рамки, устанавлив[ать] себе раз и навсегда законы вечной (попросту -- банальной) красоты и правила для их воссоздания. В такой атмосфере приходится застыть и успокоиться и... конечно, потолстеть.
   Вы должны крепко уверовать в то, что Вы волнуетесь не зря, но для того, чтоб расширить суженный условностями горизонт. Чтоб пробить ту щелку, через которую человек, с неразвитой еще достаточно фантазией, выбирает из жизни материалы для своих созданий, надо много времени, нужна целая жизнь, а расширение этой щелки требует большого напряжения, труда и энергии. Что делать! Если не обладаешь силой Самсона, приходится уподобиться тому пленнику, который изо дня в день расшатывает крепкие, вековые решетки тюрьмы, отделяющие его от живых людей и божьего света, без которых он не может существовать. А какая перспектива ждет этого пленника? Новые погони, новые оковы, новые решетки. Нужды нет! Он всегда будет стремиться и к людям и к свету...
   Итак, ходите с выворачиванием ног, ходите сгорбленной походкой дряхлой старухи, царственной походкой королевы, но только не на котурнах, этих бессмысленных изобретениях человеческой условности. Пусть Ваши ноги коснутся настоящей земли: сырой, влажной, живой. Если Вы наступите на грязь, не бойтесь ее, и там найдется камень, быть может, и красивый, на который можно наступить без боязни запачкать ноги. И главное... не показывайте этого письма моим врагам, а то они возненавидят Вас, а меня начнут называть символистом, декадентом и т. д.
   Я, кажется, записался и зафилософствовался, а это допустимо в известной только мере, поэтому заканчиваю пожеланиями. Дай бог, чтоб Вы нашли способ переносить на сцену из жизни все правдивое и красивое. Дай бог, чтоб в исканиях этой красоты Вы не боялись бы грязи, которой люди испачкали ее; принесите на сцену, если это нужно, красоту, опутанную грязью, и на глазах у всех очистите ее.
   Директора приехали, должен кончать. Продолжение (более интересное) следует. Когда?.. когда кончу mise en scène1. Поклон Нестору Александровичу, Поповым, Зарудным и всем нашим петербургским доброжелателям и не забывайте искренно преданных Вам москвичей.

Уважающий Вас К. Алексеев

   Если не пошлю письмо сейчас, то завтра разорву его, оно покажется слишком глупым. Посылаю как есть, простите, если не все поймете. Совершенно испортил почерк спешным писанием mise en scène. Переписать и поправить неясно написанные слова не могу, не успею.
  

112*. В. В. Котляревской

20 апреля 1901

Москва

Глубокоуважаемая Вера Васильевна!

   Я и жена получили Ваши письма и очень благодарим Вас за них. Написал бы Вам много и длинно, но... переживаю горячее время. Репетиции двух пьес в полном ходу1, mise en scène еще не дописаны. Надо и писать и репетировать одновременно. Вот этим-то и объясняется задержка в высылке обещанных для участников в толпе фотографий. Трудно было найти время, для того чтобы сделать 34 надписи на карточках2. Сейчас я окончил эту работу и посылаю Вам 34 фотографии с приложенным к ним списком. Простите еще раз за беспокойство. От всей души жалею Вас, как королеву Елисавету о трех репетициях3. Это убийственно, но что же делать. Ваша сценическая деятельность, как и у меня, разбивается на две половины. Одна -- ремесленная, другая -- художественная. Первую создают условия дела, вторую создаете Вы сами. Попробуйте из большей части ремесленного дела урвать маленький кусочек художествен[ной] и скучное дело немного подсластить. Облюбуйте себе кусочек сцены, некоторые штрихи роли, и это успокоит Вас и принесет долю пользы. Не понял того, что Вы пишете о кормилице в "Ипполите", ибо не знаю пьесы. Что это, старуха? Или просто маленькая роль? Если это старуха, то будьте осторожны... Если маленькая роль, это хорошо в том случае, когда Вы воспользуетесь ею для пробы новых способов выражений. Как это повлияет на Ваше положение в театре? Этого не берусь судить, не компетентен...
   Кого Вам играть в "Сне в летнюю ночь"? Оберона или Титанию? или Елену? Согласитесь, что мне трудно, почти невозможно решить этот вопрос, ибо я не знаю Вас как актрису, ибо я смутно помню "Сон в летнюю ночь"; чтоб дать дельный совет, надо очень вчитаться в пьесу, и я постараюсь это сделать. Увы, сейчас невозможно.
   Боюсь, что Вы захотите перевернуть все сразу -- сожжете старые корабли, не заручившись новыми, и останетесь без ладьи среди волнующегося житейского моря. (Пошлее этой фразы придумать нельзя, но... не рвать же письмо!..) Низкий поклон Нестору Александровичу как от меня, так и от жены, которая очень пожалела, что не видела Вашего, симпатичного ей, мужа. С почтением, готовый к услугам

К. Алексеев

   20/4--1901
  

113*. З. С. Соколовой

  

Лето 1901

Милая Зина!

   Во-первых, старые счеты. Я не ответил на Ваше милое письмо в Петербург. Оно висело на доске за кулисами для сообщения его содержания всей труппе. Спасибо всем вам за хорошие слова, любовь и ласку. Я не ответил тебе, и это нехорошо, но тогда не хватило сил. Прости. Теперь... во-вторых: едем к тебе и Костеньке с большим удовольствием, так как исполняем этой поездкой давнишнее желание. Наша семья так расползлась, так пропиталась традициями Феклы Максимовны, что родственные отношения с тобой и Костенькой мне стали особенно дороги; кроме того, меня влечет ваша театральная зараза1. Спасибо за письмо к Марусе (она очень занята, и я взялся писать за нее).
   Нам грустно, что наш приезд готовит тебе много хлопот. Чтобы избавить тебя от них, лучше всего быть откровенным. Пища нам совершенно безразлична. Предпочитаем, по докторскому совету, зелень и молочные продукты, каши, не гнушаемся и мясом. Спиртных напитков не употребляем никаких и никогда. Для своего желудка Маруся привезет бутылку очень скверного портвейна. Единственно, чем мы дорожим,-- это сном, так как без него мы становимся невыносимыми в обществе. Тут дело не обходится без старческой прихоти. Мы любим темноту. Питье -- простая вода, квас.
   Грустно, что спектакль расстраивается из-за конфузливости некоторых артистов. Скажи им, что меня, как и всякого режиссера, можно удивить хорошим исполнением, плохим же удивить невозможно. Слишком оно стало обычным. Скажи им, что можно конфузиться перед простой, мало понимающей публикой, но конфузиться режиссера никак нельзя, так как он должен знать, что можно требовать от непрофессиональных артистов; он обязан знать разницу между артистом, ежедневно выступающим перед публикой, и артистом, играющим несколько раз в год; наконец, он лучше всех должен знать трудность и сложность своего искусства. Боюсь еще одного, что ты, Костенька (он меньше всех), Зюля 2 и другие ваши артисты будут очень стараться играть, и тогда выйдет плохо. Вспомни репетиции "Трех сестер", и ты поймешь, что я не могу быть слишком требовательным.
   Увы, раньше 17-го из Москвы мы никак выехать не можем, так что 18-го, ночью, будем у вас. Выезжаем мы со скорым (17-го из Москвы). Александр Акимович приехать не может3. С Олениным4 постараемся уладить без обиды. Скроем день отъезда и соберемся как бы экстренно. Едет ли Соня, сейчас не могу сказать.
   Очень хотим видеть тебя в твоей лучшей роли, если можно в двух -- тем лучше; Костеньку и Зюлю весьма желаем узреть на подмостках. Но все это под условием: без переутомления. Желаем видеть всех вас не только на подмостках, но и в жизни.

Всех целуем.

Ваш Костя

   Не перечитываю (спешу).
  

114. Из письма к М. П. Лилиной

  

10 июля 1901

Ессентуки

   ...Случился скандал: устраивается концерт здесь, в Пятигорске, по случаю открытия памятника Лермонтову, в Кисловодске -- еще по случаю чего-то. Во все места, конечно, просят меня читать или играть. Всюду отказываюсь. У Зерновых пристают, вот уже неделя. И если бы не сама Зернова-жена, которая меня отстаивает и хорошо относится ко мне, пришлось бы бежать. Я ей сказал по секрету, что связан с тобой честным словом. Но она проболталась. Ко мне пристают, чтобы я телеграфировал тебе о возвращении слова. Я отказал, и вот артисты обиделись за то, вероятно, что со мной так возятся. Я на несколько дней перестал ходить к Зерновым обедать, и теперь утихло. Третьего дня встретил на освящении санатории Н. А. Никулину и А. А. Яблочкину1. Никулина разошлась, немного выпила и завладела мною. Шутила и говорила бог знает что. Теперь я сделался кавалером А. А. Яблочкиной и сопровождаю ее в Кисловодск. Она милая барышня...

115*. И. К. Алексееву

16 июля 1901

Ессентуки

Мой милый, добрый, мой умный мальчуган!

   Узнал, что ты очень ждешь моего письма и обижаешься на то, что я не пишу тебе. Я сажусь поскорее, так как мне самому очень приятно и хочется поговорить с тобой. Но что же делать? Все нет времени. Например, вчера, 15 июля. У вас был именинник дядя Володя, а здесь, на Кавказе, это очень грустный день. 60 лет тому назад здесь убили на дуэли Михаила Юрьевича Лермонтова. Кирюля, вероятно, знает про него. Он сочинил стихи "По небу полуночи ангел летел, и тихую песню он пел...". Хочешь, я тебе расскажу про него? Жил-был маленький офицерик, Михаил Юрьевич Лермонтов. У него был друг -- Александр Сергеевич Пушкин. Этого бедного Пушкина тоже убили на дуэли. Лермонтов очень любил и оплакивал его и написал стихи на его смерть. В этих стихах он очень сильно обвинял всех, кто окружал Пушкина и довел его до дуэли. Обвинял и государя и разных важных сановников. Они все и обиделись за это на Лермонтова. В это время на Кавказе была война, и Лермонтова, в наказание, послали на Кавказ и из офицеров перевели его в простые солдаты. Здесь он долго воевал и отличался своей храбростью. Во время войны он очень устал, и ему позволили поехать в Пятигорск лечиться. Вот в это-то время он и встретился здесь с офицером Мартыновым. Они с ним поссорились, а тот вызвал его на дуэль. В 5 часов дня на Перкальской скале они встали друг против друга и стали целиться [из] пистолетов. Раздался выстрел, и бедный Лермонтов упал. Он был убит совсем еще молодым, 27 лет. Если бы не этот противный Мартынов, сколько бы еще прекрасных стихов он написал, а мы бы их читали. Вот по этому-то случаю вчера в 5 часов на Перкальской скале собралось много народу, войска, говорили речи, вспоминали о том, что написал Лермонтов. На том месте, где он убит, выстроили прекрасный белый памятник с его изображением, и разные люди и учреждения подходили и клали венки на его памятник. И твой папа был там и нес венок от театра, на котором было написано: "Бессмертному М. Ю. Лермонтову". Не странно ли? Он умер, а я пишу, что он бессмертный. Отчего это? Вот отчего... Все, что он сделал, все стихи, которые он написал, -- никогда не забудутся, никогда не умрут, так они хороши. Долго еще будут читать и петь его "Демона". Вот и ты постарайся учиться и сделать что-нибудь очень хорошее. Может быть, ты со временем нарисуешь такую великолепную картину масляными красками, что и тебе поставят памятник и назовут тебя бессмертным. Для этого нужно быть очень хорошим, послушным и прилежным.
   Ну, милый мой мальчишка, поцелуй покрепче маму, Кирюлю, бабушку, Женю, Сережу, тетю Маню и всех, кого можешь целовать; mademoiselle Emestine поклонись пониже, няне, Дуняше, Поле, Константину тоже кланяйся.
   Спасибо тебе и Кирюле за ваши милые письма. Я их перечитываю каждый день. Очень они интересны и хорошо и просто написаны. Если захочется еще написать -- мне будет большое удовольствие.
   Очень соскучился и хочу вернуться в Москву. Маму и Кирюлю еще раз поцелуй.

Очень любящий тебя

папа

  

116. Из письма к М. П. Лилиной

  

17 июля 1901

Ессентуки

   ...Как давно я тебе не писал. С того времени, как начал ездить в Кисловодск. Эта поездка отнимает много времени и разбивает весь день. Кроме того, надо было написать много деловых писем -- Немировичу, Желябужской, Шаляпину, Барнаю, Игорю.
   Скучаю. Зерновская дамская компания меня доконала, и я бегаю от нее. Там до того все приличны и воспитанны, что я почувствовал себя, как в пансионе благородных девиц. Сама Зернова -- это Евгения Пуаре1. Я ее люблю, но ее сестра Мария Александровна всем читает нотации и почти требует отчета, где был и что делал, и мы доводим ее до каления. На завтра готовится новая шутка. Я и еще один молодой доктор приходим к завтраку в черной паре. Во время завтрака посыльный приносит мне записку, на которой будет написано одно только слово -- "свечка". Я затороплюсь и попрошу позволения встать и уехать. Через несколько времени повторится та же история с молодым доктором. Вместе мы отправимся с ним в Кисловодск и там пообедаем. Кто-нибудь из нас уронит письмо. Вся дамская компания вывихнет себе мозги о столь невероятном событии. Чтобы отвести душу, я ушел в компанию артисток А. А. Яблочкиной и Н. А. Никулиной. Последняя занятна, а Яблочкина -- мила. Мы ездим каждый день в Кисловодск купаться в нарзане, но из ванны она выходит какая-то томная. Говорим много и смело, ходим на какие-то горы, лазим при луне на "Замок коварства и любви", и я бывал в духе и подавал ей хорошие реплики. Гуляли иногда до часу ночи при луне. Завтра А. А. Яблочкина уезжает, а сегодня концерт, из-за которого все это время было столько разговоров...
  

117. Из письма к М. П. Лилиной

  

26 августа 1901

Москва

   ...Спасибо за твою записочку. Я ужасно горд и растроган. Горд потому, что ты на моем веку в четвертый раз хвалишь меня: "Самоуправцы", "Горящие письма", Штокман и Крамер1, и растроган потому, что письмо проникнуто заботами обо мне. Написал бы больше, но тороплюсь на репетицию. Целую тебя, детишек, маманю...
  

118*. З. С. Соколовой

7 сентября 1901

Москва

Милая Зина!

   Как мне досадно, что я не мог тотчас же написать ответ на твое милое и сердечное письмо. Ты не из тех, с которыми надо разводить светские церемонии, ты сама человек работы и потому поймешь, что я не писал так долго потому, что не мог этого сделать. Однако я уже дохлопался. Заболел перед началом сезона и растерял все накопленное за лето здоровье. Сегодня встал с постели после жабы (теперь горло не болит, и думаю, что письмо не заразное, но все-таки разорви его). Нет худа без добра, и моя болезнь дала мне возможность написать тебе. Пишу плохо, рука не тверда. Бедная Маруся истрепалась хуже меня, но пока бодра и энергична. Она разорвана на три части. Дети -- в Любимовке, где царит небывалый даже в нашем доме хаос. Я -- в Москве, больной. Самый разгар генеральных репетиций -- в театре. Знаю, и она каждый день тоскует о том, что не соберется написать тебе, не как обязательство, конечно, а по доброй воле, -- ей хочется, как и мне, сказать тебе что-нибудь доброе, хорошее.
   Сильно чувствую и ясно понимаю, какие минуты ты пережила во время припадка и первого периода болезни Зюли, одна, среди степей и лесов, не отдавая [себе] отчета в том, что происходит с дочерью. Я дважды испытал это в Москве, переполненной докторами и аптеками, и каждый час ожидания доктора казался мне томительной вечностью. Я почувствовал тогда, что от такого состояния можно поседеть. Это было при смерти Ксении и дифтерите Киры. Как жаль, что все это приключилось с Зюлей перед самой зимой. Ведь ее придется очень беречь. По твоему описанию я рисую себе картину ее припадка, как ты называешь, сердечного, и меня он не пугает. Знаешь, странность. Должно быть, это у нас в роду усиленная нервность при подъеме температуры. Сильнее всех это выражается у Киры -- при начале дифтерита два доктора констатировали смерть. Пульс и дыхание остановились, она была синяя, закоченелая... И потом, при малейшем подъеме температуры сверх 39 -- у нее повторялось то же, но в более слабой степени. У Игоря то же свойство в значительно меньшей степени. Как раз в эту болезнь я испытал такое же чувство -- при жаре в 39,5. Бред, сердце бьется неровно, удушье, какие-то кошмары и проч. Это какой-то родимчик. Для семьи Ругон-Маккаров1 это очень подходящая болезнь. А если бы Зюля медленно поправлялась... знаешь, что бы я решил заранее и привел бы в исполнение без всяких "но"? -- уехал бы в теплый климат. Я знаю, тебя эта мысль рассердит, но я все-таки ее забрасываю. Однако зачем думать о худшем, все обойдется прекрасно, и Зюля вместе со всеми вами будет сидеть у нас в театре на "Дикой утке", "Крамере", новой пьесе Немировича (очень неглупая вещь) и пр. и пр.
   Должно быть, я стал стареть (телом, но не душой). Меня пугает сезон. Как заглянешь в длинную вереницу из 200 спектаклей... ой, ой, ой! 20 раз "Штокман", 30 -- "Крамер", потом -- Петербург. А когда убеждаешься, что настоящего помощника еще не появляется на горизонте, знаешь, что хочется сделать? Сманить тебя, Костеньку, Зюлю в Москву. Право, я бы это сделал, если бы не был у вас в нынешнем году. Но я уехал под таким чудесным впечатлением... рука не подымается разорять это гнездышко. Остается пожалеть о том, что арена деятельности мала. Вот почему ставлю точку и не говорю ни о роли в пьесе Немировича2, ни о других моих мечтаниях, ни о том актерском червяке, который точит тебя даже перед постелью больной, в тишине. Все это знакомые болезненные и сладкие чувства, которые рано или поздно приводят людей, всех без исключения, к своему настоящему призванию. Все там будем, брат Аркадий!.. Различны только формы, а суть одна и та же. Однако ставлю точку, а то договоришься до чего-нибудь неладного...
   Какие новости?.. Чехов счастлив в супружестве. Супруга его -- сияет. Он пишет фарс, это под большим секретом. Могу себе представить. Это будет нечто невозможное по чудачеству и пошлости жизни. Боюсь только, что вместо фарса опять выйдет рас-про-трагедия. Ему и до сих пор кажется, что "Три сестры" -- это превеселенькая вещица.
   В "Дикой утке" сделано все, что можно. Если не оробеют молодые актеры, может выйти хорошо. "Крамер", 2-й акт, кажется, удастся и произведет впечатление. Все дело в 4-м, очень трудном и неловко сделанном у автора. Репетиции этого акта прервал сперва пожар 3, а потом моя болезнь. Что-то будет? Пьеса Немировича понравилась при чтении всем. О Горьком ни слуху ни духу 4. Остальное все по-старому. Газеты опять самым подлым образом начали клеветать и осмеивать. Но это перестало уже действовать и на нас и на публику. С актерами, которые почувствовали силу в предстоящем репертуаре, сладу нет. Приходится ругаться и изображать Грозного и т. д. и т. д.
   Что делается дома -- ты, вероятно, знаешь. Не хочется и говорить об этом. Говорю, конечно, не про свою семью, которой доволен в полной мере.
   Скажи Зюле, чтоб она не унывала. Художественный театр ждет ее в самый разгар сезона. Пусть она не грустит о том, что нас будут поругивать здорово. Очень уж все озлились.
   Какой ужас с Костенькой, вот совпадение! Я бы не мог доиграть акт и ушел бы со сцены. Целуй его крепко. Всех девиц (и Володю в том числе) до 12 лет целую, после 12 лет -- целую их ручки. Знакомым и крестьянам жму руки и еще раз очень благодарю за спектакли.
   Жду от тебя размеров сцены, тогда вышлю декорации и закажу отдельные пристановки. Напиши, какие важнее.
   Однако устал, кончаю. Перечитывать не буду. Все равно, если и есть ошибки, я их просмотрю. "Забыл, все забыл, да и некогда", как говорит Чебутыкин в "Трех сестрах".
   Ну, прощай,-- не забывай и не сердись, если за зиму не буду писать. Будет тяжелый сезон: "Штокман", "Крамер", пьеса Немировича, "Потонувший колокол", "Дядя Ваня", "Чайка" и две новых пьесы -- ужас!

Крепко обнимаю.

Твой Костя

   7 сент. 901
  

119*. В. В. Котляревской

   Воскресенье
   23 сент. 1901

23 сентября 1901

Москва

Глубокоуважаемая Вера Васильевна!

   Нет худа без добра. Я нездоров, сижу дома и потому имею возможность без задержки ответить на Ваше милое письмо. Спасибо Вам за память, спасибо за то, что своевременно предупредили о юбилее симпатичного Петра Исаевича1. Я не говорил еще с Владимиром Ивановичем, но думаю, что участие в юбилее будет принято единодушно. От себя лично мне бы хотелось поднести ему альбом снимков "Акосты", удобно ли это будет?
   Спасибо Вам за поздравление с началом сезона, шлю Вам таковое же.
   Начал я сезон плохо. После Сестрорецка у нас сгорела фабрика, потом я схватил злокачественную жабу и по сие время не могу поправиться. Здоровье, нажитое летом, уже все растрачено, и это меня очень сокрушает. Надо действовать, а руки связаны. Третьего дня играл "Три сестры" и от этой пустяшной роли опять свалился. Слабость, вялость, температура 37, грустное, чеховское настроение и т. д. "Дикая утка", несмотря на участие только молодых актеров, удалась. Публика готова была заинтересоваться пьесой, но газеты поспешили испортить дело. Прибегали к неблаговидным приемам для того, чтоб подорвать доверие. Таким образом, материального успеха пьеса не даст, и наша трехмесячная работа в этом отношении пропала2. Надо спешить и готовить новую пьесу, а я прикован к месту и злюсь... злюсь... Думаю, что в Петербурге, где не слушают газетчиков, пьеса будет нравиться и заинтересует, несмотря на свою тяжеловесность и растянутость.
   Немирович написал чудесную пьесу, которая пойдет после "Крамера"3.
   От души желаю Вам успеха в спектаклях, на новых началах. Хорош ли выбор "Втируши"? Лично я не очень люблю Метерлинка4. Видал пьесу на любительских спектаклях при плохом исполнении. Было скучно и казалось, что автор старается быть оригинальным. Может быть, это зависело от плохого исполнения? Нет ли чего-нибудь у Гауптмана: "Перед восходом солнца", "Праздник примиренья"; трилогия Шницлера... Если придет что-нибудь в голову, напишу. У нас "Ганнеле" нельзя, потому -- сорок сороков!! 5 Кроме того, есть митрополит Ханелле... Если будут нападать на нас за то, что мы не разрешили Яворской "Чайку",-- заступитесь. Мы и не предполагали привозить эту пьесу, но Чехов оскорбился, когда мы хотели уступить ее Яворской. Он боится этой пьесы в Петербурге.
   Низкий поклон Нестору Александровичу, Поповым и всем симпатичным петербургским знакомым. Жена шлет Вам свой привет, я целую ручку.

Уважающий Вас К. Алексеев

  

120*. В. В. Котляревской

  
   7/XI--1901

7 ноября 1901

Москва

Глубокоуважаемая Вера Васильевна!

   Я очень польщен тем, что П. И. Вейнберг и А. Ф. Кони оказали мне такую честь1. Мне хотелось самому потрудиться для них, и потому я отправился сам в фотографию и заказал увеличенные фотографии, наиболее напоминающие мою физиономию. Я выслал эти фотографии сегодня на Ваше имя, и теперь очень прошу Вас взять на себя труд передать их по назначению. Простите за беспокойство. Если Петр Исаевич и Анатолий Федорович захотели бы иметь петербургские снимки фотографий, я был бы вдвойне польщен и принужден злоупотребить Вашей неиссякаемой любезностью и добротой. Не откажитесь, при случае, просить... (забыл фамилию великолепной фотографии) выслать мне для подписи фотографии с наложенным платежом. Я не помню, чтобы Петр Исаевич и Анатолий Федорович просили меня о высылке фотографий. Я бы не заставил себя просить о том же вторично. Теперь извиняюсь перед ними и с особенным удовольствием отсылаю посылку в Петербург, именно теперь, когда во мне тоска по петербургской публике и озлобление против московской.
   Представьте себе. Постановка "Крамера" удалась. Я редко решаюсь признаться в этом. Пьеса чудесная, и... из 100 человек один едва понимает, что ему говорят со сцены.
   Публика интересуется мещанской драмой Арнольда и не слушает совершенно самого Крамера. Я впал в отчаяние, думал, что я сам тому причиной, но меня уверяют, что роль удалась. Чехов даже танцевал и прыгал от удовольствия после 2-го акта, того самого, который не слушает публика 2.
   Что писали о самой пьесе, Вы не можете себе представить! Вот я и мечтаю, чтоб окончательно успокоить себя и выяснить вопрос: кто виноват -- я или публика,-- играть поскорее Крамера в Петербурге. Я теперь в таком настроении, что все петербургское меня привлекает, а московское отталкивает. Вообще, против нашего театра в нынешнем году сильная, небывалая травля. Это очень беспокойно и мешает работать.
   Как Ваше здоровье, как Нестор Александрович? Что поделывают знакомые, которые, больше чем когда-нибудь, кажутся мне и симпатичными и приветливыми. Всем низкий, сердечный поклон. Как Ваш спектакль? Очень интересуюсь его результ[атом]. Будут над ним глумиться, но это не беда. Хуже, когда систематически изводят, как теперь нас. Поправились ли Вы совершенно? Жена и я шлем Вам низкие поклоны, а также Нестору Александровичу.
   Искренно преданный и уважающий

К. Алексеев

  

121*. В. В. Котляревской

   20/ХII--901

20 декабря 1901

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

   Увы, принужден писать мало, так как разорван на части. На щеке дуется флюс, а надо играть красавца1. Зубной врач, репетиции, спектакли, праздники, болезни актеров -- все это спутало мое время, и я оказался неаккуратным по отношению к Вам, которая так любезно и много хлопотала, волновалась по поводу пьес Джерома. Последний подшутил и посмеялся над всеми нами. Я искал в нем нового Гоголя, а он оказался Мясницким2. Увы, это бог знает что, только не пьесы. Очень грущу о том, что Ваши труды пропали даром. Сержусь на себя, что задержал Вас ответом, но теперь, когда Вы играете Господа Бога, всепрощающего... я не боюсь 3. К слову сказать... не завидую я Вам. Это новое амплуа, и как его играть... не знаю. В Париже в "Самаритянке" я видел Христа на сцене 4. Подумайте... парижанин и -- Христос! Знаете, чем он подкупил меня? Тем, что он был прост, ничем не собирался удивлять публику. Может быть, и здесь это отчасти приложимо. При личном свидании, как и заочно, буду креститься и не целовать, а прикладываться к Вашим ручкам. Итак, прикладываюсь к Вашим ручкам и еще раз искренно благодарю. Простите и за причиненные хлопоты по юбилею Вейнберга. Поклон Нестору Александровичу.

Уважающий и преданный К. Алексеев

122*. А. Ф. Кони

  

22 декабря 1901

Москва

Глубокоуважаемый Анатолий Федорович!

   Я был очень тронут, найдя Вашу карточку по приезде домой третьего дня. На следующий день после репетиции я собирался доставить себе большое удовольствие и заехать к Вам, но, увы, репетиция затянулась до 10-го часа вечера. Сегодня я проснулся больным, с легким жаром, ознобом и насморком. Ввиду вечернего спектакля и праздников, репертуар которых держится на мне, я должен быть осторожным, чтоб не поставить театр в безвыходное положение.
   Утешаю себя мыслью, что Вы не скоро покинете Москву и что моя болезнь не затянется. Тогда я буду иметь возможность исполнить свой приятный долг, заехав к Вам, чтоб еще раз лично и горячо поблагодарить Вас за Ваше доброе отношение к нашему театру. Если же судьба расстроит мои планы, я буду искренно огорчен, так как ранее поста, в Петербурге, я не буду иметь возможности заехать к Вам.
   Жена поручила мне передать Вам, глубокоуважаемый Анатолий Федорович, свое почтение, и прошу принять таковое же от искренно уважающего Вас и благодарного

К. Алексеева

   22/XII--1901
  

123*. H. H. Синельникову

  

Декабрь 1901 -- январь 1920

Москва

Многоуважаемый Николай Николаевич!

   Я очень благодарен Вам за то, что Вы дали мне возможность прекрасно провести вечер в Вашем театре, на спектакле "Дети Ванюшина".
   Пьеса, постановка и исполнение произвели на меня очень большое впечатление, и я любовался талантами автора, режиссера и исполнителей1.
   Зная по себе, какого труда требует борьба с театральной рутиной и шаблоном, я от всего сердца поздравляю Вас с большой победой, приветствую Вашу большую энергию и желаю дальнейших успехов. Вдумайтесь в мое счастливое и совершенно исключительное положение среди работников театра, которому я служу совершенно бескорыстно, и Вы должны будете поверить искренности этого письма2.

С совершенным почтением благодарный

К. Алексеев

  

124. А. П. Чехову

  

14 января 1902

Москва

Добрейший и многоуважаемый Антон Павлович!

   Я Вас очень благодарю за Ваше чудесное, простое и сердечное письмо. Оно меня растрогало, а жену заставило прослезиться1. Она сама будет писать Вам, как только справится со своими нервами, которые у нее за последнее время расшатались. Как досадно и больно, что Вы хворали... Весть об этом дошла до нас, и мы все волновались, но потихоньку, чтоб еще больше не расстраивать Ольгу Леонардовну. Должно быть, весна будет ранняя, и мы скоро увидим Вас среди нас... Это для нас большой праздник, в этом Вы не должны сомневаться; да и на душе как-то спокойнее, когда _с_а_м_ -- близко.
   Я сконфужен и польщен тем, что таганрогская библиотека желает иметь мою карточку. Не сочтите это за наивничанье, но я совсем не знаю, как поступить в данном случае. Допустим, я вышлю простую кабинетную карточку, без рамки. Скажут: "Ишь, жадный, не мог разориться на рамку и большой портрет!" Вышлешь большую карточку в рамке... Скажут: "Обрадовался, что в музей попал!" Как быть? Не откажитесь в одном из писем к Ольге Леонардовне посоветовать мне: какую карточку выслать -- кабинетную или немного побольше? В рамке или без нее? Не откажитесь поблагодарить кого следует за честь, которую мне оказывают. По получении от Вас ответа через Ольгу Леонардовну -- не затяну отправки.
   Ваши слова о том, что Нила должен играть я, давно уже не оставляют меня в покое2. Теперь, когда начались репетиции и я занят mise en scène, я особенно слежу за этой ролью. Я понимаю, что Нил важен для пьесы, понимаю, что трудно играть положительное лицо, но я не вижу, как я без внешнего перевоплощения, без резких линий, без яркой характерности, почти со своим лицом и данными, превращусь в бытовое лицо. У меня нет этого тона. Правда, я играл разных мужичков в пьесах Шпажинского, но ведь это было представление, а не жизнь. У Горького нельзя представлять, надо жить... Сохранив черточки своего быта, Нил в то же время умен, многое знает, многое читал, он силен и убежден. Боюсь, что он выйдет у меня переодетым Константином Сергеевичем, а не Нилом. Певчего Тетерева мне играть гораздо легче, так как его характерность ярче, грубее; тут мне легче отойти от самого себя. Пока я нахожусь в запасе и буду играть в том случае, если роли Нила или Тетерева не удадутся одному из их теперешних исполнителей и, конечно, если одна из этих ролей удастся и мне.
   Вообще предстоит много волнений с пьесой Алексея Максимовича. Всем хочется играть в ней, и публика ждет и требует, чтоб мы обставили ее лучшими силами. Между тем не все актеры, к которым публика привыкла и которым доверяет, могут играть в этой пьесе. Может случиться, что Баранов в роли певчего, например, забьет всех нас. Вот почему мы устроили двойной состав исполнителей. Оба состава репетируют по одной и той же mise en scène. Один состав работает под руководством Калужского, другой -- Тихомирова. На днях будем смотреть оба состава, выберем лучшее и тогда окончательно определим основной состав. И тут могут быть замены отдельных ролей. Жена жаждет играть Полю, но, боюсь, не стара ли она для нее, а кроме того, она занята во всех пьесах, и ей не хватит сил на репетиции 3. То же и со мной. Если бы дело не обошлось без старых исполнителей, я буду умолять задержать пьесу до будущего года, но не показывать ее публике с каким-нибудь изъяном в исполнении. По-моему, это было бы преступлением перед Алексеем Максимовичем, который доверил нам свой первый опыт.
   Пока все репетируют с большой охотой и нервностью. Один состав щеголяет перед другим. Что-то будет?..
   Вероятно, Вы уже знаете о том, что нам поднесли доктора Ваш портрет (фотография с портрета из Третьяковской галлереи, не очень похожа) с надписью на золотой доске: "Артистам -- врачи, собравшиеся на Пироговский съезд"4. Спектакль был интересный и, кажется, произвел большое впечатление. Мы надеялись встретиться с самой образованной публикой, но, очевидно, было много таких людей, которые редко или давно не бывали в театре. Помню, например, одного лохматого старичка, который все сидел на кончике стула с очень удивленным лицом. В первых актах, при вызовах, он вставал, широко улыбался и кланялся актерам. Во втором антракте он улыбался и махал шляпой. В третьем антракте он начал пробовать хлопать, но никак не мог извлечь звука из своих ладоней. Только по окончании спектакля у него начало что-то выходить, и он увлекся так, что последним вышел из театра.
   После спектакля все участвующие в "Дяде Ване" кутили в "Эрмитаже" и у Омона5. У нас, в ложе, было очень весело, а на сцене очень скучно, так как было недостаточно неприлично. Интереснее всего было видеть, как папа Омон ходил по коридорам артистических уборных и уговаривал актрис: "Mesdames, ne vous dêcolletez pas trop" {Медам, не надо чересчур оголяться (франц.).}. Это было умилительно. Подробности этого вечера Вы, вероятно, знаете.
   Однако я Вам надоел! Еще раз спасибо за Ваше письмо. Жена шлет Вам свой привет, поклон и благодарность, а сынишка просит кланяться тому, кто написал Чебутыкина. Это -- его любимец.
   Крепко жму Вашу руку. Желаю скорого возвращения в Москву.
   Уважающий и преданный Вам

К. Алексеев

  

125*. М. Ф. Андреевой

  

Февраль 1902

Москва

   Это третья проба письма. Может быть, она будет удачнее. Мои письма выходят жесткими, не знаю почему; между тем именно теперь я хотел бы быть мягким, чтоб Вы почувствовали настоящее мое отношение к Вам и как к человеку и как к артистке. Помогите мне и дайте слово, что Вы будете схватывать общую мысль, а не отдельные выражения, которые, знаю, будут у меня неудачны -- не типичны.
   Начнем с начала, с Адама, и пробежим историю нашего знакомства. Итак, мы познакомились. Вы были талантливы и красивы. Нам нужна была артистка, и я увлекся Вашими данными и не ошибся, и не раскаиваюсь теперь. Однако у Вас были, как у всякого, не одни достоинства. Были и недостатки. Как артистка Вы были избалованы похвалами и поклонниками и с большей охотой слушали комплименты, но не замечания. Это так естественно. Долго Вы не принимали моих замечаний, и это охлаждало меня. Наконец Вы переломили себя и сделались артисткой, а не актеркой... и стали расти в художественном отношении1. Эту победу над самолюбием я очень ценил, ценю и буду ценить и любить в Вас. Когда же я почувствовал проблески идеи в Вашем деле, когда в Вас исчезла дилетантка, уступив место серьезной работнице, я привязался к Вам как к артистке и исключительные данные ее я стал считать своими, стал любовно оберегать их. Только тут я разглядел в Вас человека, так как человек и артист это одно целое. Я полюбил в Вас экспансивность, типичную черту Вашего "я". Что же такое эта "экспансивность"? Преувеличенное отношение ко всем случаям и явлениям жизни. Не всегда к хорошим и естественным, иногда и к дурным. Я тоже экспансивен и знаю, как преувеличиваю и добрые и дурные свои чувства. Экспансивный человек -- всегда немного кокет с самим собой; даже тогда, когда все обстоит благополучно, его нервы придумывают новые заботы. Когда экспансивный человек искренен -- его надо жалеть больше, чем другого, когда он грешит в искренности -- не надо потакать ему. Все это я говорю по собственному опыту и общие некоторые свойства чувствую и в Вас. Думаю, что артист не может не быть экспансивным. Когда Вы искренни в своей экспансивности (например, при болезни детей, при сомнениях артистических), я Вас жалею и сочувствую Вам больше, чем кому-нибудь. Когда Вы в своей экспансивности неискренни,-- я не всегда Вас люблю и редко сочувствую. Вопрос в том: когда Вы искренни и когда нет. Эта мерка не поддается словам, а только чувству и знанию, изучению человека. Вы говорите, что я Вас не знаю. Может быть, мое чувство обманывает меня, и это стыдно, так как Вы правы: я должен был бы знать Вас хорошо. Я очень дорожу нашими прекрасными отношениями и желаю очистить их до возможного предела. Укажите же мне мои ошибки, и я отнесусь к Вашим указаниям очень серьезно.
   Однако я отвлекся от истории. Я люблю Ваш ум, Ваши взгляды, которые с годами становятся и глубже и интереснее. Я люблю Ваше доброе, отзывчивое сердце. (Но это сердце экспансивно и не всегда верно своей природе.) Я люблю в Вас настоящую женскую чистоту, пока она не переходит границы кокетства, жантильничания, не всегда хорошего вкуса. Словом, я люблю Вас -- простой, в капотике, просто разговаривающей, люблю Вас в том же капотике искренно, экспансивно страдающей. Люблю Вас и в бальном платье, искренно, иногда несдержанно веселящейся, кокетничающей; но совсем не люблю Вас генеральшей, в капоте или в бальном платье, и совсем не люблю Вас -- актеркой в жизни, на сцене и за кулисами. Эта актерка (не придирайтесь к слову) -- Ваш главный враг, резкий диссонанс Вашей общей гармонии. Эту актерку в Вас (не сердитесь) -- я ненавижу. Правда, она все реже и реже проявляется в Вас, но, увы, она не исчезла совсем. Когда появляется эта актерка, она убивает в Вас все лучшее. Вы начинаете говорить неправду, Вы перестаете быть доброй и умной, становитесь резкой, бестактной, неискренной и на сцене и в жизни. Я стараюсь побороть в себе недоброе чувство к Вам в эти минуты -- и не могу. Чтобы не быть с Вами резким, я Вас избегаю в жизни и не замечаю Вашей игры на сцене. Если я ошибаюсь (дай бог), то не один, а со всей труппой, так как эту актерку не любят в Вас все, но только не говорят Вам об этом. В эти минуты я не могу заступаться за Вас и бестактно, при других, заочно казню в Вас то, чего не люблю. Поверьте, милая Мария Федоровна. Вот эта-то актерка -- виной той пестроты наших отношений. Она мешает мне слепо довериться Вам. Пройдя все стадии молодых чувств, мы могли бы остановиться на хороших, дружеских отношениях. По отношению к Вам я готов и очищен для этого, но актерку полюбить я не могу... Задайте себе вопрос -- может быть, я не должен полюбить и примириться с нею? Я не люблю людей, которые потакают Вам в эти минуты. Они вредят Вам, и я не хочу быть в их числе. Я ухожу подальше и молчу. Может быть, я должен был бы говорить? Да, это малодушие. Актерка появляется в Вас в период возбуждения нервов, то есть в сезоне, а в это время я не принадлежу себе и потому откладываю разговор. Но теперь позвольте мне договорить до конца и не быть малодушным.
   Отношения Саввы Тимофеевича к Вам -- исключительные2. Это те отношения, ради которых ломают жизнь, приносят себя в жертву, и Вы это знаете и относитесь к ним бережно, почтительно. Но знаете ли, до какого святотатства Вы доходите в те минуты, когда Вами владеет актерка? Это так противно Вашей натуре, что, я уверен, Вы сами этого не замечаете. Вы хвастаетесь публично перед почти посторонними Вам тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна ищет Вашего влияния над мужем. Вы, ради актерского тщеславия, рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал Ванновскому -- ради спасения кого-то3. Если бы Вы увидали себя со стороны в эти минуты, Вы бы согласились со мной.
   О студенческой истории не будем говорить4. Примиритесь с тем, что я этого не понимаю. Есть же вещи, которые и близкие люди не понимают друг в друге. Об этом поговорим как-нибудь особо.
   Я обожаю, когда Вы приходите за кулисы играть и относитесь к делу серьезно, почтительно, но я не люблю Вас на 20-м представлении пьесы, когда Вы, изменяя себе, начинаете говорить актерские слова и прибаутки и говорить с Мунт актерские разговоры. В эти минуты Вы уверяете, что великий князь на Тверской обернулся, делал Вам ручкой. Ведь и кричал: "Здравствуйте, Мария Федоровна!" Это тот самый великий князь, которого Вы в другом настроении так справедливо критикуете.
   В такие минуты Вы хитрите со мной. Вы уверяете, что у Вас есть дело ко мне, и очень неискусно, не скрывая белых ниток,-- я узнаю, что Вы просто ревнуете какую-нибудь актрису ко мне, режиссеру. В эти минуты Вы боитесь Владимира Ивановича, ищете заступничества. Да разве при Вашем положении, Вами же созданном, Вам нужно это заступничество? Или Вы имеете основание утверждать, что я отношусь к Вам несправедливо как к артистке и выдающемуся деятелю нашего дела?
   Если бы Вы просто подошли ко мне и сказали, что успех такой-то артистки волнует Вас. Разве я не понял бы, что это естественно, что это должно быть, что без этой ревности -- Вы не артистка? Что эта ревность равносильна мучительным сомнениям в своих собственных силах, что без этих сомнений артист не идет вперед. Тогда я мог бы успокоить Вас, но -- Вы неискренни, и я избегаю и не верю Вам, принимая Ваше чувство за мелкое самолюбие актерки...
  

126*. К. К. Алексеевой

  

Март (до 25-го) 1902

Петербург

Милая, дорогая моя, бесценная девочка, Кирюлечка!

   Пишу тебе первой, а следующее письмо Игоречку. Если бы вы знали, как я соскучился без вас, как мне надоел Петербург и как хочется поскорее вас расцеловать. Но столько дела было до сих пор, что не мог не только написать, но даже побежать на телефон, чтобы поговорить с вами. Хотя говорить по телефону не большая радость. В три минуты не скажешь многого, даже голосов ваших не узнаешь. Например, когда ты говоришь по телефону, твой голосок напоминает маму в "Трех сестрах". Ты так же растягиваешь слова. Голос же Игоречка напоминает Петрушку.
   Слава богу, что вы здоровы и умники. Как вы оба стали мило писать и какие ваши письма интересные. Я их перечитываю почти каждый день, перед тем как ложиться спать. Я их перечитываю, потом мысленно крещу вас и засыпаю. Спасибо вам большое, большое за письма. Но только, чур,-- условие. Вы должны писать нам письма только тогда, когда вам самим захочется, если же не хочется, то и не пишите.
   Теперь буду рассказывать про себя. Хотя теперь четвертая неделя1, но приходится и утром и вечером репетировать. Приходится также часто обедать у разных знакомых. Здесь нас очень любят и балуют. Больше, чем в Москве. Недавно, например, я повез маму к доктору Бертенсону. Он долго осматривал маму, очень старался ей помочь. Сказал, что ничего опасного нет, сказал, что ей даже хорошо играть, но тогда, когда хочется самой, словом, повторил то же, что и Шуберт с Майковым. Ну, словом, говорил долго и ни за что не захотел взять денег за визит, говоря, что он лечит артистов даром и любит артистов так же, как и своих детей. Вместо денег он попросил, чтобы мы остались у него обедать. Нас повели в столовую. Там было много народу. Нас накормили. Марусе поднесли цветы и подарок. Правда, какой необыкновенный доктор?
   В пятницу нам дает обед с блинами самый старый из русских писателей, Петр Исаевич Вейнберг (это тот, который перевел "Акосту"). В субботу все петербургские литераторы, как и в прошлом году, нам дают большой публичный обед. Бабушка Лиза интересуется, понравился ли спектакль государю. Скажи, что понравился, и он просил через графиню Орлову-Давыдову передать нам, что хотел бы видеть еще одну пьесу. Когда царь просит, это все равно, что он приказывает. Вот почему нам опять предоставили царский театр и мы будем играть другой спектакль, вероятно, "Мечты". "Доктора Штокмана" и "Мещан" играть перед царем опасно. "Дядю Ваню" нельзя, так как мама боится. "Дикую утку" -- скучно. Делать нечего, приходится играть "Мечты". Это очень лестно, но и скучно, так как хлопотливо.
   Скажи бабушке, что третьего дня была нам назначена генеральная репетиция "Мещан", по распоряжению министра Сипягина2. Приехали все власти, чтобы смотреть пьесу и решить, можно ли ее давать или нет. Конечно, мы вычеркнули все опасные слова.
   На репетиции были министр финансов Витте с женой и семьей, товарищ министра Святополк-Мирский с семьей, бывший министр Воронцов-Дашков, великий князь Владимир Александрович, весь цензурный комитет и много разных княгинь и графинь. Пьеса очень понравилась, и они не нашли в ней ничего вредного, однако разрешат ли нам ее играть -- неизвестно, так как боятся, что имя Горького вызовет демонстрацию.
   Баранов произвел фурор, и все княгини и министры влюбились в него. Он, нисколько не конфузясь, разговаривал с ними, как будто со своими хорошими знакомыми, и у всех дам целовал ручки. Это была великолепная картина. Мы очень хохотали3.
   Сегодня у нас первый солнечный день и запахло весной. У вас, говорят, погода лучше. Бог даст, скоро наступит лето, и мы поедем, вероятно, в Швейцарию. Кажется, доктор хочет маму отправить туда. Конечно, и вас возьмем, а то мы все живем врозь.
   Поцелуй покрепче бабушку Лизу и поблагодари ее за телеграммы и письма. Скажи ей, что как ни интересны ее письма, но таких длинных ей писать нельзя, вредно. Поблагодари и m-elle Эрнестин за ее литературные письма, а бабушке Оле скажи, что мы не ждем от нее писем, так как понимаем, как она занята. Очень жалею, что я не в Москве и не могу помочь ей. Отчего она не берет себе в помощь Егора? Ему ведь нечего делать.
   Целую крепко тебя, Игоречка, бабушку Лизу и Олю, дядю Володю и всех, всех, m-elle Эрнестин, Лидии Егоровне, няне, Дуняше, Поле, Егору поклонись.

Крепко любящий тебя

папа

  

127*. И. К. Алексееву

   Понед. 25 мар. 1902. СПб.

25 марта 1902

Дорогой мой сыночек, милый и умный мой мальчик!

   Сегодня, в первый раз за все время, пока я в Петербурге, я сижу дома -- один весь вечер. Конечно, я пользуюсь им, чтобы написать тебе, так как Кирюле я писал на днях. Прежде всего -- благодарю тебя за твои письма. Как ты мило их пишешь. Они так интересны, что я их перечитываю каждый день вместе с Кирюлиными письмами. Правда, как приятно уметь писать? Без писем мы бы не могли с тобой переговариваться из Москвы в Петербург. Ты, пожалуй, скажешь, что говорить можно и в телефон. Хорошо, что он проведен сюда, а если бы мы были в другом городе, ну, хотя бы в Харькове, Киеве или Париже, как бы мы тогда переговаривались с тобой без писем? Нет, что и говорить, это большое удовольствие уметь писать. Теперь тебя знаешь как можно назвать?.. грамотным, то есть таким, который умеет читать и писать. Надо стараться сделаться образованным. Знаешь, что означает это слово? Образованный это тот, кто многому учился и много знает. Но и этого мало, надо еще быть хорошо воспитанным. А знаешь ли, что это слово означает? Хорошо воспитанный это тот, кто умеет жить с другими людьми, умеет с ними хорошо ладить, кто умеет быть внимательным, ласковым, добрым, кто умеет заставить уважать и любить себя, у кого простые и хорошие манеры. Кто не позволит обидеть себя и других, но и сам никого не обидит без причины. Ну вот, милый мой философ, мы с тобой и пофилософствовали.
   Теперь расскажу о себе и маме. Мама чувствует себя лучше, хотя еще не совсем поправилась. Играть она, вероятно, не будет, хотя ей очень хочется -- чтобы увериться, что она совсем поправилась. Сегодня вечером она поехала с Екатериной Николаевной Немирович-Данченко в наш театр, где в первый раз играют "Дикую утку". Я же сижу дома, так как утром играл Крамера. Нас очень много и долго вызывали, и теперь я устал и первый вечер отдыхаю. Мне надо отдохнуть, так как я все время работал без остановки. Все отдыхали на 4-й неделе, а я все время утром и вечером репетировал "Мещан". Устал я еще от обедов и гостей. Нас тут все кормят обедами. Третьего дня был ужин, который давали нам петербургские литераторы1. Говорили много речей и очень нас все расхваливали. Я вернулся в 6 часов утра. Мама не была на ужине и спала. Вот после такого ужина я и не могу еще придти в себя и потому сижу дома. Скажи всем, кто будет интересоваться и спрашивать тебя, что пьеса Горького "Мещане" идет завтра. На последней, генеральной репетиции она имела очень хороший успех, было довольно много публики. Хлопали очень дружно.
   В среду на будущей неделе мы опять будем играть для государя в его театре (в Михайловском). Пойдут "Мечты". Нас просят сыграть еще один спектакль, но, вероятно, мы откажемся, так как нет больше таких пьес, которые можно было бы показать ему. Ну, милый мой мальчик, поцелуй покрепче твою хорошую сестричку -- мою милую Кирюльку. Скажи, что я и мама очень по вас соскучились. Поцелуй покрепче обеих бабушек, дядю Володю, Панечку, всех их детишек; mademoiselle Эрнестин, Лидию Егоровну; Ольге Яковлевне, няне, Дуняше, Поле, Егору -- поклоны.

Крепко любящий тебя

папа

  

128. А. П. Чехову

  
   Телеграмма

26--27 марта 1902

Петербург

   Большой успех пьесы и исполнения. Ольга Леонардовна восхитительна1. Шлем привет. Все здоровы.

Алексеевы

  

129. А. П. Чехову

  
   Телеграмма

5 апреля 1902

Петербург

   Ольга Леонардовна поправляется. Клянусь, ничего опасного. Ради полной безопасности в будущем важно вылежать должное время. Она торопится выездом, скучая по Вас, а также боясь, что Вы выедете за ней на север1. Остановите ее телеграммой. Кланяюсь.

Алексеев

  

130. А. П. Чехову

  

Май 1902

Москва

Многоуважаемый Антон Павлович!

   Посылаю Вам и Ольге Леонардовне нижеследующие пьесы:
   1. "Во тьме", 5 д. Булыгин.
   2. "Помпеи".
   3. "Певец". Яковлев -- Павловский.
   4. "Лили". Савинков (2 тетрадки).
   5. "Похождения м-ра Пикквика". Нотович.
   6. "В часы досуга", 4 сц. (Автор неизвестен). 2 тетради.
   7. "Смерть Коркуэлло..." 2 д. Якунин.
   8. "С богатой женой" -- его же.
   9. "Случай", 1 д. Е. Д.
   10. "Гергард Грим". Тор Гедберг. Пер. А. Ганзен.
   11. Щеглов -- 1 том.
   12. "К просвету", 4 д., ком. Кравченко. Хмельницкий.
   13. "Князь Тенев", его же.
   14. "Комета", 4 д. Вл. О. Трахтенберг.
   15. "Половинчатые души", 4 д., И. А. Дмитриев.
   16. "Ченчи". Пер. Бальмонта.
   17. "Герострат", Фульда (Кожевников).
   18. "Спартак". Пер. Гадмер.
   19. "Иван Иванович". Псевдоним скрыт.
   20. "Мученик", 4 д., Головачевского.
   21. "Паоло и Франческа". Филлипс.
   22. "Анна Ярославна". Воротников.
   23. "Карл XII".
   Для Ольги Леонардовны:
   1. "Lebenshunger".
   2. "Der Schleier der Bêatrice".
   3. "Bar. Borken".
   4. "Der Weg zum Licht".
   5. "Drei Buhnendichtungen".
   По прочтении не откажите передать все посылаемые пьесы Тихомирову1.

С почтением К. Алексеев

  

131. Из письма к А. П. Чехову

Май 1902

Москва

Многоуважаемый Антон Павлович!

   ...С большим нетерпением ждем Вас в Москву с Ольгой Леонардовной. Вчера я писал ей большое письмо, с которым Вы, вероятно, познакомитесь. Погода у нас приятная -- свежая, но не холодно. Часто выпадают дожди. Теперь, например, 12 час. ночи, и градусник по Реомюру показывает 10 градусов. Днем -- 14 градусов в тени и тепло на солнце. Снег стаял.
   На днях я пошлю на Ваше имя 4-й акт "Власти тьмы" в том виде, как бы хотелось его сыграть на нашей сцене. Если б представился случай, хорошо бы показать переделку (нет, это опасное слово: приспособление...) -- Льву Николаевичу1. Если он согласится, хорошо бы, если б он написал слово: "Разрешаю. Л. Толстой". Без его согласия едва ли можно будет хлопотать в цензуре. Простите, что беспокою Вас, но не знаю, к кому обратиться. Быть может, доктор Альтшуллер выберет удобную минуту, чтобы, не взволновав графа, переговорить об этом очень важном для нас, деле. Он интересовался московскими театрами, функционирующими летом в Москве. Скажите, что в театре "Эрмитаж" играет полный состав Суворинского театра из Петербурга. В Аквариуме -- опера (харьковская) с гастролерами: Тартаков, Фигнеры, Давыдов и проч. Итак, до скорого свидания. Поцелуйте ручку Ольге Леонардовне и Вашей матушке.
   Мария Павловна стремится в Ялту.
   В труппу принят молодой и очень симпатичный доктор с хорошими сценическими данными (фамилию забыл -- Рязанцев?! 2). Стены старого омоновского театра сломаны, и стены нового здания сложены до половины3.
   Искренно уважающий и любящий Вас

К. Алексеев

  

132*. В. В. Котляревской

20 мая 1902

Москва

Многоуважаемая и добрейшая

Вера Васильевна!

   Получил я Ваше чудесное письмо, писанное в дороге, после досадного недоразумения. Знал, что Вы едете в Тамбов, играть, но адрес, конечно, Вы забыли написать. Вчера видел Н. А. Попова, который сообщил мне его. Хочется мне написать Вам много хорошего, но лишен этой возможности сейчас, так как небывало занят. Стройка, "Власть тьмы", "Столпы общества"1, ежедневные экзамены учеников 1-го года нашей школы2, сборы за границу всей семьей, подыскивание новой квартиры, так как хотим проститься со старой, и фабричные дела перед отъездом... Ужас. Голова не работает. Буду писать Вам (куда?) из Франценсбада (до востребования), куда выезжаю на 6 недель 1 июня. Где будем жить потом, не знаю. Хочу поделиться с Вами большой общей радостью. Первый год пробы школы дал изумительные результаты. Благодаря практическим работам ученицы в первом году играют интереснее, художественнее и опытнее любой выпускницы из последнего класса других училищ. Но радостней всего это то, что у нас появился самородок, который приводит меня в восторг. Это будущая и очень крупная знаменитость. Она никогда до школы не видала театра и, конечно, никогда не играла. То, что я видел за это время, много сыгранных отрывков, не поддается описанию. Я увлечен ею без меры и не могу удержаться от радости поделиться с Вами этой новостью3. Работа у нас кипит, как кипела в Пушкине, до открытия театра. Вредный элемент (кроме Санина, конечно) устранен, и всем дышится легко4. Настроение бодрое. Как-то Вы поживаете и играете? Дай бог и Вам бодрости, в которой Вы нуждаетесь как артистка. Целую Ваши ручки, низко кланяюсь Нестору Александровичу. Отдыхайте и не забывайте. Жена шлет свой поклон.
   Уважающий и преданный

К. Алексеев

  

133*. З. С. Соколовой

Конец мая 1902

Москва

Милая Зина!

   Какое огромное несчастье, и как бы хотелось помочь основательно1, но... устал! Не хватит нервов играть. К 1 августа должен начинать очень трудный сезон. В два месяца едва навинтил себя настолько, чтоб довести его до конца. Хочется помочь тебе с костюмами "Лили"2, но и тут можно отдаваться этому делу только урывками, между репетициями. Положение таково: мест для хранения костюмов не было, и я отдал их в театр. Сейчас мы на бивуаках, и потому в бывшей комнате Елис. Ив. все театральные костюмы навалены в сундуках, взойти в комнату нельзя и надо по сундуку выносить все на двор, там разбирать сундуки и искать нужные вещи. Система такова: шерстяные вещи лежат в особых сундуках, полушерстяные -- в других, шелковые -- в третьих, шляпы -- в четвертых, обувь -- в пятых и т. д. Ввиду этого костюм разбивается на несколько частей, и потому, чтоб достать его и собрать, надо разбирать все сундуки. Костюмы, приехавшие из Петербурга, убирались наспех и в тесноте, а потому система нарушена. Дело усложняется еще тем, что я один знаю костюмы и, хотя и пользуюсь карточками для выяснения их, тем не менее мне приходится принимать активное участие, и это замедляет дело. Григорьева (заведующая костюмами) тоже занята репетициями утром и вечером, и потому дело идет не очень бойко. Боюсь, что многое растерялось. Библиотека свалена там же, и, к большому счастью, "Лили" уцелела. Вчера я нашел ее, передал Володе, который перешлет ее тебе? Поручения о парике Маруся не успела сделать, так как уезжала за границу. Я исполню его завтра. Недостающие костюмы постараюсь подешевле достать в костюмерской, но, заведя свою мастерскую, мы поссорились с нашим бывшим костюмером. Боюсь, что он будет мстить.
   Через три дня мы кончаем репетиции, и тогда будет легче. Теперь же беда как замучился: репетируем две пьесы: "Власть тьмы" и "Столпы общества", идут экзамены учеников. Ежедневные совещания по постройке театра -- наблюдение за постройкой сцены. Сдача (заказ) декораций, костюмов и реквизита. Отправка Маруси и детей за границу, дебюты новых артистов и, наконец, фабричные дела перед отъездом.
   Сегодня получил твое письмо для Маруси, но она уехала за границу сегодня,-- я распечатал его и послал письмо Морозову. С подпиской больше всех хлопотал Александр Леонидович Вишневский (Газетный, д. Лианозова, контора Художественного театра). При случае напиши ему два слова. Он может пригодиться и в будущем.
   Увы, к вам не попаду. Чувствую, что надо поскорее ехать на место и лечиться, на что едва хватит времени. Очень, очень жалею, и для себя, и для "Власти тьмы". Я был в Тульской губернии и набрал недостающие мотивы3. Планировка 4-х актов написана и срепетирована начерно. Пока идет туго. Боюсь тебя соблазнять, но если б ты захотела сыграть Анисью или Матрену (играет Помялова не очень...) -- я берусь тебе это устроить. Если роли пойдут у актеров прилично, то нельзя будет устроить твоих гастролей на первые спектакли. Если же роли пойдут неважно, то будем очень рады выпустить тебя и на премьеру4. Ты хотела, чтоб мы устроили теперь спектакль в пользу погорельцев. Если б и были силы, то это оказалось бы невыгодно. Играть уже показанную пьесу хуже, чем она шла в сезоне, нельзя, а чтоб сыграть ее так же, надо приспособить театр, освещение и проч. Я считал, что меньше 3000 не управимся, чтоб въехать в театр. Тут не считаны убытки по остановке всех репетиций и плата жалованья за это время.
   Дай бог тебе сил для доброго дела. Целую Костеньку, Зюлек большую и малую, остальным поклон. Кланяйся артистам.

Твой Костя

  

134. Из письма к М. П. Лилиной

  

4 июня 1902

Москва

   ...Пока было много дела, я не скучал, так как торопился его кончить и ехать к вам. Теперь репетиции кончены, и второй день я делаю не много и ужасно соскучился обо всех вас.
   Расскажу о себе по порядку. Поезд тронулся, я долго махал вам и остался один -- эти минуты противные. Начались волнения о том, как вы доедете. Волнения продолжались до тех пор, пока я не получил телеграммы о вашем приезде во Франценсбад. Приехал в одинокую квартиру, стал писать планировку1 и просидел до трех с половиной часов ночи. Кончал второй акт. В перерывах между писанием я отправился проведать няню и застал картину, которую не мешало бы показать Чехову. Бедная старушка разливалась слезами -- ей стало скучно жить. Рядом с ней расстроенная и нервная Кубышка выла и металась, ища Киру и Игоря. Теперь няня как будто успокоилась, а Кубышка мечется до сих пор, лает при малейшем шорохе и царапает двери. Как-то был Сережа у бабушки, собака приняла его за Игоря, и радостям не было конца. Скучает ли он о ней, Игорек, так, как она о нем?
   Далее пошли репетиции, переговоры о постройке и пр. Было два экзамена. Второй малоинтересный, но приличный, а третий интересный, так как в нем показали себя и выдвинулись Сафонова и особенно Косминская. Последняя идет вторым номером после Петровой, и уж за ней следует Токарская. Эти тоже играли и выказывали себя прекрасно с бытовой стороны.
   В четверг показывали "Власть тьмы", и очень успешно. Бутова и Грибунин могут играть. Халютина произвела восторг 2. На репетиции были Стахович и Сергей Львович Толстой3. Он одобрил мою переделку 4-го акта. Приехала кума из имения Стаховича 4. Это такой талант, что я не задумался бы поручить ей роль. Она ее играла всю своими словами, принимала реплики от актрис, в минуты божбы и уверений она плакала настоящими слезами. У Помяловой выйдет Матрена. Куму приглашают артисты на дом, и там она дает даровые спектакли.
   Приехали Чехов и Ольга Леонардовна; у нее температура 37,5. Конечно, она в день приезда покатила на репетицию, и результатом этого было то, что сегодня ночью чуть не отдала богу душу; мучилась она, говорят, отчаянно. Сегодня утром прислали за мной, и я просидел там весь день. Очень жаль и ее и Чехова. Он тоже неважно выглядит. Решено, что Ольга Леонардовна непременно должна ехать во Франценсбад, но не раньше трех недель. Мне не придется ее провожать поэтому. Теперь Ольгу Леонардовну перевезут в больницу Штрауха. Антон Павлович некоторое время пробудет в Москве и потому до отъезда Ольги Леонардовны поживет в Любимовке, в моем кабинете. Ему нельзя жить в Москве, необходим деревенский воздух. Где же найти это под Москвой? Ему хочется писать, и в Любимовке он будет это делать. Нюша взялась присмотреть за его столом и хозяйством.
   Сейчас я был на спектакле Комиссаржевской и пришел в телячий восторг. Это русская Режан по женственности и изяществу5. Мне понравилась и вся труппа. Вера Федоровна со мной очень нежна и мила. И просила заехать завтра (праздник, все равно ничего нельзя делать по отъезду). Думаю, что она заведет разговор о переходе в наш театр. Это было бы недурно!..6 Особенно теперь, когда на Книппер плохая надежда в будущем сезоне.
   Прощай, крепко целую тебя и детишек. Спасибо им за милые письма...
  

135. А. П. Чехову

  
   Воскресенье

Июнь 1902

Франценсбад

Дорогой Антон Павлович!

   Я получил Ваше грустное письмо как раз в тот день, когда начал длиннейшее письмо Ольге Леонардовне со всеми отчетами по Франценсбаду. Я уже подыскал ей квартиру (комнату)... Тем неожиданнее и больнее было получить Ваше письмо. Бедная, бедная Ольга Леонардовна, она до сих пор страдает, а Вы, бедный Антон Павлович, прикованы к Москве. Как бы помочь Вам?
   Нет ли поблизости сада?.. Там все-таки свободнее дышать! Ушков. Это недалеко! У него должен быть хороший сад, а его самого, вероятно, нет в Москве. Наш московский сад, конечно, в Вашем распоряжении, но, увы,-- это далеко... Я и жена очень счастливы, что Любимовка Вам понравилась. Мечтая о Вашем скором переезде туда, жена пишет Вам обстоятельное письмо. Быть может, ей удастся лучше меня убедить Вас распоряжаться домом и Любимовкой по Вашему усмотрению. Если б мы почувствовали, что Вы не церемонитесь и хозяйничаете, как у себя дома,-- мы бы были спокойны и счастливы. Теперь приходится забыть о Франценсбаде и мечтать о том, чтоб Ольга Леонардовна скорее переехала в Любимовку. Если тамошний воздух восстановит ее -- мы будем горды. Вы могли бы поместиться с ней и не мешать друг другу. Она -- внизу, в нашей спальне. Это во всяком случае, так как наверх ей ходить нельзя. Наверху поместитесь Вы (если только Вы любите жару). Взобравшись наверх, Вам никто не будет мешать. Прикажите Егору в разных уединенных уголках сада и парка поставить столы и стулья. Со свойственной ему привычкой он будет говорить, что это очень трудно сделать... что нет столов... Но вы настойте, потому что столы есть, и это не трудно. Во время Вашего пребывания я больше всего боюсь Егора. У него плохая школа и много пафоса. Если он задекламирует, гоните его и позовите Дуняшу, горничную, она поосновательнее. Словом, я жду, как праздника, того времени, когда не Вы, а сама Ольга Леонардовна напишет мне, что Вы водворились в Любимовке и чувствуете себя как дома1. Мы посылаем распоряжение, чтоб прислуга сейчас же убирала и переезжала на дачу. Они с нет терпением ждут этого письма, так как сами рвутся на чистый воздух. Когда дом будет готов (а может, Егор приготовил его уже теперь), хорошо бы, если бы не только Вы, но и милый Александр Леонидович2 наезжали туда отдыхать от Москвы, пока дело с Ольгой Леонардовной не наладилось совсем. Я не пишу ему об этом и предоставляю Вам передать ему приглашение потому, что боюсь, как бы он не испортил Вам одиночества в Любимовке. Какая операция предстоит еще? С нетерпением ждем ответа на посланную Вишневскому телеграмму. Бог даст, получим лучшие известия. Утешаю себя мыслью, что теперь все наладится в Москве, и операция не понадобится. Крепко жму Вашу руку и мысленно целую ручку Ольге Леонардовне. От всего сердца ее жалею. Жена, дети и мадемуазель Ernestine шлют свой привет.

Любящий Вас и преданный

К. Алексеев

  

136*. О. Л. Книппер-Чеховой

  
   Понедельник

Июнь 1902

Франценсбад

   Наконец, милая Ольга Леонардовна, после томительного ожидания мы получили ответную телеграмму от Вишневского, а за телеграммой пришло успокоительное его письмо. Сегодня мы вздохнули спокойно и опять мечтаем о Вашем приезде во Франценсбад. Если бы только в нас была уверенность, что Вы воспользуетесь хорошим поворотом болезни. Помните о трех днях, которые я Вам рекомендую. Если и на этот раз Вы окажетесь малодушной, я решительно меняю о Вас мнение, а как хотите, мнение режиссера что-нибудь да значит. Так, например, я буду убежден, что Вы не способны ни на какие подвиги, а знаете, чем это грозит? -- Ни одной драматической роли!! Вот Вы и будете играть старушек. Да наконец, при том здоровье, которое Вы себе наживете, нельзя и рассчитывать на большее; тогда проститесь с Анной Map и учите Фокерат, а в "Дяде Ване" -- няню, а уж от Занковской Вам тогда никак не отказаться1. Тогда у Вас отлично выйдет ее легкомыслие. Нет, с режиссером не шутите! Ну вот теперь я успокоился, так как мне удалось нарисовать такую мрачную картину будущего, что Вы не задумаетесь быть благоразумнее в настоящем. Жена одновременно со мной пишет Вам письмо о Вашем предполагаемом переезде в Любимовку.
   Лишнее говорить о том, что я буду счастлив, если Вы почувствуете себя уютно и как дома в нашей обители. Если Антон Павлович, со своей болезненной церемонностью и застенчивостью, будет стесняться, то надеюсь на Вас. Вы победите в нем и в себе это ненужное в данном случае чувство. Пусть Любимовка восстановит Вас поскорее, и тогда на стенах дачи мы поместим две мраморных доски. Одна из них будет гласить: "В сем доме жил и писал пьесу знаменитый русский писатель А. П. Чехов (муж О. Л. Книппер). В лето от Р. X. 1902". На другой доске будет написано: "В сем доме получила исцеление знаменитая артистка русской сцены (добавим для рекламы: она служила в труппе Художественного театра, в коем Станиславский был актером и режиссером) О. Л. Книппер (жена А. П. Чехова)". Потом в саду появятся "березка Чехова", "скамейка Книппер", и все эти реликвии будут огорожены решеткой. Если же Александр Леонидович будет с Вами, то мы напишем на купальне: "Здесь купался Вишневский (друг А. П. Чехова и сиделка при его жене О. Л. Книппер)". Мы сохраним и полотенце с надписью: "Полотенце Вишневского". Словом, все будет очень хорошо. Когда же мы провалимся с театром, мы будем пускать за деньги осматривать наши места. Как видите: большой вопрос -- кто кому окажет любезность и принесет пользу. Итак, пожалуйста, распоряжайтесь Любимовкой по своему усмотрению. Прошу Вас только об одном: займите нашу спальню и сделайте из нее свою. Это прохладная комната, в первом этаже (Вам надо избегать лестниц). Антон Павлович любит тепло, он мог бы поместиться наверху. Там всегда сухо, даже в дождливую погоду, внизу же бывает иногда сыровато. Еще прошу Вас о следующем: прикажите Егору в день Вашего переезда выслать Пирожкова на резиновых шинах и в хорошем экипаже. Конечно, если доктор разрешит Вам переехать, положим, в воскресенье, Вы двинетесь в путь не раньше четверга.
   Когда Вы поправитесь в Любимовке, Вы все-таки приедете на месяц во Франценсбад. С этой мыслью Вы не имеете права расставаться. Говорю это без эгоистического чувства, так как к тому времени нас не будет здесь. В надежде на Вашу поездку, я заготовил необходимые сведения. Антон Павлович на Волге? Дай бог ему отдохнуть. Вам желаю терпения и смирения.
   Целую Ваши ручки, кланяюсь мамаше. Вишневского обнимаю.

Любящий Вас и преданный

К. Алексеев

  

137*. В. В. Котляревской

  
   Villa Windsor, No 24
   Франценсбад. Четверг

20 июня 1902

  

Милая Вера Васильевна!

   Охотно называю Вас так, раз что прежние мои эпитеты Вас обижают.
   Только сегодня я освободился от ежедневной обязательной и длинной переписки с Москвой. Писалось много и долго о всех подробностях будущей сложной конструкции сцены. Ждать нельзя, так как она строится, и то, что говорится скоро, отнимает много времени при писании. Кроме того, все это время было тревожно благодаря болезни О. Л. Чеховой. Представьте, что она все еще лежит в мучениях, и вот на днях получается от Чехова известие, что у нее перитонит и сращение кишки. Мы измучились здесь в ожиданиях, писали письма всем, кто мог бы успокоить нас, и наконец успокоение пришло. О. Л. стало лучше, и она переезжает с Чеховым отдыхать к нам на дачу под Москвой: пошли хозяйственные письма и распоряжения. Теперь я наконец могу не торопясь поговорить с Вами. Итак, Вы, бедная, играете, а я, счастливец, отдыхаю. Мы поменялись ролями. Но, должно быть, абсолютный отдых не мой удел. Мне хочется приняться за мою книгу1, которая так туго подвигается за отсутствием во мне литературных способностей. Пока я не могу сказать, что скучаю во Франценсбаде. Для этого пока не было времени. То воды, то купанье в грязи, и, откровенно говоря, после Ибсена и разных возвышенных чувств приятно русскому человеку погрузиться в топкую грязь. Омывшись, я иду гулять туда... в горы... на высоту. Не правда ли? Прекрасный мотив для идейной пьесы с символом! Дальнейший день проходит среди целого цветника дам и барышень, и, вероятно, в эти минуты я испытываю то же чувство, которое ощущает козел, пущенный в огород. Увы, все мои молодые порывы скованы присутствием семьи и отсутствием запаса немецких слов в моем лексиконе. Их хватает только на утоление жажды, голода и других мещанских потребностей, но едва коснется речь чего-нибудь возвышенного, я становлюсь глупым и немым и испытываю муки Тантала. В самый критический момент приходится пожимать плечами и говорить: "ich verstehe nicht!" {не понимаю (нем.).} И это очень глупо и малоинтересно. Так и хочется перевести предмет своего увлечения на русский язык, но это невозможно. Пробовал ухаживать за здешними русскими, но они все малокровные и говорят только о желудках, но не о сердце. Нет... это не то, что Ессентуки!!.. Здесь я себя не узнаю. Пища, домашний разговор и заботы тоже прозаичны. Он вертится вокруг вод того или другого источника и его силы, а на дворе беспрерывный дождь, холод, и иногда, для развлечения, топятся печи. Среди этой обстановки со мной свершается чудо. Я ложусь в 10 час. и встаю в 7, думаю о том, что можно было бы съесть с приятностью, и о том, чего безнаказанно есть не следует, а едва заметив красный отблеск закатывающегося солнца, потягиваюсь и говорю: "а не пора ли спать?" Так проходят дни. Но, повторяю, я не создан для такой жизни и коренным образом намереваюсь изменить ее. Скоро исправлюсь и примусь за дело.
   Мне хочется попробовать составить что-то вроде руководства для начинающих артистов. Мне мерещится какая-то грамматика драматического искусства, какой-то задачник для подготовительных практических занятий. Его я проверю на деле в школе. Конечно, все это будет довольно отвлеченно, как и само искусство, и тем труднее и интереснее задача. Боюсь, что я не справлюсь с нею.
   Хорошо, что Вы играете для себя, а не для публики. Вы найдете в этом большое художественное наслаждение, я бы сказал: свободу в искусстве, т. е. самое дорогое, что в нем есть. Очень жалею, что не увижу Вас в "Заза" 2. Хотел бы посмотреть пределы Вашей смелости. Спасибо большое за Ваше чудесное письмо и за открытку. Жена целует Вас. Я же мысленно целую Ваши ручки. Как жаль, что Нестор Александрович приехал как раз в тот день и час, когда жена и дети уезжали за границу. Низкий поклон ему от меня и жены.
   Искренно преданный Вам

К. Алексеев

  

138. А. П. Чехову

1 июля 1902

Байрейт

   Русские паломники в Байрейте, проникнутые величием искусства и театра, шлют искренние восторги большому таланту и гордятся своим соотечественником.
   К. Станиславский Н. Рахманинова Артистка Маркова
   Р. Эрлих С. Рахманинов Иос. Русс
   Ф. Штадлер С. Кусевицкий Галат
   Ив. Липаев
  
  

139*. Из письма к О. Л. Книппер-Чеховой

  
   12/25 июля

12 июля 1902

Франценсбад

   Если б Вы только знали, милая Ольга Леонардовна, как мы с женой рады тому, что Вы, Антон Павлович и Александр Леонидович1 в Любимовке и чувствуете себя как дома. Только при том условии, что Вы будете считать себя дома, -- можно ждать пользы от Любимовки. Все наши надежды -- на Вас и Александра Леонидовича. Будьте хозяйкой и распоряжайтесь. Например: Вам нужно пива. Ежедневно брат бывает в Москве, Вам стоит только написать записочку и передать ее Егору. С первой оказией он перешлет ее в Москву, в наш красноворотский дом. Оттуда Вам пришлют с другими вещами все, что нужно. Дальше: Антону Павловичу надо удить рыбу. Чувствую, что Егор забыл про лодку. Она существует, хотя, вероятно, в жалком виде. Скажите ему, чтоб ее спустили и поправили. Убрали ли балкон цветами? Если этого не сделали, мать будет в ужасе. Это традиция в нашем доме!! А традиции священны!!
   Заглядываю в будущее и волнуюсь не столько за Вас, сколько за Антона Павловича. Недели через две приедет мать. Вы ее не знаете, и поэтому ее появление может смутить Ваш покой и нарушить уютность. Спешу предупредить и сделать Вам ее характеристику. Моя мать -- это маленький ребенок с седыми волосами. Она наполовину француженка и наполовину русская. Темперамент и экзальтация от французов, а многие странности -- чисто русские. Ложится она спать в 6 часов утра. Кушает -- когда придется. Самое большое удовольствие для нее -- это хлопотать о чем-нибудь, заботиться и волноваться; не надо ей мешать испытывать это удовольствие и обращать на это внимание. Сейчас она горда и счастлива тем, что Антон Павлович и Вы живете в Любимовке. Вот, мол, какие знакомые у моего сына! Самый большой удар для нее будет, если она почувствует, что Вам рядом с ней неуютно. Первый день она будет очень усиленно улыбаться и стараться быть любезной, но скоро обживется, и вдруг Вы услышите неистовый разнос. Старушка даст волю своему темпераменту и начнет кричать на кого-нибудь. Да как! Как, бывало, кричали на крепостных!.. Через час она пойдет извиняться или баловать того, на кого кричала. Потом она найдет какую-нибудь бедную и будет дни и ночи носиться с ней, отдавать последнюю рубашку, пока, наконец, эта бедная не обкрадет ее. Тогда она станет ее бранить.
   Вот еще опасность: ее страсть -- ходить за больными. Если бы она могла при Вас исполнить роль горничной, она была бы счастлива. Но, увы, эта мечта неосуществимая, она это знает,-- поэтому не бойтесь, она не будет приставать. Она ужасно будет бояться разговаривать с писателем и постарается заговорить об умных вещах. На втором слове перепутает "Чайку" с "Тремя сестрами", Островского с Гоголем, а Шекспира с Мольером. И несмотря на все это -- она очень талантливый и чуткий человек. Ради бога, не бойтесь и не стесняйтесь ее. Верьте, что она исключительно добрый человек и искренно счастлива, когда может быть кому-нибудь полезной. Надоедать она не будет, но уж посылать фрукты и конфеты будет ежедневно. Вы их кушайте, только не очень много, а то заболеете. Вообще Антону Павловичу не мешает пожить в Любимовке. У нас много типов. Обращаю особенное внимание на старую няню Феклу Максимовну. Это штучка! Недурен тип управляющего (он никогда ничем не управлял). Все ждут, когда можно будет его отправить на пенсию, и боятся почему-то сделать это... так он и живет. Все вокруг разрушается, а он живет в свое удовольствие, никогда не следит за хозяйством, так как у него неимоверные мозоли (он так говорит), которые мешают ему ходить. Сыновья брата -- удивительно славные ребята. Рисую себе картину, как Антон Павлович будет разговаривать с Микой. Это презанятный, талантливый мальчишка. Он играет роль неряхи, и потому у него всегда сваливаются панталоны. Его брат Кока, напротив, -- англичанин. Они друг друга презирают, но они занятны... Если бы Антону Павловичу захотелось музыки и пения, то у брата он найдет консерваторию. Пусть Вишневский сведет его к Володе 2. Сам он по болезненной застенчивости не решится придти. И долго будет издали неловко кланяться и сопеть при свидании от конфуза. Володя -- это удивительный человек, большой музыкант, погубивший свою карьеру. Однако! Зачем я все это пишу? Не то я осмеиваю своих, не то рекламирую их. Нет, это не так... Я их всех очень люблю и боюсь, что Вы, увидав их странности, будете бояться их и потеряете уютность, которая так дорога нам. Конечно, все, что я пишу, останется между нами. Люди не любят, когда замечают их странности, даже если они симпатичны.
   Я только что вернулся из Байрейта и опишу свои впечатления в письме к брату 3. Сделаю приписку, чтобы он переслал письмо к Вам. Прочтите, если Вас интересует артистическое паломничество.
   Погода у нас преотвратительная. Дожди и холод. Отсюда мы уезжаем в среду или четверг на будущей неделе. Пока дальнейший адрес Люцерн -- Poste restante {До востребования (франц.).}.
   ...Очень волнуюсь за "Мещан" ввиду строгости цензуры.3 Стахович пишет, что цензор Зверев -- неронствует. Что же мы будем делать без этой пьесы?
   Первые месяцы будет трудновато. За границей нет на горизонте ни одной пьесы. Потапенко пишет для нас, но...4. Что же молчат Андреев, Найденов?..
   Низко кланяюсь и жму руку Антону Павловичу. Дай бог, чтобы Любимовка подошла ему во всех отношениях. Скажите, что в августе у нас в былое время отлично шли ерши. Около церкви у Смирновской купальни в былое время их ловили сотнями. Очень кланяюсь Александру Леонидовичу. Буду писать ему, чтобы хоть как-нибудь отблагодарить за его милые письма. Смущает меня письмо Стаховича, в котором он говорит о том, что Александр Леонидович не поправился.
   Целую Ваши ручки и желаю безумно Вашего скорейшего поправления.

Искренно преданный

К. Алексеев

  

140. А. П. Чехову

  

11 августа 1902

Франценсбад

   Мы счастливы, дорогой Антон Павлович, что Любимовка Вам нравится, что Вы нашли в ней ту реку, которую искали, и покой, который был Вам так необходим. Но почему Вы так скоро уезжаете? Если Вы думаете, что Вы нам помешаете,-- это заблуждение.
   Я один пользуюсь верхней комнатой, но в нынешнем году мне не придется жить в Любимовке. Если Вам необходимо по хозяйству ехать в Ялту или для того, чтобы писать пьесу, -- это другое дело. Я должен умолкнуть, так как с приездом детей и прочих обитателей Любимовки я уже не могу поручиться за полный покой. Повторяю еще раз, что Вы нам нисколько не помешаете, напротив, было бы приятно жене пожить с Вами, а мне сознавать Вас своим гостем. Не помешаем ли мы Вам?..
   Ради бога, убедите Ольгу Леонардовну не трогаться с места. Ей мы нисколько не помешаем, а она нам еще менее. Стоит ей тронуться теперь в Москву, и болезнь может ухудшиться. Она успела только наладиться, но не окрепнуть. Сейчас и до 15 сентября, я почти уверен, ей не придется репетировать. Зачем жить в Москве? Умоляю ее остаться. Она сделает вторую ошибку, если и на этот раз не уважит моей просьбы. Жена писала ей о том же. Не следует ей также в наступающем сезоне жадничать (простите, это актерское выражение) ролями. Если она будет играть и у Горького и у Вас -- она изведется.
   Что сказать о себе?
   Не люблю я заграницы. Неуютно, деланно, а здесь, на горах, холодно, сыро. Жена чувствует себя плохо, а дети хворают поочередно, окружающие нас англичане -- противны, а швейцарцы тупы. Нет, в России лучше, хотя тяжелые вести доходят до нас оттуда. С нетерпением ждем возвращения домой и надеемся на свидание с Вами. Целую ручки Ольге Леонардовне, Вишневского обнимаю, а Вам крепко жму руку.

Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

   11 авг. 1902
  

141*. О. Л. Книппер-Чеховой

  

Август--сентябрь 1902

Москва

Добрейшая Ольга Леонардовна!

   Бросил все дела и сел писать Вам, так как без этой энергичной меры мне никак не удастся выполнить свое давнишнее желание.
   Савва Тимофеевич горит с постройкой театра1, а Вы знаете его в такие моменты. Он не дает передохнуть. Я так умилен его энергией и старанием, так уже влюблен в наш будущий театр и сцену, что треплюсь и не поспеваю отвечать на все запросы Морозова. Бог даст -- театр будет на славу. Прост, строг и серьезен. Комната для литераторов будет2. Фойе представит из себя галлерею русских писателей, которые будут красоваться вместо панно над дубовой панелью. В одной из стен фойе будет большая витрина со всеми подарками и адресами театра. Коридоры будут устланы мягкими коврами (как в Бургтеатре) и очень ярко освещены. Стены коридора подделаны под белый камень большими плитами. Низ сцены в зрительном зале будет отделан таким же образом. Зрительный зал очень простой, в серых тонах нашего занавеса, с широким декадентским бордюром по верху и на потолке. Ряд лож из дерева (мореный дуб) с канделябрами странного фасона под тусклую бронзу. Никаких портьер. Перед порталом, в публике, во всю ширину сцены -- больших размеров стебель с цветами под старую бронзу. В этих цветах скрыто несколько десятков ламп, освещающих из публики актеров сверху. Это приспособление позволяет уничтожить рампу. Вместо люстры по потолку разбросаны какие-то лампады. Ряды дубовых кресел (как за границей, с спускающимися и поднимающимися сидениями). Читальня и библиотека для публики. Сложные вентиляции, позволяющие держать температуру театра до 14 градусов. Под всей зрительной залой -- склады бутафории, мебели и костюмов. Рядом с уборными -- отдельная сценка для школьных упражнений и для репетиций во время спектакля. Два фойе артистов. Каждому из артистов -- отдельная уборная. Большая умывальная с теплой водой для артистов. Трехъярусная сцена (вместо одноярусной, как у Щукина). Вращающаяся сцена с громадными опускающимися и поднимающимися люками. Фотография, музей редких вещей и музей макетов. Отдельный подъезд для актеров и их передняя и проч. и проч. Думая о таком театре, становится страшно играть, особенно "Власть тьмы", с которой мы мучаемся теперь. Трудно невероятно. Первый акт уже пройден, но пока все пейзане, а не крестьяне. Как-то удастся!!! Пока роли распределены так: Петр -- Судьбинин (Тихомиров), Анисья -- Муратова (?), Акулина -- жена (Григорьева, Халютина), Анютка -- Гельцер (Халютина), Матрена -- Самарова (Помялова), Никита -- Грибунин (?), Митрич -- я (Громов), Аким -- (Артем). Пока никто еще не выделяется.
   Маленькая просьба к Антону Павловичу. Нельзя ли через кого-нибудь спросить у Льва Николаевича Толстого о следующем: 4-й акт (убийство ребенка) неудобен тем, что разбит на две маленькие сцены. Как только нервы зрителя поднялись (сцена на дворе) -- занавес опускается и опять с низкого тона начинается вариант. При этом публике приходится мысленно вернуться назад, так как оба варианта, происходя в одно и то же время, начинаясь с одного и того же момента, заставляют делать этот скачок во времени в фантазии смотрящих пьесу. Между тем легко слить обе сцены в одно последовательное действие (без опускания занавеса). Это возможно при особой конструкции декорации. Вот она.
  

 []

  
   Внутренность двора и избы помещены на сцене. Когда разговор на дворе прекращается и Никита с Матреной и Анисьей ушли в погреб, продолжают сцену Митрич и Анютка -- в избе. Для этого, не меняя текста, надо только сделать перестановку сцен. Разрешит ли таковую перестановку Лев Николаевич? Я не сомневаюсь, что впечатление от этого удвоится, хотя бы потому, что не будет разбиваться опусканием занавеса и длинным антрактом.
   Как, однако, я въехал опять в театральную жизнь. Ни о чем больше и говорить не могу. Правда, я умышленно не удерживал себя от таких разговоров, так как знаю, что они разгонят немного Вашу болезненную хандру. Я чувствую ее из Вашего милого письма. Спасибо Вам за него, спасибо, что замечаете мое отсутствие. Что касается нас -- мы очень скучаем без Вас и Антона Павловича. Дай бог, чтобы он поправился. Что касается Вас,-- к сожалению, Вам необходимо поскучать. Если бы теперь у Вас явилась охота выходить на воздух, бегать, то, пожалуй, результат был бы не блестящий. Вас не радует природа? Не потому ли, что Вы настоящая артистка. Я не променяю никакой пейзаж в натуре на хорошую декорацию. На сцене и жизнь и природа -- красивее... Будьте добры, поправляйтесь, не спеша и, главное, не торопитесь вставать, а то все испортится.
   Очень низко кланяюсь Антону Павловичу, вместе с женой. Она будет писать Вам на этих днях, пока же она Вас целует.
   Целую Вашу ручку.

Уважающий Вас

К. Алексеев

  

142. Из письма к М. П. Лилиной

  

23 августа 1902

Москва

   ...Могу тебя порадовать тем, что сегодня (в пятницу) я приеду в Любимовку с последним поездом, отходящим из Москвы в двенадцать с половиной ночи. Пробуду в Любимовке субботу и воскресенье, а в понедельник утром уеду дня на три. Завтра приедут Симов и Клавдий Николаевич. Мы будем делать макеты1. Вчера ходили по ночлежкам. Ужас! 2
   Не забудь на вечерний поезд выслать сегодня Пирожка3...
  

143. А. П. Чехову

  

28 сентября 1902

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Не сердитесь на меня: я не могу отказать себе в потребности высказать то, что меня мучит и волнует все это время. Мне с женой представилось, что Вы нехорошо себя чувствуете, что Вы удалились от нас или разлюбили наш театр. Говорят даже, что Вы выходите из состава пайщиков1. Когда я думаю о возможности такого ухода, -- у меня пропадает энергия для дальнейшей работы. Я отказываюсь верить тому, что материальная сторона может играть какую-нибудь роль в слиянии лучшего русского писателя с тем художественным учреждением, которое создалось и упрочилось его произведениями.
   Секрет кроется в чем-нибудь другом, и Вы должны нам объяснить, за что Вы хотите нас так жестоко обидеть и дискредитировать своим уходом. Должна быть важная причина для того, чтобы создатель дела, главный виновник его успеха, вышел из состава его участников. Деньги, больший или меньший размер взноса и другие причины чисто коммерческого свойства -- не могут быть основанием. Я знаю, что я касаюсь вопроса слишком прямо и смело, но я не могу иначе поступить, так как он меня изволновал за это время. Я знаю, что я не решусь послать это письмо, если перечту его, и я решил запечатать его, не перечитывая. Вы поймете мое состояние и не рассердитесь за то, что я хочу удержать наши добрые, сердечные отношения и предупредить какое-то недоразумение. Напишите два слова: "Я остаюсь", и Вы вернете мне прежнюю энергию. Не сердитесь за этот порыв, может быть, нужно было поступить иначе, деликатнее, но я не могу примириться с Вашим уходом.
   Посылаю письмо, не перечитывая, и начинаю другое -- более спокойное.
   Уважающий, преданный и любящий Вас

К. Алексеев

   28 сент. 1902
  

144*. И. М. Лапицкому

  

Август -- сентябрь 1902

Любимовка

   У меня плохая память на имена, и потому я забыл Ваше имя и отчество. Простите. Простите и за плохую бумагу, на которой мне приходится писать Вам письмо. Застигнутый болезнью в деревне, я не имею под рукой лучшей бумаги.
   Я благодарю Вас за доверие ко мне в трудном и щекотливом деле: определении артистических способностей и данных. Но я боюсь роли судьи и прошу Вас сохранить за мной только право советчика. Кажется, мы говорили уже о том, как трудно определить скрытый талант и как легко увлечься внешними данными и надеждами на дальнейшее развитие таланта. Талант капризен и проявляется или скрывается в силу неуловимых случайностей или причин.
   Из своего опыта я вывел следующее. В моем и в Вашем положении стоит итти на сцену, когда убедишься в непоборимой любви к ней, доходящей до страсти. В этом положении не рассуждаешь: есть талант или нет, а исполняешь свою природную потребность. Такие, зараженные люди должны кончить театром, и чем скорее они решат свою будущую деятельность -- тем лучше, так как они больше успеют сделать в ней. Энергия и страстное отношение к делу искупят известную долю недостатка таланта. Вне сцены эти люди никогда не сделают многого и, конечно, не найдут счастья. Если Вы убедились после достаточной проверки, что Вы принадлежите к числу таких людей, советую не долго думать и бросаться, куда толкает призвание. Никто, кроме Вас самих, не может проверить страсти, и Вы одни можете быть ответственным за свой смелый шаг. В этом вопросе я ничего не берусь советовать.
   Если нет непреодолимого влечения к сцене, я бы советовал Вам очень строго отнестись к себе как артисту. Ваше общественное положение можно променять на очень хорошее в искусстве, но не на посредственное -- только. Для проверки, по-моему, есть только два средства: 1) остаться в Вашем теперешнем положении и проверить самому себя на любительских спектаклях или же 2) рискнуть. Взять годовой отпуск и попытать свои силы год, два (не меньше) в качестве настоящего артиста. Такой рискованный шаг, конечно, должен быть проверен опытными в деле сцены людьми. Если Вам посчастливится сразу обнаружить все хорошие данные -- Ваше счастье, но если пустой случай или недостаточная чуткость Ваших советчиков помешает обнаружить желаемое -- Вы будете разочарованы с первых же шагов. Никто так не ошибается и не увлекается, как артисты.
   Советую Вам не доверяться моей впечатлительности и в проверке себя не отступать от той системы, которая выработалась у нас в театре за много лет. Пусть судьями будут не один я, а многие. Мы друг друга пополняем и поправляем. Для этого следует заявить о Вашем желании дебютировать Немировичу-Данченко. Вы это сделали, и мы будем говорить о Вас. Очень жаль, что Вы обратились так поздно, когда труппа и репертуар составлен и наполовину срепетирован на весь год, когда время так дорого всем лицам, занятым делом. Я отстранил себя совершенно от всех практических и хозяйственных вопросов театра и не знаю, возможно ли теперь, перед началом сезона и переходом в новый театр, найти время для дебютов. На этот вопрос ответят Вам специалисты.
   Дело, однако, не в дебюте. Никогда еще дебюты не дали каких-нибудь положительных результатов. Дебютант конфузится, а актеры подают ему реплики неохотно. Это обычное правило в нашем деле. Но если б Вы могли пожить в нашей атмосфере, часто выходить перед публикой в неответственных и даже безмолвных ролях, мы бы за сезон могли с некоторой уверенностью определить пригодность Ваших данных к сцене. Наконец, Вы сами бы почувствовали, как надлежит Вам поступить. Этот способ -- лучший, но позволяют ли Вам материальные и другие условия рискнуть его испробовать? -- не мне судить.
   Ваши светскость и внешние данные интересуют нас, и, думаю, все захотят с ними поскорее познакомиться, для того чтоб сцена получила нового образованного деятеля. В переговорах с дирекцией, думаю, мне нетрудно будет убедить сделать все, что возможно в настоящем положении.
   Обо всем подробно будет Вам написано из театра, так как мне уже не удастся скоро написать Вам. По окончании моего нездоровья я погружаюсь весь в театр и не буду иметь минуты свободной. Бог даст, до скорого свидания -- в новом театре. Напишите поскорее: когда и на какой срок Вы можете приехать в Москву. Меньше чем в две недели невозможно устроить и срепетировать дебют.
   С совершенным почтением

К. Алексеев

  

145. А. П. Чехову

   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

19 декабря 1902

Москва

   Пьеса, Горький и театр имели большой успех. Ольга Леонардовна прошла для тонкой публики первым номером1. Кланяемся.

Алексеев

  

146. А. П. Чехову

  

Декабрь (после 19-го) 1902

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Не писал Вам до сих пор потому, что был (как и все товарищи) очень занят и взволнован предстоявшим спектаклем. Казалось, что вторичный провал пьесы Горького1 погубит все дело. Теперь, как Вам уже известно, победа на нашей стороне, и, главное, -- Горький доволен. Первый спектакль был мучительный для артистов, и, если бы не шумный прием первого акта, не знаю, хватило ли бы у нас нервов, чтоб довести его до конца.
   Владимир Иванович нашел настоящую манеру играть пьесы Горького2. Оказывается, надо легко и просто докладывать роль. Быть характерным при таких условиях трудно, и все оставались самими собой, стараясь внятно подносить публике удачные фразы роли. Тем более чести Ольге Леонардовне, которая одна перевоплотилась. Этого, конечно, не оценят Эфросы 3, но среди артистов она имела очень большой успех, и, как говорят в труппе: "это был номер!!!" Я не удовлетворен собой, хотя меня хвалят.
   Горький присутствовал на двух спектаклях и имел очень большой успех. Все это время был мил и весел, каким я его узнал впервые, два года назад, в Ялте. Уехал довольный и с желанием писать для театра. Повторяю -- это самая главная часть нашего успеха.
   Сейчас поручил Егору купить все газеты и пошлю Вам, на всякий случай, вырезки (но сам их читать не буду). Присутствие Горького на спектакле превратило его в бурные овации, и потому трудно разобрать, насколько имели успех пьеса и актеры. Печать, кажется, хвалит.
   Теперь наступает тяжелое время: вместо большого наслаждения начинать репетиции пьесы Чехова, приходится нести тяжелую обязанность -- разучивать Ибсена. Особенно пожалейте двух артистов: Книппер и Станиславского. На их долю выпадает наиболее тяжелая работа.
   Кто виноват?.. Паулина! Бум!.. После спектакля у нас у всех болели губы от восторженных поцелуев Александра Леонидовича. Кажется, он уже заприходовал в своем воображении тысяч 150. Он, бедный, изнервничался за это время и перестал спать. Целую ручку Вашей мамаше и Марии Павловне. Жена собирается ей писать. Ольга Леонардовна здорова. После спектакля Горький давал ужин актерам. Торжество кончилось очень печальным скандалом Баранова. Не хочется писать. Ольга Леонардовна сообщит подробности.

Любящий и преданный К. Алексеев

   Жена просит пожать руки Вам, Марии Павловне и Вашей матушке.
  

147*. В. В. Котляревской

  

26 декабря 1902

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

   Право, я очень скучал без известий о Вас, часто вспоминал и собирался писать. За весь сезон сегодня у меня первый вечер свободный, и я спешу поздравить Вас с праздником, поблагодарить за открытое письмо и напомнить Вам о московских друзьях, которых Вы начинаете забывать... Почему я не писал -- у меня много оправданий. Приезжайте в Москву, посмотрите на наш театр, и Вы поймете, сколько пришлось поработать, чтоб водворить порядок там, где несколько месяцев тому назад царил канкан...1.
   Много было хлопот и с постановками новых пьес. Уж очень нас загрызла пресса. "На дне" выручило и, бог даст, на некоторое время поддержит наш престиж.
   Ничего не знаю о Вас. Как Вы поживаете, здоровы ли теперь, много ли и хорошо играете? Слыхал об успехах Николая Александровича и неожиданно прочел о закрытии театра и очень огорчился2. Где он теперь? Одни говорят -- в Москве, другие -- в имении, третьи -- будто он режиссирует спектакли Комиссаржевской. Если увидите, поклонитесь и запретите ему падать духом.
   Когда же Вы приедете в Москву? Неужели Вы не посмотрите театр и не опуститесь на дно, не отдадитесь во власть тьмы? У нас явился еще новый и очень интересный талант -- Бутова. Странно, непривычно, жалко, что мы не приедем в Петербург 3. Пожалуй, нас там забудут, тем более что слова: "станиславщина, Станиславский" и проч., говорят, сделались чуть не бранными в петербургской печати. Петербург город изменчивый, и, пожалуй, он, проводив хлопками, встретит свистками. Не забывайте же Вы Ваших московских друзей и приезжайте навестить их. Поклон от меня и жены Нестору Александровичу, Зарудным, Кони, Поповым и всем, кто нас не забыл.
   Целую Вашу ручку. Жена кланяется. Преданный и уважающий

К. Алексеев

   А что, Джером-Джером ничего еще не писал по поводу сцен[ок] для нашего театра?
  

148. А. П. Чехову

  
   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

2 января 1903

Москва

   Поздравляем Новым годом. Сердечно желаем будущие годы встречать вместе в Москве, с нетерпением ждем тепла, чтобы увидать Вас среди искренно любящих Вас артистов Художественного театра.

Алексеевы

  

149. А. П. Чехову

  

21 февраля 1903

Москва

Дорогой и многоуважаемый Антон Павлович!

   Пишу Вам коротенькую записку только для того, чтобы Вы не думали, что я молчу, потому что забыл о Вас... Мы часто вспоминаем и ежедневно говорим о Вас с женой и Ольгой Леонардовной. Теперь времени мало. Идут генеральные "Столпов общества". Боже мой, если бы четверть тех сил, которые употреблены на эту отвратительную пьесу, были отданы Вашему "Вишневому саду", -- театр бы рухнул от аплодисментов, и мы бы имели впереди отрадную перспективу: играть Вашу пьесу несколько лет подряд {Выходит так, что нам пришлось бы играть на развалинах! (Примечание К. С. Станиславского.)}. Теперь же, думая о непрочности "Столпов общества", мы повторяем Вашу полюбившуюся нам фразу: "Никому ж это не нужно!!!"
   Я играю иностранца в английском сюртуке, и играю довольно скверно. У Ольги Леонардовны долго не шла роль, и вдруг на первой генеральной репетиции она нас поразила1. Талант сказался. Она нашла интересный тон и... успокоилась. Теперь, немного роль остановилась, тем не менее не теряем надежды, что она будет играть хорошо. Боимся верить счастью, что 20-го марта Ваша пьеса будет у нас в руках... Если нет, придется репетировать "Эллиду"2, хотя знаем, что "никому ж это не нужно". Два дня были у Черниговской, у Троицы3. Там есть хорошая гостиница, с хорошим столом, в сосновом лесу. Уж не там ли Вам приютиться на время осенней сырости и первых холодов?.. При первом случае мы едем туда с Ольгой Леонардовной. Будьте здоровы. Жена, дети и мать кланяются Вам. Жму Вашу руку. Получили ли Вы посланную мною карточку "На дне" и потом коллекции открытых писем: "На дне" и "Мещане"?

Преданный и уважающий Вас К. Алексеев

   21/II 903
   Очень благодарим за Ваши письма.
  

150*. Из письма к В. В. Котляревской

  

25 февраля 1903

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

   Спасибо за письмо, но не спасибо за неправдоподобные подозрения. Мы Вас забыть не могли. Вы это знаете отлично. Отчетов не сдавал Вам как заведующей петербургскими успехами потому, что сам квартальный не разберет: едем мы в Петербург или нет. Все это произошло потому, что мы связались с Сувориным. Пришлось это сделать, потому что в Панаевском трудно уставить декорации "На дне" и окупить поездку. Он просит безумную цену за спектакль или гарантирует нам 50 000 за 17 спектаклей. Последнее предложение связано с правом играть "На дне" в будущем сезоне1. Горький, хлопотавший о том, чтобы показать в первый раз Петербургу его пьесу в нашей постановке, согласился на эту комбинацию2. Мы же его не отговаривали, так как не хочется быть монополистами. После письма Толстой об Андрееве Горький не желает знать Суворина, и все комбинации лопнули3. Завтра Немирович выезжает в Петербург, и чем решится дело -- неизвестно. Если приедем, то на пасху и фомину (15--17 спектаклей). Привезем: "На дне" и "Дядю Ваню" (только). Спасибо Петербургу за его хорошее отношение к нам. Вы не знаете, как мы его ценим. В первый раз слышу, что Сатин -- это удачная роль. Меня здесь поругивают, как и за все роли, какие бы я ни играл. Пресса очень меня травит. Вчера сыграл труднейшую и неблагодарнейшую роль Берника ("Столпы общества"). Товарищи хвалят, а пресса, конечно, ругает. Я очень стал к этому безразличен, так как газет никогда не читаю, а в конце сезона, при сильной пьесе "На дне", не приходится беспокоиться о материальном успехе театра. В нынешнем году он удачен, и, несмотря на короткий сезон и позднее начало, дело даст дивиденд тысяч в 50--60 за покрытием всех расходов и вновь сделанных костюмов и декораций. Чего ж лучше, раз что мы не гонимся за барышами, а хотим только встать на ноги. Приезжайте пораньше в Москву и посмотрите "Столпы общества".
   ...Поклон от меня и жены Нестору Александровичу и всем петербургским знакомым и друзьям. Жена кланяется, я целую ручку.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

   25/II 1903
  

151. А. П. Чехову

  
   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

25 февраля 1903

Москва

   "Столпы" прошли с довольно большим успехом, газеты хвалят. Эфрос ругает1. Ольга Леонардовна играла хорошо. Кланяемся.

Алексеевы

  

152. А. П. Чехову

  
   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

9 апреля 1903

Петербург

   "Дядя Ваня" -- огромный успех. Декорация первого акта изумительна1. Все здоровы. Кланяемся.

Алексеевы

  

153*. И. К. Алексееву

  

Конец апреля 1903

Петербург

Мой дорогой и славный мальчик, Игорек!

   Думал, что не удастся написать тебе, так как, только что кончил письмо, ко мне пришли по делу. Однако я скоро освободился и очень рад этому, так как с завтрашнего дня опять буду играть каждый день. Сегодня же у нас был отдых, и знаешь, что мы утром устроили?
   Мы поехали на острова, откуда видно море, на автомобилях. Впереди ехали я и Вишневский, а сзади Книппер и Немирович. Мама, конечно, не захотела ехать. Ей показалось, что это страшно.
   На самом деле это только неприятно. Во-первых, он раза два ломался и останавливался, пришлось долго ждать, пока его поправляют. Во-вторых, он так воняет бензином, что голова болит. В-третьих, он пылит. Таким образом, мы поехали на чистый воздух, а его-то и не нашли. Он так шипит, трещит и стучит, что кажется, будто под твоим сиденьем пыхтят какие-то львы и леопарды или работает целая фабрика. Наконец, он так трясет мелкой тряской, что становится щекотно в желудке или кажется, что у тебя началась лихорадка. Но самое неприятное это то, что нас ругали все, кого мы обгоняли или кто попадался нам навстречу. Две лошади испугались и понесли, и дамы показывали нам кулаки. Прохожие ругали нас дураками вдогонку, а мы летели как стрела по освобождавшейся от экипажей дороге. В Петербурге острова -- это то же, что у нас Петровский парк или Сокольники. Там живут на дачах. Все устроено гораздо лучше, и то и дело приходится переезжать через мосты. Куда ни обернешься -- все вода, море или реки, точно в Венеции. Много лодок, пароходов и кораблей.
   Погода была теплая, но, как всегда в Петербурге, серая, скучная... И море туманное, скучное, холодное; не то что Черное в Крыму. Листочки, травки зазеленели, и я порадовался тому, что скоро, бог даст, можно будет везти вас в Любимовку. Не тоскуй без нас -- теперь уже скоро увидимся и не скоро расстанемся. Поцелуй крепко Кирюлю, бабушек, дядю Володю; mademoiselle кланяйся. Мама и я целуем тебя, крепко прижимаем и благословляем.

Твой папа

  

154*. В. В. Котляревской

   8/V--903

8 мая 1903

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

   Опять занят настолько, что могу Вам написать только коротенькое письмо. Как здоровье Вашей мамаши и матери Нестора Александровича? Как Вы себя чувствуете? Часто вспоминаем с женой о Вас и думаем о Вашем драматическом положении. Вам нужно развлечься, и если обстоятельства позволят, приезжайте в Москву на несколько деньков, чтоб окунуться в римскую жизнь. Мы ставим "Юлия Цезаря". Остановили все репетиции и устроили из театра библиотеку, музей и мастерские. Вся труппа занята собиранием материала и изучением эпохи. Работа кипит. Интересно, но очень утомительно.
   Жена кланяется Нестору Александровичу и целует Вас. Я целую Вашу ручку и жму руку Нестору Александровичу. Вашей матушке передайте мое почтение. Дай бог Вам сил и энергии, и спасибо за все.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

  

155. Из письма к М. П. Лилиной

  

21 мая 1903

Москва

   ...Я и забыл, что я именинник. Спасибо тебе, мамане и детишкам за нежные поздравления. Пишу тебе письмо, а сам еще не уверен в том, что не попаду в Любимовку. Ничего не разберешь, есть ли сегодня что-нибудь в театре или нет!
   Сейчас сижу на фабрике. С другой стороны, меня утомляют, вызывая головную боль, утренние поездки из Любимовки в Москву. Две ночи спал плохо. Сегодня мешала мышь. Я и стучал и кричал -- ничто не помогало. Наконец стал мяукать и царапать по простыне по-кошачьему. Сразу все стихло, и я заснул. Не взять ли патент на новое изобретение против крыс и мышей? Работы в театре пошли вяло... Приглашение на воскресенье начал. Пока выяснилось, что Желябужские и Чеховы не приедут. Приглашены: Немировичи двое, Вишневский, Калужские двое, Александров, Адашев, Москвины, Артем. Других приглашу завтра на экзамене1 (в 7 часов). Следующий экзамен в субботу...
  

156. Из письма к М. П. Лилиной

  

15 июля 1903

Ессентуки

   ...Вчера не писал, потому что ужинал в своей комнате на террасе с дамой! К сожалению, был ее муж... Я говорю о Екатерине Васильевне Гельцер и Тихомирове1. Вчера я встретился с ней в парке и подошел, спросил, она ли Гельцер? Познакомились. Оказалась очень милая барыня, и он славный. Вечером оказалось, что они стоят в номере напротив меня. Я думаю, больше всех будет смущена моя соседка -- О. М. Купфер, услыхав женский голос в моей комнате... Вчера был в местном театре. Там было так ужасно, что я ушел после первого акта и весь вечер проговорил с Давыдовым и другими актерами. Очень может быть, что я скоро перееду в Кисловодск. Третьего дня был там у Юры с Сашей2. В первый раз понял, что там чудный воздух, ты бы оценила его...
  

157. Из письма к М. П. Лилиной

  

16 июля 1903

Ессентуки

   ...Сегодня у меня приятный день, ко мне приехали гости: Горький, И. А. Тихомиров и Константин Петрович (забыл фамилию), издатель Горького1. Дело было так. Пью No 17 и у источника встречаю Тартакова2 с дамой. Очень ему обрадовался, но должен был их скоро оставить, так как торопился в гостиницу переодеться для вечернего спектакля. В театре шли "Мещане", и Тетерева играл Дмитриев3. Я зашел посмотреть. Давыдов4 уверяет меня, что Горький в театре, и показывает какого-то господина в голубой косоворотке, с короткими волосами. Я уверяю, что нет, хотя тут же вспоминаю, что сейчас, в гостинице, мне говорили, что Тихомиров И. А.5 заходил ко мне. Я не обратил внимания, думая, что речь идет о Тихомирове -- муже Гельцер. Кончается акт -- И. А. Тихомиров и Горький летят ко мне. Оказывается, они все постриглись и так обкромсали волосы, что их узнать нельзя. Собралась уже толпа, но мы улизнули есть шашлык. Только что сели в отдельный сад, слышим душу раздирающий крик. Бьют ребенка в кухне. Устремились туда -- спасать его. Горький вырвал ребенка, изругал мать. Произошел легкий скандал. Далее мы дружелюбно ужинали, и они рассказывали о своем прекрасном путешествии пешком по Кавказу. Сейчас проводил их и сел писать тебе. Все думаю о том, как на будущий год устроиться нам вместе на лето. Вот Горький прошелся по Кавказу и освежился настолько, что всю зиму проживет своим путешествием. А у тебя, бедняжка, одно впечатление: Любимовка и Любимовка...
  

158. А. П. Чехову

   Новая казенная гостиница
   22 июля

Ессентуки

22 июля 1903

Дорогой Антон Павлович!

   Перед самым отъездом на Кавказ я успел поговорить с Вишневским. Он передал мне, что Вы просите меня вернуться домой из Ессентуков -- через Крым. Кажется, Вы собирались прочесть пьесу...1. Я был очень рад такому предложению и очень мечтал о нашей встрече, о пьесе, о море... Приехав сюда, я прежде всего простудился, пролежал в кровати 2--3 дня и потерял неделю лечения. Далее, я получил сплин и только теперь начинаю приходить в себя... Осталась неделя до отъезда в Москву, но доктор меня не пускает. Я попил воды только одну неделю, а минимальный курс лечения равняется месяцу, 6 неделям. Таким образом мои планы рушатся, мне не удастся вернуться через Крым. Тем не менее я не могу отказать себе в удовольствии повидать Вас и Ольгу Леонардовну и послушать пьесу... Мне необходимо поскорее познакомиться с нею. Владимир Иванович обещал мне освободить меня на неделю во время репетиций "Цезаря". Я воспользуюсь этим временем, чтобы съездить в Ялту. Итак, до скорого и очень приятного для меня свидания.
   Ничего не знаю ни о Вас, ни об Ольге Леонардовне, Марии Павловне. Как Вы живете, как чувствуете себя? Я просил И. А. Тихомирова написать мне словечко об этом.
   Здесь невозможная скука. Спасибо А. М. Горькому и его спутникам. Они оживили наше скучное существование, но они так же неожиданно скрылись, как и появились. Алексей Максимович приехал сюда бодрым, а уехал больным. Дело в том, что он простудился на Бермамуте и, несмотря на простуду, взял нарзановую ванну в день отъезда. Разговаривая с ним перед 3-м звонком, я вижу, что он бледнеет и опускается на диван. Это был маленький обморок. К счастью, в том же вагоне ехал знакомый доктор, и я успел предупредить его о болезни Горького. Он поможет им в дороге. Поезд тронулся, а Алексей Максимович сидел, охватив голову руками, бледный как полотно. Вчера послал телеграмму, чтобы узнать о его здоровье, но пока никакого ответа не имею. О себе могу рассказать в двух словах. Встаю, пью воды, хожу, завтракаю, принимаю солнечную ванну, хожу, принимаю щелочную ванну, еду в Кисловодск и там до ночи болтаю глупости с Форкатти и В. Н. Давыдовым. Так каждый день. Игорь, который болел тифом, поправился. Жена, кажется, чувствует себя недурно. Как чувствуют себя Ольга Леонардовна, Мария Павловна? Очень хочется повидать вас всех поскорее. У меня уже началась сезонная лихорадка. Хочется поскорее покончить с "Цезарем" и приняться за Чехова. Имейте в виду, что я, на всякий случай, записал в фонограф свирель пастуха. Выходит чудесно 2...
   Крепко жму Вашу руку, целую ручки Ольге Леонардовне, Марии Павловне и Вашей матушке.

Искренно преданный и любящий Вас К. Алексеев

   Уезжаю отсюда 1 августа в Москву.
  

159. Из письма к М. П. Лилиной

  

21 августа 1903

Москва

   ...Увы, не скоро удастся попасть в Любимовку. Завтра утром репетиции. Вечером решают судьбу найденовской пьесы1, в субботу утром репетиция, вечером свободен, но в воскресенье в 11 часов утра надо быть на генеральной репетиции первого акта ("Юлия Цезаря"). Вероятно, попаду в воскресенье вечером и постараюсь освободиться от репетиции в понедельник утром. Во вторник -- генеральная репетиция 1-го и 2-го актов. Спасибо за твое письмо, я его получил сегодня, принес Володя2 с объявлением, приятным для меня, о том, что он выдержал экзамен. Молодец! Я сказал ему, чтобы в воскресенье он был в Любимовке. Не может ли mademoiselle сходить с ним к С. Н. Смирнову и добиться аудиенции с ним? 3 Может быть, можно устроить Володю пансионером во 2-ю гимназию? Если нет, то не посоветует ли он, куда его определить или у кого навести справки, хотя бы и о провинции.
   Работа идет не быстро, но как будто что-то обещает. Меня очень трогает, что Кирюля спрашивает и думает обо мне, Игоречек тоже. Поцелуй их крепко-крепко. Радует, что Вы отдыхаете в Любимовке. Я хоть и мытарюсь здесь, но не завидую вам. Не люблю Любимовку, особенно осенью. Крым -- это другое дело... Еще мысль (эгоистичная, для моего спокойствия): Володе не мешает после трудов пожить на воздухе и не в ужасных условиях, в которых он живет теперь. Не пожить ли ему у нас? Кстати, и он постерег бы вас. Конечно, если это тебе не по вкусу и испортит отдых -- ради бога, не надо...
  

160*. О. Л. Книппер-Чеховой

  
   Среда

Август 1903

Москва

Дорогая Ольга Леонардовна!

   Спасибо за Ваше хорошее письмо. Я его получил по приезде в Москву, где оно долго пролежало в конторе театра.
   Я собирался писать Вам из Ессентуков после того, как послал письмо Антону Павловичу, и, несмотря на это, до сих пор молчал.
   Вот почему это случилось.
   Только что я распарился в минеральных ваннах, получаю я совершенно неожиданную телеграмму о смерти одного из главных директоров нашего товарищества (торгового), Бухгейма. Представьте себе, что Художественный театр лишился бы Немировича... Так же трудно заменима и эта потеря. Я бросил все и полетел в Москву.
   Здесь меня жарили в котле, и я провел очень волнительные недели. Это совпало с началом репетиций, с переездом из Любимовки в Москву (я живу пока в "Тюрби", где Вишневский), с устройством новой квартиры (мы переезжаем от Красных ворот в Каретный ряд, д. Маркова, против театра "Эрмитаж"). Кроме всего сказанного, я простудился и пролежал несколько дней. Теперь все наладилось и в конторе, и в театре, и в квартирах, и началась для меня настоящая сезонная жизнь со всеми приятностями, неприятностями, волнениями и заботами. Владимир Иванович кипит, а я ему помогаю1. Днем и вечером репетиции, примерки костюмов, гримы, народные сцены, словом -- ад. Репетируют усердно и, пожалуй, успешно. Как будто что-то выходит, но работы еще очень много, а срок очень мал. Пока лучше всего оружие, привезенное из-за границы...
   Были экзамены. Принято 10 человек. Есть интересный молодой человек, одна ученица -- копия З. Г. Морозовой, одна -- Роксанова, одна девочка, почти новорожденная, один -- рубашечный самородок и проч. и проч.
   С женой мы не видались все лето, не видимся и теперь: она в Любимовке, я -- в Москве. Она очень пополнела. Скорее похожа на каплуна, чем на чайку2. За зиму -- все потеряет. Больше всего нас огорчает, что Антон Павлович не чувствует себя совсем хорошо, а иногда раскисает. Не раз помянули все недобрым словом Остроумова3. Он наврал и сбил хорошее настроение с Антона Павловича, а ведь известно, что его здоровье зависит от внутреннего спокойствия. Не думайте дурно о нас. Мы огорчаемся за самого Антона Павловича и его окружающих, о пьесе же думаем совсем в другие минуты, когда волнуемся о судьбе театра. Как ни верти, а наш театр -- чеховский, и без него нам придется плохо. Будет пьеса -- спасен театр и сезон, нет -- не знаю, что мы будем делать. На "Юлии Цезаре" далеко не уедешь, на Чехове -- куда дальше... Дай бог прежде всего здоровья и хорошего расположения духа вам обоим. Ничего не знаем: приедет ли Антон Павлович в Москву? Будет ли жить здесь?
   Все наши домашние и театральные кланяются.
   Целую ручки и жму руку Антону Павловичу.

Преданный К. Станиславский

   Найденов нас очень огорчил своей пьесой. Хотелось бы знать мнение Антона Павловича и Ваше4.
   Целую ручки Марии Павловне, мамаше. Всем ялтинцам -- поклоны.

К. А.

  

161. Из письма к М. П. Лилиной

  

12 сентября 1903

Москва

   ...Пишу два словечка, так как тороплюсь на репетицию. Здоровье мое ничего себе... но бивуачная жизнь надоела. В последние дни "Цезарь" начинает подавать надежды, но Брут... в том же положении1; очень удачна последняя декорация ("Поле битвы"). Очень эффектно привидение Цезаря. Едва ли удастся быть в воскресенье в Любимовке...
  

162. М. П. Лилиной

Сентябрь (после 15-го) 1903

Москва

   Посылаю тебе письмо Чехова1. Интереснее всего будет репетиция в воскресенье: "Сенат" и "Форум"2. Прости, что распечатал письмо Чехова, -- надо было узнать положение дел3.
  

163. А. П. Чехову

   Понедельник

13 октября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Я сержусь на Вас? Какое же я имею на это право? Не вижу и оснований. Очевидно, Вы не знаете, насколько я Вас чту. Если б я услыхал, что Вы сделали преступление, я бы ни на секунду не усомнился в Вашей правоте.
   Разве я не понимаю, что Вы не можете писать пьесу к сроку и по заказу? Для этого нужно быть бездарным Крыловым1, а не гениальным Чеховым. Я не могу умерить своего нетерпения прочесть пьесу и начать ее репетировать... Это правда.
   Меня тревожит боязнь, что Ваша пьеса появится на сцене в конце сезона и не успеет нашуметь настолько, чтоб публика, проглотив все глупости, которые о ней будут писать, составила бы себе надлежащее о ней представление... Правда и то, что со вчерашнего дня мы все затосковали о Вашей пьесе. Вчера был радостный день. Мы все ожили после "Цезаря"... Мы играли после долгого перерыва "Трех сестер". Повторилась прошлогодняя история на репетиции. Сошлись, чтобы проговорить пьесу, увлеклись и сыграли ее для себя во весь тон. Вчера играли вторично перед публикой.
   Давно я не играл с таким удовольствием.
   Прием восторженный и по окончании пьесы овации у подъезда. Кажется, мы вчера играли хорошо.
   Один из самых неприятных для меня людей на свете, г. Любошиц (Бо -- из "Новостей дня") 2, был в театре. Он не видал пьесы с первого спектакля и вчера пришел в неописуемый восторг. Я не сомневаюсь в том, что только вчера он ее понял, хотя неоднократно писал о ней глупости. Зинаида Григорьевна Морозова с компанией была также в театре. Она редко приезжает к нам, и потому ее выезд на старую пьесу меня удивил. Оказывается, она соскучилась по Антону Павловичу. Восхищалась пьесой и целый антракт вспоминала о Вашем визите к ней. Говорила умно и тонко.
   Покаюсь Вам, что я недавно только пришел в себя после моего жестокого провала в Бруте. Он меня до такой степени, ошеломил и спутал, что я перестал понимать: что хорошо и что дурно на сцене. В день спектакля, ночью, я написал Вам отчет о первом представлении, но должен был разорвать его, до такой степени он был написан в мрачных тонах. Теперь настроение изменилось, хотя я не выяснил себе: в чем моя ошибка в исполнении Брута. Жизнь создалась каторжная, так как приходится играть 5 раз в неделю неудавшуюся и утомительную роль -- в одной рубашке и в трико. Тяжело, холодно и чувствуешь, что "никому ж это не нужно!" Жду пьесу с большим нетерпением.

Преданный и любящий Вас К. Алексеев

  

164. А. П. Чехову

   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

20 октября 1903

Москва

   Сейчас только прочел пьесу1. Потрясен, не могу опомниться. Нахожусь в небывалом восторге. Считаю пьесу лучшей из всего прекрасного, Вами написанного. Сердечно поздравляю гениального автора. Чувствую, ценю каждое слово. Благодарю за доставленное уже и предстоящее большое наслаждение. Будьте здоровы.

Алексеев

  

165. А. П. Чехову

  
   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

21 октября 1903

Москва

   Чтение пьесы труппе состоялось. Исключительный, блестящий успех. Слушатели захвачены с первого акта. Каждая тонкость оценена. Плакали в последнем акте. Жена в большом восторге, как и все. Ни одна пьеса еще не была принята так единодушно восторженно.

Алексеев

  

166. А. П. Чехову

  

22 октября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   По-моему, "Вишневый сад" -- это лучшая Ваша пьеса. Я полюбил ее даже больше милой "Чайки". Это не комедия, не фарс, как Вы писали, -- это трагедия, какой бы исход к лучшей жизни Вы ни открывали в последнем акте. Впечатление огромное, и это достигнуто полутонами, нежными акварельными красками. В ней больше поэзии и лирики, сценичности; все роли, не исключая прохожего, -- блестящи. Если бы мне предложили выбрать себе роль по вкусу, я бы запутался, до такой степени каждая из них манит к себе. Боюсь, что все это слишком тонко для публики. Она не скоро поймет все тонкости. Увы, сколько глупостей придется читать и слышать о пьесе. Тем не менее успех будет огромный, так как пьеса забирает. Она до такой степени цельна, что из нее нельзя вычеркнуть слова. Может быть, я пристрастен, но я не нахожу никакого недостатка в пьесе. Есть один: она требует слишком больших и тонких актеров, чтоб обнаружить все ее красоты. Мы не сможем этого сделать. При первом чтении меня смутило одно обстоятельство: я сразу был захвачен и зажил пьесой. Этого не было ни с "Чайкой", ни с "Тремя сестрами". Я привык к смутным впечатлениям от первого чтения Ваших пьес. Вот почему я боялся, что при вторичном чтении пьеса не захватит меня. Куда тут!! Я плакал, как женщина, хотел, но не мог сдержать[ся]. Слышу, как Вы говорите: "Позвольте, да ведь это же фарс"... Нет, для простого человека это трагедия1. Я ощущаю к этой пьесе особую нежность и любовь. Я почти не слышу критики, хотя актеры любят критиковать. На этот раз как-то все сразу подчинились. Если же и раздается голос критика, я улыбаюсь и не даю себе труда спорить. Я жалею критикующего. Кто-то сказал: самый лучший акт 4-й, а наименее удачный -- это 2-й. Мне смешно, и я не спорю. Начинаю только припоминать сцену за сценой 2-го акта, и уже это лицо сбито с толку. 4-й акт хорош именно потому, что 2-й акт великолепен, и наоборот. Я объявляю эту пьесу вне конкурса и не подлежащей критике. Кто ее не понимает, тот дурак. Это -- мое искреннее убеждение. Играть в ней я буду с восхищением все, и если бы было возможно, хотел бы переиграть все роли, не исключая милой Шарлотты. Спасибо Вам, дорогой Антон Павлович, за большое наслаждение, уже испытанное и предстоящее. Как бы я хотел бросить все, освободиться от ярма Брута и целый день жить и заниматься "Вишневым садом". Противный Брут давит меня и высасывает из меня соки. Я его еще более возненавидел после милого "Вишневого сада". Крепко жму Вашу руку и прошу не принимать меня за психопатку.

Любящий и преданный К. Алексеев

  

167. А. П. Чехову

  
   31 окт. 903

31 октября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Сейчас 1 1/2 часа ночи, все спят, а я вернулся домой после 18-го спектакля ненавистного мне "Цезаря". Захотелось написать Вам, но нашелся только этот листок бумаги. Простите, пишу на нем, чтобы не будить жену розысками бумаги. Наконец с завтрашнего дня приступаем к Вашей пьесе. Мы и то непростительно потеряли целую неделю. До сих пор путаются в ролях. Сам я решил сделать так: учу и готовлю две роли -- Лопахина и Гаева. Не могу сказать, какую роль хочу больше. И та и другая чудесны и по душе. Правда, Лопахина боюсь1. Говорят, что [у] меня не выходят купцы или, вернее, выходят театральными, придуманными... Лопахин, не правда [ли], хороший малый -- добродушный, но сильный. Он и вишневый сад купил как-то случайно и даже сконфузился потом. Пожалуй, он и напился поэтому. Гаев, по-моему, должен быть легкий, как и его сестра. Он даже не замечает, как говорит. Понимает это, когда уже все сказано. Для Гаева, кажется, нашел тон. Он выходит у меня даже аристократом, но немного чудаком2.
   Мы живем на новой квартире, чудесной, даже слишком хорошей и роскошной. Очень жаль мать, которую пришлось оставить у Красных ворот с сестрой. Мы, да и она сама, думали, что ей будет удобнее, а оказалось -- нет. Два раза в неделю бывают сборища детей -- один раз ради танцев (Манохин3), в другой раз -- лекции по естественной истории, тоже для детей. Это их очень забавляет. Жму Вашу руку и иду спать.

Ваш К. Алексеев

  

168. А. П. Чехову

  

1 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Сейчас Ольга Леонардовна говорит, что Вы не получаете от нас никаких писем. Между тем я послал Вам два больших письма (в одном из них излагал мои безумные восторги о "Вишневом саде"). Я считаю эту пьесу лучшей из всех. Люблю в ней каждое слово, каждую ремарку, каждую запятую. Кроме того, вчера я послал записочку. Неужели и Вы можете еще сомневаться в своем гении? Тогда нам -- скромным труженикам -- это простительно. Я переживал и переживаю такие тяжелые минуты.
   Я сел писать Вам о пьесе после первого с ней знакомства. Хотел подробно разбираться в впечатлениях и кончил тем, что стал огулом хвалить все. А заключение было таково: если кто не поймет пьесу, значит, тот -- идиот. В этом мнении я укореняюсь все больше и больше.
   Сегодня наконец Симов спихнул "Одиноких"1 (они нужны нам для того, чтоб освобождать некоторых, в том числе и меня, для репетиций "Вишневого сада"). Сегодня мы засели за макеты. 1-й акт труден. Ольга Леонардовна говорит, что должны быть следы прежней широкой барской жизни. Но не должен ли быть дом довольно или даже очень ветх? Лопахин говорит, что он снесет его. Значит, он действительно никуда не годится. Иначе он применил бы его к даче и сдал бы на следующее лето. Или починил бы его и продал.
   Дом деревянный или каменный? Может быть, средина каменная, а бока деревянные? Может быть, низ каменный, а верх деревянный?2 Еще одно недоразумение. В третьем акте виден зал, а в четвертом сказано: зал в нижнем этаже. Итак, их два?3
   Летом я записал фонографом рожок пастуха. Того самого, которого Вы любили в Любимовке. Вышло чудесно, и теперь этот валик очень пригодится.
   Завтра, надеюсь, напишу еще, а пока до свидания. Начинаем 3-е действие "Трех сестер". Звонят. Играем сегодня хорошо и с увлечением.

Любящий К. Алексеев

169. А. П. Чехову

  
   2 нояб. 1903 г.
   Воскресенье

2 ноября 1903

Москва

Вчера и третьего дня посылал такие же записочки.

Дорогой Антон Павлович!

   Кажется, только сейчас нашел декорацию первого акта. Она очень трудна. Окна должны быть близко к авансцене, чтобы всей зале, и внизу и наверху, был виден вишневый сад; три двери; хочется, чтобы был виден хоть уголок комнаты Ани, светлой, девственной. Комната проходная, но надо, чтоб чувствовалось, что здесь (т. е. в детской) уютно, тепло и светло; комната заброшена, и чувствуется легкое опустошение. Кроме того, надо, чтобы декорация была удобна и с многими планировочными местами. Кажется, теперь удастся выразить все это. Помните, в прошлом году Симов показывал Вам макет, выработанный для тургеневской "Где тонко, там и рвется". Тогда мы решили, с Вашего одобрения, сохранить декорацию для последнего акта Вашей пьесы. Я смотрю на макет теперь и нахожу, что, с некоторыми изменениями, он очень подходящ (для 4 акта). Если Вы помните макет -- нет ли у Вас каких возражений? Сейчас начался 3-й акт "Дяди Вани". Прием восторженный; 89-й спектакль, и сбор 1400 р., несмотря на то, что вчера шли "Три сестры" (тоже Чехова). Итак, 140 р. Вы сегодня нажили. Это не важно. А знаете, что важно: только в нынешнем году публика Вас раскусила. Никогда не слушали так Ваши пьесы, как в этом году. Гробовая тишина. Ни одного кашля, несмотря на ужасную погоду. Бедный Василий Васильевич Калужский сегодня похоронил отца и вечером принужден играть. Пока он бодр и крепится.
   Жму Вашу руку. Завтра постараюсь написать, если не очень измучаюсь после "Цезаря". Сегодня играю 7-й день сряду. "Устал, Федор Ильич!"1

Любящий и преданный К. Алексеев

   Сегодня в театре С. И. Мамонтов и Сулержицкий2 (опять вынырнул и появился), похудел, но бодр.
  

170. А. П. Чехову

  

3 и 4 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Сегодня получил Ваше письмо по театральному адресу. Спасибо за него. На всякий случай сообщаю Вам, что мы живем теперь в Каретном ряду, против театра "Эрмитаж", в доме Маркова. Помните, желтый двухэтажный каменный дом казенного типа?
   Прежде всего отвечаю Вам на письмо по пунктам. Не пойму, что делается с почтой. Вот как было дело: в субботу (допустим) получили Вашу пьесу в театре, во время репетиции "Одиноких"; меня не было. Владимир Иванович не мог удержаться, бросил репетицию и стал читать пьесу. Я пришел, когда пьеса была прочтена. В тот же день он послал телеграмму. На следующий день утром я читал пьесу и в тот же день послал телеграмму. На следующий день, т. е. в понедельник, читали пьесу актерам, вечером я послал другую телеграмму (кажется, Вл. Ив. сделал то же самое). Во вторник я написал Вам письмо. Потом был перерыв в моих письмах, так как я очень устал и чувствовал себя плохо; 5 дней тому назад я возобновил посылку таких записок. 5 дней посылал их без пропуска.
   Даю Вам клятву, что я люблю все роли в пьесе и держусь исключительно одной точки зрения при распределении ролей: как будет выгоднее для пьесы, как показать публике прелесть каждой роли. Лопахин мне очень нравится, я буду играть его с восхищением, но я боюсь, пока не нахожу в себе нужного тона. Ищу же я его упорно и с большим интересом. В том-то и трудность, что Лопахин не простой купец, с резкими и характерными его очертаниями. Я его вижу именно таким, как Вы его характеризуете в своем письме. Надо очень владеть тоном, чтобы слегка окрасить лицо бытовым тоном. У меня же пока выходит Константин Сергеевич, старающийся быть добродушным. Из письма Вашего я чувствую, что Вам хочется, чтоб эту роль играл я1. Очень горжусь этим и буду искать в себе Лопахина с удвоенной энергией. Вот Лопахина -- Вишневского никак не представляю. Так, как он есть, он ни с какой стороны не подходит. [...]
  
   Ноябрь, 4,
   понедельник
  
   Когда же Вишневский пытается быть характерным, это ужасное ломанье. Я чувствую, как он будет пользоваться не мягкими чертами Лопахина, а грубыми, но эффектными для публики. О Вишневском был разговор и раньше, но я до сих пор не представляю себе такого Лопахина. Леонидова представляю: он сам мягкий и нежный по природе, крупная фигура, хороший темперамент2. Казалось бы, все данные. Одно страшно: он не всегда бывает прост на сцене. Иногда сказывается актерщина в тоне. [...] Против Вишневского говорит еще одно обстоятельство. Ему надо много работать над ролью, а, он, бедный, измучен очень сильно. Утром занят хозяйственной частью, а по вечерам -- каждый день играет. С тех пор как начался сезон, он ни одного вечера не отдыхал. Сейчас он нервничает, хандрит и опять стал похож на женщину.
   Вот что сильно огорчает нас всех -- это то, что Вы не можете совсем оправиться. До слез обидно и очень скучно без Вас. Мы все мечтаем, что Вы будете приходить в нашу квартиру и греться на солнышке, у нас его так много.
   Ну, бог даст, Вам станет лучше, и Вы скоро будете среди нас, на большую радость всех любящих Вас. На пасхе мы едем в Одессу на 20 спектаклей 3. Пора итти играть, тороплюсь.
   Любящий и преданный

К. Алексеев

  

171. А. П. Чехову

5 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Вчера не писал Вам по Вашей же вине. Я был свободен, ко мне приехал по делу Сергей Саввич Мамонтов1. Он уезжает на днях в Японию специальным корреспондентом от "Русского листка". Свою службу у Сапожникова2 он бросил и делается газетным работником. Он так умолял меня прочесть ему Вашу пьесу, что я не выдержал, и мы сели за чтение. Вы простите мне мою слабость, принимая во внимание его любовь к Вам, его мольбу и продолжительную отлучку, благодаря которой он не увидит и не скоро будет иметь возможность прочесть пьесу. Впечатление огромное. Я зачитался и отмахал всю пьесу. По окончании мне пришлось уйти от него, и он, кажется, вторично прочел пьесу без меня. Он согласен со мной, что ничего подобного Вы еще не писали.
   Есть одно дело по режиссерской части. Не знаю почему, мне очень хочется видеть 3-й и 4-й акты в одной декорации. В последнем акте разрушенной и приготовленной к отъезду. Это, право, не из дурной сентиментальности. Мне чувствуется, что так пьеса будет уютнее, что публика сроднится с домом. Вторая зала вносит какую-то путаницу. Может быть, она нужна Вам, чтоб еще больше оттенить былое богатство. Но это выразится, мне кажется, и так. При одной декорации для двух актов -- однообразия не будет, так как опустошение дома изменит совершенно настроение 4-го акта. Мы будем продолжать вырабатывать макет, а тем временем, может быть, Вы напишете два слова... Еще вопрос: что Епиходов, Дуня -- могут сидеть при Лопахине? По-моему -- да3.
   Сейчас играем "Цезаря". Начинается "Форум". В театре сидят предводители 15-ти губерний. Ради "Цезаря" они отменили заседание. Сегодня ждали в театр и вел. князя, но у него умерла племянница, и они изволили отбыть из Москвы. До завтра, дорогой Антон Павлович, будьте здоровы.

Преданный и любящий

К. Алексеев

   5 ноября 903
   Среда
  

172. А. П. Чехову

  

5 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Перечитывал Ваши письма и исправляю в них одно недоразумение: Сергей Саввич поехал в Японию не от "Русского листка", а от "Русского слова", по просьбе Дорошевича1. Теперь я покоен: я восстановил честь милого Сережи. Он намеревается издать книгу, если поездка его удастся.
   Репетиции идут каждый день. Работают энергично. Некоторые находят интересные тона. У Ольги Леонардовны есть интересные намеки. Кажется, я нашел что-то подходящее для Гаева2. Жена играет Аню, а нашла прекрасный тон для Шарлотты. Надо будет привить его Муратовой3. Каждый день мысленно благодарю Вас за пьесу: такое наслаждение работать над ней. Одно горе -- это "Цезарь". Хочется бросить все и только думать о "Вишневом саде". Только разойдешься вовсю, только взойдешь в настроение, а тут Брут с тяжелым, жарким плащом, голыми ногами, холодными латами и длиннейшими монологами. Играешь и чувствуешь, что никому это не нужно.
   Сегодня, слава богу, 4 градуса мороза, но снега мало, и потому дорога -- невозможная. Может быть, скоро увидимся. Вчера опять не писал Вам. Шли "Столпы общества". Я не схожу со сцены, а антракты маленькие. Утром была репетиция. У "Цезаря" есть только одна хорошая сторона. Есть время писать Вам эти записки, которые доставляют мне удовольствие, но едва ли очень развлекают Вас. Нет интересных тем. Жизнь однообразна. Сегодня в театре М. Е. Дарский 4 и художник Богданов-Бельский. Он жертвует нам в фойе свою картину5.

Любящий и преданный К. Алексеев

  

173. А. П. Чехову

  
   Четв. 13 н. 1903

13 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Безобразие!.. Вот уже 5 дней, как я не писал Вам. В субботу -- первый спектакль возобновленных "Одиноких". Участие Качалова (за Мейерхольда) оживило весь спектакль1. Да и старые исполнители и исполнительницы выросли как актеры. Может быть, кто знает, публика стала лучше понимать. По той или иной причине, спектакль имел очень большой успех, как художественный, так и материальный. Итак, волнения первого спектакля лишили меня возможности писать. В воскресенье первая беседа "Вишневого сада", а в 4 часа свадьба дочери того директора, который заменяет меня на фабрике. Пришлось быть и сидеть до конца, чтоб не обидеть. В понедельник и вторник утро -- планировка макетов на сцене и составление новых макетов, проба и т. д. на сцене. Это очень утомительная вещь, когда надо торопиться и напрягать фантазию. По вечерам -- "Цезарь", а после него -- почти безжизненный труп. Вчера весь день был свободен от театра. Я должен был в один день написать планировку первого акта. Был в духе, и потому удалось. Писал не разгибаясь, и, с непривычки, так устала рука, что едва дописал спешное. Сегодня утром читалась планировка актерам, а меня услали домой, чтоб продолжать 2-й акт2. Только что я расположился с удовольствием, меня зовут в переднюю. Оказывается, учительница детей, придя давать им уроки, упала на пол, и с ней приключился удар. Поднялся содом. К обеду ждали гостей. Все стали собираться, доктора, гости... Конечно, всем отказали, кроме близких, в числе которых остались Ольга Леонардовна и Мария Павловна. Больная в тяжелом положении лежит у нас, а я должен был ехать на "Цезаря". В антракте пишу Вам. Вот мой дневник этих дней. Репетиции начались, и очень дружно. Я пока играю Гаева. Леонидов пробует Лопахина. Это произошло отчасти потому, что я боюсь играть купцов, отчасти потому, что при Гаеве мне возможно участвовать в постановке. При Лопахине (которым пришлось бы очень много заниматься) -- трудно. Ольга Леонардовна и Мария Павловна здоровы. Очень соскучились по Вас. Будьте здоровы. Жена шлет в хлопотах свой привет.

Ваш К. Алексеев

  

174. А. П. Чехову

15 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Вчера опять не писал, хотя не играл, а только репетировал утром. Я думал писать планировку "Вишневого сада", но вчера, в воскресенье, захворала Желябужская, и [в] воскресенье идут "Столпы общества". В понедельник же планировка необходима. Вот мне и пришлось работать вчера -- залпом, до половины ночи. Все-таки написать не успел. Не писалось. Был утомлен и озабочен болезнью учительницы детей. Несмотря на наши протесты, родные увезли ее от нас, и ей стало хуже.
   Спасибо за Ваше письмо. Оно меня сконфузило, но я не беру на себя так много. Дорожу и пользуюсь каждым Вашим замечанием даже и о декорациях1. Макет 3-го акта выходит удачно. Я начинаю колебаться, так как в этой декорации даль выйдет интереснее. Из макетов опаснее всех -- первый акт. Он совсем прост по планировке. Рассчитано на то, чтоб сад был лучше виден. Декорация зависит от письма. Удастся оно Симову -- великолепно, нет -- плохо. Из исполнителей никто еще не определяется. Разве Качалов -- дает что-то интересное2. Артем, как всегда, начал с Курюкова (из "Федора")3. Это называется в эпических тонах... Боюсь немного за Муратову -- Шарлотту. Большая, в мужском костюме -- это может быть грубо... Вы пишете, что Ваш приезд зависит от Ольги Леонардовны. К сожалению, она права, что не выписывает Вас. Погода ужасная. То снег выпадет, то стаивает. Мостовые изрыты. Грязь, вонь. Поскорее бы морозы.
   До свидания, дорогой Антон Павлович. Надо итти играть сцену в палатке. Вы спрашивали: почему я не люблю "Цезаря"? Очень просто: потому что не имею успеха и очень тяжело играть.
   Любящий и преданный

К. Алексеев

   Сегодня 25-й спектакль "Цезаря".
   15 ноября 903
  

175. А. П. Чехову

  
   Среда 19 нояб. 903

19 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Вчера опять не было времени написать. Был занят вторым актом и наконец кончил его. По-моему, получается очаровательный акт. Бог даст, декорация выйдет удачная. Часовенка, овражек, заброшенное кладбище среди маленького лесного оазиса в степи. Левая часть сцены и средина без всяких кулис -- один горизонт и даль. Это сделано одним сплошным полукруглым задником и пристановками для удаления его. Вдали в одном месте блестит речка, видна усадьба на пригорке. Телеграфные столбы и железнодорожный мост. Позвольте в одну из пауз пропустить поезд с дымочком1. Это может отлично выйти. Перед закатом будет виден ненадолго город. К концу акта туман; особенно густо он будет подыматься из канавки на авансцену. Лягушачий концерт и коростель -- в самом конце2. Налево, на авансцене -- сенокос и маленькая копна, на которой и поведет сцену вся гуляющая компания. Это -- для актеров, им это поможет жить ролями. Общий тон декорации -- левитановский. Природа -- орловская и не южнее Курской губернии.
   Теперь работа идет так: вчера и сегодня вел репетицию 1-го акта Владимир Иванович, а я писал следующие акты. Я еще не репетировал своей роли. Все еще колеблюсь относительно декорации 3-го -- 4-го актов. Макет сделан и вышел очень удачно: с настроением, и кроме того, зал расположен так, что всему театру будет виден. На авансцене что-то вроде боскетной при зале. Далее -- лестница и биллиардная. На стенах нарисованные окна. Для бала эта декорация удобнее. Однако какой-то голос шепчет мне все время, что при одной декорации, измененной в 4-м акте, спектакль будет легче, уютнее. На этих днях надо решать.
   Погода, увы, убийственная. Все опять стаяло, и часто идет дождь.

Ваш К. Алексеев

  

176. А. П. Чехову

  

23 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

   Опять перерыв, опять не дали писать целых три дня. Что же было за это время? Сейчас вспомню. 20-го не было спектакля. Утром репетировали. Потом было заседание, на котором решили ехать на пасху и весну в Киев и Одессу. Это приятно потому, что, может быть, и Вам можно будет ехать с нами. Вот было бы хорошо? Надо думать, что в это время там тепло... Повезем все Ваши пьесы (увы, за исключением "Чайки"), "Одиноких", "Дно" и "Штокмана". Вечером 20-го были у сестры (Анны Сергеевны), куда была приглашена вся труппа. Вечер не удался, и я делал наблюдения для 3-го акта "Вишневого сада". Вернулись поздно и очень устали. 21-го была репетиция 2-го акта. Вечером я не играл. Хотел писать планировку, но ничего не вышло. Был совсем не в ударе. Вчера утром репетировали 2-й акт, а вечером играли "Цезаря". Сегодня тоже репетировали 2-й акт и вечером играли "Дядю Ваню". Сбор хороший (1400 рублей); в театре сидит Ермолова и очень аплодирует.
   Что сказать о репетициях? Тона не найдены, хотя во 2-м акте навертываются. Искания тонов и образов, конечно, задерживают общую репетовку. С каждым спектаклем нам становится все труднее и труднее перевоплощаться и быть разнообразными. Чудится, что и вся пьеса пойдет в каком-то ином тоне, чем предыдущие. Все будут бодрее, легче... Словом, хочется пользоваться акварельными красками.
   Да! Сегодня произошел большой скандал в университете. Владимир Иванович поехал туда читать пьесу (1 акт "Вишневого сада"). Студенты, обиженные тем, что им дали мало билетов, ворвались до начала заседания, выломали двери и заняли все места. Приехавшей публике не хватило мест. Заседание отменили, и Веселовский бежал (представляю себе эту картину и невольно вспоминаю Серебрякова -- Лужского)1. Будьте здоровы.

Преданный и любящий К. Алексеев

  

177*. В. В. Котляревской

  
   26 дек. 1903

26 декабря 1903

Москва

Многоуважаемая и дорогая

Вера Васильевна!

   Простите, что пишу на таком клочке. Вот почему: единственное время для поздравлений -- это антракты между актами "Цезаря". Ими я пользуюсь и теперь.
   Поздравляю Вас с праздником и с наступающим годом. Желаю Вам многого. Прежде всего, чтоб тяжелое время Ваших домашних бед поскорее миновало, чтоб бедные Ваши больные поправились. Вам желаю бодрости, душевного равновесия и большей веры в себя; желаю избавиться от артрита, желаю хороших ролей и артистического удовлетворения; желаю, чтобы Вы не забывали своих друзей, преданных Вам и любящих; желаю, чтоб Вы поскорее приехали в Москву повидать тех, кто Вас ждут, тех, кто прикованы к Москве и не могут выехать из нее. После Вашего чудесного письма я послал Вам, временно, коротенький ответ. До сих пор ожидаю свободного часа, чтоб ответить на Ваше письмо, пока же шлю благодарность за него, за память и ободрения1. Страдания с ролью Брута поглотились волнениями о "Вишневом саде". Он пока не цветет. Только что появились было цветы, приехал автор и спутал нас всех2. Цветы опали, а теперь появляются только новые почки. Пьеса пойдет между 7 и 14 января. Только когда сбуду эту постановку, почувствую себя человеком. Правда, буду много играть, т. е. и в "Саде" и в "Цезаре", но сей последний мой мучитель пойдет тогда реже. Пять спектаклей "Вишневого сада" легче сыграть, чем один раз "Цезаря". Было много протестов в мою пользу по поводу исполнения мною роли Брута3. Это удовлетворило меня до известной степени. Благодаря протестам стали слушать роль, что мне и надо. Успеха внешнего (о котором я и не забочусь) -- никакого. Поклон Нестору Александровичу. Целую Ваши ручки. Жена и дети шлют поклоны.

Преданный К. Алексеев

   Сегодня играем "Цезаря" в 45 -и раз.
  

178*. О. Л. Книппер-Чеховой

  

12 февраля 1904

Москва

Дорогая Ольга Леонардовна!

   Если интересуетесь вопросом учреждения отделений Художественного театра в провинции1,-- приходите завтра, в пятницу, на совещание, которое состоится у нас дома около 8 часов. Кажется, Антон Павлович собирался зайти.

Преданный К. Алексеев

  

179*. И. А. Тихомирову

  

16 февраля 1904

Москва

Дорогой Иоасаф Александрович!

   Ходят упорные слухи, что Ваше дело, увы, продолжаться не может1.
   Напишите: правда ли это? Если это правда, к сожалению,-- напишите, что Вы предполагаете делать в будущем.
   У нас начинается преинтересное дело. Окончательный его план задуман очень широко, а именно:
   учреждается Товарищество на акциях провинциальных театров. Правление -- в Москве. Репетиции весной, часть лета и осенью -- в Москве. Художественный театр оказывает делу всю ту помощь, которая в его средствах.
   Набираются 3 труппы. Каждая из них готовит по 15 пьес. Итого 3 труппы, 45 пьес -- разных.
   Один режиссер не в силах поставить образцово такое количество пьес. Тут Художественный театр приходит на помощь. Весь его репертуар, макеты, планировки, гардероб может быть скопирован. В помощь к режиссеру труппы отпускается один из артистов или свободный режиссер, хорошо знающий пьесу. Все-таки такой артист, если он и не настоящий режиссер, может скопировать знакомую пьесу лучше, чем настоящий режиссер, плохо освоившийся с пьесой.
   На долю каждого режиссера труппы выпадает самостоятельная постановка 5 пьес.
   Общество снимает 3 провинциальных театра, приспосабливает их для всего репертуара 45 пьес, и труппы разъезжаются по своим местам. Сыграв свой репертуар -- происходит перемещение трупп по городам и повторение каждой труппой своего репертуара. Итак, каждый город увидит 3 труппы и 45 пьес, очень хорошо поставленных. На репетиционное время все собираются в Москву -- поближе к Художественному театру, чтоб от него опять набраться духа. Вот, в общих чертах, задача большого дела. К этой цели можно подойти не сразу, хотя бы потому что 3-х трупп собрать сейчас нельзя. Пока можно набрать одну труппу с очень хорошим женским персоналом и с посредственным мужским. Такую труппу мы и собираем. Если Вы окажетесь свободным -- думаем поставить Вас во главе. Будущий год труппа будет сыгрываться и функционировать в Москве. Играть, конечно, другой репертуар, чем мы. Есть в виду несколько пьес -- новых. Репертуар, вероятно, будет состоять из 5 пьес. Играть в Охотничьем клубе (самостоятельные благотворительные и клубные спектакли). Ездить по соседним городам на гастроли. Поездка постом по провинции с новинками сезона. Играть по фабрикам. Случись, что освободится какой-нибудь театр -- взять его и гастролировать месяц там, сыграв весь репертуар.
   Если бы был художественный большой успех, кто знает, может быть, удастся играть у нас утренники или играть в нашем театре, когда мы уедем в Петербург или в провинцию.
   Ответьте: улыбается ли Вам этот проект? 2 Согласились ли бы Вы взять предлагаемую Вам должность -- главаря такой труппы (конечно, в том случае если Ваше теперешнее дело прекратится)? Какие Ваши материальные условия?
   Как посмотрят на это дело наши милые ученицы, теперь -- Ваши сотрудницы? Кто им заинтересуется и кто согласился бы вступить? Какие их условия?
   Деньги на новое дело есть.
   Главная задержка в мужской труппе. Можно ли набрать ее?
   Жду ответа как можно скорее. Дело должно решиться на этих днях.
   Поклон всем.

Любящий и преданный

К. Алексеев

   1904 16/II
  

180*. М. Ф. Андреевой

19 февраля 1904

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

   Я узнал с большой грустью о Вашем решении: уйти из своего театра1.
   С неменьшей грустью я сознаю, что мои убеждения и советы теперь -- неуместны и бессильны.
   Мне ничего не остается более, как сожалеть и молчать.
   Не примите же это молчание за равнодушное отношение к происходящему и верьте моему искреннему желанию, чтобы предпринимаемый Вами решительный шаг не принес Вам новых разочарований.

Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

   19/II-904
  

181*. М. Ф. Андреевой

Февраль (до 26-го) 1904

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

   Долгое знакомство, почти дружба в прошлом, стремление к каким-то хорошим целям, все это, может быть, дает мне право выйти из нейтральной роли, принятой мною в силу многих обстоятельств.
   Я, конечно, понимаю, что Ваш последний поступок -- разрыв с прошлым без предупреждения и объяснения причин -- ясно указывает мне то место, которое Вы назначаете мне в происходящем грустном событии. Тем не менее я решаюсь быть назойливым, принуждаю себя не считаться с самолюбием и очень болезненным чувством обиды.
   Кто знает, может быть, мне удастся сказать какое-то слово, которое заставит Вас задуматься и предотвратить большое несчастье.
   Я не говорю уже о здоровье. Специалисты и близкие Вам люди знают лучше меня, как им надлежит поступать. Я говорю только об искусстве. Наша роль в нем была исключительной. Мы взялись облагородить его, вырвать его из рук торгашей и передать тем, кому оно должно принадлежать. Наша деятельность получила общественное значение, ее признало общество и наградило нас таким положением, какого не достигал еще ни один артист.
   Теперь Вы отрекаетесь от этого почетного положения, которому больше всего завидуют лучшие провинциальные артисты, и добровольно становитесь в их ряды. Неужели Вы перестали поклоняться прежнему богу и отреклись от своих идеалов?
   Подумайте, на что Вы меняете Ваше теперешнее служение обществу?
   С десяти репетиций играть лучшие произведения литературы или с трех репетиций -- произведения пошлости и бездарностей? Играть в сезон по десять новых ролей? Это ли не профанация искусства. Посвящать свою жизнь профанации хороших созданий литературы или показывать публике произведения пошлости -- разве это достойная Вас деятельность?
   Ваш успех будет велик, но разве он удовлетворит Вас при таком сознании? Не деньги же Вас прельщают! Правда, за тот компромисс, которым преисполнена жизнь артиста, ему платят в провинции большие деньги. Тем менее он заслуживает уважения!
   Недаром лучшая часть общества отвернулась от актеров и забыла театр. Вот почему артисты принуждены создавать себе славу рекламами, подарками в бенефис, портретами в витринах и на шоколаде и прочими орудиями нехорошей славы. Так создаются имена и положения в провинции. Когда люди выбирают себе это никому не нужное и вредное ремесло по нужде -- это грустно, но извинительно, но нельзя по собственной охоте служить тому, что не уважаешь.
   Вы, может быть, хотите облагородить провинцию. Почетная задача, но Вы не с того конца за нее беретесь.
   Или, быть может, Вы пришли к убеждению, что наше дело испортилось? Отдайте же ему половину той энергии, которую Вы бесплодно отдадите провинции... Вы принесете больше пользы, чем попыткой очищать и высушивать гнилое болото. Спасите же себя! Оставайтесь служить обществу теми средствами, которые дала Вам природа. Даю Вам слово, что, пока Вы будете служить этой почетной цели, Вы не найдете человека преданнее меня.
   В противном случае мы разойдемся в разные стороны, и я с большой душевной болью прощаюсь с Вами, сохранив самые лучшие воспоминания о прошлом и заранее оплакивая Ваше будущее.

Ваш искренний доброжелатель

К. Алексеев

182*. М. Ф. Андреевой

20 марта 1904

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

   Спасибо за Ваше доброе и искреннее письмо. Оно мне очень дорого. Я нуждался в нем для нравственной поддержки.
   Не далее как этой ночью я воскрешал в памяти историю нашего знакомства, может быть, дружбы, и общей деятельности в театре. И много добрых воспоминаний, много хороших, благодарных чувств вызвали в душе эти думы. Но тем менее я мог мириться с тем, что Ваше последнее письмо, и особенно одна фраза в нем, завершат наше знакомство.
   С этим я не мог бы примириться.
   Сегодняшним хорошим письмом Вы вывели меня из того мучительного состояния, в котором я находился все это время, и я бесконечно благодарен Вам.
   Теперь я буду верить в то, что Вы когда-нибудь поймете мое настоящее отношение к Вам; поймете, что мои чувства к Вам всегда были чисты и любовны и именно поэтому нередко выражались резко и страстно.
   Спасибо Вам за прошлое и будьте счастливы.
   До свидания.

Преданный

К. Алексеев

   20/III--904.
  

183. Е. С. Зарудной-Кавос

  

23 марта 1904

Петербург

Глубокоуважаемая

Екатерина Сергеевна!

   Спасибо за честь и внимание. С удовольствием буду позировать и сниматься для портрета, только бы нашлось время.
   Имейте в виду еще одно обстоятельство. Я сбрил усы для Брута и похож на провинциального актера или на пастора. Боюсь, что такую физиономию не примут на выставку.
   До скорого свидания.

Уважающий Вас

К. Алексеев

   23/III--904.

184. А. П. Чехову

   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

2 апреля 1904

Петербург

   Успех "Вишневого сада" у публики очень большой, несравненно больший Москвы. С третьего акта сильно вызывали автора. Знатоки восторгаются пьесой. Газетчики мало понимают. В труппе большой подъем. Я торжествую. Поздравляю1.

Алексеев

  

185. Из письма к М. П. Лилиной

  

Апрель 1904

Петербург

   ...Конечно, жду не дождусь, чтобы ты приехала, так как очень скучно и сиротливо здесь, однако торопить тебя не хочу1. Спектаклями не руководствуйся; как ни грустно, но пусть играет Косминская2. Главное, чтобы ты приехала здоровой.
   Вчера просидел до 11 часов вечера у Донона с Качаловым, Вишневским и Стаховичем. Последний очень беспокоится о тебе и каждый день наезжает и справляется о тебе. Был длинный разговор о М. Ф. 3, и многое удалось выяснить Качалову. Разговор и он произвели хорошее впечатление4. Сегодня днем был свободен и вел гигиеническую жизнь. Обедали у Кюба. Владимир Иванович и Екатерина Николаевна, Ольга Леонардовна и Вишневский. Вечером мы репетировали, я пробовал грим Брута в "Юлии Цезаре" -- говорят, очень удачен. Голос уже сипит. Завтра обедаю у Котляревских, в воскресенье -- у Чюминой5. До скорого свидания...
  

186. Из письма к М. П. Лилиной

  

15 апреля 1904

Петербург

   ...Пишу тебе редко, так как ты знаешь, как проходит день на гастролях. Утром не дают одеться: 25 писем и посещений. Днем -- днем сперва были репетиции, а теперь совещания о будущем театра и о будущем репертуаре; в 4 часа обед у Мухиной (кормят хорошо), потом спать, потом играть, и после спектакля чаепитие. Пока мы производим его вдвоем с Ольгой Леонардовной. Без тебя ужины прошлогодние не выходят, и все жильцы ждут тебя с нетерпением. Так тянутся дни за днями. Моя квартира вся в цветах, и я не знаю, как поддержать их до твоего приезда. Бертенсон прислал чудную огромную азалию, Бильбасовы прислали букет, Варшавские -- яйцо из роз. Все это я передал Ольге Леонардовне. Успех "Цезаря" (и мой и театра) приблизительно московский. Мой грим удачен, и играл я недурно. "Вишневый сад" -- успех и мой и театра гораздо больше, чем в Москве. Все очень ждут тебя и хотят итти на "Вишневый сад" для тебя -- особенно интересуются тобой Бертенсоны, Зарудный, Нестор Александрович Котляревский, Чюмина и Чайковский, несколько авторов, Савина и много других. Оказывается, что здесь тебя любят и ценят гораздо больше, чем в Москве. Савина обворожила нас всех своей любезностью. Вчера смотрел ее в "Месяце в деревне". Приятное впечатление; много скрадено с нас1. Очень рад, что Стахович едет в Москву; он расскажет тебе все про нас и театр. В общем я не устаю, но играть надоело. В последнем твоем письме ты не то обижаешься, не то тревожишься о моем молчании, -- если это так, то прости. Я не знал, что мое молчание так отзовется на тебе. Когда я на холостом положении, то у меня пропадает всякая система, и время уходит бог знает на что. Встаю, то есть просыпаюсь, в 10 1/2 часов; еще не успеваю встать с постели -- является кто-нибудь из населяющих мухинский дом: Качалов, Вишневский или со стороны: Немирович, Калужский и пр. Начинаются деловые разговоры. Наконец выпроваживаю их, умываюсь, одеваюсь и выхожу пить чай. Тут начинается наплыв: то письмо, то кто-то пришел по делу, или Ольга Леонардовна приходит поболтать. Так проходит до 2-х -- 3-х часов. Вырываюсь, иду пешком, бреюсь или покупаю что-либо. Далее есть необходимые визиты, делаю их исподволь ежедневно, чтобы не застревать в Петербурге по окончании спектаклей. Кроме того, днем было до пяти-шести заседаний о будущих условиях пайщиков. Кроме того, идут разговоры и заказы макетов Суреньянцу для метерлинковского спектакля2.
   Так проходит время до обеда. Когда играю, обедаю в 4 часа, сплю и еду на спектакль. После спектакля сходятся посетители дома на ужин. Сперва это делалось скромно: я, Ольга Леонардовна и Раевская. Теперь заходят и Качаловы. Очень редко Вишневский и один только раз Григорьева, Бутова и Калитович. Расходимся около 2 часов ночи. Когда я не играю, то приходится обедать вне дома: у Стаховичей, у Котляревских, у Чюминой; предстоят обеды у Озаровских, у Вейнберг, Бильбасовых, Варшавских и пр. В театрах был всего три раза. Теперь пишу тебе во время 3-го акта "Вишневого сада". При всем желании не дали мне заняться письмом днем. Вчера кончил Брута -- чувствую себя свободным. Не могу сказать, что я устал, чувствую себя хорошо, но очень, очень скучно...
  

187. Из письма к М. П. Лилиной

  

16 апреля 1904

Петербург

   ...Сегодня начинаю день с твоего письма и боюсь, что меня перервут, тем более что сегодня день хлопотливый, но не утомительный, так как без Брута все легко. В 1 час заседание у меня в большом номере -- об изменении вознаграждения Владимиру Ивановичу, в 3 часа -- дебют Сазонова в театре -- он играет Треплева и Яшу в "Вишневом саде". В 4 1/2 часа обед, как всегда, а вечером играю "Вишневый сад". Вчера после спектакля ужинали дома. Были Москвин, Качалов, Е. В. Гельцер, Александров, Ольга Леонардовна, Раевская и Григорьева. Очень хохотали на рассказ Вишневского и Книппер при воспоминании о происшествии третьего дня. После спектакля "Цезаря" решили отпраздновать окончание моей роли -- Брута. Приехали домой -- никакой закуски. Что делать? Итти к Кюба? Вишневский и Качалов пошли вперед, а я жду дам, чтобы провести их домом, так как из меблированных комнат есть ход к Кюба. Дамы собрались, и мы двинулись. Я уверен, что твердо знаю дорогу, -- иду впереди по совершенно темным коридорам, за мной Раевская, Книппер, Нина Николаевна Литовцева. Идем тихо, чтобы не встревожить спящих жильцов. Когда поднялись до четвертого этажа, Ольга Леонардовна настаивает на том, что надо итти направо по коридору, в конце которого и находится дверь к Кюба. Я спорю, так как убежден, что эта дверь в следующем этаже. Я говорю с таким апломбом и веду их дальше с такой уверенностью, что все повинуются беспрекословно. Идем на следующий этаж. Долго шествуем по совершенно темному коридору и в конце его обретаем желанную дверь. "Вот видите!" -- говорю я торжественно, указывая в темноте на нее, и уверенно отворяю... ослепительное освещение, и мы входим в w. с. {ватерклозет.}. Я до такой степени растерялся, что с болью глубоко вздохнул. Тут поднялся такой стон и вопль среди дам, что мы бежали вовсю по коридору, чтобы попасть скорее на лестницу и отсмеяться там. Стонали, охали, спустились в следующий этаж опять и шли по длинному коридору. Разбудили спящих. Они испуганно отворяли щелки дверей и отпускали нам вслед ругательства. Конечно, вчера вся труппа знала этот пассаж и с восторгом рассказывала знакомым и незнакомым. Этим подробным рассказом хотел повеселить и тебя в твоем одиночестве...
  

188. Из письма к М. П. Лилиной

  

17 апреля 1904

Петербург

   ...Получил твое письмо, которому очень обрадовался. Приезжай сюда, хотя бы на несколько деньков. Прими во внимание холодную осеннюю погоду рядом с теплыми весенними днями. Шубы не надо, но теплое и летнее пальто необходимы. Я не смел уговаривать тебя на эту поездку, так как ты нужна была детям. Рад, что доктора и ты считаете безопасным оставить их и полезным для тебя проветриться, -- так в чем же дело? У тебя будет и спутник -- Стахович, который 19-го или 20-го должен приехать сюда. Очевидно, твоя мама берется следить за детьми. Будешь ли ты здесь играть или нет -- это зависит от твоего личного желания. На всякий случай захвати все необходимое для роли. Предупреждаю, что здесь тебе придется выдержать большую баталию: у тебя поклонников и поклонниц тьма тьмущая, и все ждут твоего дебюта1. Они пристанут с ножами к горлу, так как уже и мне они надоедают очень усердно. Сам же я без роли Брута свободен, буду играть через день и чувствую себя помолодевшим на несколько лет. Приезжай, так как ты здорова, а чувствуешь себя не совсем бодро от скуки. Только умоляю, устрой все нужное для детей.
   Наступает, так сказать, время маленькой передышки: одолевают только знакомые и особенно интервью. Вот и сейчас вернулся от Чюминой. Кому-то заказана обо мне статья для истории театра, и вот у нее несколько лиц снимали с меня показания. У меня такое впечатление, что я вернулся от судебного следователя. Еще предстоит сеанс моей биографии. Лестно, но скучно. Сегодня я иду в Александрийский театр смотреть "Чад жизни"2 с Савиной, завтра Горький читает свою пьесу "Дачники"...
  

189. Из письма к М. П. Лилиной

  

20 апреля 1904

Петербург

   ...В воскресенье были в театре, так как Горький читал свою пьесу "Дачники". Он был не один, а со своими друзьями... Пьеса не произвела на нас сильного впечатления -- может быть, мы ее невнимательно прослушали, буду читать ее один. Вчера я не играл и решил покончить с визитами. Поехал к Икскуль фон Гильдебранд, которые накануне поднесли мне венок с такой надписью, которую я поскорее спрятал: "Гениальному художнику, давшему сценическому искусству новую этику". Это не та Икскуль, которую ты знаешь, а какая-то шведская актриса, игравшая в Петербурге "Эдду Габлер" и потом вышедшая замуж за посланника1. Не застал их дома. Еду к Савиной, она больна и принимает меня в таком виде. Думаю, что обстановка была не без расчета; она и кокетничала и говорила много комплиментов, но напрасно -- не действует. Тем не менее я засиделся у нее, заслушавшись ее рассказов о театре. Оттуда к Варшавским, так как они в среду едут за границу...
  

190*. М. Г. Савиной

  

20 апреля 1904

Петербург

Глубокоуважаемая Мария Гавриловна!

   Вы подумайте! что я наделал! опять напутал! Сегодня случайно заглянул в свой репертуар, и, о ужас... в воскресенье, 25-го, я обещал две недели назад графине Паниной поехать в ее народный театр1, а по окончании спектакля пить к ней чай и вести один деловой, театральный разговор. Дело касается одного нового предприятия, о котором я мечтаю2, и потому невозможно не быть у нее. Что же делать? В понедельник, среду и четверг я играю -- остается свободным один вторник. Простите, глубокоуважаемая Мария Гавриловна, мою забывчивость, надеюсь, что я вовремя спохватился и еще не доставил Вам хлопот по отмене обеда.
   Надеюсь, что Ваше здоровье поправится.
   Целую Ваши ручки и извиняюсь, что так плохо пишу и на такой неприличной бумаге. Нахожусь в театре, так как играю сегодня, и пишу в антракте.
   Глубоко уважающий и искренно преданный

К. Алексеев

   Вторник 20/IV--904
  

191*. В. В. Котляревской

  
   10 мая 904

10 мая 1904

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

   Шлю Вам из Москвы дружескую благодарность за Ваше неизменное и доброе отношение ко мне, к жене и к театру. Нестору Александровичу тоже низко кланяемся и благодарим. Я недоволен этой поездкой потому, что глупо и неинтересно трепался. Делал совершенно ненужные визиты, а хороших друзей и знакомых почти не видал. Как избегнуть повторения той же ошибки в следующие разы -- недоумеваю...
   Результат этой бесцельной тормошни тот, что по приезде в Москву я захворал и по сие время сижу дома -- насморк, кашель, бронхит, переутомление и проч. Тем не менее приходится много работать, так как дело в театре кипит. Материальные результаты нашей поездки оказались блестящими. Говорят, очистилась крупная сумма. Какая -- не знаю... В самый день приезда, почти прямо со станции, поехал на чтение переводов Метерлинка Бальмонтом1. Переведено хорошо, но чтение... да простит ему бог. Зато Ваш кумир говорил великолепно, почти вдохновенно. Я погружаюсь с его помощью в мрак смерти и пытаюсь заглянуть за порог вечности. Пока еще ни розовых, ни голубых чувств в своей душе не обретаю. Очевидно, необходимо какое-то опьянение. Не знаю только, к какому из средств прибегнуть: к женщине или к вину... В бальмонтовском смысле, очевидно, первое средство действительнее. Я по крайней мере был свидетелем следующего. В первый раз на беседе Бальмонт был окружен дамами и был опьянен и вдохновлен. На следующий же раз я подсел к нему с одной стороны, а Немирович с другой. С двух сторон мы его обкуривали благовонием наших папирос. Он, окруженный дымом, казалось, сам превращался в облако и отделялся от земли. Увы, это опьяняющее средство не помогло, напротив... он стал только чихать, сморкаться и скоро ушел с головной болью, не сказав ни одного слова языком вечности... Итак, я бросаю курить, пью водку, ухаживаю за женщинами и только после этого примусь за mise en scène и репетиции. Думаю, что это будет самая приятная из моих постановок. Подружусь с Мишей Громовым и с Омоном... и тогда только пойму прелесть Метерлинка.
   Жена чувствует себя лучше и очень жалеет, что в Петербурге была кислой и не могла заехать к Вам. Не сердитесь на нее и на меня. Она, т. е. жена, отомстила мне за буйную жизнь в Петербурге, она, наверно, припрятала дома свой грипп и по возвращении в Москву заразила меня им, приковав меня таким образом на целую неделю дома. На днях решится моя летняя участь. Еду ли я в... как его зовут-то? Забыл то место, где Вы будете за границей. Напишите, ради бога, а то я приеду по ошибке в Читу и там с нетерпением буду ждать Вас и Нестора Александровича. Поклон Нестору Александровичу. Целую ручки.

Душевно преданный К. Алексеев

  

192. А. П. Чехову

3 июня 1904

Дорогой Антон Павлович!

   Я опять захворал и не могу выезжать. Мне не придется Вас проводить, и я очень грущу об этом1. Жена передаст Вам это письмо и пожмет Вашу руку за меня. Мысленно буду с Вами, постоянно буду вспоминать о Вас и желать, чтоб Вы поскорее ободрились и за лето окрепли настолько, чтоб провести всю будущую зиму безвыездно в Москве. Будьте здоровы и не забывайте

любящего и душевно преданного

К. Алексеева

   1904. 3 июня
   Любимовка
  

193*. О. Л. Книппер-Чеховой

  

3 июня 1904

Дорогая Ольга Леонардовна!

   Опять захворал и не могу Вас проводить. Дай бог Вам доехать благополучно и великолепно провести лето.
   Целую Ваши ручки.
   Не забывайте

любящего и преданного

К. Алексеева

   3 июня 1904 г.
   Любимовка
  

194. Л. Я. Гуревич

  
   9/VI 904. Москва

9 июня 1904

Многоуважаемая Любовь Яковлевна!

   Получил Ваше хорошее письмо в разгар отчаянной подготовительной работы к наступающему сезону и в момент расчета с истекшим годом. В это время не остается ничего иного, как складывать всю корреспонденцию в один ящик, в надежде ответить на нее при первом удобном случае.
   Дня два как я кончил работу и передохнул, и начинаю с Вашего письма, чтоб исправить мои старые грехи.
   Простите великодушно за задержку -- право, она произошла против моей воли.
   Я искренно тронут как Вашим вниманием, так и всеми хорошими словами, и уверяю Вас, что жду и прочту Вашу книжку с большим интересом.
   Буду искренен и прям в своем мнении, хотя не имею ни права, ни претензии претендовать на роль ценителя и знатока литературных произведений 1.
   В этой области я дошел только до той точки, когда начинаешь понимать обширность и трудность задачи литератора, до той точки, когда начинаешь осторожно, подумавши, относиться к их произведению, а не критиковать их, не подумавши и с тоном знатока. Примите это во внимание и не придавайте большого значения моим словам.
   Лучше всего прислать книгу по следующему адресу: Москва, Садовая, у Красных ворот, д. Е. В. Алексеевой для Конст. Серг. Алексеева.
   Карточку вышлю, как только получу ее от фотографа. Вы знаете, как трудно иметь с ними дело, особенно теперь, летом, когда много света и они завалены работой и разными выездами из Москвы для снимков видов окрестностей и проч. Мы, актеры, в еще худших условиях. Во-первых, нами интересуются только во время сезона и по окончании его тотчас же забывают, и, во-вторых, мы не можем сделать заказа, так как фотографы считают грехом брать с нас плату и потому относятся к нашим заказам пренебрежительно. Трудно добиться от них толку, но я добьюсь и пришлю по указанному Вами адресу. Жена просит Вам кланяться, а я прошу Вас принять мой сердечный привет и лучшие пожелания на предстоящее время отдыха.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

  

195*. В. В. Котляревской

   12. VI--904

12 июня 1904

Любимовка

Дорогая Вера Васильевна!

   С неделю как выяснил почти, что я еду в Вильдунген, но не для себя, а для матери, которую мне придется туда везти. Хотел написать об этом и просить Вашего совета: где остановиться там, т. е. в какой гостинице? Нужно ли занимать там место заранее, или народу там бывает не так много, чтобы прибегать к этой крайней мере? Забыл и ближайший маршрут туда, забыл и имя доктора, к которому надо обратиться.
   Мы думаем выехать в самом конце июня. Хотел обо всем этом писать по Вашему летнему адресу, но письмо осталось в Москве, а я расхворался и не могу ехать за ним в город из имения матери, где я теперь нахожусь. В надежде, что это письмо перешлют Вам по Вашему новому адресу, я и пишу Вам на Петербург.
   Хочу поблагодарить от себя и сестры за Ваши хлопоты по поводу справок об учительнице. Спасибо и простите за хлопоты. Поблагодарите Сергея Митрофановича1. Я не знаю его адреса.
   Как Вы живете, что поделывает Нестор Александрович, как здоровье Ваших больных? Ничего об этом не знаю. Я переживаю реакцию переутомления после тяжелого сезона и все прихварываю и не могу взбодриться. Ровно ничего не делаю, даже гуляю мало и целые дни читаю все, что попадается под руки... нелепо, без системы, начиная с газет, детских книг и кончая философией и гастрономической книгой. Хочу писать свое руководство для молодых артистов, но рву написанное, еще раз убеждаюсь в том, что я литературная бездарность. Погода адская. Война мешает жить... Впереди, кроме Метерлинка, нет ни одной интересной новинки, и того и гляди 1/2 труппы заберут на войну. Становится стыдно, что в такое время ничего не делаешь, но не могу, устал... Метерлинк может выйти недурно, хотя играть его трудно, особенно "Слепцов". Переписываемся по поводу его с Вашим кумиром -- Бальмонтом2. Целую Ваши ручки, Нестору Александровичу жму руку и всем друзьям шлю поклоны. Не забывайте.

Преданный К. Алексеев

   Если вздумаете писать, то по следующему адресу: Садовая, у Красных ворот, д. Алексеевой для К. С. Алексеева. Жена шлет поклоны.
  

196. А. П. Чехову

  
   20/VI 1904 г.
   Любимовка

20 июня 1904

Дорогой Антон Павлович!

   Мы все и москвичи не имеем от Вас известий и волнуемся. Из открытого письма Ольги Леонардовны к жене мы знаем, что Вы хорошо доехали до Берлина, а далее... не знаем. Дай бог, чтобы Вы устроились хорошо и чтоб погода была не такая, как у нас. В Москве холод, ежедневные дожди и грозы, холодные ночи и, как Вы, вероятно, знаете из газет, был ужасный циклон, натворивший много бед. Он прошел от Подольска к Ярославлю. Задел Люблино (около Царицына), Лефортовскую часть, Сокольники, Мытищи (около нас) и т. д. От столетнего парка в Люблине не осталось ни одного дерева. Почти со всех дач сорваны крыши, а некоторые разрушены. Многие деревни срыты до основания. Лошади, коровы, экипажи, бревна, крыши летали в воздухе. В Мытищах ураган подхватил 8-летнего мальчика. Его нашли живым в Сокольниках (около 10--15 верст). Были и комические случаи. Ветер ворвался в квартиру нотариуса или судьи. Там ураган переломал всю мебель, отворил все шкафы и по всему кварталу разбросал деловые бумаги и протестованные векселя. Карету с Иверской опрокинуло, и икону доставили в ближайший полицейский участок. Там, вероятно, составлен протокол. К счастью, сравнительно мало убитых и раненых. Убитых насчитывают, около 100, a раненых немного более. Меня не было в Москве в этот день. Я был в Старой Руссе. Первые, краткие сообщения об урагане я узнал в дороге. Судя по ним, можно было предположить, что ураган задел и Любимовку и Яузский участок (где живет теперь мать)... Я провел пренеприятную ночь в вагоне и с большим трепетом подъезжал к дому. К счастью, у нас все благополучно. Была только гроза с градом, величиной в большой орех. В Москве падали куски льда весом в 1--11/2 фунта.
   В конце июня я выезжаю за границу с матерью. Вероятно, поедем в Contrexêville1. Все это время я чувствовал себя очень плохо. Вероятно, реакция после сезона: слабость, плохой сон, склонность к простуде, нервность и т. д. Последнее время стал чувствовать себя лучше. Жена полнеет и очень сильно. Чувствует себя лучше. О театральных не знаю ничего. Пока, кажется, никого еще не забрали в солдаты. Собинова взяли и, говорят, отправят на войну. Стахович в Ляояне и писем не пишет, получаем только открытки. Он здоров. В Старой Руссе ожидают гастролей Марии Федоровны2. Она будет играть "Бесприданницу", "Потонувший колокол", "Три сестры", "Мещан" (Елену), "Снег", "Звезды" (Бара), "Одинокий путь" (Шницлера), "Цену жизни", "Одиноких", "На дне" и пр. и пр.
   Я с утра и до вечера читаю. Сейчас перечитываю всего Чехова и наслаждаюсь.
   Жена, мать, дети шлют поклоны Вам и Ольге Леонардовне. Я целую ее ручки. Будьте здоровы и не забывайте

преданного и любящего Вас К. Алексеева

  

197*. М. П. Чеховой

  

3 июля 1904

С дороги в Контрексевиль

Многоуважаемая и дорогая Мария Павловна!

   Я везу мать за границу и с тяжелыми чувствами удаляюсь от Москвы. Писать в вагоне могу только карандашом. Простите и за бумагу, другой нет. Пишу Вам не для того, чтобы высказывать соболезнования: они неуместны, так как горе слишком велико.
   Оставшись один в вагоне, со своими мыслями и воспоминаниями о милом и дорогом Антоне Павловиче, у меня явилась понятная потребность говорить с теми, кто в настоящую минуту удручен потерей больше, чем я сам. Если это эгоистично, простите мою слабость, но мне неудержимо хочется пожать Вам руку так, чтобы Вы почувствовали, что я не чужд Вашему горю, что я мысленно переживаю все то, что происходит в Москве. Волнуюсь за Вашу матушку и почтительно целую ее руку, а Ивану Павловичу и другим братьям мысленно жму руки.
   Утешаю себя мыслью, что те добрые отношения, которые установились между Вашей семьей и нами, еще более укрепятся памятью о милом Антоне Павловиче.
   Моя мать просит меня передать Вам свое почтение.

Преданный, уважающий и душевно любящий Вас

К. Алексеев

   3/VII 904
  

198. Из письма к М. П. Лилиной

  

4 июля 1904

С дороги в Контрексевиль

   ...Едем благополучно, так как у мамани пока все слава богу. Она стала бодрее, спала хорошо. О докторе, который едет с нами полуинкогнито, она и слышать не хочет...
   Чехов не выходит из головы. Какую мерзость и пошлость написало "Русское слово" 3 июля1.
   Жара ужасная, на солнце 40R. Пыль невозможная...
   Дай весточку о себе в Контрексевиль. Отдыхай, поправляйся и не ворчи на судьбу. Грешно. Бывает хуже. Поцелуй Ольгу Леонардовну и скажи, как грустно мне было уезжать. Будущность театра представляется мне в самых темно-черных красках. Это не было заметно, но авторитет Чехова охранял театр от многого.
   Ну, будь здорова. Не позволяй Кире слишком много и скоро ездить на велосипеде, а Игорьку одному у реки спускать лодку...
   P. S. Вот еще вопрос, на который ответь поскорей. Маманя собиралась предложить Ольге Леонардовне большую любимовскую дачу на остаток лета. Ответь поскорей, согласна она на это или нет. А также спроси Ольгу Леонардовну, получила ли она мое письмо, которое я оставил в Бресте с просьбой передать ей при ее проезде... 2.
  

199. Из письма к М. П. Лилиной

  

7 июля 1904

Контрексевиль, Франция

   ...Вот я и приехал. Путешествие было скучно, но все-таки лучше, чем я предполагал. Как только отъехали от Москвы, маманя стала успокаиваться и скоро пришла в благодушное состояние. Началась нежность и соболезнование по поводу того, что я тебя оставил и ломаю свой отдых. В Бресте она переволновалась из-за опоздания блюда и начала ворчать, как дома. Удалось ее уговорить, так как она еще слушалась; но с этого момента пошли капризы больной, и бедной Лидии Егоровне доставалось немало1. Я же поражался ее терпению. Капризы мамани объяснялись тем, что она начинала поправляться. Так мы доехали до Варшавы, оставляя за собой целый хвост писем и телеграмм, разбрасываемых по дороге. Она почти все время писала, вынимая свое дорожное перо, вывинтив его. Перо брызгалось, разливало чернила. Потом требовала лимона, оттирали, отчищали, и она мыла руки в стакане, не признавая рукомойников. Все, что ей говорили, она не принимала и все делала наоборот.
   До Берлина ехали спокойно. В Берлине шумная, нелепо русская встреча С. с маманей удивила смиренных немцев и очень смешила Ю. И. Гужона, который ехал с нами. В Берлине переехали в обыкновенный вагон, не спальный, и я очутился с маманей и Лидией Егоровной в одном купе. Тут на одной из станций она увидала, что я разговаривал с доктором, который ехал с нами пока инкогнито. Она разразилась слезами и упреками...
   В Кельне пришлось высаживаться и ждать 2--3 часа. Против станции в ресторане мы обедали, и там повторилась та же сцена с пером, но мы ни слова не противоречили ей. Садясь в вагон, она запыхалась, и мы испугались было за сердцебиение, но все обошлось благополучно...
   В Париже решили не останавливаться и ехать прямо в Контрексевиль. Переждали часа два в кафе, напротив железной дороги. Маманя все время писала письма. В 10 1/2 часов выехали в Контрексевиль и в 4 1/2 приехали. Тут я почувствовал, что часть обузы свалилась с меня. Маманя, приехав в Контрексевиль, пошла метаться по улицам, ища квартиры. Я хотел было помочь ей в поисках квартиры, но ничего не мог с ней поделать. Она добродушно делает все наоборот. Я понял, что ужиться с ней невозможно, и нанял себе чудесную комнату в великолепной гостинице около парка. Маманя непременно хотела поместиться в городе, на самой пыли и духоте. Она устроилась в какой-то нищенской конуре и очень счастлива. Удивительный чудак! Здесь она чувствует себя, по-видимому, хорошо, очень горда, что ее все помнят, и знакомит меня со всеми гарсонами, телеграфистками и пр. По приезде я великолепно вымылся и вечером сидел со всей компанией в кафе. Маманя допустила даже к столу ненавистного ей доктора. Он понимает, что с ней ничего не поделаешь, и просит отпустить его. Завтра он уезжает.
   Сегодня проснулся в 6 1/2 часов утра, пил воды, гулял. Все хорошо устроено, но очень мало тени. Пожалуй, даже уютно. Просто, и потому лучше, чем в Виши...
   Беспрестанно преследует одна мысль -- это Чехов. Я не думал, что я так привязался к нему и что это будет для меня такая брешь в жизни. Получила ли Ольга Леонардовна мое письмо с дороги? Мария Павловна тоже? Должно быть, на днях его привезут в Москву, и я все думаю, как это произойдет. Приехал ли Владимир Иванович? Немного тревожусь, что от тебя нет известий. Напиши мне все подробно, а потом уж не утомляй себя письмами -- пиши коротенькие...
  

200*. О. Л. Книппер-Чеховой

   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

10 июля 1904

Контрексевиль

   Мысленно присутствуем на горестном акте погребения нашего дорогого Антона Павловича. Молимся богу за него и чтобы бог облегчил ваши страдания и поддержал бы мать, сестру, братьев и друзей.

Елизавета и Константин Алексеевы1

  

201. Из письма к М. П. Лилиной

  

11 июля 1904

Контрексевиль

   ...К тому времени, как ты получишь это письмо, я уже кончу пить воды, а то перепьешь. Останутся ванны, но едва ли это так важно. Думаю вернуться к 23-му, 25-му. Здесь скучно очень, но спокойно. Газет стараюсь не читать и о войне на время забыть.
   Бедный Антон Павлович не выходит из головы. Перечитываю его рассказы и еще больше люблю и ценю его. Меня взволновал вчера Правдин1, который находится здесь. Он прочел в газетах, что похороны взял на себя Гольцев2. Значим мы опять прозевали и не приняли никакого участия в похоронах. Это обидно и непростительно. Надо подумать поставить памятник Антону Павловичу за счет театра. Из телеграммы твоей понял, что ты была на похоронах, -- вероятно, была огромная толпа.
   Маманя начала поправляться и интересоваться жизнью других, читает, но писем своих не покидает. Доктор, сопровождавший нас, уехал вчера.
   Я встаю в 6 1/2 утра (это не описка) и в 11 ночи уже сплю (это тоже не описка)... После обеда читаю, пишу письма и свою книгу 3. Около 9 часов иду в парк, гуляю с маманей ила иду в кафе. Раз был в театре. Недурная труппа и милый актер.
   О похоронах Чехова не знаю ничего. Не знаю также, куда писать Ольге Леонардовне.
   Мне придется ради электрического освещения пробыть денек в Париже 4. Странно! Прежде я был бы этому рад, а теперь... Должно быть, состарился. С грустью думаю о нашем театре. Недолго ему осталось жить. Представить себе жизнь без него еще не могу. Может быть, война взбодрит немного общество и удержит в нас нашу разрушительную силу. Обидно, что все хорошее так скоро погибает или вянет. Напиши при случае, пишет Владимир Иванович Немирович пьесу или нет. Иду на почту посылать письмо и потом проведать маманю...
  

202*. О. Л. Книппер-Чеховой

  

13 июля 1904

Контрексевиль

Милая и дорогая Ольга Леонардовна!

   Вместо того чтоб излагать Вам поручения сестры, прилагаю при сем ее письмо. Я знаю, что оно написано со слезами, и потому чувства постороннего человека в настоящую, острую минуту вашего страдания -- не оскорбят его. Кто знает, может быть, и Вы поплачете над письмом, и эти слезы на минутку принесут Вам облегчение.
   Хочется писать Вам каждый день, но удерживаюсь, так как издали трудно понять, в каком Вы состоянии, как переносите горе и насколько уместны будут мои письма. К тому же я ничего не знаю о том, что происходило и теперь происходит в Москве, так как не имею никаких известий и тщетно ищу здесь русские газеты. Очень тороплюсь выехать из этой французской глуши, так как здесь, в одиночестве, труднее привыкнуть к нашему горю. Хочется говорить и быть с теми, кто его переживает, но здесь, кроме курортных кукол, никого не встретишь. К счастью, я захватил с собою два тома рассказов милого Антона Павловича, и в настоящую минуту его книги -- мои лучшие друзья. Перечитываю их по второму разу и между строками угадываю то, что может быть понятно только тем, кто близко видел этого человека, самого лучшего из всех людей. Где-то Вы теперь и когда-то я увижу Вас? Потянет ли Вас в Ялту или, напротив, Вам будет там слишком тяжело? Перемените ли Вы свою московскую квартиру или, напротив, Вам захочется жить в ней?
   Моя мать, слава богу, успокаивается и начинает поправляться. Скоро можно будет оставить ее здесь и спешить в Москву. Там получу ответы на все вопросы. Дай бог только встретить Вас такой, какой я ожидаю увидеть Вас. Крепкой, убежденной в том, что Вы скрасили последние дни жизни тому, кто больше всех нуждался в красоте. Самоотверженно отдав ему кусочек своей жизни, Вы удержали его на несколько лет дольше между нами, и за это мы должны быть благодарны Вам.

Душевно преданный Вам и любящий Вас

К. Алексеев

   Contrexêville
   13/26 904
  

203. Из письма к М. П. Лилиной

  

15 июля 1904

Контрексевиль

   ...Я рвусь уехать отсюда и, если бы не чувствовал пользу от ванн, не усидел бы, тем более что сейчас я не нужен мамане. Она наладила свою жизнь и, кажется, довольна. Сегодня я прозевал деревенскую мистерию "Жанна д'Арк". Это нечто вроде Обераммергау1. Прочел объявление в 11 часов утра, когда надо было уезжать. Ни одного извозчика уже не было, а на автомобиле ехать не захотел -- ты бы забранила.
   Читаю Чехова, много думаю о нем, пишу свои записки. Плакал, читая в газете описание похорон, и очень взволновался за Ольгу Леонардовну, особенно после того как и ты подтвердила ее плохой вид. Уж не надорвалась ли она? Страшно и за нее и за театр. Едва ли она будет в состоянии играть, да притом в пьесах Чехова. Вот уж истинно: одна беда не ходит. Посыпались шишки на наш театр.
   19 июля думаю выехать в Париж, побуду там полтора дня, чтобы посмотреть некоторые новости по электрическому освещению, и, без остановки, в Москву.
   Ох, какая здесь тоска, особенно последние четыре дня, пока была свежая и дождливая погода! Теперь мне и Любимовка кажется милой и ее обитатели -- ангелами. Ну, прощай...
  

204*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Середина июля 1904

Контрексевиль

Дорогой Владимир Иванович!

   Одна беда не ходит -- и на нас, как на бедного Макара, посыпались шишки.
   1) Мы потеряли двух драматургов1,
   2) Саввушку 2,
   3) полезную актрису3,
   4) думаю -- временно, до зарезу необходимую актрису (говорю про Ольгу Леонардовну, которой понадобится много времени, чтоб поправиться) 4.
   5) Репертуара никакого.
   6) Вы не успеете написать пьесы.
   7) Жена хворает и не поправляется.
   8) Качалов смотрит в лес5.
   9) Вишневский пожинает лавры в Ессентуках и совсем отобьется от рук в художественном отношении.
   10) Война и влияние ее на предстоящий сезон.
   11) Все пьесы (Ярцева, Чирикова) идут в Петербурге у Комиссаржевской, и нам не будет с чем ехать гастролировать.
   12) Каждую минуту можно ждать, что у нас заберут актеров на войну.
   13) Я сам потерял в себя веру как в актера, а скверное здоровье убедило меня в необходимости добровольно стать во вторые ряды...6.
   В ответ на все эти минусы есть один только плюс. Дружная работа тех, кто любит и понимает дело. Нас немного. Тем более мы должны забыть все личное, борьбу из-за первенства и другие мелкие, унижающие нас страстишки и сделать невозможное, чтоб спасать сезон и дело 7.
   Если это не будет сделано, -- мы существуем последний год.
   Мне рисуется картина сезона так:
   Метерлинк (может быть некоторый художественный успех, материальный -- средний) --

15 спектаклей по 1300 рублей 20 000

   Найденов и Ярцев (так как очень сомневаюсь, что Чирикова разрешат 8) --

15 спектаклей по 1300 рублей 20 000

   Миниатюры, чувствую, не пойдут опять, а если и пойдут, то для утренников и с учениками 9--

15 утренников по 900 рублей 14 000

   В Чирикова не верю, пока не будет цензурованного экземпляра.
   "Вишневый сад" (может быть, благодаря смерти Чехова поймут наконец пьесу) --

15 спектаклей по 1300 рублей 20 000

   "Дядя Ваня" (тоже, по случаю смерти Антона Павловича) --

10 спектаклей по 1500 рублей 15 000

   "Три сестры" (по той же причине) --

5 спектаклей по 1300 рублей 7000

   "Чайка" (возобновленная, с великолепными новыми декорациями) --

15 спектаклей по 1500 рублей 23 000

   "На дне" --

5 спектаклей по 1300 рублей 7000

   "Бёрник" 10 --

5 спектаклей по 1200 рублей 6000

   "Федор", говорят, запрещен11.
   "Потонувший колокол" -- нет актеров.
   Остальное продано или снято с репертуара.
   Итого, кладя широко --

100 спектаклей на 132 000

   Всех спектаклей (кажется) 180, а бюджет 210, 220 000...
   Нужно 80 спектаклей -- на 78 000, т. е. три пьесы, или, если разрешат Чирикова, то две.
   Чириков, ничтожный в художественном отношении, может оказаться доходным --

20 спектаклей по 1300 -- 26 000

   "Иванов" -- ставить необходимо, или мы его потеряем навсегда. Не считаю его доходным, но при хорошей постановке, каковая может удаться 12

25 спектаклей по 1300 -- 33 000

   ? какая-то пьеса, очень интересная.
   Будь это Ваша -- сезон был бы готов (в горьковскую не верю, как бы он ее ни переписывал 13).
   Такой пьесы на 35 спектаклей найти нельзя.
   Пусть будет пьеса ? на 15 спектаклей по 1300 рублей -- 20000.
   Тогда сезон покроется материально.
   Что же это за пьеса?
   Первое место отвожу -- "Свыше наших сил" (Бьернсона), если можно провести в цензуре.
   Второе место -- "Призраки" Ибсена.
   Третье место -- "Отец" Стриндберга, так как очень уж будут много говорить о смелости и дерзости автора14.
   Четвертое место -- "Месяц в деревне", потому что нет сил набрать мотивы и поставить ее так, как бы хотелось.
   Про "Росмера" молчу, так как до сих пор пьесы не понимаю 15.
   Работа ужасная -- и почти невозможная. Тем не менее сделать ее надо, в три, четыре руки.
   Метерлинк -- новая нотка в литературном отношении.
   Миниатюры -- тоже новость в смысле формы.
   Найденов и Ярцев -- легкий компромисс, который потонет в другом репертуаре. Чириков (?) -- тоже16.
   "Иванов" и "Чайка" наш долг по отношению к Чехову.
   Бьернсон, Ибсен, Стриндберг -- старая, но почтенная нота. Для солидности.
   Я провел лето, как всегда, очень скверно, а смерть Чехова совсем пришибла меня, путешествие же доконало. Слышал, что и Вы недовольны отдыхом.
   Меня тревожит то, в чем никто из нас не виноват... чего никак нельзя уже поправить. В похоронах и другой инициативе по увековечению памяти Чехова наш театр остался в стороне. Тем не менее на будущее время надо что-нибудь придумать. Hе говоря о каком-то ряде спектаклей Чехова (назову их Чеховской неделей), не говоря о специальном спектакле Чехова (забыл сказать об этом самом важном выше), составленном из миниатюр и его водевилей, например "Калхас" (не игран), "Юбилей", "Свадьба", "О вреде табака"... и проч. Не говоря обо всем этом, надо что-то придумать: либо премию за хорошую пьесу, либо стипендию куда-то...
   Еще меня волнует следующее: Чехов, Немирович, Горький -- дают нам свои пьесы для Москвы и Петербурга. Почему же молодежь, вроде Ярцева и Чирикова, которая гораздо более нуждается в нашем театре, уступает нам пьесу только для Москвы? Это невыгодно и даже невозможно, так как таким образом мы сами себе преграждаем дорогу в Петербург. Комиссаржевская, в довершение всего, скрадет нашу постановку, и наша роль будет очень благородная, но... глупая. Все это говорю, несмотря на отвращение к монополии.
   Об этом я писал Вам и приводил смысл моего письма к Бравичу 17. Это было в середине июля.
   Еще волнуюсь о Качалове. Знаю, что ему надо больше работы, но знаю также, что его требования не соответствуют его здоровью.
   Он играет: 1) в "Непрошенной", 2) "Иванове", 3) Найденова и 4) Ярцева, 5) в "Росмерсхольме" или у Стриндберга. Не много ли?
   После "Иванова" наступит полный разрыв с Ниной Николаевной, так как роль Сарры ее любимая18. Что же делать? Надо подумать и о заместителе -- может быть, Лось?
   Из миниатюр я вычитал следующие. Перечисляю все, которые доступны сцене, и те, которые хотя не укладываются, но дают возможность подумать о них 19.
   Делю их на три разряда:
   I -- безусловно подходящие, не всегда глубокие и значительные, но характерные, красивые или новые по форме;
   II -- подходящие, но требующие переделок или приспособлений режиссерских или литературных;
   III -- те, о которых можно поговорить, хотя они под сильным сомнением.
   1) Л. Толстой -- "Утро помещика" -- I разряд.
   2) -- "Альберт" -- II или III.
   3) "Два гусара" (2-я часть) -- II.
   4) Горький -- "В степи" -- I или II.
   5) "Каин и Артем" (с момента, когда Артем лежит избитый) -- II.
   6) "Дружки" -- I.
   7) "Кирилка" -- II (скучновато?!).
   8) "Хан и его сын" (для новой какой-то формы) -- II.
   9) "Вывод" (новая форма оживленной живой картины или картины настроения -- импрессионизм) -- II.
   10) "Озорник" -- II.
   11) "Товарищи" -- II.
   12) Тургенев ("Записки охотника") "Контора" -- II (скучновато).
   13) "Бежин луг" -- II.
   14) "Свидание" -- II (скучновато).
   15) "Бирюк" -- II, III (?).
   16) Чехов "Недоброе дело" -- I (но пустовато).
   17) "Ведьма" -- III.
   18) "Беспокойный гость" -- III.
   19) "На пути" -- III.
   20) "Враги" -- III.
   21) "Кошмар" (переделать священника на учителя?!) -- II, III.
   22) "Счастье" -- II.
   23) "Свирель" -- III.
   24) "В потемках" -- III.
   25) "Аптекарша" -- III.
   26) "Брак по расчету" -- III (кажется, то же, что "Свадьба").
   27) "Заблудшие" -- III.
   28) "Репетитор" -- III.
   29) "Симулянты" -- III.
   30) "Гг. обыватели" (карикатура) -- III.
   31) "Отец семейства" -- II, III?
   32) "Неудача" -- I (пустовато).
   33) "Экзамен на чин" -- II.
   34) "Счастливчик" -- I.
   35) "Житейские невзгоды" (карикатура) -- II.
   36) "Хороший конец" -- I (пустовато).
   37) "Справка" -- II (пусто).
   38) "В почтовом отделении" -- II (пусто).
   39) "В номерах" -- II (пусто).
   40) "Скорая помощь" -- II (для крестьянского спектакля).
   41) "Длинный язык" -- I (пусто).
   42) "На кладбище" -- I.
   43) "Радость" -- II (пусто).
   44) "Сапоги" -- III.
   45) "В цирюльне" (карикатура) -- I.
   46) "Иван Матвеич" --III.
   47) "Беззащитное существо" -- III.
   48) "Поленька" -- I.
   Мне мерещится какой-то крестьянский спектакль. Как рисуют крестьян -- Толстой ("Утро помещика"), Тургенев, Чехов, Горький, Григорович и прочие.
   Будьте здоровы. Целую ручку Екатерине Николаевне, Ольге Леонардовне, Марии Павловне, мамаше Антона Павловича, а братьям -- поклон. До скорого свидания. Погода у нас отвратительная и холодная.

Любящий Вас

К. Алексеев

   Забыл Слепцова20.
   49) "Спевка" -- II.
   50) "Сцена в больнице" -- I.
   51) "Питомка" -- III.
   52) "Ночлег" -- I.
   53) "На железной дороге" -- I.
   54) "Мертвое тело" -- I.
   55) "Трудное время" (целый спектакль из коротеньких сцен) -- II.
  

205*. В. В. Котляревской

  
   8/VIII 904

8 августа 1904

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

   Чувствую, что Вы рассердились на меня, и Вы правы. Это безобразие -- так долго не отвечать на письмо. Простите и не гневайтесь. У меня есть не очень веское оправдание.
   Что писать? Я был в таком адском настроении все это время, что мог бы написать вопль, стон... Словом, меня хватило бы на то, чтоб на такой бумаге начертить большими буквами "караул!" и послать по Вашему адресу.
   Не знаю, почему я так плохо себя чувствовал?.. Впрочем, причин много... война, Чехов, жена не поправляется, репертуара нет, а главное -- кругом плохо и пошло. Другая причина та, что меня потянуло писать свои записки, и эта работа отвлекала от всего другого. Вот я и накинулся... Что вышло -- совершенно не знаю.
   Написал на пробу несколько глав. Когда перепишут, разрешите прислать Вам, но только с одним условием: если плохо, говорить прямо и без всяких оговорок, так как я ни малейшей претензии не имею на литератора и почти уверен, что у меня нет никакого таланта. Я не переношу плохих литераторов и больше всего боюсь попасть в их число. Помогите мне избежать этой участи и лишней непроизводительной работы. Скажите свое мнение как артистка и умолите Нестора Александровича заглянуть глазком в рукопись и произнести суд -- резко и беспощадно, чтобы вовремя одернуть от дурной привычки писать записки.
   Жду из Петербурга г-жу Стравинскую. С радостью сделаю, что могу, чтоб помочь ей, но... не буду пускать в ход протекции. Правда?.. Если талант почувствуют, то она будет принята и без нее; если же примут ее по моей просьбе, положение будет не из завидных. Я ободрю ее, а экзамен пусть течет своим порядком1. Кажется, она была у меня в Петербурге. Я ей тогда говорил, что предстоящий год очень неудобен для поступления в театр, так как прием будет самый ограниченный, не более 5, 6 человек. Конкуренция же будет большая. Имея в виду провинциальное отделение театра, мы оставили еще на год весь 3-й курс, чтоб их подготовить на всякий случай к новому делу2. Это сократило вакансии при вступлении.
   Целую Ваши ручки. Очень рад, что они поправились. Будьте здоровы и не очень тормошитесь. Нестору Александровичу мой низкий поклон. Жена кланяется.

Преданный К. Алексеев

   Попросите г-жу Стравинскую написать письмо Владимиру Ивановичу о ее желании конкурировать. Пусть пришлет адрес, по которому ее известят о времени экзамена (будет в августе). Письмо послать в Художественный театр.
  

206. Из письма к М. П. Лилиной

  

16 августа 1904

Москва

   ...Посылаю письмо с нарочным, так как вижу, что ты беспокоишься по пустякам, и хочется развеселить тебя. Мне скучно и одиноко, а уехать невозможно, так как дело не двигается. Кроме того, нервы. Я и боюсь, что приеду в Любимовку с заботами о Москве, которых я не в силах сбросить. Что же мне делать? Таков дурацкий характер. Пока не найду тона для Метерлинка -- не могу успокоиться и овладеть своими мыслями. Хотел бы приехать тогда, когда в душе явится спокойствие относительно Метерлинка1. Тогда я могу быть другим.
   Кроме того, право, сейчас уехать нельзя. Театр мною только и держится. Если перерву работу -- наступит такой упадок, который трудно будет поднять. Не думай, что я переутомляюсь. Я работаю ужасно мало. Репетиция раз в день от 7 до 101/2 часов, а в остальное время сцена занята декорацией и пр. Гнетет бедность сезона и дряблое настроение труппы. С 17-го по 19-е буду очень занят и в конторе и в театре. Завтра придется встретить маманю из Контрексевиля. Может быть, если репетиции этих дней выяснят что-нибудь, я бы мог приехать 19-го с поздним поездом...
  

207* Вл. И. Немировичу-Данченко

  
   10/IX

10 сентября 1904

Севастополь

Дорогой Владимир Иванович!

   Спасибо Вам за письмо. Оно меня взволновало и утешило. Взволновало потому, что стало страшно и очень жалко Вишневского1. Успокоило потому, что такие взбучки для актеров полезны. После них начинается настоящая работа, которой до сих пор не было, если не считать нескольких репетиций "Слепцов".
   Бедный, бедный Вишневский, я его душевно жалею, так как сам недавно пережил потерю веры в себя. Увы, это ему необходимо и полезно пережить. Только бы он отнесся к этому сознательно и вынес пользу, но в этом я сомневаюсь. Этот случай породил ряд вопросов, в моей голове. Я уверен, что Вы были правы, что компромиссы не удаются нам. Если так, то Лужский и Вишневский конченые актеры?.. Это ужасно. Вот уже несколько лет, как мы с трудом находим им дело, и передача каждой роли сопряжена с компромиссом. Отчего это? Потому ли, что сильно растут другие актеры, или потому, что они идут по наклонной плоскости? Кроме Качалова и, пожалуй, Москвина, я не очень верю в скорый рост других актеров; значит, известная часть из нас или остановилась в своем развитии или идет вниз. Отчего это и как этому помочь? Из этого я вывожу, что в данном случае Вы, может быть, правы, но в том резюме, которое Вы сделали: "Вот что значит раздавать роли по кумовству",-- Вы, может быть, ошибаетесь. Подходящие деятели нашего театра очень редки пока. С основания театра можно указать на Качалова (очень непрочный в труппе)... и только. Убылей более или менее чувствительных было больше. Неужели еще есть кандидаты, и мы отнесемся к этому хладнокровно? Не правильнее ли напрячь силы и помочь погибающим? Лишение роли Вишневского я и приветствую только с этой стороны, иначе это ошибка. Надо было заставить его играть и даже итти на компромисс художественный, чтобы спасти и сохранить театру не только актера, но и деятеля. Теперь данный ему урок может послужить ему в пользу. Мне страшно, что он совсем придет в отчаяние. Сочувствие и страх за него подталкивают меня написать ему письмо, но я боюсь, как бы оно не погрешило против известного такта по отношению к Вам. В тот момент, когда Вы его распушили, я пойду к нему с утешением. Вероятно, я сделаю так. Напишу ему письмо и пошлю на Ваше имя. Вы процензуруете его и, если найдете полезным, передадите. Не удивляйтесь же, если Вы получите такое письмо от меня.
   Как же можно говорить об изгнании таланта (Грибунина) из труппы, особенно когда полуталант, вечно пьяный и безнадежный Громов, благополучно пребывает в труппе. Благоразумнее позаботиться о том, чтобы Грибунин влюбился в кого-нибудь еще. Очевидно, он пьет с горя... Надо его утешить и поругать здорово.
   Еще один вопрос. Жена очень мечтает о Бабакиной2. Она начинает поправляться, а 15-го или 16-го надо выезжать. Каждый лишний день, проведенный здесь, для нее очень важен. Не можете ли Вы назначить самый крайний срок для ее возвращения и не отнимающий у нее возможности играть в "Иванове". Она хотела сама писать Вам об этом, но я предупредил ее.
   Новое объяснение Вашей болезни очень интригует нас. От души желаю успеха и сил. Был нервный кризис, теперь чувствую себя опять хорошо и надеюсь вернуться бодрым.

Жму вашу руку.

К. Алексеев

  

208. М. Г. Савиной

  

10 ноября 1904

Москва

Глубокоуважаемая Мария Гавриловна!

   Очень и очень трудно отказаться от удовольствия и чести играть с Вами и В. Ф. Комиссаржевской!
   Еще труднее артисту -- отказать в просьбе другой артистке, пред талантом которой он преклоняется.
   Нелегко отказаться и от доброго дела1.
   Но Вы, жестокая, хотите помучить меня и заставить пережить тяжелые минуты, так как знаете, что во время сезона я завишу не от себя.
   Судите сами: у нас на репертуаре только семь пьес, из них в шести я занят, а седьмая не дает сборов и идет один раз в 2--3 недели. Дублеров у меня нет в этом году, и потому я играю и буду играть ежедневно. Кроме того, нам предстоит поставить, по условиям с абонентами, еще три новые пьесы.
   Могу ли я мечтать о каких-нибудь выездах из Москвы и об интересных спектаклях вне стен нашего театра?
   Я принял монашество и отрешен им от жизни. Будьте же, как всегда, великодушны и напишите мне только две строчки: "Вхожу в Ваше положение, верю Вам и прощаю"2.
   Если Вы захотите сделать меня совсем счастливым, припишите еще в P. S.: "Я нарочно играла Раневскую3 нехорошо, чтобы доказать, что пьеса мне не нравится, это было трудно, но я, как всегда, добилась своего".
   Жена шлет Вам свой привет, я же повинно кланяюсь и целую Ваши ручки.
   Искренно преданный и уважающий Вас

К. С. Алексеев

   10/11--904, Москва
  

209*. В. В. Котляревской

   3/I 905

3 января 1905

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

   Не хотел посылать телеграмму, хотел непременно написать Вам, тем более что я еще не ответил на Ваши хорошие письма. Очень уж покойник-год был суматошный, жестокий и бессердечный.
   О нашем горе Вы знаете. Спасибо за сочувственное письмо.
   Очень тяжело было играть во время болезни покойной матери и переговариваться перед смертью по телеграфу1. Положение же по театру было таково, что даже в день привоза тела мне пришлось играть комическую роль. Хлопоты до и после похорон, ежедневная игра (я уже играл более 80 раз), ежедневные репетиции, отсутствие пьес... а главное -- война, надежды и разочарования во внутренней политике, все это утомило всех нас ужасно.
   В довершение новый конкурент -- театр -- заставляет нас напрягать последние силы2. Кем-то распускаются слухи по Москве и по газетам, что у нас раскол, что дело падает, что я ухожу из Художественного театра и перехожу в петербургский дамский театр, актеров сманивают. Они народ легковерный и легко поддаются наговорам и сплетням. Литераторы нас стали презирать... [...] За театр не бойтесь. Наши -- молодцы. Они еще раз показали, что умеют ценить свое дело. Те, кто нужны ему, не уйдут; те, кто его не понимает, уйдут, и бог с ними... о труппе, как никогда, царит хорошее товарищеское настроение. Уход некоторых лиц очистил атмосферу; тем не менее сезон скучный, без интересных новинок, хотя удалось дать две новых нотки: Метерлинк и миниатюры. Публика отнеслась к ним или враждебно или холодно, но в теперешние времена нужны бойкие фразы, либеральный пафос и прочие несерьезные развлечения толпы в том же роде. Больше всего мы боялись, чтоб нас не выгнали из театра. На один год удалось пока удержаться в нем3. Как Вы живете? Очень был рад на минутку видеть Нестора Александровича. Скажите ему, что мне жестоко досталось от жены за то, что я его не удержал. Будьте счастливы в новом году. Желания у нас у всех одни. Дай бог, чтоб они сбылись, хоть в известной части.
   Будьте здоровы. От души желаю и Вашим больным поправления.
   Целую ручки. Нестору Александровичу жму руку. Жена шлет поклон.

Преданный и любящий

К. Алексеев

   Напишите Ваше мнение о театре Комиссаржевской и о том, что говорят о будущем театре Андреевой и Морозова.
  

210*. Л. В. Средину

   29/III 905
   Москва

29 марта 1905

Глубокоуважаемый Леонид Валентинович!

   Обращаюсь к Вам с большой просьбой: передать прилагаемое письмо А. М. Горькому1, который, как говорят, находится теперь в Ялте. Вероятно, Вы будете с ним видаться. Беспокою Вас, так как боюсь послать письмо до востребования,-- пожалуй, оно пропадет или залежится, если Алексей Максимович остановился не в самом городе, а в окрестностях. Давно не видал Зины и потому вышел из курса ялтинских новостей. Соскучился по Вас и по Ялте и не знаю, когда судьба меня закинет туда. Думали о Вас усиленно во время погрома, но, слава богу, все обошлось благополучно. Я занят усиленно. Сезон был тяжелый, а теперь составляю новую труппу из кончивших в нашей школе учеников. Хочу образовать новое общество провинциальных театров. Соберу несколько трупп, сниму несколько театров в разных городах. Каждая труппа будет играть хорошо поставленных и срепетированных 10--15 пьес... Труппы будут чередоваться. Быть может, таким образом удастся оживить заснувшее провинциальное дело. Работы много и предстоит еще больше. Сегодня была генеральная репетиция "Привидений" Ибсена. Произвела хорошее впечатление.
   Наш театр пережил в этом году тяжелую полосу жизни. Мы осиротели. Без милого Антона Павловича трудно живется. Только после его смерти мы поняли, чем он был для нас.
   Его не стало, и нас заклевали со всех сторон. Горького мы тоже потеряли навсегда2, а за ним и Найденова3 и пр. Морозов тоже покинул нас. Словом, осиротели, но, благодаря бога, духа не теряем, и общие потери связали нас еще крепче. В материальном отношении год прошел превосходно.
   Будьте здоровы, передайте сердечный поклон уважаемой Софье Петровне и всем Вашим и ялтинским знакомым.
   Милому Толе крепко жму руку и скучаю о нем. Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

  

211. Из письма к М. П. Лилиной

  
   Среда

13 апреля 1905

Петербург

   ...Доехал я хорошо, но спал мало и плохо. Дело в том, что в последнюю минуту ко мне в купе вошел Тартаков со связкой огромных крыльев для Демона1. Мы обрадовались друг другу, долго изъяснялись во взаимной любви и болтали.
   Петербург встретил нас неласково. Сырость и холод ужасные. Непременно захвати что-нибудь пуховое или ватное. За несколько дней до нас был снег, ездили на санях, и они скрипели, как зимой.
   Все, кто приехал налегке, уже получили лихорадки, насморки и пр.
   С квартирой я, кажется, напутал. Ольга Леонардовна остановилась у нас, и вот чего я не сообразил. Из спальни нет другого хода, как через гостиную. Чувствую, что ты будешь за это меня ругать по утрам. Постараюсь в это время никого не принимать.
   Здесь очень тихо, и хозяйки не видно. Пробралась сюда одна Чюмина, и то к Ольге Леонардовне. Здесь ждут больших беспорядков на второй день праздников, который совпадает с заграничным 1 Мая.
   Сегодня в "Биржевом вестнике" даже целая статья о том, что будут бить интеллигентов.
   Умоляю тебя в этот день не приезжать в Петербург. Приезжай или в первый день (то есть выезжай из Москвы в субботу) или накануне, то есть выезд из Москвы в пятницу. В понедельник надо весь день сидеть дома, и может случиться, что тебя не удастся даже встретить во второй день праздника.
   Мы репетируем, но не каждый день. Косминская мила, но играть будет несмело. Мало репетиций, неуверенна.
   Сегодня день был теплый, а вечером свежо.
   Кормят нас великолепно и много. Сегодня напечатано в газетах и ходит слух по городу о том, что Савва Тимофеевич2 сошел с ума. Кажется, это неверно...
   Детишек нежно целую. Очень жалею о том, что они поскучают. Будь здорова. Кланяйся всем и береги силы...
  

212 *. К. К. и И. К. Алексеевым

Апрель 1905

Петербург

Бесценная моя Кирюля и дорогой мой мальчишка Игоречек!

Христос воскресе!..

   Здесь одиноко, скучно и пусто без мамы и без вас.
   Думал даже выписывать вас сюда, но на квартире не разместиться. Жалко оставлять вас, бедненьких, на все праздники, но что же делать.
   Такая скука репетировать все эти дни старые пьесы... уставлять декорации...
   Погода здесь хорошая, а как у вас?
   Читаю, что у вас забастовали мясники,-- значит, вы сидите без говядины. Это даже полезно, особенно для Кирюли и Игоречка. Нам с вами это кушанье не по желудку. Самое интересное теперь в Петербурге -- это выставка портретов. В огромном Таврическом дворце собраны со всей России портреты наших прапрабабушек и дедушек, и каких только там нет! Это очень мне на руку, особенно теперь, когда мы хотим ставить "Горе от ума". Можно найти на выставке и Фамусова, и Софью, и Скалозуба. Буду ездить туда каждый день и все рисовать. Есть и картины, изображающие комнаты. Можно набрать там всякие декорации для "Горя от ума".
   Очень хороша и наивна одна картина. Строгий муж с плеткой уходит в дверь, а жена его и взрослая дочь стоят на коленях, среди комнаты. Очевидно, они провинились и их наказали. Вот видите, как тогда строго было. Вы, нынешние! Ну-тка! 1
   Я очень рад, что остановился на квартире. Здесь тихо, спокойно, никто не надоедает, вдали от шумного Невского. Хозяйка оказалась хорошей и тоже не пристает. Только сегодня понес я ей деньги платить, она получила и вдруг достает штук пять огромных тетрадей... Оказывается, она пишет пьесы. Теперь я дрожу... ну как она постучится ко мне, рассядется и начнет читать? Тогда я убью ее пресс-папье, как у Чехова, и вместо Москвы попаду в Петропавловку.
   Я нигде и ни у кого еще не был. Упорно сижу дома и читаю пьесы. Поцелуйте крепко бабушку и поблагодарите ее за то, что она согласилась стеречь вас. Сами себя расцелуйте покрепче, благословите за меня и берегите друг друга, главное любите так же, как и я вас люблю.
   Прощайте, будьте здоровы и кланяйтесь mademoiselle, m-r Jean, Дуняше, Поле, Василию, словом, всем нашим.

Ваш душой

папа

  

213. Е. С. Зарудной-Кавос

  

19 апреля 1905

Петербург

Глубокоуважаемая Екатерина Сергеевна!

   Уж третий год Вы оказываете мне внимание как художница. Если и на этот год мне не удастся исполнить Ваше желание, боюсь, что Вы рассердитесь на меня.
   Напуган я недавним случаем, поссорившим меня с одним из художников, желавшим писать с меня портрет. Вы не можете представить, как тяжело не располагать собой. Я нахожусь в таком положении, особенно теперь. Мы привезли 10 пьес, и надо их уставить на сцене и все приладить. Это огромная работа. Кроме того, я буду играть каждый день по утрам.
   На будущей неделе у нас целый ряд совещаний по репертуару будущего года.
   Я буду делать все возможное, чтоб заехать к Вам, чтоб сняться и позировать, но, если это не удастся мне, припишите случившееся невозможности исполнить Вашу милую и лестную для меня просьбу. Еще раз благодарю Вас за внимание ко мне.
   Относительно двух абонементов на первый абонемент, боюсь, что не удастся достать их, так как, насколько мне известно, все продано.
   Передаю Вашему посланному карточку -- на всякий случай прошу устроить места на другие абонементы.
   Целую Вашу ручку и пользуюсь случаем, чтоб уверить Вас в моем искреннем к Вам почтении.

Уважающий Вас

К. Алексеев

   19/IV--905
  

214*. М. Ф. Андреевой

  

19 мая 1905

Москва

Многоуважаемая Мария Федоровна!

   Это письмо запоздало по моей вине. Меня оправдывают события последних дней.
   Смерть милого Саввы Тимофеевича1 и гибель эскадры2 довели мои нервы до последнего напряжения. Только сегодня я пришел в себя и могу исполнить поручение Правления.
   Согласитесь ли Вы с такой постановкой вопроса.
   1) Ваша служба в театре начинается с момента окончания годичного отпуска, т. е. с 15 июня 1905 года.
   2) Возвращаясь в труппу, Вы принимаете тот оклад, который назначался Вам в момент Вашего ухода в отпуск, т. е. 3600 р. жалованья, плюс 300 р. причитавшейся Вам прибавки. Итого 3900 р. в год.
   3) Начало репетиций, как всегда, около 1 августа; к этому времени мы будем ждать Вас.
   Если Вы захотите познакомиться со всеми работами по "Горю от ума", в котором просим Вас взять на себя роль Софьи, Вам пришлось бы приехать теперь, до роспуска труппы, т. е. до 1 июня, или попросить кого-нибудь из друзей познакомить Вас в общих чертах с нашими подготовительными работами. К сожалению, я не в силах взяться за это, так как очень сильно занят теперь.
   4) Укажите способ, как гарантировать театр на случай Вашего отъезда из Москвы, который Вы признали возможным. Согласны ли Вы иметь дублерок для своих новых ролей и если да, то какова будет система дублерства? Правление считает этот вопрос щекотливым и просит Вас самих разрешить его.
   5) Еще более щекотливый вопрос -- это старые роли. От решения его Правление категорически отказалось. Сами Вы по-товарищески решите его просто... Ваши хорошие отношения с Качаловой помогут благоприятному разрешению вопроса. Установите с нею очередь для старых ролей по товарищескому обоюдному соглашению3.
   6) Рассматривая новый репертуар пока из четырех пьес ("Горе от ума", "Драма жизни", "Дети солнца" и "Росмерсхольм"), мы видим работу для Вас: в "Горе от ума" -- Софья и одна из ролей в "Дети солнца" 4. Что будет дальше, пока неизвестно. Отказать актрисам, которыми мы должны были запастись,-- нельзя. Оставить их без работы тоже нельзя. Не будьте же требовательны и несправедливы к Правлению, если ему не удастся удовлетворить Вас вполне артистической работой.
   Ожидаю Вашего подтверждения по всем этим вопросам 5.
   Намерение Алексея Максимовича поручить нам свою чудную пьесу было встречено восторженно 6. Мы все радуемся и шлем ему искренний и дружеский привет.
   Целую Вашу ручку, радуюсь Вашему возвращению, если оно будет не временным, а упрочит Вашу связь с театром навсегда.

Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

   19 мая 1905
  

215*. В. Я. Брюсову

  

Май 1905

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

   Спешу поблагодарить Вас за Ваше согласие помочь нам в наших испытаниях1.
   Сообщаю Вам для Вашего сведения, что мы ежедневно собираемся в 8 часов для разговоров и работы по выбору репертуара и изготовления макетов 2.
   Заседания эти происходят у меня на квартире в Каретном ряду, д. Маркова.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

  

216 *. С. А. Попову

  

Май 1905

Москва

Дорогой Сергей Александрович!

   Я очень виноват перед Вами, назначив заседание на вчерашний вечер.
   Дело в том, что у меня неожиданно освободился вчерашний вечер и я поспешил предложить его студии, забыв о том, что вчера был праздник. Я вспомнил об этом только тогда, когда не увидел Вас на заседании. Простите мне эту неловкость. Жаль, что так случилось. Вчера было важное и дельное заседание. Подробности сообщит Вам Всев. Эмильевич1. Пока же спешу остановить какие-нибудь шаги по заказу мебели для театра (венские стулья и кресла).
   Вчера все единогласно, с Шехтелем2 во главе, который был на заседании, решили оставить старую, существующую мебель. Егоров берется ее поправить дешево и прочно3.
   Покатость зрительного зала решили заменить по итальянскому способу, а именно: первые ряды подпилить, последующие поставить на деревянные подставки подножки скамеек. А на самые дальние ряды подкладывать на сидения толстые подушки. Зрительный зал просят покрасить в один тон.
   Пока решили составить смету и справиться с контрактом.
   Должны ли мы будем восстанавливать существующую живопись?
   Переднюю и вход оставим без изменения.
   Фойе будут декорировать хозяйственным способом и нашими художниками. Еще раз извините.
   Душевно преданный

К. Станиславский

  

217*. В. В. Котляревской

  
   1 июля 905
   (Ессентуки, д. Войновой
   до 1 августа, потом в Москве)

1 июля 1905

Ессентуки

Дорогая и многоуважаемая

Вера Васильевна!

   Я так виноват перед Вами, что не пытаюсь и оправдываться. Виноват, конечно, за долгое молчание. Я так устал, как никогда. В Москве работал из последних сил на оба театра1. Миллионы всяких затруднений и неприятностей. Работаешь и думаешь о том, что все это никому не нужно в это ужасное время. Решили было ехать в Вильдунген, но испугался насмешек и глумлений. Если Вы в неметчине,-- бедная, как я Вас жалею. Я в бунтующем Кавказе. Несмотря на всякие ужасы, от которых нас предостерегали, здесь спокойно и хорошо. На этот раз я здесь со всей семьей и веду жизнь праведную, не легкомысленную, как раньше. Пока во мне происходит реакция и нервы мои в ужасном состоянии, а тут еще пристают с концертами, и в воскресенье предстоит читать в концерте в день годовщины Чехова. Ведь это ужасно...
   Что сказать Вам о Шарлотте 2. Роль чудесная для тех, кто хочет создавать образы. Если Вы вышли из того периода, когда хочется быть на сцене душкой или милашкой, конечно, хватайтесь за роль обеими руками.
   Прежде всего живите образом, не трогая и не баналя слов роли. Запритесь и играйте что в голову придет. Представьте себе такую сцену: Пищик делает предложение Шарлотте, и она невеста... Как она будет себя вести. Или Шарлотту прогнали, и она опять поступила куда-то в цирк или кафешантан. Как она делает гимнастику, или как она поет шансонетку. Причесывайте себя на разные манеры и ищите в себе самой то, что Вам напомнит о Шарлотте. 20 раз доходите до отчаяния, но не прекращайте поисков. Найдете!.. Заставьте влюбленного в Вас немца говорить по-русски и замечайте: как он произносит слова и в чем характерность произношения. Не забудьте сыграть Шарлотту в драматический момент ее жизни. Добейтесь, чтоб она искренно заплакала над собой. Таким образом Вы найдете все нужные ноты гаммы.
   Это письмо было перервано лихорадкой, которую я схватил здесь. 4 дня пролежал в постели. Неужели придется уезжать отсюда. Куда? В России теперь так неуютно и беспокойно, что найти благоприятное для отдыха место -- почти невозможно.
   О моих записках Вы молчите. Совершенно понимаю, что Вы их находите никуда не годными... Но... мне нужна Ваша критика, а не похвала... Ради бога, напишите самым жестоким образом Ваше мнение. Хочу сделать еще одну последнюю попытку в поисках формы 3. Очень жаль, если мой материал погибнет вместе со мной. Итак, не церемоньтесь и ругайте. Мне это и нужно... Будьте здоровы, целую Ваши ручки. Нестору Александровичу низкий поклон.

Преданный и любящий

К. Алексеев

  

218. С. А. Попову

   Ессентуки,
   д. Войновой,
   4/VII--905

4 июля 1905

Глубокоуважаемый Сергей Александрович.

   На Поварской стена еще стоит. Очевидно, городское управление или полиция задерживает формальностями1.
   Это страшно!..
   Вот мои соображения: при хорошей погоде в Пушкине можно будет репетировать до 10--15 августа. И в это время придется позябнуть, так как августовские вечера бывают очень прохладные. Между 15--25 августа будут устраиваться и приспособляться к театру на Поварской. Около 25-го начнутся репетиции, а с 1 сентября непременно должны итти генеральные. Для пяти-шести заготовленных пьес их придется делать от 20--25, т. е. почти ежедневно.
   Только при таких условиях можно будет начать сезон, как предположено -- 1 октября. Если не удастся этого добиться -- беда и мы провалились, так как дальше нет возможности наверстать потерянное время. Внушите это Краузе...2.
   Самый поздний срок для окончания работ в театре -- это 1 августа. Для работ по проводке электричества и других сценических работ останется 2 недели (т. е. по 15 авг.). Это очень мало. Не подумайте, что я хочу учить Вас. Убежден, что в этой области Вы не нуждаетесь в моих советах. Пишу это письмо только для того, чтобы поделиться с Вами моими предположениями на распределение предстоящих работ. Эти сведения Вам необходимо знать заблаговременно, и я тороплюсь сообщить их Вам.
   Как говорить с Краузе и подстегнуть его, Вы знаете лучше, и потому я сплю спокойно за Вашей могучей спиной.
   Как живете и удалось ли Вам похудеть? Мне это удалось в совершенстве, так как я схватил здесь лихорадку и пока худею, но не поправляюсь. Недавно пришлось участвовать в концерте-спектакле в память Чехова вместе с Николаем Александровичем3. Он играл премило Луку в "Медведе". Он тоже схватил лихорадку и похворал. Вид у него немного свежее, хотя худ -- очень. Астмы не было.
   Жму Вашу руку и прошу поцеловать за меня ручку Вашей жене. Жена кланяется Вам.

Уважающий Вас

К. Алексеев

  

219 *. О. Л. Книппер-Чеховой

Июль 1905

Ессентуки

Дорогая Ольга Леонардовна!

   Бесконечно благодарен за оба интересных письма и за чудные пост-карты. Получив первое письмо, я поторопился составить ряд фигур для толпы, которые и посылаю при этом письме.
   Так мы представляем себе здесь, на Кавказе, норвежскую толпу!..
   Проверьте с натурой. Изменяйте и дополняйте всем, что Вам представляется характерным в жизни. Зарисовывайте, как умеете, и побольше. Абонируйтесь за счет театра на иллюстрированные журналы. Словом, привозите больше, снимайте1.
   Будем in corpore {в полном составе; здесь -- все (лат.).} целовать Ваши ручки, а режиссеры -- и ножки, если позволите.
   Но вот что самое необходимое.
   1) Как одеть телеграфиста Енс Спира?
   2) Как одеть инженера Бреде
   (хотелось бы ему характерность, в мундире ли, или просто в шляпе)?
   3) Как одеть детей: Густава и Элиаса?
   4) Нет ли интересного покроя и для Карено?
   5) Как ходят помещики вроде Отермана? 2
   На все эти вопросы ответьте очень подробно. Ради бога, зарисуйте, как умеете, не только покрой, но и цвета. Запишите, что это за материи (сукно, кожа, войлок и проч.). Словом, все очень подробно. Что касается народа, то тут Вы во сто раз более знаете, чем я.
   Перечеркивайте и вносите все, что Вам покажется характерным. Изменяйте, дополняйте. Все не похожее на русское нам на руку. Все дающее необычное, декадентское, импрессионистическое в костюмах, вещах или пейзажах -- тоже на руку. При выборе пост-карт не забывайте и "Эллиды" и "Росмера". Например: внутренность старинного замка для "Росмера"; внутренность комнаты в "Эллиде"...3.
   Из вопросов общего характера для Кнута Гамсуна 4:
   1) Почему название "Драма жизни", а не "Драмы жизни"? Чья это драма жизни?
   2) Характеристика действующих лиц и что они олицетворяют: скупость, идеализм, страсть, цинизм и проч. и проч.
   Про Терезиту не пишу. Вы сами знаете, что спросить 5.
   3) Нужно ли играть пьесу реально (как Чехова) или как-нибудь иначе, à la Метерлинк 6.
   4) Важен ли местный колорит или брать из жизни всех народов те складки, контуры и линии, которые рисуют в духе пьесы жизнь человечества, его страсти и пороки?
   5) Кто из них отрицательные и положительные лица?
   6) Что, Терезита жила с горнорабочим?
   7) Что, г-жа Карено превратилась в кокотку? Какая ее психология? Пустилась ли она в разгул по неудовлетворенности жизнью, потому ли, что Карено наскучил, потому ли, что она его разлюбила, или потому, что она ревнует?
   8) Что значит намек на то, что Тю 7 упал (упала Справедливость)?.. Что, Тю хочет что-то сказать? Что, Тю идет с вывернутыми ногами? Играть ли его реально, и тогда объяснять его поступки странностью, ненормальностью? Что, Тю -- красив, приятен, добр, строг, отвратителен? Как Гамсун рисует себе Справедливость?
   9) Что, Енс Спир -- противен, вроде фавна на мохнатых ногах, или он приятен?
   10) То же и о Бреде.
   11) Что это за порыв у Терезиты в конце 3-го акта? Есть ли это безумие, жажда жизни, боязнь смерти или пир во время чумы? Или это какое-то языческое венчание?
   12) Что, Терезита тянется до Карено? Или из злости и других пороков женского самолюбия хочет снять его с той высоты, куда он тянется?
   13) "Дыхни на меня",-- что это -- сладострастие или проникновение во внутренний мир Карено?
   14) Как Карено относится к своему падению и к падению жены?
   15) У Гамсуна есть стремление к звукам (лай собак, топот коров, бубенцы). Что это -- стремление к реализму или импрессионизм?
   Принадлежит ли он к единомышленникам Художественного театра? или Малого театра?
   16) Что это за склонность к противоречиям у Терезиты?
   Написал бы еще много, но надо торопиться посылать письмо сейчас.
   У нас забастовки железных дорог, почты и проч. Сегодня идет почта, и если пропустить день, бог знает когда придется послать его.
   Живем недурно. Начинаем чувствовать себя лучше. До этого было скверно.
   У нас нельзя сказать, чтоб было неспокойно, но и не очень беспокойно. Ходят слухи, чего-то боятся, но пока все слава богу.
   Владимир Иванович, Екатерина Николаевна, Вишневский и Найденов здесь.
   Устроили спектакль на комнату Антону Павловичу (3 июля). Собрали много денег8. Вспоминали о Вас и о Марии Павловне.
   Целую ручки, благодарю и прошу не забывать любящих Вас.

К. Алексеев

  

Действующие в народной толпе (3-го акта) 9

   К_у_п_е_ц (мясник). Хвастун. Не старый, толстый, очень белокур, в веснушках. Жиденькие усики и бачки в виде пейсов.
   Т_о_р_г_о_в_е_ц_ _с_у_к_н_о_м. Степенный, пожилой, серьезный. Длинная борода с сильной проседью. Верх подбородка обрит, без усов. Кутается в старый английский плед. На ушах наушники.
   П_р_о_с_т_о_л_ю_д_и_н. Слегка прихрамывает на одну ногу. Совсем рыжий с проседью. Очень длинные баки, без усов, в очках. Крестьянин.
   М_о_л_о_д_о_й_ _п_а_р_е_н_ь. Остряк. Солдат. Из крестьян.
   К_а_к_о_й-т_о _ч_е_л_о_в_е_к (очевидно, доктор). Седой, темные усы, подстриженные, торчащие вперед. В очках. Ходит с палкой, мелкой семенящей походкой. Туловище наклонено вперед. Меховая шляпа крестьянского фасона с наушниками. Платье зимнее, городское. Суетлив, скромен и почтителен.
   Л_е_с_т_а_д_и_а_н_е_ц. Узнать -- что это-то такое? Как бы хотелось, чтоб это был монах или священник. Есть ли монахи в Норвегии, или сектанты, или еще что-нибудь в этом роде? Какой костюм? Внушительная, очень строгая фигура. Значительный грим. Неподвижен, фанатичен. Хороший голос, худ, строг, высок, торжествен.
   П_ь_я_н_ы_й. Товарищ остряка-солдата. Крестьянин. Шуба внакидку. К кушаку привешена котомка. На спине горный мешок. Безусый, рыжий, довольно длинные волосы гладко прилизаны, как у финнов.
  
   Какие крестьянские шубы (и городские тоже)? Их фасон, из какого меха они делаются (то же и для шляп и обуви). Есть ли рукавицы, как мужские, так и женские?
  
   М_о_л_о_д_а_я д_е_в_о_ч_к_а. В старом истрепанном национальном костюме. Почти нищая. На руках спеленутый в лубках ребенок.
  
   NB. Национальные костюмы театрального характера у нас есть. Мало современных бытовых костюмов, схожих с ними, но носящих в себе местную бытовую типичность. Хотелось бы дать толпу не театрально, оперно национальную, а в бытовом, современном смысле типичную. Эти рисунки, пост-карты очень важны. То же и в аксессуарах. Типичные корзинки для носки плодов, овощей, дичи, масла, сливок, рыбы; типичные ящики и прочие вещи, встречающиеся в крестьянской толпе и их быту,-- очень ценны.
  
   П_о_ж_и_л_а_я _ж_е_н_щ_и_н_а. Тощая, высокая крестьянка, продающая на рынке двух зарезанных гусей или поросят.
   С_е_р_ь_е_з_н_ы_й_ _ч_е_л_о_в_е_к. Рыбак. Морской лев. Седой, в кожаной шляпе и куртке. Коренастый. За спиной болтается снасть или сетка с рыбой.
   Т_о_р_г_о_в_е_ц_ _к_н_и_г_а_м_и. Очень маленький человечек с бесконечно длинной бородой. Вид гнома. Белокур, лыс. Остатки волос спускаются длинными прядями, очень жидкими, на плечи. Усы подстрижены. Черепаховые очки.
   Б_е_р_е_м_е_н_н_а_я_ _ж_е_н_щ_и_н_а. Крестьянка, красивая, в поношенном типичном для Норвегии платье (не театральном). Большой живот (9 1/2 месяцев).
   1-й _к_а_м_е_н_о_т_е_с. Худой, изможденный, бледный. Голова острижена коротко, как у арестанта. Запущенная борода, пегая, растущая в разные стороны. Через все лицо шрам, задевающий окривевший глаз. Кирка, веревка, разные инструменты ремесла.
   2-й _к_а_м_е_н_о_т_е_с. Здоровый, широкоплечий. Черная борода и волосы растут в ширину. Большая связка толстых веревок, к концу которых привязаны цепи. Они шумят при ходьбе. Большой железный крючок на концах их -- перекинут через плечо. За поясом две маленькие кирки.
   К_в_е_н. Умоляю выяснить, что это такое. Дикарь, идолопоклонник, северный житель или южный...10 и т. д. Конечно, хотелось бы костюм, притом зимний.
   Л_о_п_а_р_и (выяснилось). Спасибо за пост-карты.
   Ш_к_и_п_е_р_ Р_е_й_е_р_с_е_н. Умоляю зарисовать шкиперскую форму. Хотелось бы, чтоб это был мундир и непременно с форменным картузом (как они одеваются зимой).
   1-й и 2-й _м_а_т_р_о_с_ы. Тоже умоляю зарисовать не обычную морскую форму, а что-нибудь характерное.
   С_л_у_ж_а_н_к_а_ Т_е_р_е_з_и_т_ы (по автору: в белом кухонном переднике -- очевидно, кухарка и горничная одновременно). Зарисуйте, это легко,-- только бытовую, а не гостиничную горничную.
   О_х_о_т_н_и_к 1-й. Очень длинная, белокурая с проседью борода, коротко остриженные волосы, усы. Шрам на носу и щеке. Здоровый, высокий. На шее -- шарф. Ноги обмотаны шкурой, лапти или меховая обувь (?). Длинное крестьянское платье, сверх кожаная куртка с большими металлическими пуговицами; к ним привязаны убитые птицы и зверьки. Большая горная сумка за спиной, набитая дичью. Ружье. Лыжи за спиной. Теплые перчатки, драные. На горной палке тоже убитая дичь (привязана). За спиной -- два зайца.
   О_х_о_т_н_и_к 2-й. Маленький, горбатый. Безусый, одни жидкие бачки, торчащие в стороны. Всклокоченные волосы. Тоже увешан дичью. Ружье. Высокая горная палка. В длинном, не по росту, пальто. Подпоясан, на боку сумка с дичью. Большая, не по росту, меховая шляпа, надвинутая на уши. Меховые, с длинным мехом, рукавицы. Бледное, болезненное лицо. На ногах большие широкие сапоги (тоже не по росту). Неуклюж, уродлив, мохнат, непропорционален, мал, ну... точно кот в сапогах.
   Л_а_п_л_а_н_д_е_ц и _е_г_о_ _ж_е_н_а. В шкурах, привезенных с севера для "Снегурочки"11. Меховые чепцы. Лыжи. Лук, колчан. У нее -- спеленутый и привязанный сзади ребенок. Продают оленьи рога. Малорослы. Говорят, как дети, высоким, писклявым, плаксивым, носовым звуком. (Есть ли такие типы в Норвегии?)
   С_т_а_р_у_х_а_ с _м_о_л_о_к_о_м. Крестьянка, в мужской шляпе на голове, короткая подвязанная юбка, грязный фартук, шарф на шее, сабо, толстые шерстяные чулки. Мужская шуба внакидку. На коромыслах или ином приспособлении, характерном для Норвегии, носит кувшины (зарисовать характерный фасон, непохожий на наш).
   М_о_л_о_д_а_я_ с _м_о_л_о_к_о_м, ее дочь. За спиной лыжи. Крестьянка. Тоже молоко на коромысле. Зимняя шляпа. Неуклюжие меховые сапоги.
   С_т_а_р_у_х_а_ с _р_е_б_е_н_к_о_м. Крестьянка, ребенок в лубке. Все укачивает его и поет детскую норвежскую песнь.
   П_а_я_ц_ы 1-й и 2-й -- обычные костюмы паяцев, с пальто и меховой шляпой сверху.
   П_а_с_т_у_х. Молодой крестьянин. Накинута на плечи шуба. Норвежский Лель. (Есть ли у них кнут, и какой? Или другой характерный атрибут.) Увешан флейтами своего производства. Продает их и играет на одной из них. (Хорошо бы достать народную флейту.)
   П_р_о_д_а_в_е_ц _а_к_у_л_ы. Неуклюжий, широкие кожаные брюки вместе с курткой. Большие сабо. Кожаная широкополая шляпа. Подвязанные зубы. За спиной болтается большая акула или иная рыба, или морской зверь (смотри картины Коровина и Серова на Ярославском вокзале). Шарф на шее. Цепь с крючком. Ею он подпоясан. На крючке болтается другая рыба.
   П_р_о_д_а_в_е_ц_ _л_а_п_т_е_й. Весь увешан лаптями. Большая меховая шляпа. Старик.
   Е_г_о_ _в_н_у_к. Тоже увешан лаптями, мальчишка. Звонит в колокольчик, чтоб обратить внимание на товар (так ли это в Норвегии?).
   Ж_е_н_щ_и_н_а, м_о_л_о_д_а_я _и_л_и_ _с_т_а_р_а_я, продающая галантерейные товары. Крестьянка в меховой шляпе, с лотком (спички, ленты, бумага и проч. Фасон лотка?). Вся увешана замочками, поясками, ленточками и проч.
   Д_р_я_х_л_ы_й_ _с_т_а_р_и_к, продавец платья, брюк и шапок. На голове много шляп, надетых одна на другую. На плечах целые кипы брюк, которые он продает (эта фигура скорее из-под Сухаревки; чем ее заменить или изменить на норвежский лад?).
   С_т_а_р_и_к_ _ф_о_н_а_р_щ_и_к. Шляпа форменная (?). Картуз, бляха (?). Пальто обыкновенное, городское. Высокие меховые сапоги (фантазирую про меховые сапоги, чтобы не напомнить русского). Синий фартук немецкого фасона, как куртка, без рукавов. Приставная лестница и шведские спички (единственное типичное для норвежца, по моим понятиям).
   1-я и 2-я _к_о_к_о_т_к_и. Современные шляпы, ужасные по фасону, нахальству и красочным сочетаниям. Такие же платья. Шарф на шее (дешевый, для тепла). Перевязаны старым пледом по-шотландски (крест-накрест). На 2-й кокотке солдатская шинель и шляпа.
   Р_ы_б_о_л_о_в 2-й. Молодой, в кожаных брюках (черных) и рыжей куртке. Кожаная черная шляпа.
   Е_г_о _ж_е_н_а. Крестьянский костюм. Шляпа, как у мужа.
  

220*. А. М. Горькому

  

Июль (после 14-го) 1905

   Веря тому, что Вы не чужды интересам нашего театра, я беру на себя смелость познакомить Вас с тем положением, в котором он теперь находится, и познакомить Вас с планами нашей ближайшей работы.
   Все это я делаю для того, чтобы Вы глубже вникли в нашу просьбу и оценили ее с точки зрения необходимости и пользы нашего общего дела.
   Начинается труднейший из всех сезонов.
   С одной стороны, политические события будут преграждать доступ публике в театр; с другой стороны, со смертью милого и незабвенного Саввы Тимофеевича материальные условия театра резко изменились к худшему, подняв наш бюджет до крайних пределов.
   Неудачи предстоящего года могут оказаться поэтому роковыми для нашего театра. К счастью, репертуар сезона исключителен по интересу.
   1) Ваша чудная пьеса1.
   2) "Драма жизни" Кнута Гамсуна.
   Это революция в искусстве. Пусть она не будет принята публикой -- но она заставит о себе много говорить и даст театру ощутить новые свои шаги вперед.
   3) Может быть, пьеса Найденова.
   4) "Горе от ума" -- для большой публики, которая перестает совершенно интересоваться театром, когда в нем нет понятной ей пьесы.
   5) Возобновление "Чайки"2.
   Кто знает театральное дело и публику, тот поймет, что успех пьес зависит в большой мере не только от пьес, но и от той последовательности, в которой они показаны публике.
   Если мы начнем сезон с "Горя от ума", потом дадим "Драму жизни" -- сезон погиб.
   В начале сезона нужно что-нибудь сильное, яркое, близкое публике. Она сразу заинтересуется театром, и тогда успех обеспечен и интерес публики, раз направленный, не изменит нам во весь год.
   Пусть "Драма жизни" и "Горе от ума" имеют успех, они не произведут сенсации, и полсезона театр будет прозябать.
   Для того чтоб он жил, необходима следующая последовательность:
   1) "Чайка" (чтобы подготовить публику).
   2) Ваша пьеса.
   3) "Драма жизни".
   4) Найденовская.
   5) "Горе от ума" -- на пост.
   Предыдущие пьесы публику удовлетворят, и к посту все ее симпатии -- на стороне театра. В это время она с удовольствием просмотрит и "Горе от ума".
   Вот те расчеты, которые заставляют меня от имени всех товарищей обратиться к Вам с большой просьбой начать сезон с репетиций Вашей пьесы. Это сразу взбодрило бы труппу.
   С отдохнувшими нервами актеры принялись [бы] с экстазом за интересную работу, а режиссер и декоратор исполняли бы свое дело без торопливости и с надлежащей подготовкой, немыслимой среди работы сезона. Как бы все приободрились и закипели сразу!
   Мы мечтаем, что 7 августа вечером при собравшейся труппе Вы сами читаете Вашу пьесу. Блестящее начало, но оно может осуществиться только тогда, в том случае, если Вы здоровы, расположены и располагаете своим временем для приезда в Москву.
  

221. Из письма к М. П. Лилиной

  

12 августа 1905

Москва

   ...Я вернулся сюда с большой энергией и доволен работой. 8 августа Алексей Максимович читал пьесу...1 Она понравилась и принята труппой.
   Горький был очарователен и мил. Видно, он рад возвращению в Художественный театр и старается почаще ходить к нам, получше и попроще установить отношения со всеми. 8-го вечером было заседание, и Владимир Иванович был энергичен.
   9-го утром устанавливали костюмы для "Горя от ума". Сделали много. 9-го вечером я мизансценировал на сцене 1-й акт "Драмы жизни", 10-го утром -- был в Театре-студии, на стройке с Поповым2.
   Там все готово вчерне, и Попов работает прекрасно. Пока спокоен и не думаю об этом.
   10-го опять мизансценировал 1-й акт "Драмы жизни". 11-го утром был в конторе "Т-ва Владимир Алексеев", 11-го вечером мизансценировал 2-й акт. 12-го (спутался в числах), словом, вчера -- чудесный день, он был посвящен просмотру летней работы студии.
   В Художественном театре репетиции были отменены, и многие из труппы поехали в Пушкино: Вишневский, Книппер, Качаловы, Муратова, М. Ф. Андреева, Горький, Косминская, Грибунин и пр. День чудный. Забрали закуски. На Мамонтовке вся труппа вышла нас встречать. Общие приветствия, оживление, трепет. Приехали и Савва Иванович Мамонтов и всякая молодежь: художники, скульпторы и пр. В 12 часов начали со "Шлюка и Яу" -- свежо, молодо, неопытно, оригинально и мило. Среди молодежи Баранов играет великолепно -- успех, оживление и чудесное впечатление.
   Завтрак импровизированный; игра в теннис, городки, обед в старинной аллее. Горячие споры, юные мечтания.
   В 6 часов "Комедия любви", это слабо, по-детски, но и тут надо было признать, что в труппе есть хороший материал. "Смерть Тентажиля" -- фурор. Это так красиво, ново, сенсационно!3 Вся труппа провожает на вокзал. Горький в ударе и говорит обаятельно. На вокзале в Москве -- ужин очень оживленный. Сегодня фабрика, и вечером -- распределение ролей горьковской пьесы...

222. С. А. Попову

  

12 августа 1905

Москва

Дорогой Сергей Александрович.

   Ваша болезнь нас взволновала! Хотел навестить Вас сегодня, но не попал. Завтра тоже не удастся. Что с Вами? Говорят, инфлюэнца? Хочется хоть на бумаге поделиться с Вами хорошими впечатлениями. Вчерашний день дал мне много радости. Он удался прекрасно. Неожиданно собралась вся труппа Художественного театра. Неожиданно приехали Горький, Мамонтов. Таким образом, собрание состоялось с генералами. "Шлюк" произвел прекрасное впечатление, и я от души порадовался за Вл. Эмильевича1. "Тентажиль" произвел фурор. И я был счастлив за Всеволода Эмильевича2. "Комедия любви" прошла слабо, но я, кажется, понял секрет и смогу подать хороший совет. Главное же в том, что вчера стало ясно: "есть труппа" или, вернее, хороший материал для нее. Этот вопрос мучил меня все лето, и вчера я успокоился3. Вчера пессимисты стали верить в успех и признали первую победу студии над предрассудками. Всеми этими чувствами мне хотелось поделиться с Вами, так много потрудившимся над созданием нового дела.

Преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

   12 авг. 1905
  

223. Из письма к М. П. Лилиной

  

14 августа 1905

Москва

   ... Признаться, волнуюсь за вас...
   Как бы дороги не забастовали, так как уж очень плохо принята конституция. Все может быть. Надеюсь на то, что без меня ты благоразумнее. Получил твою хорошую открытку, в которой ты пишешь, что Крым надо похерить. Как это ни грустно, но это благоразумно, и я одобряю. У меня складываются обстоятельства преглупо. Дело в том, что по всем статьям необходимо, чтобы пьеса Горького "Дети солнца" шла первой. Без этого может быть жестокий провал -- материальный. От участия в пьесе я пока отказался, несмотря на то, что роль подходящая и интересная и Горький меня просил. Роль передал В. И. Качалову1. Мне же необходимо заладить пьесу, то есть два акта, написать планировку, сделать макеты и помочь найти образы. После этого я мог бы уехать даже на две недели. При общей помощи (В. В. Калужский по макетам, Владимир Иванович Немирович-Данченко -- по писанию планировок), быть может, к 21-му, 22-му удастся уладить эту работу и в этих числах выехать из Москвы за вами, так как боюсь, если вы поедете без мужчин, но... 31 августа общее собрание "Т-ва Владимир Алексеев". Мое присутствие необходимо. Перенести собрание никак нельзя.
   С начала сентября вступает "Чайка", и ты нужна в Москве, если играешь эту роль 2. Есть другая комбинация: я присылаю кого-то за вами. "Чайку" ты не играешь. Тогда я до 1 сентября налаживаю горьковскую пьесу и освобождаюсь недели на две. Мы уезжаем без детей куда-то отдохнуть. Как быть? Подумай.
   Спасибо Игоречку за его милое письмо. Если найду минутку, отвечу. Поцелуй его и Кирюлю. Умники ли они и помогают ли тебе?..
  

224. Из письма к М. П. Лилиной

  

Август 1905

Москва

   ...Очень жду вас и начинаю скучать. За твои письма и письма детей нежно целую. Работаю много, но с толком, и это бодрит и не утомляет.
   В театре настроение хорошее, хотя М. Ф. Андреева немного его портит. Не пойму, в чем дело. Роль ее хорошая1. Пьеса Горького будет иметь успех. Труппа, подстегнутая студией, работает хорошо. Два акта я уже написал. Сегодня отправлюсь к Калужским на одни сутки писать 3-й акт2.
   Погода адская, дождь хлещет... Мрак. Смотрите берегитесь очень при возвращении из теплых стран. Мне очень жаль и беспокойно, что я не могу приехать за вами.
   Не скажу, чтоб мне хотелось одному ехать в Севастополь. Будет скучно. С 1 сентября все-таки я возьму отпуск на 10--12 дней, но как им воспользуюсь, не знаю.
   Рассудим вместе.
   Говорят, приняты две замечательные ученицы в студию, для балета и оперных отрывков; поступает Шорникова. Одно обидно -- это Игоречек. Беспокоит меня его здоровье. Будьте осторожны в вагоне. Думаю, что его больной желудок происходит от мышьяка; в вспрыснутом виде мышьяк действовал дурно и на меня. Целую тебя и детей. Жду...
  

225. Из письма к М. П. Лилиной

  

19 августа 1905

Москва

   ...Редко пишу тебе... это против воли. Работаю много и хорошо. Поэтому бодр и не очень устаю. Утром высыпаюсь, а в 12 часов -- репетиции, не успеваю написать; в 4 1/2 часа -- обед с Владимиром Ивановичем и Вишневским. Заговоримся -- потом надо спать, опять не найдешь времени, а вечером после репетиции по привычке клонит ко сну. Твою срочную телеграмму мне подали у Калужских на даче. Не понимаю, что тебя обеспокоило. Вероятно, нелепые слухи о Москве. Здесь пока тихо. Мир принят с радостью1. О студии я писал тебе подробно. С тех пор не был и не знаю, что там делается. Знаю, что актеры переехали в Москву из Пушкина. За два дня пребывания у Калужских мы наработали пропасть. Сделали два макета и полтора акта мизансцен. Там отлично работается. Первый день просидели на воздухе: погода была чудная. Но зато остальные полтора дня буря, холод, дождь, и топили печи. Дача у него -- восторг. Симов отличился. Все оригинально, удобно и хоть и вычурно, но талантливо. Внутренность вроде парохода. Чисто, так как все из дерева и съемных подушек. Вместо занавесок на террасе -- паруса. Фонтан ударяет по колокольчикам и издает созвучие и пр.2.
   Домашними делами меня тоже завалили. Кухарка ушла -- ищем новую, а также буфетного служащего. Корову все еще не перевезли и т. д. Без тебя боюсь напутать.
   До сих пор был занят делом и не скучал. Спасибо Игоречку и Кирюле за письма, если они писали их от души. Целую, обнимаю...
   P. S. Сегодня прошли 1-й акт Горького.
   У Киры учение начинается 25 августа.
  

226. Из письма к М. П. Лилиной

  

5 сентября 1905

Севастополь

   ...Прежде всего благодарю тебя за телеграмму в Лозовой. Признаться, я волновался и очень опечалился, когда узнал, что телеграммы нет. Делать было нечего. Пошел ужинать. Только что проглотил последний кусок, как ко мне подходит помощник начальника станции и приносит твою телеграмму. Она меня пока успокоила. Надеюсь в будущем на твое благоразумие.
   Ехал я хорошо: лежал и читал. Первую ночь спал отлично, вторую -- похуже. Приехал в Севастополь в пасмурную и дождливую погоду. Как всегда, мне одному не везет. Вчера было чудесно, а сегодня ночью погода испортилась. Ветер ужасный, моросит. Волны сильные. Достал нашу обычную комнату, где мы с тобой останавливались. Благодаря погоде встреча с морем не произвела прошлогоднего впечатления. В Бахчисарае встретил поезд с матросами с "Прута", отправляемыми в Сибирь на каторгу. Картина тяжелая. Знаменитый "Потемкин" стоит на рейде, и его видно с моего балкона1. Воздух чудесный, хотя и холодный.
   Все-таки Севастополь -- милый, так как хранит много хороших воспоминаний. Тут вспоминаются наши разные поездки. Пепа {Пепа -- так прозвал себя Игорь Алексеев, когда ему был год.-- Ред.} -- маленький, Игорь -- большой; Кира -- огромная и малюсенькая; ты -- то больная, то бодрая. Особенно запечатлелась первая театральная поездка. Подходя к театру, молодеешь на семь лет, и кажется, что из-за угла сейчас выйдет Чехов. Какое славное было время! Теперь есть незначительные перемены. Нелепый памятник обороны Севастополя -- готов. Он и "Потемкин" смотрят друг на друга удивленно и отвернувшись в разные стороны. Набережная вокруг тоже готова. Не скажу, чтобы красиво, но, во всяком случае, опрятно. Город на военном положении, но это касается только военных. Музыка играет, и в театре поют по обыкновению.
   Поправляйся же скорее, а детишки пусть берегут тебя. Очень сильно жалею и грущу, что мы не вместе.
   Сегодня именины мамани. Помолись за нее...
  

227*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

Сентябрь 1905

Москва

Дорогой Владимир Иванович.

   Недостаток третьего акта, что он может происходить и утром, и ночью, и вечером. Он вне времени и пространства. Как хотите... Мне лично -- чувствуется больше всего дождливый, пасмурный день1.
   Смело утверждаю, что лучше Вашего финала придумать нельзя. Тут психология ни при чем. Сходят с ума на миллионы способов. Важно, что этот финал хорошо и очень оригинально заканчивает акт.
   Я ратую за него усиленно!2
   Боюсь, что Алексей Максимович спутает и запугает Марию Федоровну, но как тут быть -- уж не знаю. Он приноровил роль для нее, и образ испорчен. Я боюсь до него сильно касаться, а то потом обвинят бог знает в чем.
   Написал половину 4-го акта.
   Трудновато. Мало планировочных мест 3.
   Не забудьте, что ворота в 3-м акте разбиваются толпой4.
   А как с разрешением? Ой -- страшно 5.
   Еще одно дело, о котором забыл поговорить до отъезда.
   Очень мне страшно, что Мейерхольд не имеет дублера для Треплева 6.
   В студии все висит на нем, и он уже надорвался. Теперь у Репмана будет родить жена и он отпадает на время, самое горячее для театра. Теперь особенно там нужен Мейерхольд. Он нужен и на всех репетициях "Чайки". Ему не с кем чередоваться. Едва ли же ему потребуется много репетиций.
   Лось -- Медведенко7.
   Кто же дублер? Без него никак не обойдемся.
   Если работа остановится в студии -- придется откладывать открытие, и тогда мне беда. Это меня материально зарежет, так как у меня запасено не больше 20 000 на убытки. Дублер необходим, особенно на первое время. Дальше, когда дела студии наладятся, Мейерхольд будет гораздо свободнее. Я ничуть не против его участия в "Чайке", напротив. Очень этому рад для Художественного театра, у которого нет Треплева, но боюсь, как бы Мейерхольд на первое время не подрезал или Художественный театр или студию. Я бы сделал так. Медведенко -- Москвин или Грибунин (он похудел), Лось -- Треплев -- дублер.

Ваш К. Алексеев

  

228 *. В. В. Котляревской

   29 ноября 905

29 ноября 1905

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

   Спасибо за письмо. Обрадован. Тронут.
   Как Вам ответить, не знаю. Где остановился Нестор Александрович? -- не знаю. Пока Художественный театр цел. Он несет большие убытки и, вероятно, к концу сезона растратит свой капитал. (Это между нами.)
   Дела исключительно плохи. Вся публика выехала из Москвы. Бюджет исключительно велик. Отовсюду прижимают.
   Действительно. Было предложение соединиться с Малым театром, основать Государственный театр. Но... Пришлось это дело отклонить до созыва Государственной думы. Пользоваться субсидией, притом очень большой, из рук чиновников -- нельзя. Хлопотать об этой субсидии в период междуцарствия -- неудобно. Не верю в хороший результат соединения с Малым театром1.
   Что будем делать в будущем году, неизвестно. Вероятно, уедем на весь год за границу, куда нас усиленно зовут. Может быть, устроим эту поездку постом2.
   Будущее покрыто туманом. Нужно ли будет искусство -- это большой вопрос. Имеет ли будущность театр с дорогими ценами -- другой вопрос.
   Я обещался не распространять молвы об обращении к нам Малого театра. Говорю об этом только близким и друзьям. Не выдавайте меня! Настроение довольно подлое... Все отвлекает от работы, да никому она сейчас не нужна. Чувствуешь себя в роли клоуна... а жаль...
   "Горе от ума" могло бы выйти оригинально и недурно 3.
   Фабрики бастуют на каждом шагу. Получился курьез. Те фабрики, которые держали мастеров в черном теле, имеют возможность делать уступки. Там довольствуются малым. У нас уже давно уступки дошли до последних пределов, дела приносят ничтожный процент. Новых уступок делать нельзя, а у мастеров требования в 10 раз больше, чем у тех, которые привыкли к кулакам. Вот тут и вертись... Сколько я речей говорил... и ничего не выходит.
   Пока чувствуем себя очень несвободными.
   Получили ли Вы мое длинное письмо? Целую ручки. Жена кланяется. Авось увижу Нестора Александровича.

Преданный К. Алексеев

  

229 *. В. С. Алексееву

   Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

Февраль (после 10-го) 1906

Берлин

   Успех небывалый в Москве и Берлине1. Цвет немецкой литературы, печати, финансовой аристократии, русский посол и посольство, Гауптман, Шницлер, Зудерман 2 присутствовали. Отзывы печати восторженны. Полная победа. Овации, подношения. Горды, счастливы. Поклоны. Наш адрес: Unter den Linden, No 27.

Алексеев

230*. В. В. Котляревской

  

17 февраля 1906

Берлин

Дорогая Вера Васильевна!

   Теперь выяснился успех "Федора". Он для нас неожиданно колоссален.
   Первый спектакль собрал такую публику, которую Берлин видит вместе не часто. Представители науки, литературы: Гауптман, Шницлер (приехал из Вены), Зудерман, Фульда1 и пр., Haase (100-летний актер)2, все антрепренеры театра, посольство, главные банкиры (Мендельсон и пр.), вся лучшая часть прессы, посольства, бургомистр, офицерство и пр., Барнай, Дузе 3 (проездом). Публика была на 9/10 немецкая. Вызовы такие же, как при первом приезде в Петербург. Когда в паузе, по приказанию полиции, опустили железный занавес, чтоб прекратить овации, публика не расходилась и стала хлопать еще сильнее. Нам, т. е. мне и Немировичу, пришлось выйти в ложу. Тогда весь театр поднялся, и овации возобновились. Трудно поверить, что все газеты, без всякого исключения, захлебываются от восторга. Главные критики обрушились на немецкое искусство и кричат, чтобы актеры поскорее бежали учиться к русским. Русские,-- пишут они, -- отстали от нас в политической жизни, но мы испуганы и изумлены тем, что они обогнали нас на 20 лет в искусстве. Стыдно, но должно признаться,-- пишет самый строгий критик, ругающий всегда все,-- что то, чем мы любовались у Рейнгардта4 (здешний Deutsches Theater), есть первые детские шаги сравнительно с русским искусством, которое, судя по "Царю Федору", уже 8 лет тому назад достигло идеала.
   Словом, пресса захлебывается от восторга.
   Остается победить два больших препятствия:
   1) Большая публика враждебно настроена к русским. Еще до появления нашего в Берлине по здешним кабачкам острили: показывали большой русский кошель и в нем 10 немецких пфеннигов. Это результат наших гастролей.
   Сильно говорят о том, что немцы привыкли вывозить из России деньги, но кормить ее они не намерены. По той же причине нас обирают здесь недобросовестным, жульническим образом. Боюсь, что никаких сборов не хватит, чтоб покрыть эти невероятные расходы.
   2) Публика убеждена, что мы играем по-немецки. Приходится разочаровывать ее, и тогда немцы удивленно хлопают глазами и смотрят на нас, как на безумных или на нахалов. Дузе может играть по-итальянски, так как она из культурной страны. Мы на эту смелость не имеем права. Зато интеллигенция, артистический и научный мир ухаживают за нами и засыпают нас приглашениями.
   Занят безумно. Пишу пока коротко. Целую ручки. Поклоны от наших и от меня Нестору Александровичу и всем друзьям.

К. Алексеев

  

231*. Л. Барнаю

Февраль--март 1906

Дорогой мэтр!

   Ваш роскошный венок с лестной надписью был для нас особенно дорог, ибо исходил от Вас, нашего любимого артиста и мастера, которым мы привыкли восторгаться с молодых лет.
   Мы не забыли, что во время Ваших триумфальных выступлений в Москве Вы уделили внимание маленькой труппе, которая в то время из последних сил пробивала себе путь. Слова Ваши привлекли к нам внимание, помогли двигаться вперед и создать наш теперешний театр.
   Выражая восхищение Вашим большим талантом и личным обаянием, мы искренно благодарим Вас за неустанное внимание и постоянное благосклонное поощрение, дающее нам энергию для дальнейшей работы.
   Примите наше глубокое уважение, восхищение и благодарность.
  

232*. З. С. Соколовой

  

Февраль--март 1906

Берлин

Дорогая Зина!

   Каждую минуту хочется написать тебе, так как переживаю очень значительную минуту жизни, но -- работаю не только днем, но и ночью. Устал очень, а впереди еще больше дела... Приходится здесь добиваться невозможного. Среди глумления, грабежа, разврата и пьянства самого скверного захолустного театра, среди национальных препирательств и колкостей, с незнанием немецкого языка, приходится стоять за русское искусство. Это своего рода война без пушек, каждую минуту ждешь вылазки неприятеля, подкопа и мин. Немецкая пунктуальность, работоспособность, деликатность -- все это миф. Таких лентяев и пьяниц, как здесь, я не знаю в России. Правда, дирекция Берлинского театра славится своей распущенностью. Теперь мы победили их, и они исполнились уважения к нам и по крайней мере не мешают. Наши мастера стали легендарны, так как они здесь работали за десятерых. Их сманивают даже в другие театры. Симова приглашают наперебой писать декорации то на императорской сцене, то на частной, но он до того возненавидел немцев и их безвкусицу, что заламывает поистине американские цены. Так, например, за 4 макета "Демона" просит 4000 руб. и т. д. Мы здесь герои дня. Успех небывалый. То, что пишут в русских газетах, это очень маленькая часть целого. Самый большой успех имел "Дядя Ваня"... И какие статьи! Таких не было в России. Какое тонкое понимание чеховского аромата!
   Немцы поразили нас,-- правда, маленькая группа интеллигенции здесь удивительна. Они радуются за искусство, отрешаясь от всякого национального чувства. Приглашают нас наперерыв, знакомятся все и хотят фетировать, но мы уклоняемся: во-первых, неподходящее для этого время в России, а во-вторых, не хватает сил. Самое интересное и трогательное -- это наши взаимные симпатии с четой Гауптманов. Он настолько увлечен нами, что немцы не узнают его, так как он слывет за нелюдимца. Были даже выходки с его стороны. Так, например, в антракте "Дяди Вани" он вышел в фойе (все удивлялись этому), собрал толпу и во всеуслышание заявил (ни более ни менее): "Это самое сильное из моих сценических впечатлений, там играют не люди, а художественные боги". После 4-го акта "Дяди Вани" он долго сидел неподвижно, держа платок и закусив его. Потом встал и утер слезы. К нему подошел Владимир Иванович, но он ему ответил только: "Ich kann nicht sprechen" {"Я не могу говорить" (нем.).}. Немирович говорил, что у него в эту минуту было лицо Шиллера или Гёте. После "Дна" он сказал, что не спал всю ночь и обдумывал пьесу, которую он хочет попробовать написать специально для нашего театра. Словом, Гауптман захвачен. Следующим номером следует поставить Барная. Он здесь директор императорских театров, и тем не менее бывает на всех спектаклях, подносит венки и вслух говорит, что учится у русских. Сегодня для Берлина произошло нечто необыкновенное. Здесь есть критик Норден. Он пишет критики только в исключительных случаях (местный Стасов) и всегда ругательного характера. Никогда он никого не похвалил. В сегодняшней маленькой статье написано приблизительно следующее: "В Берлине случилось событие. Приехали русские. На долю каждого поколения приходится встречать 6--8 больших художников. В этой труппе -- все художники и все собраны воедино. Это гениально... и критика смолкает. Пусть идут в театр знакомиться с Россией не только артисты, но и дипломаты, политики и те, кто утверждает, что это погибшая страна. Народ, который создал такое искусство и литературу,-- великий народ. У него есть культура, но мы ее не знаем. Она непохожа на нашу, но нам не мешает поближе ее узнать".
   Словом, мы обожрались славой. Материальная часть -- не очень. Дело в том, что Берлин совсем не театральный город, и делать здесь 30 спектаклей -- безумие. Сюда ездят только для патента и скорее бегут в другие города, чтоб наживать деньги (сообщи об этом Севастьянову). Ни одна гастроль (даже Дузе) не проходила здесь без убытка. Мы в прекрасных условиях, так как покрываем расходы. Наилюбимейший здесь театр -- Deutsches Theater -- делает на круг 3000 марок. Мы делаем 2500. Беда в том, что по смете мы рассчитывали на большее. Сегодня нас пригласил на ряд спектаклей императорский театр в Дрездене. Это лестно и приятно. Но более трех спектаклей мы не успеем дать. Потом едем в Прагу, это бездоходная поездка, но очень приятная, так как чехи нас очень ждут. Приглашают и в Вену, и в Мюнхен, и в разные провинциальные города, и в Париж, и в Лондон, и в Бельгию, и в Амстердам. [...]
   Тяжелые и грустные известия из России омрачают все то приятное и интересное, что мы переживаем. О Борисе -- тоже грустные известия. Дети скучают. Кира увлекается театром. Но год для них в смысле учения следует считать погибшим. Боюсь, как бы они не исшалопайничались. Они учатся, но это неправильное учение.
   Крепко обнимаю тебя и всех братьев и сестер. Перешли это письмо всем братьям и сестрам. При всем желании невозможно писать всем в отдельности одно и то же. Единственное время для писем -- это антракты. Остальное время все занято.
  

233*. В. С. Алексееву

  

Февраль -- март 1906

Берлин

Дорогой Володя!

   Никогда еще не приходилось так работать, как теперь. Не только днями, но и ночами. Приходится превращать кабак в приличное заведение.
   Аккуратность немцев, их чистота, умение работать -- все это миф. Ни в одной провинции я не видел такой распущенной банды, как здесь: нас не только обирают и грабят, но при этом глумятся и всячески оскорбляют. Так продолжалось до первого спектакля, и чего это нам стоило!.. не только в материальном, но и в нравственном отношении. Так продолжалось до первого спектакля. Это был триумф, какого мы не видали ни в Москве, ни в Петербурге. Весь Берлин: литературный (Гауптман, Шницлер, Зудерман, Гальбе и пр. и пр.), научный (все известные профессора и медики), финансовый (Мендельсон и все другие банкиры), Барнай, Дузе, все директора театров и 80-летний Гаазе, знаменитый артист, который никуда не выезжает, и известный критик Керр. Эти два посетителя особенно удивили берлинцев, так как они отреклись от театра. На следующий день нас завалили статьями. Здесь более 100 газет, причем приложения выходят еще и вечером. Все, без единого исключения, поместили огромные статьи, захлебываясь от восторга. Таких рецензий я никогда не видал. Точно мы им принесли откровение. Почти все кричали и заключали статьи так: мы знаем, что русские отстали на столетие в политической жизни, но, боже, как они опередили нас в искусстве. Последнее время их били под Мукденом и Цусимой. Сегодня они одержали первую блестящую победу. Bravo, Russen!..
   Везде рекомендуется актерам и режиссерам идти учиться у нас. Апогея успеха (тонкого) достигли в "Дяде Ване". Гауптман ревел как ребенок и последний акт сидел с платком у глаз. В антракте он (известный своей нелюдимостью) выбежал демонстративно в фойе и громко на весь зал крикнул: "Это самое сильное из моих сценических впечатлений. Там играют не люди, а художественные боги". Здорово! Конечно, мы познакомились с ним и с женой. Он прямо влюбился в нас и остался в Берлине до конца наших гастролей. После "Дна", которое имело страшно шумный успех (но не такой тонкий, как "Дядя Ваня"), Гауптман заявил нам, что он всю ночь не спал и обдумывал пьесу, которую хочет писать специально для нашего театра. Постоянным посетителем наших спектаклей является Барнай. Он уже смотрел все пьесы по два раза, подносит нам венки с надписями "Лучшему театру" и т. д. Очень увлекаются нами Фр. д'Андраде и Шпильман.
   Словом, в смысле успеха мы, как говорит Сав. Ив., обожрались.
   Материальная часть для Берлина блестяща, и все диву даются, что мы делаем по 2500 марок в вечер. Самый популярный здесь театр -- это Deutsches Theater, и он делает столько же. Но, увы, для нас это мало, мы едва покрываем расходы, которые, повторяю, ужасны. Мы же мечтали о том, что привезем с собой крупную сумму 1. Все в один голос говорят, что в Берлине нажиться нельзя, что здесь получают патент, а с этим патентом в других городах наживают капиталы. Пожалуй, это правда, потому что самые лучшие impressario всех стран, точно мыши на лакомство, съехались в Берлин. Каких только не перебывало у нас господ, одни просят в Австрию, другие в Америку и т. д. Не знаю, сумеем ли мы выжать пользу из наших успехов, но так ясно, что без другого города не обойтись. Все это очень трудно устроить и с московскими моими делами и с детьми. Нельзя же их таскать с собой по свету. Сознаюсь, что эти поездки редкостно интересны, так как знакомишься с интересными людьми, которых в другое время и не встретишь... но... все-таки -- дома лучше. Здесь -- холодно и жутко. Хорошо еще, что успех оказался выше ожиданий, а если бы провал! Страшно даже подумать, как бы нас тут заклевали и съели. Вчера Берлин нас признал окончательно. Была кронпринцесса и должен был быть и кронпринц. Весь вечер по телефону из Потсдама звонили, чтоб мы затягивали антракты, так как он после заседания непременно хотел застать хоть последний акт. Последний антракт тянули без конца и даже сказали публике о причине такой паузы; наконец-то она послала сказать по телефону, что больше тянуть нельзя. Тогда последовало разрешение начинать, так как заседание еще не кончено. Так он и не был. Его ждут в следующий раз. Говорят, будто и Вильгельм собирается. Это будет первый пример его выезда в частный театр. Сегодня из дворца просили сообщить недельный репертуар... Главная загвоздка -- это незнание языка. Немцы были уверены, что мы будем играть по-немецки. Когда им объявляют, что москвичи говорят по-русски, они искренно изумляются этой дерзости: приехать в Берлин с русским языком. Боже, как народ ненавидит русских, но зато интеллигенция здесь прелесть. Она с большой верой глядит на Россию и простой русский талант искренно принимает за гениальность.
   Как тяжело здесь развертывать русские газеты и читать все то, что происходит у вас. Тяжело это особенно потому, что все эти наши невзгоды в лучшем случае приведут нас к западной культуре -- это ужасно. Цена этой культуры ровно 5 копеек... Здесь сердца нет -- потому-то критиков больше всего удивляет сердце русского человека, при отсутствии всякого пафоса.
   Покажи, пожалуйста, это письмо Сергею Ивановичу. При первой свободной минуте буду писать ему большое письмо, с тем, однако, условием, чтоб он не отвечал на него. Покажи письмо и [имя-отчество неразборчиво.-- Ред.], а потом перешли его Зине. Ее я прошу переслать по очереди всем сестрам и братьям. Целую и люблю.

Твой Костя

  

234 *. В. С. Алексееву

  
   Лейпциг.

4 и 5 апреля 1906

   Театр огромный. Город чудесный. Публики почти полный театр. Говорю -- почти, потому что есть некоторые места, откуда ничего не видно, и они не продаются. После первой картины -- уже буря, после второй крикливые вызовы. Весь партер из немцев аплодирует сидя. Раек -- русские студенты -- неистовствует. Так повторяется в увеличивающейся прогрессии после каждого акта. Вызовы по 10--12 раз. По окончании бесконечные крики, которые прекратить нельзя, за отсутствием железного занавеса. По окончании "Федора" подают мне и Немировичу два венка огромных с самыми патетическими надписями от русской колонии и от русского консула. Уборные как в Большом театре: много, большие, жаркие, неуютные и неудобные. Директор театра -- какой-то фат и хлыщ. Ничего там не добьемся, и мастера не очень любезны. До Дрездена далеко в этом отношении. После спектакля я ужинал с Немировичем, а остальные поехали с какой-то русской компанией кутить. Там, как кажется, было чертобесие. Пели русские и цыганские песни. Немцы пришли к двери поглазеть на русских, их втянули в компанию, и они запели свои песни. То же случилось с американцами. К концу наши танцевали по-цыгански, американцы-- кэк-вок, немцы -- свои танцы. Получилось общее братание. На следующий день нас возили показывать дом Шиллера, картинную галлерею, кабачок Ауербаха (откуда взял Гёте свою сцену в подвале того же названия). Интересно, но не очень.
   Пришлось сделать визиты консулу и каким-то другим господам, которые приезжали, с необыкновенным почтением и подобострастием, представляться мне и Немировичу. "На дне" -- опять крик, шум, гам, успех огромный, шумливый. В театре сам Никиш1 с семьей. Он прибегал на сцену и очень восторгался. Жена его -- еще больше. После 3-го акта -- неистовство, венки от социал-демократов, цветы Книппер и Муратовой. Никиш демонстративно аплодирует. Я передал ему поклон от Нюши. Он тотчас же вспомнил ее и долго расспрашивал. Просит кланяться. В конце крикливые овации без конца. Сбор почти полный. При выходе из театра неожиданно меня подхватывает толпа человек в 200 и на руках несет в противоположную сторону от гостиницы. С шумом и аплодисментами мы совершили таким образом прогулку по огромной площади, пока наконец добрались до гостиницы. Толпа ворвалась в гостиницу, и там едва удалось успокоить ее и вывести на улицу. Надо сознаться, что это было довольно безобразно и дико. Я поспешил в свой номер. Там ужинал и укладывался. На следующий день, т. е. сегодня, надо было встать в 8 часов и в 9 1/2 -- ехать. Путаница на станции невообразимая. Переезд не длинный, но благодаря толпе ехавших -- утомительный, несколько пересадок, таможня и пр. С радостью встретил детишек в Дрездене и расцеловал. Едва вышли из вагона в Праге, как нас окружила толпа. Тут и городской голова, и профессора, и президент (интендант) театров, директор, вся труппа, старухи, женщины, дети. Весь вокзал наполнен толпой. Мы шли сквозь шпалерами уставленную толпу народа. Вся улица у вокзала наполнена толпой, может быть, в несколько тысяч. Все снимают шляпы и кланяются, как царям. Можешь себе представить в эту минуту Екатерину Николаевну в роли царицы. Я испугался сначала, а потом мне до того стало смешно...
   По улицам до гостиницы кучки народа -- тоже кланяются. Что же делать... Мы, как цари, ехали и кланялись, хотя вид с дороги у нас не был царский. На одевание нам дали 2 часа, и в 6 мы были в каком-то дамском клубе на рауте. Чай, угощение, толпа каких-то людей. Дамы сами прислуживали, нас знакомили, за что-то благодарили. Говорили на ломаном русском. Артем ожил от русской речи и ухаживал за дамами. В 8 час. нас отпустили. Я приехал домой, пройдя через толпу, стоявшую у подъезда и кланявшуюся нам.
  
   5 апр.
   Сегодня с утра визиты. Какие-то председатели разных ферейнов и обществ. Что будет далее -- не знаю.
   Сегодня вечером спектакль гала в честь русских гостей,-- так гласит афиша.
   Опять будем играть роль царей.
   Спал хорошо и бодр.

Целую. Твой Костя

   Прошу Лидию Егоровну прочитать всем нашим это письмо, сообщить его Ольге Тимофеевне и Сереже Мамонтову и сохранить письмо для меня.
  

235*. В. Я. Брюсову

   Воскресенье

Май (до 15-го) 1906

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

   Функции бывшей студии возрождаются в Художественном театре. Хотелось бы очень заинтересовать Вас этим делом и воспользоваться Вашими советами1.
   Я был бы очень счастлив видеть Вас завтра у себя (Каретный ряд, д. Маркова, против театра "Эрмитаж", вход с улицы) около 8 час. вечера.
   Соберется кое-кто из лиц, интересующихся новым направлением в нашем искусстве.

С почтением

К. Алексеев

  

236*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

Сентябрь (до 26-го) 1906

Москва

Дорогой и милый Владимир Иванович!

   В теперешнее время нельзя ссориться. Простите меня.
   Я, больше чем кто-либо, ненавижу в себе тот тон, который я не сдержал в себе вчера. Он оскорбляет и унижает прежде всего -- меня.
   Я искренно раскаиваюсь и еще раз извиняюсь.
   У меня две причины, смягчающие мою вину.
   Первая. Нельзя после самого трудного акта вызывать на объяснения артиста, у которого нервы превратились в мочалу.
   Вторая. Я не могу примириться со всякой оплошностью или нерыцарским поступком театра. Когда мне бранят театр чужие люди, а я знаю, что они правы, и не могу заставить их молчать или обличить их во лжи,-- я страдаю больше, чем кто-нибудь Другой, так как мне особенно важно, чтоб наш театр был не только художественным, но и в высокой степени культурным и корректным. Без этого он теряет половину цены для меня.
   Когда мне кажется, что Вы в качестве директора делаете ошибку, я страдаю самым настоящим образом и не сплю ночей напролет и злюсь на Вас больше, чем на кого бы то ни было другого. Что это, признак любви или недоброго чувства?
   Отвечу Вашим же примером: "Мать, которая бьет своего ребенка, сунувшегося под трамвай, выказывает высшую степень любви, а не ненависти".
   Я Вас люблю, как очень немногих, и потому часто бываю слишком требователен, так как мы с Вами встречаемся только в деле, где слишком много поводов для столкновений.
   Простите, но не истолковывайте мою нервность неправильно. Обнимаю и извиняюсь. Очень бы хотел, чтоб это письмо прочли те, кто были вчера свидетелями злосчастной сцены.

Ваш К. Алексеев

   Плохо пишу, но и сегодня виноват второй акт "Горя от ума".
  

237*. В. В. Котляревской

  

Начало октября 1906

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

   Единственное время для переписки с друзьями -- это антракты между актами во время спектакля. Простите за бумагу и почерк. Дюма сказал: "Когда все ругают, это еще не значит, что плохо. Когда все хвалят -- это, наверно, банально. Когда одни ругают, а другие хвалят -- это успех". Пресса вся поголовно ругает, публика в спорах доходит до драки. Значит -- успех. Сборы [спектакль] делает полные по 5 раз в неделю. Мы сами считаем постановку весьма удачной, хотя, конечно, нельзя требовать, чтоб на все 30 ролей были в труппе подходящие исполнители. Я играю роль с удовольствием, хотя не люблю ее1, но выхожу перед публикой с омерзением. Вы не можете себе представить, с каким злорадством и недружелюбным чувством относится к нам московская публика после заграничной поездки и успехов. Этот неожиданный результат -- чисто московский. Очень маленькая группа гордится нами. Вся остальная масса жирных тел и душ ненавидит за успех и с иронией называет "иностранцами". Пресса не поддается описанию. Она нагла, нахальна и лжива до цинизма. Чтоб сильнее оклеветать, она чуть не вторгается в частную жизнь. Сборы берем потому, что каждому лестно покритиковать и блеснуть своим знанием "Горя от ума". Словом, замечаю такую ужасную перемену в публике, что начинаем подумывать о перемене города. Лучше всего в московскую дыру заезжать на десяток спектаклей и драть по 20 руб. за первый ряд. Тогда будут уважать. Меня за Фамусова, конечно, оплевали, но очень уж я стал презирать публику и русских умников 2. Глупее нет этого сорта людей.
   Она -- надула -- на днях появилась у рампы и дьяконским голосом кричала: "Станиславский". Очень подурнела, а голос хорош. Весь секрет в том, что к ней неистово идет загар. Недаром же она по целым дням валялась на песке под солнцем. Теперь загар сошел, и я обманут 3.
   Целую ручки. Нестору Александровичу низко кланяюсь.

Преданный

К. Алексеев

  

238. С. А. Найденову

  

10 октября 1906

Москва

Дорогой Сергей Александрович,

   здравствуйте! Очень счастлив, что нашел Вас. Я и заскучал и уже давно заволновался о Вас. Недавно из газет узнали о Вашей пьесе и усиленно Вас искали. Первое время не знали: куда писать? К кому обратиться? В Константинополь, или в Америку, или, чего боже сохрани, в сыскное отделение, или в Петропавловку? Пропал милый и любимый нами человек, и не знаем, где его искать? Решили найти Бунина и через него узнать о Вас... Но как Вы думаете: много ли легче отыскать Бунина?
   Не думайте, что мы стали интересоваться Вами только теперь и благодаря написанной пьесе. Мы давно вздыхаем и волнуемся, но не встречали решительно никого из общих знакомых. Теперь Вы поймете, почему я и мы все так обрадовались Вашему письму и почему я сейчас, во втором часу ночи, пишу после спектакля, хотя устал, как четыре собаки. Сильно радуюсь и верю тому, что Вы написали хорошую пьесу.
   Мы все были бы жестоко и незаслуженно обижены, если бы Вы забыли о нас и не прислали Вашей пьесы.
   Пока еще не получал посылки и жду ее с нетерпением 1.
   Напишу не сразу, так как я туп при первых знакомствах с пьесой. Прочту ее несколько раз и напишу подробно, но помните, что я не литератор и не мечтаю быть критиком: могу свободно говорить глупости и жестоко ошибаться.
   Спасибо Вам за любовь и память. В нашей любви к Вам Вы не должны сомневаться.
   Целую ручки Вашей супруге. Мы ее так полюбили в Ессентуках, а она нас забыла! Как ее здоровье? Жена, дети кланяются Вам обоим. До приятного, хотя и не скорого свидания.
   У нас чуть не ежедневно при полных сборах идет "Горе от ума". Все ругают, мы довольны, а публика валит. Ничего не поймешь!
   За границей нас всех обзывали Mitterwurzer'aми (знаменитый их актер, чуть не гений)2 -- приехали домой и опять попали в такие бездарности, что хоть бросай сцену. Ничего не разберешь в этой жизни!
   Крепко жму Вашу руку.

Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

   10 октября 1906 г.
  

239*. Н. А. Котляревскому

  

27 октября 1906

Глубокоуважаемый,

дорогой Нестор Александрович!

   Сердечно благодарю Вас за присылку газеты и за добрые и ободрительные слова о нашем театре и обо мне. Они явились очень своевременно, так как в этом году нас здесь сильно поклевывают и обескураживают.
   Спасибо большое и сердечное. Невольно должен Вам сделать большой комплимент и в конце обратиться с просьбой.
   Мне присылают много газет и вырезок из провинции, когда там пишут о нас. Иные статьи лестные, но не всегда похвала доставляет удовольствие. Она должна быть талантлива.
   Я привык относиться к этим присылкам довольно равнодушно. Ваша газета на первых порах испытала ту же участь. Она долго лежала на столе нераспечатанная. Потом я ее прочел на сон грядущий. Очень заинтересовался статьей. Прочел подпись и почему-то не подумал о Вас. Потому ли, что это было на сон грядущий. Через некоторое время меня опять потянуло прочесть статью, и только тут я понял, кто ее автор. Вы будете писать продолжение, пришлите мне, пожалуйста. Мне очень интересно и нужно знать то, о чем Вы будете писать.
   Простите за беспокойство. Надеемся быть в этом году в Петербурге и отвести душу с друзьями.
   Нет худа без добра.
   В наше жестокое время научаешься чтить и дорожить хорошими друзьями и людьми.
   Целую ручки Вере Васильевне.
   Скажите ей, что недавно я прочел те самые записки1, которыми я измучил ее, и так они мне не понравились, так я искренно пожалел ее. Должно быть, мне предстоит участь Пенелопы: летом писать, а зимой уничтожать написанное.
   Всем милым петербургским друзьям -- поклоны. Мысленно обнимаю Вас и крепко жму руку.

Сердечно преданный

К. Алексеев

   Жена шлет поклоны.
   27 окт. 906. Москва
   Простите, что так поздно отвечаю на Ваше внимание. Очень, очень был занят.
  

240. С. А. Найденову

   Суббота

Октябрь 1906

Москва

Дорогой Сергей Александрович,

   рядом лежит только что проглоченная пьеса1.
   Пишу под самым свежим впечатлением. Ничто не переварилось, не улеглось...
   Пишу, потому что хочется писать от большой радости.
   Чувствую, что Вы написали прекрасную пьесу.
   Чувствуется в ней мастер, темперамент, талант, сила, что-то большое... и я счастлив за Вас и за русский театр.
   Впечатление большое и, конечно, подавляющее. Попробую описать это впечатление.
   После первого акта -- увлекся пьесой. Влюбился в сводню и испугался...
   Как показать на сцене весь этот реализм, доходящий до цинизма, может быть, недопустимого на сцене2. И сейчас, не скрою от Вас, я в недоумении: как играть первый акт перед московской публикой. Скажу еще откровеннее -- не знаю, для чего этот реализм необходим пьесе (может быть, это наивно, и такие сомнения происходят оттого, что я не литератор, не легко и не сразу разбираюсь в замыслах автора).
   Я не люблю Вашего излюбленного героя меблированных комнат или Максима ("Кто он?"). В первом акте в Артамоне я узнал старого знакомца, который опять заныл и опять носится с самим собой 3. Я не обрадовался ему... Я примирился с ним ради последней сцены со сводней 4.
   В других актах я с радостью увидал, что Артамон гораздо крупнее Максима. В нем почувствовался нелепый русский богатырь, который ничего не сделает, но которого можно любить за его, хотя и бессмысленную, ширину. И он стал мне симпатичен. К концу я даже полюбил его.
   В помойной яме заселенного дома много трогательной поэзии и много пошлости. Я вспомнил слова Антона Павловича, сказанные об Ибсене: "Слушайте... у него же нет пошлости. Нельзя же так писать пьесы".
   Искание солнечных пятен в садике, кусок ночного неба, эта свадьба и венчание, вся роль Елены, финалы 3-го и 4-го актов и проч. и проч.-- все это чудесные проявления настоящего, сочного таланта.
   Пьеса закончена блестяще, а это такая редкость... Финалы первого и второго актов -- не понял... Казалось, что не хватает какого-то одного слова.
   Письмо сумбурно, как сумбурно бывает первое впечатление.
   Пишу без всякой цели и отлично понимаю, что ничего важного не способен теперь сказать. Я рад и потому хочу поделиться с Вами моим чувством. Поздравляю, обнимаю.
   Искренно преданный и любящий

К. Алексеев

  

241. Л. М. Леонидову

  

3 ноября 1906

Москва

Многоуважаемый

Леонид Миронович,

   я не хочу писать Вам ответ в тоне Вашего письма1. Я беру совершенно противоположный тон.
   Вместо ответа по пунктам я пишу шире и рассматриваю вопрос подробнее. Из второго письма Вы получите ответы на все Ваши вопросы, за исключением одного, а именно: как вам разделиться между "Брандом" и Метерлинком2. Я думал, что Владимир Иванович объяснил Вам этот вопрос.
   Было решено, что "Драма жизни" идет первой и потому теперь ей должны быть оказаны предпочтения. Это не значит, что Вы должны безвыходно сидеть на "Драме жизни", а значит, что перед репетицией надо ясно сговариваться с режиссером, для того чтобы он вовремя мог Вас предупреждать и вызывать на свою репетицию.
   Итак, я начинаю издалека.
   Я Вас очень люблю, знаю, что Вы добрый и сердечный человек; знаю, что Вы талантливый и что я когда-то мечтал помочь Вам сделаться тем актером, которого Вы могли бы выработать из себя.
   Теперь я бросил эту мечту художника, так как нельзя осуществить ее без Вашего участия.
   Вы сами не хотите быть этим актером, так как Вы не любите своего дела 3.
   Душевно жалею об этом -- так, как, вероятно, никто (особенно после последнего спектакля "Вишневого сада").
   Тем не менее продолжаю любить Вас как человека.
   Ввиду сказанного я буду обращаться не к Вашему чувству артиста, а к Вашему доброму сердцу, и Вы меня поймете.
   Продолжение в следующем письме, предназначенном не только для Вас, но для всех интересующихся.
   С почтением

К. Алексеев

   3 ноября 1906 г.
  

242*. Вл. И. Немировичу-Данченко

   Воскресенье 5 ноября 906.

5 ноября 1906

Москва

Дорогой Владимир Иванович.

   Без сомнения, Вы тот человек, который должен соединять в своей руке все вожжи отдельных частей, и когда Вы их держите, в театре все идет хорошо.
   Я уже извинялся за Сулержицкого, признавая себя неправым и с официальной и с этической стороны. Я пояснял, почему все это так случилось. За эту бестактность охотно извиняюсь еще раз.
   Угрозы я не вижу никакой в том, что я буду давать уроки у себя дома или у Адашева1. Напротив, это просьба, так как без этого я бы не счел себя вправе говорить с Адашевым. За эти дни я прочел так много странного и неожиданного, что искренно поверил тому, что мои уроки нежелательны. Тем лучше, если этого нет.
   Уверенный, что мое участие в школе желательно не для того, чтоб делать в ней то, что делают другие, а для того, чтоб найти нечто новое, я взялся за водевиль. Сам я не мог его вести и потому пригласил Александрова за свой личный счет (об оплате мы еще не сговаривались).
   В тот период, когда Вы хворали и не могли работать, я хотел поднять дух тем, что всем дам работу. Думаю, что Александров запил бы без этой новой работы, на которую, по-моему, он вполне способен. Я хотел соединить приятное с полезным. Обращаю внимание на то, что я особенно напирал при этом на то, чтобы водевиль отнюдь не мешал классам, и, когда узнал от Самаровой, что ученицы приходят в класс усталые, я просил Александрова найти другое время для своих репетиций.
   И в этом я формально неправ и прошу прощения, но я сделал ошибку без дурной цели.
   На будущее время прошу меня известить: должны ли прекратиться эти классы.
   Относительно авторов Вы неправы совершенно.
   Смешно подозревать меня в том, что я люблю читать чужие пьесы и писать о них отзывы. Всем без исключения я писал, что передам пьесы для прочтения и сообщу о результате.
   Косоротов обратился прямо ко мне с просьбой высказаться об его пьесе. Аш -- тоже. Пинский -- тоже (кстати, эту пьесу надо возвратить) 2. Это частные просьбы, которые не касаются ни театра, ни Вас. И теперь не понимаю: как мне поступать в этих случаях иначе, чем я поступал до сих пор. Повторяю: если Вы можете избавить меня от переписки с авторами и с заграницей, я буду бесконечно благодарен, так как это берет у меня много времени. Но с заграницей, например,-- театр сам не делает того, что необходимо. Так, например: ни альбома императрицы, ни портретов в театры не послано до сих пор. Мое имя связано с театром, и я вынужден заботиться если не за театр, так за себя, с соблюдением учтивости.
   Что же мне делать в этих случаях?
   Я, вероятно, больше всех радуюсь за себя и за театр в те минуты, когда Вы энергично работаете. В эти минуты и Вы не жалуетесь.
   Когда же Вы не работаете, мне против воли приходится напрягать последние силы, чтобы поддержать падающий дух в труппе.
   Если эта длинная переписка признак возродившейся в Вас энергии, я радуюсь первый и, вероятно, первый поддержу Вас и покажу пример повиновения (за исключением тех бестактностей, которые я делаю в пылу работы и за которые винюсь заранее).
   Я думал и продолжаю думать, что Вы сами хотите, чтоб наш театр не был ни революционным, ни черносотенным. В этом направлении я и действовал. Не хотел бы возбуждать ни революционеров, ни черносотенцев. Значит ли это бояться их или, напротив, стоять выше всего этого? Когда к нам придираются, надо избегать придирок, чтоб не отвлекать внимания от главного, т. е. от искусства. Это не политический, а художественный вопрос.
   За желание поддержать мои художественные намерения низко кланяюсь и искренно благодарю. Каюсь, что из предыдущих писем я этого не понял.
   От всей души хочу, чтоб наши отношения были не только приличны, но гораздо больше, тем более что это так нетрудно устроить. Дайте мне отвести душу хоть в одной пьесе, и я буду делать все, без этого я задыхаюсь и, как голодный, думаю только о пище.
   Стыдно в переживаемое время заниматься тем, чем мы занимались в эти последние дни.
   Гауптман присылает нам пьесу, Метерлинк заключает контракт с Америкой при условии постановки по нашей mise en scène. Цабель выпускает книгу о нашем театре, а мы... интеллиген[ты], те, которых ставят в пример, которые, до известной степени, прославили Россию... Нехорошо и стыдно нам.

Ваш К. Алексеев

  

243. Л. М. Леонидову

  

7 ноября 1906

Москва

Дорогой Леонид Миронович,

   мы, русские, любим одной рукой приносить обильные жертвы любимому делу, другой разрушать его.
   То же происходит в нашем театре.
   Нельзя перечесть жертв, которые приносятся артистами делу, но эти же артисты благодаря некоторым, чисто русским свойствам сами расшатывают дело.
   Едва ли и Вы когда-нибудь задумывались серьезно над тем, сколько лучших душевных мыслей и чувств отдают артистам режиссеры нашего театра.
   И не только в художественном деле тратится эта энергия...
   Так, например, задумайтесь посерьезнее: чего стоит поддержать тот далеко не идеальный порядок, царящий в театре, на репетициях и за кулисами1.
   Этот порядок поддерживается не всей труппой и служащими in corpore, как бы должно было быть... Он поддерживается, очень небольшой группой лиц.
   Уйди они или ослабь вожжи, и наше дело обратилось бы в хаос.
   Задайте себе несколько вопросов, например: имеют ли эти лица должную поддержку в труппе?
   Не придираются ли некоторые к каждому слову и действию тех лиц, которые борются за порядок, а ведь последний в настоящее время -- все, как для нас, так и для всей России?
   Мы, по-русски, одной рукой приносим жертвы, другой -- уничтожаем их.
   Вы никогда не узнаете, если не испытаете этого сами, сколько крови, и нервов, и здоровья, и душевных мук, и разочарований стоит сидение режиссера за его столом на репетиции.
   Скажите по совести: много ли актеров найдется в труппе, которые могут или умеют работать самостоятельно? Много ли образов и созданий приносят они самостоятельно на сцену, без участия фантазии режиссера?
   У нас даже стало аксиомой такое мнение, в высшей степени комичное: "в нашем театре это нормально; так и должно быть". Неправда, это ненормально, чтобы один работал за десятерых.
   Трудно найти один образ для самого себя, хотя кому же, как не самому артисту, знать его сценический материал и душевные данные.
   Еще труднее найти образ для другого лица, чьих данных не может чувствовать режиссер.
   Каково же создать десятки образов и применить их к десяткам разнообразных артистических данных.
   Но и тут: разве эти образы, найденные за других режиссерами, легко усваиваются или принимаются артистами?
   Не стараются ли очень многие схватить одни верхушки, или просто -- не капризничают ли при этом артисты, даже и такие, которые просто не работают дома?
   Режиссеры, исполняя работу за артистов, принуждены умолять, упрашивать принять благосклонно или просто вникнуть в то, что сделано ими за самих артистов. Эти случаи нередки в нашем театре, и тогда, сидя за режиссерским столом, испытываешь обиду, злость и оскорбление, которые не всегда может сдержать в себе смертный человек.
   Казалось бы, что в такие минуты усиленно нервной работы одного человека за десятерых можно было бы ждать снисхождения и если не помощи, то не помехи. Это не так.
   Все, чем можно разрушить настроение при напряженном творчестве режиссера (режиссер не может шага ступить без этого настроения и без поднятия нервов), все, чем можно оскорбить его в смысле неуважения к его труду, все это получает режиссер постоянно и ежеминутно в награду за труды. И все это делается бессознательно, из-за русской привычки: презирать чужой труд.
   Можно творить в тишине, при общем сочувствии. Каждый из артистов знает это отлично -- и разговаривает. Можно творить при сильном напряжении нервов, но это ненормальное состояние режиссера не оправдывает в глазах артистов могущих прорваться резкостей со стороны режиссера. Режиссер говорит без устали и на весь театр, и это не мешает присутствующим говорить еще громче, заставляя напрягать режиссера все голосовые силы, чтобы перекричать толпу.
   Самый трудный момент для режиссера, требующий наибольшего напряжения чуткости и фантазии, это тот, когда он в первый раз и на секунду видит картину со сцены. Он должен угадать эту картину, чтобы вести к ней артистов и всю постановку. Он уже приподнял край завесы, он готов понять все... но его отвлекли неуместной шуткой или побежали искать ушедшего артиста, и все пропало.
   Нужно много репетиций, нужен новый счастливый случай, чтобы такой момент повторился. Подумайте: что испытывает режиссер в эти моменты.
   И таких примеров в нашей практике -- без конца.
   Все, что говорится на репетициях, относится ко всем. Все мелочи постановки создают ту атмосферу, в которой артист сливается с автором и артистами и со всеми частями сложного театрального механизма.
   Возможно ли у нас добровольно удержать артиста в этой атмосфере? Не скажут ли у нас: "Бесчеловечно держать на репетиции артиста, участвующего в пьесе, но не в акте"?
   Режиссер должен просидеть безвыходно, и это человечно, но для артиста -- это невозможно.
   И вот режиссер должен десятки раз повторять одно и то же каждому порознь, и это не считается бесчеловечным, и режиссер не имеет права ни сердиться, ни упрекать артиста за его хладнокровное отношение к делу.
   Не забудьте самого главного.
   Режиссер работает теми тончайшими и деликатными частями организма, которые изнашиваются очень скоро.
   Тут уж вопрос о здоровье и жизни. Нельзя жертвовать ни тем, ни другим ради каприза или легкомыслия других.
   Возвращаясь ко мне лично, следует вспомнить, что я до сих пор нес все главные роли и был сильно занят как актер, что у меня есть большое дело, в котором я должен принимать участие, что у меня есть и общественные занятия, вроде школы, попечительства, что у меня семья и что я больной человек.
   Такую работу я несу уже 20 лет -- безропотно.
   Я делал ее, пока мог.
   Теперь -- приходится себя беречь.
   К счастью, я нашел для этого средство, это -- прекращение репетиций в тех случаях, когда они идут недостойно для нашего театра.
   Я счастлив, что сделал это открытие, и буду применять его всегда.
   В одну из мучительных минут для режиссера я мог быть некорректен по отношению к Вам.
   Если это так, охотно прошу извинения. Если же Вы были некорректны ко мне, не мне учить Вас, что Вам делать.
   С почтением

К. Алексеев

   7 ноября 1906 г.
  

244*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

12 ноября 1906

Дорогой Владимир Иванович!

   Довожу до Вашего сведения и до сведения гг. пайщиков, что в предстоящем месяце у меня освобождается время, которое я мог бы употребить на то, чтобы обдумать и замакетировать одну из пьес, намеченных к постановке.
   Позднее, когда начнутся серьезные репетиции, а затем и спектакли "Драмы жизни", я не буду в состоянии исполнять работу режиссера по новой пьесе, в смысле ее постановки.
   Предупреждая об этом своевременно, я прошу Вас в возможно скором времени назначить мне указанную выше работу.
   Кроме того, я обращаю внимание на то, что три художника, получающие от театра жалованье, сидят без работы. Я бы предложил теперь же принципиально решить вопрос о дальнейших постановках и назначить им немедленно работы:
   Колупаеву я бы заказал эскизы и макеты найденовской пьесы1.
   Ульянову -- костюмы для андреевской и для "Синей птицы".
   Егорову -- макеты и декорации андреевской пьесы2. Лишь только освободится Симов -- я бы обдумал теперь же пьесы для него.
   Очевидно, если театр будет существовать, он захочет ставить одну из пьес классического репертуара по примеру "Горя от ума". Вот эту-то пьесу и следует поручить теперь же Симову.
   Лично я поставил бы на очередь:
   1) "Месяц в деревне",
   2) "Плоды просвещения",
   3) "Лес",
   4) "Ревизор".
   Если не начать об этом думать теперь же, то произойдет в будущем та задержка, которая так дорого обходится театру.

Ваш К. Алексеев

   12 ноября 1906 Москва
  
   При обсуждении последующих пьес я бы рекомендовал иметь в виду петербургскую поездку. По-моему, нам не с чем ехать, если не считать "Горе от ума"; "Бранда", вероятно, не повезут? "Драма жизни" идет у Комиссаржевской (имеем ли мы право играть в Петербурге по тому же переводу?). Найденов пойдет в Александрийском, и мы не имеем права ее играть. Остается Андреев?

К. Алексеев

245 *. Я. Квапилу

  

Ноябрь 1906

Москва

Глубокоуважаемый господин Квапил!

   Я и все мои товарищи очень счастливы представившемуся случаю оказать Вам услугу, как знак нашей бесконечной благодарности за тот братский прием, который Вы оказали нам в милой Праге.
   Эти воспоминания вместе со всеми милыми и гостеприимными людьми -- очень дороги нашим сердцам. Вот почему мы с особым вниманием отнеслись к Вашей просьбе и желали бы исполнить ее как можно лучше.
   Тотчас по получении телеграммы от господина Шморанца я ответил ему. Надеюсь, что он получил мой ответ1.
   Во исполнение телеграммы мы отменили ближайшую репетицию для того, чтобы снять все декорации и костюмы.
   Все декорации и обстановка были принесены на сцену и сняты. Актеры также надели костюмы и загримировались.
   Как назло, в этот день был сумрачный день, и потому многие снимки при дневном свете, кажется, не выйдут. Эти снимки предназначались для костюмов и гримов, но и на этот случай, который мы предвидели, были вызваны художники. Они должны были зарисовать все, что они могли бы успеть сделать за день.
   Надеюсь, что все вместе взятое даст хороший материал.
   Однако самое важное -- это mise en scène. Она у нас оказалась не записанной.
   Под моим руководством все мои помощники взялись за дело и восстанавливают чертежи и описания постановки2.
   К сожалению, в их распоряжении очень мало времени, поэтому работа хоть и подвигается, но не так быстро, как бы хотелось. По мере изготовления материала мы будем высылать его Вам и будем очень торопиться; тем не менее было бы очень хорошо, если бы Вы могли хоть немного задержать постановку "Трех сестер".
   Теперь отвечаю по пунктам на Ваше письмо.
   1) Фотографии декорации и план сцены будут Вам высланы. Ввиду того что мы не снимались в "Трех сестрах", никаких снимков в журналах не было помещено, за исключением немецкой газеты (берлинской). Если не ошибаюсь, снимок с "Трех сестер" магнием, по окончании одного из спектаклей в Берлине, был помещен в приложении к "Lokalanzeiger".
   2) Рисунки костюмов в красках готовят наши художники. Открытых писем, как уже сказано выше, нет.
   Вероятно, есть издания военных форм, но я их не знаю, и они очень дороги. Думаю, что они Вам не нужны, раз что Вы получите рисунки и фотографии.
   3) Постараюсь добыть и ноты.
   Заказывать мундиры в России не советую по многим причинам. Мундир должен быть сшит по тому телу, на которое его будут надевать, в противном случае получится комическая фигура. Нельзя ни заказывать, ни покупать мундиров без примерки или по крайней мере без выписки размеров их выкройки. Это будет стоить очень дорого.
   Фасоны и манера шитья военных мундиров, я думаю, во всех странах очень схожи. На мой взгляд, немецкие и русские выкройки военных мундиров очень схожи.
   Мы очень счастливы и рады тому, что Вы нас не забыли. Я храню самые лучшие воспоминания о Вас, о Вашей очаровательной супруге, о господине Шморанце и о всех наших пражских друзьях. Мы вспоминаем о всех Вас, о Праге, как о чудном сне, который снится не часто в жизни, особенно в той задавленной и угнетенной, которая окружила нашу бедную Россию.
   Нам, артистам, живется теперь очень тяжело на родине, так как искусство отошло на задний план, уступив место политике и убийствам.
   Правда, наш театр всегда переполнен, но вид у публики подавленный, и она плохо реагирует на то, что дают ей со сцены.
   Если б Вы или кто-нибудь из Ваших, если б г-н Рейнгардт приехали к нам,-- это был бы для нас истинный праздник, так как мы получили бы возможность хоть в сотой доле отблагодарить Вас за Ваше гостеприимство.
   Мы познакомили бы Вас со всем, что мы знаем и умеем 3.
   У нас намечены интересные пьесы, над которыми мы работаем теперь:
   1) "Бранд" Ибсена,
   2) "Драма жизни" Кнута Гамсуна,
   3) новая пьеса Андреева,
   4) новая пьеса Найденова,
   5) новая пьеса Метерлинка,
   6) новая пьеса Гауптмана.
   Не теряю надежды, что Вы соберетесь к нам вместе с Вашей супругой и г-м Рейнгардтом. Мне не пришлось познакомиться с ним, и я очень жалею об этом, так как высоко чту его деятельность.
   Всякая помощь Вам и ему доставила бы мне большое наслаждение.
   Не откажитесь поцеловать ручку Вашей супруге, передать мой сердечный привет уважаемому, милому и любезному г-ну Шморанцу и всем без исключения нашим друзьям и знакомым (без исключения), которые не забыли о нас.
   Крепко жму Вашу руку и шлю Вам сердечный привет. Моя жена просит кланяться как Вам, так и Вашей супруге.
   Искренно уважающий, сердечно преданный и благодарный

Константин Сергеевич

Алексеев (Станиславский)

   Адрес:
   Москва, Художественный театр.
  
   Вся труппа in corpore поручила мне просить Вас передать их почтение и благодарность г-ну Шморанцу, Вам, Вашей супруге и всем без исключения знакомым и друзьям Злато-Праги.
  

246 *. А. Д. Бородулину

13 декабря 1906

Милостивый государь Александр Дмитриевич!

   Простите, что так долго не отвечал, был безумно занят.
   Вероятно, Вы хотите поступить в школу, так как без школы нельзя быть теперь артистом.
   Если у Вас исключительные данные, т. е. темперамент, голос, лицо, внешность, характерность и пр., Вас примут и среди сезона.
   Если Ваши природные данные не ярки и более ординарны, следует ждать до августа.
   К 1 августа надо написать письмо о Вашем желании принять участие во вступительных экзаменах. Экзамены бывают в середине и в конце августа. Приложите к письму Ваш адрес, по которому Вас известят об экзаменах. Надо приготовить несколько монологов или стихотворений, показывающих драматическое, трагическое, лирическое, комическое переживание.
   Если Вам нужно видеть меня, то лучше всего выберите тот день, когда идут пьесы "Горе от ума" (я освобождаюсь в 9 1/2 час.) или "На дне" (я освобождаюсь около 8 1/2 час. вечера).
   Показав письмо привратнику, Вас пропустят с актерского хода ко мне в уборную.

С почтением

К. Алексеев (Станиславский)

   13 дек. 1906.
   Москва.
  
   Прошу пропустить подателя ко мне -- за кулисы.

К. Алексеев

   13 дек. 906.
  

247 *. Н. А. Попову

Декабрь 1906

Москва

Дорогой Николай Александрович!

   Не ответил Вам тотчас же потому, что ходили слухи о Вашем скором приезде в Москву.
   Слухи не оправдались, и я пишу.
   Я сказал Немировичу об Урванцеве1 в самую последнюю минуту его отъезда за границу.
   Он помнит Урванцева, и эта мысль ему улыбнулась. Чтобы покончить этот вопрос, надо ждать его приезда. Владимир Иванович вернется 7 января 907 г. Тогда напишу.
   Спасибо за сведения о новой книге.
   Ходит слух, что у Вас [с] Малым театром разладилось?2 Правда ли?
   Еще дело. Правда, что Вы хотите ставить в Москве "Пелеаса и Мелисанду"? Неужели мы с Вами встретились?
   Дело в том, что я, кажется, нашел способ играть Метерлинка.
   Хотел показать это на "Пелеасе", так как это единственная более или менее светлая пьеса. Мрачных его пьес не примут пока.
   Рисунки и план постановки готовы3, и нашли даже любовника, который поступает в труппу с 1 января. Думали начать подготовительную работу.
   Напишите, как поступить? Кто кому будет уступать? Буду торговаться.
   С Новым годом, с новыми успехами.
   Жене целую ручку. Наши шлют поклон и поздравления.

Ваш К. Алексеев

   Актер, который играет у Вас Макбета4, прислал мне свои карточки в ролях, а также и карточки какой-то красивой (по-театральному) артистки Вашего театра, с мушкой на губе.
   Какого Вы мнения об этом актере и актрисе? В Вашем списке их нет.

К. Алексеев

  

248 *. Е. Н. Чирикову

  

13 января 1907

Москва

Дорогой и многоуважаемый

Евгений Николаевич!

   Я уже давно прочел Вашу пьесу и собирался написать Вам после того, как В. И. Немирович-Данченко скажет мне о ней свой отзыв1.
   Владимир Иванович тем временем должен был уехать за границу, где его задержали до настоящей минуты. Не могу дольше молчать и потому описываю Вам свое личное впечатление. Предварительно я становлюсь в подобающую мне позицию "одного из публики, не имеющего никакого отношения к литературе и не претендующего на звание критика". Только эта роль дилетанта, польщенного Вашим вниманием и доверием, дает мне смелость говорить откровенно о своих впечатлениях.
   Первый акт мне очень понравился.
   Во-первых, я очутился в своей любимой атмосфере средневекового замка, в той башне, где я когда-то прожил целые сутки, в том замке, который я так долго разыскивал когда-то по всему свету и с такой любовью зарисовывал, изучал 2.
   Покаюсь Вам, что имею претензию если не на знатока, то на человека понимающего и умеющего чувствовать средние века. Я считаю себя в этом отношении учеником Федора Львовича Соллогуба 3.
   В пьесе средние века почувствованы и переданы по всем актам (кроме 4-го).
   Второй акт тоже живописен, но он мне показался беднее и потому понравился меньше. Третий акт опять интересен -- живописен.
   Четвертый акт, простите, меня привел в уныние, и я благодаря своей наивности спросил себя: зачем он нужен? Отчего красная смерть не прошла, заглянув в комнату шута в 3-м акте? 4
   Зачем нужна эта постановка? Статисты, оперные эффекты 4-го акта? Теперь пьеса претендует на большую постановку, ее затяжелят статисты, декорации, лунные и другие лучи рефлектора, музыка и пр. и пр. Актеры начнут творить [с] пафосом, и тот прелестный интимный средневековый дух пьесы заменится оперной пышностью и богатством.
   Как хорошо не быть литератором. Будь я им, Вы раззнакомились бы со мной, а теперь -- не имеете права даже сердиться на меня. Разорвите письмо и улыбнитесь, если я написал глупость.

Душевно преданный

К. Станиславский

   13. I. 907
  

249 *. В. Я. Брюсову

  

15 января 1907

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

   Я был очень тронут Вашим вниманием и спешу поблагодарить Вас за присылку Вами новой книги "Земная ось"1.
   Предвкушаю большое наслаждение прочесть ее.
   Оказанным вниманием Вы напомнили мне мою оплошность, которую я постараюсь исправить.
   Простите великодушно за задержку Вашей книги "Le roi Bombax".
   С осени прошлого года я пытался найти свободный час времени, чтобы завезти Вам ее на квартиру и лично передать ее Вам... До сих пор не нашел этого часа и теперь очень сконфужен происшедшей неловкостью.
   Простите.
   Забыл поблагодарить Вас за хорошую надпись на Вашей книге. Я буду гордиться этим автографом.
   Крепко жму Вашу руку.

Душевно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

   1907. 15. I.
   Москва.

250*. Н. А. Попову

  
   15. I. 907

15 января 1907

Москва

Дорогой Николай Александрович!

   Насчет Урванцева сообщу на днях, а пока умоляю под большим секретом сообщить Ваше мнение об Уралове1.
   С ним могут начаться переговоры. Как Ваш совет: брать его или нет. Говорят, он пьет.
   Запоем или нет?
   Каков он во хмелю?
   Может ли случиться, что он придет на спектакль в нехорошем виде?
   Быть может, он любит спаивать и других; у нас есть в труппе слабые люди.
   Знаю, что Вы сейчас заняты ликвидацией 2. Простите, что беспокою Вас в такое время.
   Спасибо за милое письмо. Отвечу после "Драмы жизни", которая сейчас усиленно репетируется.

Ваш К. Алексеев

  

251*. В. В. Лужскому

  

Январь (после 20-го) 1907

Москва

Дорогой Василий Васильевич!

   Спасибо за добрые пожелания. Здоровье поправляется туго, отчаянная слабость. Делаю все, чтоб скорее поправиться.
   Поступок Назарова по отношению к театру, к артистам и режиссерам -- совсем для меня необъясним1.
   Подумайте. Вы, положим, написали пьесу. Приходит человек, якобы расположенный к Вам, и просит переписать пьесу, с тем чтобы первые два экземпляра поступили к Вам (не даром, а за плату). Вдруг Вы узнаете, что Ваша пьеса поступила в печать и продается без Вашей корректуры. Вы покупаете книгу, уже напечатанную, и, о ужас, видите свое произведение в ужасном, изуродованном и испошленном виде. Книга уже распродана, и нет возможности вернуть ее обратно. Художественное произведение поступает в публику в антихудожественном виде.
   И после этого непристойного поступка Вам не только не выражают извинения или сожаления, но прегрубо удивляются Вашему недовольству.
   Когда все это прошло, к Вам вторично приходят с почтительной просьбой -- ввиду произведенных затрат и тяжелого материального положения повторить ту же неприличную эксплуатацию, и просят это сделать немедленно, несмотря на болезнь.
   Другими словами, Назаров насмеялся над нашими художественными ценностями в "Трех сестрах". Теперь он делает то же с "Горем от ума".
   Неужели я должен помогать ему наживать деньги уродованием наших общих созданий?
   Неужели Георгий Сергеевич сочувствует этому? 2
   Не могу, это свыше сил!
   До тех пор, пока мне не доставят (за деньги) две полные коллекции (для архива) "Трех сестер" -- готовые, "Горе от ума" (в полном составе); до тех пор, пока не представят снимков для утверждения режиссеров -- для дальнейшего права печатания их, я не могу иметь никакого дела с Назаровым.
   Когда это будет сделано, я обещаюсь при первой возможности сняться в Фамусове, но не как-нибудь и где-нибудь, а в подходящем месте и в соответствующей обстановке. И тут мне придется просить какую-нибудь гарантию, так как теперь я уже не верю тому, что Назаров отнесется с почтением к той художественной работе, которой я посвятил жизнь. Всякий выпуск в свет карточек "Горя от ума" без разрешения и подписи моей как режиссера я буду считать после инцидента с "Тремя сестрами" -- двойным оскорблением.
   Мне очень грустно писать все это Вам, непричастному ко всей этой истории, но я думаю, что Вы мне простите и поймете это, как режиссер и художник.
   Всего, что сделал наш друг театра, не делал купец-фотограф, как Павлов и Шерер.

Любящий Вас

К. Алексеев

  

252*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

Январь 1907

Москва

Для нынешнего года предлагаю 1:

   "Росмерсхольм", "Laboremus", "Прометей", "Танец семи покрывал" -- для 4-й пьесы2;
   "Электра", "Юлия" -- параллельные спектакли;
   "Грех", 2-актная пьеса Аша "Свыше сил" -- то же.

Для будущего года:

   "Ревизор"
   "Юлиан"
   "Пер Гюнт"
   "Аглавена и Селизета"
   "Пелеас и Мелисанда"
   "Жуазель"
   "Принцесса Мален"
   "Сольнес"
   "Эллида" (Гзовская)
   "Эдип в Колоне"
   "Дон Карлос" (Горев)
   "Каин" (в измененном виде)
   "Земля и небо" Байрона
   "Маленький Эйольф"
   "Натан Мудрый"
   "К звездам" (разрешено) (?) (параллельно)
   "Потонувший колокол" (Гзовская)
   "Эдип и сфинкс" Гофмансталя
   "Месяц в деревне"

К. Алексеев

  

253*. О. Л. Книппер-Чеховой

  

Январь -- февраль 1907

Москва

Милая и дорогая Ольга Леонардовна.

   Пишу это письмо с самым лучшим помыслом и очень прошу не истолковывать ложно мои добрые намерения.
   Вот в чем дело.
   Я взялся ставить "Драму жизни" для искания новых форм.
   Театр думал рискнуть этой пьесой. Выйдет -- хорошо, не выйдет -- другие пьесы вывезут. Дело изменилось. Репертуар сложился так, что на меня падает двойная ответственность. Первая заключается в том, что материальная сторона дела может пострадать от неуспеха пьесы. Вторая -- ответственность за Вас. Первая актриса, выступающая в ответственной роли, может пострадать из-за моего, ну, назовем хотя бы -- упрямства.
   За первое условие я охотно отвечу. За второе -- не могу. И потому считаю долгом, пока еще не поздно, отказаться от своего права режиссера и дать Вам полную свободу в трактовке роли.
   Я это делаю без всякой обиды и укола самолюбия.
   Я делал все, что мог, и был искренно счастлив, когда увидел тот настоящий темперамент, который я искал для театра: пока я думал, что помогаю Вам утвердиться в нем, я был полезен. Теперь же, убедившись в том, что Вы сознательно пренебрегаете этим кладом, я становлюсь вредным и потому стушевываюсь. Если позволите дать Вам совет, -- обратитесь к Владимиру Ивановичу и пройдите с ним роль в том тоне, который я органически понять не могу по складу моей художественной натуры. Повторяю, все это я пишу без всякого дурного чувства1.
   Я говорил с Владимиром Ивановичем по этому поводу, и он любезно согласился. Дай бог успеха.

Любящий Вас

К. Алексеев

  

254*. A. A. Стаховичу

  

4--5 февраля 1907

Москва

Дорогой и милый Алексей Александрович!

   "Драма жизни" еще не провалилась, так как я захворал и две недели не играю. Несколько дней я уже выхожу и работаю, но болезнь убила всю энергию. Я очень скоро утомляюсь, и потому репетиции непродуктивны. Пьеса надоела ужасно, и мы не можем дождаться того часа, когда мы сдадим ее. Кажется, это будет через три дня, т. е. в четверг, в день получения тобою этого письма.
   Остальное в театре по-старому. Немирович ведет себя отвратительно. Демонстративно не ходит ни на одну генеральную "Драмы жизни"1. Лужский тоже. В труппе относятся к моей пробе весьма недоброжелательно, и кто может, язвит и тормозит.
   Сулера за это время совсем истрепали 2. Вчера был великий разнос. Пришлось рубить все преграды, и сегодня наконец немного подтянулись. Книппер как будто возвращается понемногу к прежнему тону. Москвин, Вишневский работают хорошо3. Успеха не жду, но сенсаций, спора и руготни будет много. И на этом спасибо.
   "Бранд" делает безумные сборы. Остальные пьесы -- тоже. Но моя болезнь все-таки будет дорого стоить.
   Сейчас Калужский энергично работает над "Стенами".
   В нашей работе по "Драме жизни" очень много и талантливо помогает Маруся4. Я играю, Сулер пригляделся, Немирович и Лужский не ходят на репетиции, и потому ее советы очень ценны. Спасибо ей большое. Зинаида приняла звание очень обыкновенно и с тех пор перестала и ездить и писать5. Контракт с ней по театру заглох в нашей бюрократической конторе. Отчета заграничного -- никакого. Репертуар будущего года не выяснен. С актерами даже не начинали переговоров, и они ропщут.
   Нелидов предлагает свои услуги, так как он уходит из императорских театров. Об этом мне сказал мимоходом Немирович, и дело бюрократическим способом заглохло6. Американская поездка тоже заглохла, хотя Немирович вел какие-то переговоры. Теперь захворала Екатерина Николаевна7 воспалением легких, и второй день Немировича не видно в театре.
   Я сравнительно бодр, но сил еще мало.
   Бедный Качалов отдувается за всех8.
   Кажется, сообщил все новости. У нас весь дом хворает инфлюэнцей, не выключая и прислуги. Получили несколько милых открыток из Оксфорда. Очень счастливы, что уважаемая Мария Петровна и Михаил Александрович чувствуют себя хорошо.
   Целую ручки Марии Петровны, Михаилу Александровичу кланяюсь. Обнимаю тебя, и очень хотелось бы поскорее увидеться, при тебе здесь гораздо спокойнее и веселее.

Любящий тебя

К. Алексеев

  

255*. В. Я. Брюсову

  

5 февраля 1907

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

   Я обращаюсь к Вам с большой просьбой -- письменно, так как по болезни не имею возможности заехать к Вам.
   Завтра {Во вторник. (Прим. К. С. Станиславского.)} в 12 час. дня в Художественном театре будет генеральная репетиция "Драмы жизни".
   Помогите нам Вашим советом и не откажитесь приехать и посмотреть нашу работу, перед тем как показывать ее публике.
   Прилагаю пропускную карточку и прошу Вас пройти с актерского входа и там спросить меня. Ход со двора.
   Я это делаю для того, чтоб избежать недоразумения, так как у другого входа дежурят билетеры, которые постоянно сменяются.
   Заранее благодарю Вас и извиняюсь за беспокойство, которое причинит Вам мое письмо.
   Искренно уважающий Вас

К. Алексеев (Станиславский)

   5 февр. 907.
   Понедельник.
  

256*. А. А. Стаховичу

6--7 февраля 1907

Москва

Дорогой Алексей Александрович!

   Пишу два слова о генеральной репетиции "Драмы жизни". Боюсь сглазить, но она имела большой успех. Не следует забывать, что публики было очень и очень мало, притом все свои: актеры и их близкие, народ экспансивный.
   Правда и то, что среди этих лиц было немало предубежденных и плохо настроенных к спектаклю. Их мы, кажется, победили.
   Кажется, победили и Немировича. Он по крайней мере бросил свой легкомысленный тон. Были декаденты -- писатели и художники (Балтрушайтис, Поляков1, Средин).
   Эти в большом восторге и уверены, что давно ожидаемое ими открытие -- сделано.
   Смешков не было. Первый акт принят хорошо, второй акт произвел на всех большое впечатление, четвертый акт -- тоже и кончился аплодисментом (про него Немирович сказал, что это неизмеримо выше всего предыдущего). Третий акт -- мнение раздвоилось. Одни подавлены, другие говорят, что местами скучно.
   Хуже всех отнеслась Зинаида 2 (которая так заботилась о моем спокойствии). Она ругала все и вся и демонстративно вышла среди акта.
   Не следует забывать, что именно такой публики будет больше всего на первом спектакле, и потому не удивляйся, если я напишу в скором времени, что спектакль провалился. Думаю, что шума, разговоров и споров он вызовет очень много.
   Сейчас подали твое письмо. Благодарю за него и особенно за доброе отношение ко мне Марии Петровны3 и твое. Верь, что это меня искренно трогает и ободряет.
   Целую ручки Марии Петровны. Тебя обнимаю. Жена, дети кланяются. Скоро напишу еще.

Любящий К. Алексеев

   Здоровье поправляется, но туго. Слабость и повышенная температура, 37,4.
   По болезни Игоря мои письменные принадлежности в ужасном беспорядке, прости за разношерстность бумаги и конверта.
  

257*. В. Я. Брюсову

  

10 февраля 1907

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

   Я был очень тронут Вашим душевным письмом.
   Согласен с Вами, что овации и свистки -- это лучшая награда за наш первый трусливый опыт1.
   Я вполне удовлетворен результатом спектакля, хотя отлично сознаю его недостатки.
   И нам придется ждать Вашего отзыва о нашей работе целых две недели. Это тоже испытание. Тем искреннее мои пожелания Вам скорого выздоровления.
   Я тоже совершенно измучен инфлюэнцей.
   Приходится играть и репетировать с температурой 37,5 и даже 38.
   Это очень тяжело.
   Мы, конечно, искренно пожалели о Вашем отсутствии на генеральной репетиции.

Жму Вашу руку.

Искренно уважающий Вас

К. Алексеев

   10/2 907.
  

258*. В. В. Котляревской

15 февраля 1907

Москва

Дорогой друг

Вера Васильевна!

   Спасибо за память. С 20 января я хвораю. Теперь лучше, но еще не совсем оправился. Была инфлюэнца, 39 1/2; две недели лежал, потом перемогался и, с жаром, выезжал на репетиции -- ставить "Драму жизни". Играл в первый раз больным и с жаром. Слабость еще не прошла, но температура стала ниже, 37,3--37.
   "Драма жизни" имела тот успех, о котором я мечтал. Половина шикает, половина неистовствует от восторга. Я доволен результатом некоторых проб и исканий.
   Они открыли нам много интересных принципов.
   Декаденты довольны,
   реалисты возмущены,
   буржуи -- обижены 1.
   Многие удивлены и спрашивают по телефону о здоровье.
   Есть много злобствующих -- чего же больше?
   Работали мы хорошо, и, кажется, многое удалось.
   Решено, что мы приезжаем в Петербург, в Михайловский театр. Очень рад, что увижу милых друзей, и Вас в первую очередь посещу по приезде.
   Постараюсь искупить разговором ту скуку, которую я навеял на Вас в Ганге чтением. Целую ручки, а Нестору Александровичу кланяюсь. Наши шлют поклоны. До скорого свиданья.

Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

   15 -- 2 -- 907
  

259*. М. Г. Савиной

  

12 апреля 1907

Москва

Глубокоуважаемая Мария Гавриловна!

   Боюсь, что Владимир Иванович, которому пайщики поручили написать Вам благодарственное письмо за новый драгоценный знак Вашего милого внимания к нам, задержит Вас своим письмом1. Сейчас он сильно занят экзаменами школы, подготовкой поездки в Петербург, составлением труппы и репертуара будущего года. Я, потихоньку, краду у него поручение, данное ему пайщиками и труппой, и предупреждаю его своим письмом.
   Еще раз полюбовался той грацией и находчивостью, с которой Вы умеете оказывать людям внимание и память. Как Ваш неизменный поклонник, не только на сцене, но и везде, я прихожу в восторг и радуюсь, что скоро буду опять любоваться Вашим талантом, который Вы разбрасываете щедро в каждый момент Вашей жизни.
   Целую Ваши ручки, преклоняюсь и искренно благодарю за память.
   Жена и вся труппа шлют Вам сердечные поклоны.
   Неизменный почитатель Ваших талантов, сердечно преданный

К. Алексеев

   12/4 907.
  

260*. К. К. Алексеевой

  

Апрель 1907 Петербург

Милая моя девочка, Кирюля,

   наскоро исполняю обещание.
   "Драму жизни" слушали хорошо1. После 1-го акта полное недоумение и жидкий вызов с одним свистом. После второго -- недоумение то же. Раза два вызвали, жидко. Из публики доходили хвалебные отзывы. В начале третьего акта -- смеялись, но скоро притихли. Вызовы несколько сильнее, один свисток. После четвертого акта ряд вызовов небольшой кучки ценителей.
   Играли удачно. Спокойно и сильно.
   Серьезные ценители, вроде Волынского, Чулкова, Андреевского, -- в экстазе. Остальные писаки растерялись. Даже Чюмина не знает, что сказать, и виляет. Завтра будут и ругательные и восторженные рецензии 2.
   Книппер и исполнение хвалят единодушно. Пьесу ругают почти все.
   По-моему -- успех. Шуму будет много, это несомненно. С сегодня начались заседания, и я опять занят днем.
   Мама чувствует себя хорошо.
   На будущий год решили такой репертуар: "Борис Годунов" (Пушкин), "Ревизор" (Гоголь), "Синяя птица", "Каин" Байрона.
   Обними бабушку, милого Игоречка и сама себя. Мама всех целует. Подбодряй нашего историка3. Скажи, что я о нем очень соскучился. Целую, всем кланяюсь.

Твой папа

  

261*. И. К. Алексееву

  
   СПб. Суббота 27/4 1907

27 апреля 1907

Милый мой и славный мальчишка -- Игрушон,

   ты, брат, не только историк, но и поэт. Я прочел твое письмо к Кире. Очень мило. Попробуй писать стихи. Это хорошо. Может быть, со временем ты напишешь целый курс истории -- стихами. Вот легко будет зубрить гимназистам!
   Итак, вы с Володей заговорились об истории и просмотрели Кремль. Пожалуй, когда вы будете смотреть дворец, выйдет такая история: вы заговоритесь и в рассеянности сядете на царский трон. Вас арестуют, поведут по улице, потом на Красной площади построят две виселицы -- повесят, а вы будете болтаться на воздухе и все говорить и спорить об Ашшурбанипале. Вижу из писем, что тебя больше всего интересуют история, поэзия и Эрмитаж. Точно ты стоишь на перепутье и колеблешься: кем тебе быть -- Виппером, Бальмонтом или Щукиным1. Принимая во внимание при этом, что ты любишь деньгу, пожалуй, в конце концов ты откроешь кафешантан и там будешь ставить исторические пьесы в стихах. Не забудь меня. Я могу играть роли старых царей. Володя будет критиком, а мама -- кассиром. Федорова -- первой актрисой, а Дези -- твоей женой. Двенадцать человек детей, благополучие, много денег. Это ли не жизнь? Счастливчик! А нас, бедных антрепренеров, здесь ругают -- а публика ломится. Погода холодная. Петербург скучный. Мы забрались так высоко, что к нам в квартиру никто не доберется, и потому никто не надоедает нам.
   Вчера в театр ворвалась целая толпа студентов и требовала, чтобы их посадили. Они заявляли, что театр -- для всех. Кричали, стучали в запертые ложи. Чуть не произвели переполох. Хамство и распущенность царят здесь еще больше, чем в Москве.
   Поцелуй покрепче бабушку и поблагодари ее за то, что она бережет тебя. Володе жму руку. Всей прислуге -- кланяюсь, тебя нежно обнимаю и благословляю.

Любящий тебя крепко папа

262. М. Г. Савиной

  

Апрель (после 27-го) 1907

Петербург

Многоуважаемая и дорогая Мария Гавриловна!

   Спешу утешить Вас. Беляева я никогда не читал и не буду читать. Про "гориллу" слышу в первый раз и не сомневаюсь в том, что если бы Вы захотели дать мне прозвище, то Вы окрестили бы меня остроумнее и талантливее.
   Ю. Беляеву я очень благодарен за это прозвище. Это доказывает, что я ему не нравлюсь в Фамусове. Согласитесь, что от похвалы Беляева не станет легче на душе артиста.
   Это сравнение напомнило мне, что и он похож на какую-то мандриллу. Ну и Христос с ним. Спасибо ему и за то, что он представил мне случай написать это письмо и хоть заочно побеседовать с Вами. Без Вас здесь скучно и пусто. Петербург без Савиной -- то же, что Москва без Иверской. Неужели мы уедем и не приложимся к Вашей ручке? Как обидно происшедшее недоразумение. Я два раза объяснял швейцару о том, что Вы приедете к нам. Просил: "принять, просить, сказать, что дома, что очень рады". "Ослы, сто тысяч раз им повторять!"1 Не пришлось поблагодарить лично за чудную пасху. Словом, не повезло. Был у Вас и тоже не застал. Верьте, что целый полк Беляевых и Кугелей не могут поколебать моей веры в Ваш талант и прямоту.

Неизменный поклонник

К. Алексеев

   Целую Вашу ручку и вместе с женой низко Вам кланяемся.
  

263 *. Г. С. Бурджалову и М. Г. Савицкой

9 августа 1907

Дорогой Георгий Сергеевич

и милая Маргарита Георгиевна!

   Очень рад, очень счастлив за Вас обоих, наконец-то. Я так долго ждал, что, когда свершилось, уже не верил слухам.
   Здесь говорили о Вашей свадьбе, но проверить слухи не мог.
   Преждевременное же поздравление могло вспугнуть и испортить все дело.
   С началом сезона посылались известия из Москвы и подтверждения, и потому я тороплюсь поздравить Вас обоих заочно, чтоб упрочить поздравление при личном свидании. Что вам пожелать?
   Вы оба заслуживаете больших и хороших пожеланий. Прежде всего желаю Вам на первое время -- поэзии. Побольше и подольше... Это на первое время... А дальше?.. Одно из двух.
   Или пусть Георгий Сергеевич, по-старинному, ляжет и попросит Вас, Маргарита Георгиевна, посильнее наступить на него каблучком... Иные мужья прекрасно чувствуют себя в этом положении (говорю по опыту) или... живите по-новому (только не по самому последнему фасону), т. е. на товарищеских условиях, основанных на взаимных уступках. Далее, желаю Вам и себе вместе состариться в Художественном театре и, наконец, -- желаю Вам хороших ролей.
   Жена будет писать Вам особо, но по своей натуре она должна прежде собраться и приготовиться, чтоб в конце концов опоздать.
   Обнимаю крепко Георгия Сергеевича и целую ручки Маргарите Георгиевне.
   Кира (Лилиславская), Игорь шлют Вам поздравления.

Душевно преданный,

любящий и уважающий Вас

К. Алексеев

   1907 -- 9/8
   Кисловодск
  

264. M. П. Лилиной

  

14 августа 1907

   Дорогая Маруся! Теперь 10 часов вечера. Только что ушел Петровский1. Читал ему. Многое оспаривает. Говорит, что труд не для учеников, а для опытных актеров. Находит, что для учебника -- мало систематично, форма не выдержана, но в общем -- заинтересован2. Долго говорил с профессором Хвостовым о всяких пустяках.
   Здоров. Целую. Берегитесь.

К. А.

  

265. M. П. Лилиной

  

15 августа 1907

Ряжск

   Дорогая Маруся! Вчера весь день работал с Петровским. Много сделали. Много поняли. Придется много переделывать, но будет хорошо. Он пришел в 11 часов утра, ушел в 8, потом вернулся в 9 1/2, [в] 11 1/2 вечера кончили. Он заинтересовался. Не успел вчера написать. Прошлую ночь спал хорошо, но мало. Эту ночь -- хорошо и 7 часов. Пыль и жара -- вчера. Сегодня -- прохладно при солнце. Ночью было холодновато, даже в вагоне. Здоров. Театральная горячка еще не охватила, так как вчера был отвлечен работой. Опаздываем на 2 часа.
   Целую. Берегите себя.

Твой К. Алексеев

  

266. Из письма к M. П. Лилиной

  

16 августа 1907

Москва

   ...Приехал, не устал, не заметил дороги, так как был очень занят интересным делом с Петровским. Он преумный и преинтересный. Переделать (т. е. переместить) придется все. Я упустил из виду главную психическую силу -- это "волю"1, и потому у меня пошла путаница. Теперь выйдет хорошо и не путано. Пылища дорогой ужасная. Вагон хоть и новейший, но грязно содержится. Первые два дня -- жарища. Сегодня с утра ясно, но по-осеннему прохладно, а к вечеру и совсем холодно. Ночью в вагоне было прохладно, так что я надевал свою вязаную жилетку. Поезд опоздал на 3 часа. Мы приехали в 7 1/2 часов. Дорогой много болтал и сидел у Хвостова. Он преинтересный, пресимпатичный и очень говорливый. Любит шутить и хорошо шутит. На станции 3 часа ждал меня Стахович. С ним приехали домой. Он обедал. В театре ничего не было по случаю праздника, и Вишневский с Владимиром Ивановичем уехали к Федотовой. Завтра у меня дома заседание по репертуару. Дома лежало письмо от Гзовской, в котором она извинялась на 3-х страницах за то, что беспокоит меня в день приезда, но умоляет принять. В 9 час. она приехала.
   Теперь идет большой секрет. Она так отравлена, что не может слышать того, что говорят и делают в Малом театре. Умоляет принять ее теперь же к нам. Этическую сторону ухода из Малого театра обещается устроить с полной порядочностью; ролей не требует, готова быть хоть статисткой 2. Так или иначе, она нарушает контракт с Малым, тем более что там она не нужна, так как "Психею" запретили 3, как и "Каина", как и все запрещают. Она была мила, но очень взволнована и не в том настроении, которое выказывает ее charme {обаяние (франц.)}. Стаховичу она понравилась, хотя он не пришел в экстаз. Завтра этот вопрос решается на заседании. Я проводил ее со Стаховичем до ее квартиры пешком, так как устал сидеть. Взял ванну и теперь пишу тебе. Настроение пока бодрое. Стахович в восторге от работы, выдержки и старания Калужского. Книппер приехала вчера и уже захандрила без ролей. Качалов вернулся, [...] будет учиться языкам. Мария Петровна -- жена Стаховича -- не очень хорошо себя чувствует и в полухандре.
   Целую, обнимаю, благословляю тебя, детей, бабушку -- всех. Скоро начну тосковать, так как дом пуст и холост.

Крепко люблю.

Твой Костя

   Думал найти телеграмму. Волнуюсь о здоровье.
  

267. M. П. Лилиной

  

17 августа 1907

Москва

   Дорогая Маруся, вчера 16-го [спал] недурно, но проснулся рано. Был В. А. Нелидов, обсуждали известный вопрос. Он за то, чтоб это делать сейчас. Был в театре. Работают. Посмотрел сцену в корчме. Хорошо по-калужски. Много лишних подробностей1. Знакомился с учениками и статистами. Подает большие надежды Жданова, дочь попечителя. В статистки поступила Головина, дочь председателя Думы. Школу подтягивают здорово -- и идет легкое недовольство со стороны распущенной реакции.
   Декорации "Синей птицы" готовы. Не видал еще. Книппер не видал. Брюзжит без ролей. Бурджаловых не видал. Вечером заседание у меня. Вопрос о Гзовской еще не решен. Все за прием, но этическая сторона очень сложна. Идет "Жизнь Человека" и "Синяя птица" -- одновременно 2.

Целую, обнимаю.

Твой Костя

  

268*. З. И. Гржебину

  
   Издательство "Шиповник"

Август 1907

Москва

Глубокоуважаемый Зиновий Исаевич!

   Обращаюсь с очень большой просьбой. Дело касается "Синей птицы".
   Метерлинк доверил пьесу русским, и потому дело идет не только о нашем театре и его порядочности -- дело касается всего русского искусства.
   Целый ряд знаменитых писателей, начиная с Гауптмана, Стриндберга, Шницлера и других, последовали примеру Метерлинка. Они присылают нам рукописи, не требуя от нас никаких гарантий, и просят поставить свои пьесы впервые в России. Этого мало. Без всякой с нашей стороны просьбы, они добровольно дают обещание не печатать пьесы у себя на родине до тех пор, пока она не пройдет у нас.
   Метерлинк ждет второй год. Стриндберг -- полгода. Такой чести мы не заслужили у себя на родине.
   Теперь представьте, что пьеса появится на русском языке до ее постановки у нас. Каково наше положение? Каково мнение иностранцев о русских? Такой поступок объяснят материальными расчетами.
   Представьте, что после двух лет ожидания мы принуждены будем отказаться от постановки пьесы, как мы это делали неоднократно с русскими авторами.
   Это будет неизбежный, но и неприличный поступок. Повторяю -- неизбежный. Это будет повторение истории "Жизни Человека". Иметь Андреева в репертуаре очень нужно, приятно и просто выгодно. Никого не обвиняя, кроме самих себя... но пьеса была напечатана и испорчена другими постановками1. Мы не можем ее ставить, так как все плюсы незнакомой пьесы использованы, остались минусы. (Говорю, конечно, не о самой пьесе, а об условиях ее воплощения.)
   Выступая впервые с таким автором, как Андреев, театр обязан иметь художественный успех. Теперь я не ручаюсь за него, так как сразу переубедить публику в ее предрассудке, укоренившемся по отношению к ложно понятой пьесе, нелегко. Реабилитировать пьесу очень трудно, это доказали постановки пьес Чехова. Не всегда такие попытки удаются. Они очень рискованны. С Метерлинком мы такого риска на себя не примем и, как это ни грустно, принуждены будем итти на скандал и отказаться от постановки, раз что пьеса появится в печати раньше первого спектакля.
   Не только как артисты, но как русские граждане мы обязаны, чего бы это нам ни стоило, добиться художественного успеха Метерлинка на первых спектаклях, тем более что это послужит примером для всех других авторов за границей и поддержит авторитет русского театра (не важно, нашего или чужого).
   И на будущее время мы не будем ставить тех пьес, которые появились в печати. Эта задача нам непосильна, при тех невероятных требованиях, которые к нам предъявляются.
   Тот факт, что Вы обратились со столь любезным и предупредительным вопросом, когда печатать пьесу, доказывает, что Вы согласны во многом с нами. Моя обязанность определенно и ясно ответить на Ваш вопрос. Я это и делаю.
   Еще одна посылка.
   А что, если мы будем поставлены в такое положение: пьеса набрана в печати, а у нас она не готова? Играть необходимо скорее, даже в неконченном виде.
   Я считаю это преступлением перед Метерлинком и перед русским искусством. Придется ставить на карту или существование нашего театра (мы не получаем субсидий и затрачиваем до постановки весь наш основной капитал), или -- честь русского искусства и собственную порядочность. Согласитесь, что выбор труден.
   Чтобы не встать в такое невозможное положение, -- умоляю Вас не печатать пьесы до тех пор, пока я не напишу Вам. Когда она пойдет -- угадать невозможно. Несомненно одно: она появится тогда, когда скажем себе, что сделано все от нас зависящее. Угадать это время нельзя. Кроме того, запрещение "Каина" совершенно перевернуло весь наш репертуар. Только сегодня будет заседание о том, как поправить ту жестокую пробоину, которую нанесли нам враги театра -- святые отцы Синода.
   Еще раз умоляю как русский гражданин (не только артист) -- не печатайте пьесы до моего извещения...
  

269*. М. Метерлинку

   Письмо мое Метерлинку

Август -- сентябрь 1907

Москва

   Письмо г. Биншток вместе с Вашим автографом1, которым я очень дорожу, пришло в Москву как раз в то время, когда я покинул ее на несколько месяцев.
   Следуя за мною по пятам, письмо настигло меня на Кавказе. Но и там я не мог тотчас же ответить на него, так как не владею языком настолько, чтоб дерзнуть писать Метерлинку без посторонней помощи.
   Я боялся оскорбить своим стилем Ваше музыкальное ухо.
   Благодаря Вас за Ваше внимание ко мне, мне, к сожалению, приходится в первом же письме к Вам извиняться за невольную задержку ответом на Ваше прекрасное письмо.
   Постараюсь загладить свою вину обстоятельным докладом о нашей работе по "Синей птице".
   Строгости цензуры изломали весь наш репертуар. Нам запретили пьесу, которая должна была начать этот сезон.
   Весь план работ, в связи с подготовительными работами и другими условиями нашего сложного дела, изменился.
   Приходилось или ставить "Синюю птицу" в первую очередь, для открытия сезона, без достаточного количества репетиций -- или переносить ее на третью очередь. Я избрал последний выход и надеюсь, что вы не посетуете на меня за это.
   Мы должны сделать все, что в наших средствах, чтоб оправдать Ваше доверие. Спешные репетиции испортили бы всю нашу подготовительную работу.
   С другой же стороны -- первые пьесы сезона много теряют от того, что публика холоднее относится к театру в начале еще не разгоревшегося и не установившегося сезона. Я предпочел перенести пьесу на конец ноября или начало декабря, тем более что одна из проб дала нам следующие неожиданные результаты. Нашим старым и опытным актерам не удастся достаточно помолодеть, чтобы передать тот чудесный аромат молодости, которым благоухает пьеса. Опыта и искусства для этого мало -- нужна настоящая юность.
   Мы решили, за исключением некоторых наиболее важных ролей, распределить пьесу между молодой частью труппы. От этого исполнение приобретает необыкновенную свежесть и красоту.
   Вместе с тем, молодые артисты требуют усиленной работы с ними, для того чтобы добиться с ними той легкости и виртуозности, которой требует исполнение Ваших произведений.
   Я думаю, что Вы одобрите и этот мой план 2.
   Пробы закончены, и я считаю их удачными. Удалось добиться необыкновенно простыми средствами полной иллюзии для всех превращений, указанных Вами, почти не отступая от текста. Макеты декораций проникнуты детской фантазией и некоторые NoNo музыки, прослушанные мною, удались прекрасно. Но самое главное впереди -- это актеры и исполнение. Пока могу с уверенностью сказать, что мы ждем с нетерпением начала репетиций и приступим к ним со всем пылом, чтоб оправдать Ваше доверие и получить право просить Вас оказать нам честь присутствовать при первом представлении пьесы. Со своей стороны мы сделаем все, чтоб облегчить Вам поездку в Москву. Мы вышлем кого-нибудь на границу, чтоб встретить Вас, Вы не испытаете никакого затруднения от незнания языка, мы оградим Вас от холода -- настоящей русской шубой и теплой печью. Наши морозы преувеличены. 10--15R Реомюра -- это нормальная температура зимой. Она знакома и Парижу. Относительно революции -- не верьте газетам, на этот год все будет спокойно. Мы льстим себя надеждой, что Вы и Ваша супруга погостите в Москве довольно долго. Мы составим для Вашего приезда такой репертуар, который познакомил бы Вас с направлением и деятельностью нашего театра. В приятной надежде, что наши мечты осуществятся, я пользуюсь случаем, чтоб еще раз высказать Вам мои восторги и поклонение перед Вашим талантом...
  

270*. Вл. И. Немировичу-Данченко

2 октября 1907 Москва

Дорогой Владимир Иванович!

   Манкировки артистов без объяснения причин и без предупреждения стали обычным явлением. Так например:
   Сорваны две репетиции -- в очень важное время, -- которых мы давно ждали для "Жизни Человека". После этого я вывесил объявление о том, что такие манкировки впредь будут считаться нарушением товарищеской этики и неуважением к нашему большому труду.
   После этого вчера не явился Грибунин. Сегодня -- Бутова.
   Халютина отпрашивается в отпуск в самое важное время репетиций "Жизни Человека" и пр.
   Труппа распускается, и ее небрежность остается без всякого взыскания с нашей стороны.
   В это же самое время, ради репетиций "Иванова"1, чтобы не пропускать их, я устраиваю с большим трудом заседания фабричные по вечерам. Думаю, что у меня больше дел и сторонних обязанностей, чем у Бутовой и Грибунина.
   Несколько лет назад я уехал от умирающей матери ради театра. Я играл в тот день, когда она была привезена в Москву и лежала в церкви. Я уже месяц не могу найти времени, чтобы съездить к доктору, чтобы заказать себе платье.
   Или всем дозволить дисциплинарную распущенность, или никому.
   В силу всего сказанного я как член труппы выражаю протест гг. Грибунину и Бутовой и считаю себя оскорбленным ими за неуважение к моему труду и за нарушение товарищеской этики.

К. Алексеев

   2 октября 1907
  

271*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

Октябрь (до 12-го) 1907

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

   Подаю свой голос за "Росмера", если пьеса будет ставиться с лучшими актерами и в каких-нибудь новых тонах.
   Кстати, обращаю внимание на один вопрос, который не дает мне покоя. Нам нечего везти в Петербург, без которого не прокормиться. "Борис Годунов" -- неперевозим1. "Жизнь Человека" -- заиграна. "Синюю птицу" -- перехватят. Благодаря отсутствию конвенции ее переделают с русского подлинника, как только она появится в печати, и тот же Мейерхольд.

Ваш К. Алексеев

  

272*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  
   24--11--1907.

24 ноября 1907

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

   Простите, что задержал Вас ответом.
   Вернулся поздно, утомился на фабрике, болит голова.
   1) Гзовская известила меня о том, что Мария Николаевна была у нее. Она не придает значения происшедшему инциденту и -- удовлетворена1.
   Чтоб доказать это, она заедет к Марии Николаевне.
   Хоть я и жалею о том, что Мария Николаевна выбрала домашний, а не более достойный, официальный способ для окончания конфузного для нее и театра инцидента, тем не менее эту часть моего требования я считаю поконченной.
   2) Если Н. Г. Александров как пайщик и режиссер удовлетворен письмом Марии Николаевны, я считаю и эту часть моего требования выполненной.
   3) От переговоров и извинений Марии Николаевны я отказался совсем не потому, что я отношусь к ней плохо.
   Напротив. Не всегда добрые чувства высказываются одними одобрениями.
   Я поступил так, чтобы образумить ее, пока еще не поздно. Она не знает артистической этики, а без этого знания нельзя быть актрисой.
   Пока я в театре, я буду со всею строгостью относиться к ее поступкам в стенах того здания, в котором мы служим общему делу. Так воспитывались Щепкины, Федотовы, Ермоловы. Так воспитал себя и я сам. Такого же строгого отношения я прошу и для моих учениц, будь то Гзовская, Барановская и пр.
   Чем строже этика, тем порядочнее отношение к искусству, в противном случае театр превращается в забаву.
   Мое отношение к Марии Николаевне -- отношение старшего к младшей, опытного к начинающей.
   Мне бы очень хотелось, чтобы Мария Николаевна знала и задумалась об этом.
   4) Остается еще одно необходимое для меня условие. Оформить поступление Гзовской, ее право посещения репетиций и спектаклей, ее право заниматься в театре (т. е. брать уроки у меня и у Александрова), конечно, постольку, поскольку эти уроки не мешают работе театра и школы.
   Я убедительно прошу покончить с этой формальной стороной поступления Гзовской в ближайшие дни.
   Как я уже заявлял на заседании 16 августа, Гзовская просит то жалованье, которое получает в императорском театре, т. е. 3000 рублей.
   С разрешением этого последнего вопроса я согласен взять свое заявление обратно.
   Для заключения -- я добровольно даю Вам такое обещание, как знак уважения и доверия к Вашей деятельности в театре. Если когда-нибудь я очутился бы в Вашем положении, а одна из моих учениц в положении Марии Николаевны, я скажу ученице: "Вы совершили неприличный и оскорбительный для театра поступок и потому обязаны немедленно его исправить, согласно требованию того, кто создал это дело и составляет его душу. Вы обязаны, не выходя из этой комнаты, написать или требуемые извинения или прошение об отставке".
   Буду счастлив, если заслужу от Вас такое же доверие к себе, хотя бы в те трудные минуты, когда приходится отрывать от сердца то, что приросло к нему за 10 лет, о чем мечтал всю жизнь.
   Если я решился на такую операцию, значит, у меня есть серьезные мотивы, которые заслуживают внимания.
   Такого отношения я не заслужил и виноват в этом -- сам я.
   Я плохой директор. Я слишком слаб.

Ваш К. Алексеев

  

273. Л. М. Леонидову

   Г-ну Л. М. Леонидову

Декабрь 1907

Москва

[Замечания по спектаклю "Жизнь Человека"]

   Переставил стул по приказанию режиссера. Найти повод. Например, так сердит на жену, что не хочет сидеть за одним столом.
   Бегают глаза. Это одна из прежних привычек, которая может потянуть на старый тон. Когда сердитесь, старайтесь смотреть в одну точку.
   "Кто не любит ветчины" -- пропадает. Раньше вы этой фразой говорили, рассердясь на нее: "ты дура", и отворачивались от нее.
   Как жаль, что Вы мало капризничаете и отпихиваетесь, когда сами себя браните. Хотелось бы, чтобы Вы повернулись к ней спиной.
   Бросил перчатку -- отлично. Напрасно после сделал излюбленный театральный жест.
   Вызов хорош, так как без жеста и без крика.
   "У нас бумаги нет" -- хорош тон, но фраза пропадает за скороговоркой.
   О замке в Норвегии --
   постепенно увлекаться и опьяняться стихами, поэзией и скандировкой слов. Доходить до бешеного темпа.
   Тон и движения хороши.
  
   Целая отдельная сцена (большая) -- лизание шеи:
   он это делает не для того, чтобы целовать и кокетничать с нею, а для того, чтобы действительно спасти лишнюю каплю1.
   Все это проделывается очень деловито и серьезно, точно операция.
  

274*. Айседоре Дункан

  

Январь (начало) 1908

Москва

   Дорогой друг!
   Как я счастлив!!!
   Как я горд!!!
   Я помог великой артистке обрести необходимую ей атмосферу!!! 1 И все это произошло во время прелестной прогулки, в кабаре, где царит порок.
   Как странна жизнь! Как она порой прекрасна. Нет! Вы добрая, Вы чистая, Вы благородная, и в том большом восторженном чувстве и артистическом восхищении, которые я испытывал к Вам до сих пор, я ощутил рождение глубокой и настоящей дружеской любви.
   Знаете ли, что Вы для меня сделали,-- я еще не сказал Вам об этом.
   Несмотря на большой успех нашего театра и на многочисленных поклонников, которые его окружают, я всегда был одинок (лишь моя жена всегда поддерживала меня в минуты сомнений и разочарований). Вы первая несколькими простыми и убедительными фразами сказали мне главное и основное об искусстве, которое я хотел создать. Это пробудило во мне энергию в тот момент, когда я собирался отказаться от артистической карьеры.
   Спасибо Вам, искреннее спасибо от всего сердца.
   О! Я с нетерпением ждал Вашего письма и плясал, прочитав его. Я боялся, что Вы неправильно истолкуете мою сдержанность и примете чистое чувство за равнодушие. Я боялся, что Ваше ощущение счастья, энергии и силы, с которым Вы уехали, чтобы создавать новые танцы, покинет Вас, прежде чем Вы доедете до Санкт-Петербурга.
   Теперь Вы танцуете Лунный танец, я же танцую свой собственный танец, еще не имеющий названия.
   Я доволен, я вознагражден.
   Позвольте мне в следующем письме описать впечатление, которое Вы произвели на всех Ваших поклонников и чары которого не развеялись до сих пор.
   Каждую свободную минуту, среди дел, мы говорим о божественной нимфе, спустившейся с Олимпа, чтобы сделать нас счастливыми. Целуем Ваши прекрасные руки и никогда Вас не забываем. Я счастлив, если новое творение вдохновляется моей к Вам любовью. Я хотел бы видеть этот танец... Когда же я его увижу? Увы. Я даже не знаю Вашего маршрута?!
  

275*. Айседоре Дункан

  

Январь (до 14-го) 1908

Москва

Дорогой друг и коллега!

   На этот раз докучаю Вам по делу. Речь идет о Вашей школе. Директор всех императорских театров господин Теляковский (превосходительство) находится в Москве. Директор Московского театра господин Нелидов (тот самый, который должен был тогда быть у нас, но не пришел из-за болезни) говорил с ним о Вас сегодня.
   Предложение заинтересовало господина Теляковского, он хочет с Вами познакомиться и поговорить о Вашей школе1.
   Завтра Теляковский будет у нас в театре, и я постараюсь еще больше его заинтересовать. Послезавтра, т. е. во вторник вечером, господин Теляковский уезжает в Санкт-Петербург. Постарайтесь повидать его в среду. Я просил господина Нелидова набросать для меня черновик письма, которое я должен был Вам послать. К несчастью, мне некогда его переписать, и я посылаю его таким, как он есть, так как очень спешу отослать это письмо. Простите.
   Посылаю Вам этот черновик для того, чтобы Вам было известно мнение господина Нелидова, который хорошо знает Теляковского. Не мне Вас учить, как говорить с людьми. Ваш талант подскажет Вам это лучше, чем я.
   Все же позволю себе Вам посоветовать:
   1. Просите для начала 15 тысяч рублей в год. Запросив больше, рискуете испугать Теляковского.
   2. Попросите какую-то сумму на переезд школы, но лишь в конце встречи или при следующем разговоре.
   3. Скажите Теляковскому, что сможете вернуть ему часть суммы, если он предоставит Вам сцену императорского театра для нескольких концертов учащихся школы.
   4. Прежде всего постарайтесь рассказать ему с присущим Вашему артистическому дарованию талантом, умом и обаянием о принципах Вашего искусства. (Не слишком браните старый балет.) Да помогут Вам боги...
  

276*. Айседоре Дункан

  

29 января 1908

Москва

Дорогой друг!

   Я весел и рад. Во-первых, потому что Вы не забыли меня, что Вы не сердитесь. Во-вторых, потому, что получил известие от Вас. Мне пишут, что Вы много работаете, какая радость! Правда ли это?
   Я должен посмотреть Ваши новые творения!!
   Здесь говорят, что Ваши прелестные дети приедут в Санкт-Петербург. Правда ли это?
   Так значит... дело со школой устраивается? Мечта моя сбывается, и Ваше великое искусство не исчезнет вместе с Вами! Знаете ли Вы, что я восторгаюсь Вами гораздо больше, чем прекрасной Дузе. Ваши танцы сказали мне больше, чем обычный спектакль, который я смотрел сегодня вечером.
   Вы потрясли мои принципы. После Вашего отъезда я ищу в своем искусстве то, что Вы создали в Вашем. Это красота, простая, как природа. Сегодня прекрасная Дузе повторила передо мною то, что я знаю, то, что я видел сотни раз. Дузе не заставит меня забыть Дункан!
   Умоляю Вас: трудитесь ради искусства и поверьте мне, что Ваш труд принесет Вам радость, лучшую радость нашей жизни.
   Люблю Вас, восторгаюсь Вами и уважаю Вас (простите!) -- великая и восхитительная артистка. Напишите мне хотя бы коротенькую записку, только чтобы я знал о Ваших планах.
   Может быть, мне удастся приехать восторгаться Вами.
   Умоляю сообщить мне заранее о дне, когда Вы дадите концерт с Вашей школой. Ни за что на свете не хочу я пропустить это несравненное зрелище и должен сделать так, чтобы быть свободным.
   Тысячу раз целую Ваши классические руки, и до свидания.
   Ваш преданный друг

К. Станиславский

   29. I--908. Моск.
  

277*. М. Метерлинку

Февраль (до 12-го) 1908

Москва

Дорогой мэтр!

   Хочу поблагодарить Вас за два Ваши письма. Одно из них принесло нам радостное известие о Вашем скором приезде в Москву. Надеюсь, что наш климат присоединится к нашему гостеприимному и горячему (в прямом смысле этого слова) приему. Нередко в конце марта бывает жарко, как летом. Но может, увы, оказаться, что мартовские заморозки напомнят Вам нашу зиму. Ваше второе письмо подтвердило мне, что работа наша пошла в правильном, желательном для автора направлении. Подобная уверенность для нас более чем приятна. Знайте, дорогой друг, что мы высоко ценим изящество, легкость, "юмор" пьесы и стремимся подчеркнуть ее детскую чистоту. Мы делаем все возможное, чтобы избежать какой-либо театральной "механики", способной лишь отяжелить произведение и снизить его ценность.
   Признаюсь Вам, что, хотя мы и облегчили нашу постановку до предела, на сцене все это выглядит еще довольно неуклюже и грубо, и в настоящее время мы озабочены тем, чтобы сделать все более легким и изящным. Если бы нам это удалось!
   Благодаря мизансценам, укрупненным размерам мебели и предметов, подбору исполнителей большого роста на роли взрослых мы сумели добиться нужного впечатления: актрисы выглядят настоящими детьми. "Лазоревое царство"1 меня больше не беспокоит, ибо нам удалось создать удачные декорации, следуя Вашим замечаниям. Костюмы также, насколько возможно, приближаются к Вашим пожеланиям. Души предметов и животных представлены человечески (не знаю, выражает ли это слово мою мысль), чтобы избежать балета и маскарада. Иначе актер превратился бы в бутафорию, и роль потеряла бы часть своего внутреннего содержания.
   Меня теперь заботит только одно -- чтобы актеры играли хорошо, были бы на высоте ансамбля и чтобы спектакль шел, весело, легко, без длиннот.
   Если бы Вы могли приехать в Москву за неделю до премьеры, чтобы проверить результаты нашей работы и внести необходимые изменения, мы были бы этому очень рады и души наши обрели бы покой. Но если это все же окажется для Вас невозможным, нам останется лишь следовать Вашим указаниям после первого представления. Есть еще один вопрос, причиняющий нам немало забот. Я имею в виду необходимость для наших актеров стремиться к легкости и изяществу французского языка и французского темперамента, в то время как они вынуждены пользоваться русским языком, гораздо более медленным и тяжеловесным, чем Ваш язык. Это придет, увы, лишь после многочисленных представлений, после полного слияния с пьесой и ее текстом...
  

278*. С. А. Андреевскому

9 марта 1908

Многоуважаемый и дорогой

Сергей Аркадьевич!

   Вы слишком снисходительны ко мне: мое молчание непростительно, и все-таки -- простите! Я краснею, пока пишу это письмо.
   Глупее всего то, что молчание произошло из-за исключительной симпатии и любви, которые я питаю к Вам. Я ценю Вас как художника и критика выше всех. Я не мог ответить Вам письмом в три строчки и потому собирался писать много. Так и прособирался, пока не получил от Вас заслуженного мною выговора. Мне очень стыдно. Простите.
   Вот мои извинения, если Вы их примете...
   Я должен в несколько недель [поставить] "Синюю птицу" Метерлинка так, чтобы удивить Европу. К нам едут на премьеру сам Метерлинк, директора и антрепренеры из Америки, Англии, Германии и Австрии1. Я волнуюсь, пугаюсь длинного монтировочного списка, стараюсь работать за десятерых и ломаю голову, чтоб обойти те трудности и банальности, которых так много в новой пьесе Метерлинка. Надо сделать из феерии красивую сказку; изобразить сон грубыми театральными средствами. Работа трудная и малоинтересная, так как она чисто внешняя, постановочная.
   Сегодня во что бы то ни стало я решил ответить Вам и опоздал для этого на репетицию на целый час. Теперь отвечу по пунктам на Ваше первое письмо. Спасибо за ободрение и доброе слово2. Мы ищем, но, увы, не находим того, что нужно. "Жизнь Человека" -- это понравилось рецензентам, но не нам самим 3.
   Беда в том, что стихи Пушкина у нас распевают на все голоса. Ухо современного зрителя отвыкло от этого театрального пафоса. Надо найти другую манеру: красиво говорить. Мы ее не нашли, и потому пьеса, эффектно поставленная (не я ее ставил), сыграна в главных ролях посредственно4.
   Согласен с Вами во всем, что Вы пишете о "Жизни Человека". Плохая пьеса.
   Знаю, что М. Ф. Андреева снималась в Джессике. В своих альбомах я ее не нахожу. Пока поручил конторе театра отыскать в магазинах ее карточки. Дело случая. Быть может, найдут, а может быть, и нет.
   Ответ на второе письмо. Заказы на билеты переданы мною г. Румянцеву (наш уполномоченный). Помня, что Вы были чем-то недовольны им в прошлом году, я убедительно просил его быть особенно внимательным в этом году. Он дельный человек, и потому я надеюсь, что Ваше желание будет исполнено.
   Репертуар наш в Петербурге следующий: "Жизнь Человека", "Росмерсхольм", "Синяя птица" и "Вишневый сад"5.
   Моя жена и Ваша неизменная поклонница шлет Вам низкий поклон, я -- крепко жму Вашу руку и еще раз прошу простить.
   Душевно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

   1908--9--3. Москва
  

279*. Айседоре Дункан

  

Апрель 1908

Москва

   Вашу телеграмму я понял как отказ, очень деликатный и вежливый, и решил Вас в Петербурге не беспокоить. Увы! Мы больше не увидимся, и я спешу написать Вам это письмо потому, что скоро у меня не будет Вашего адреса. Благодарю за мгновения артистического экстаза, который пробудил во мне ваш талант. Я никогда не забуду этих дней, потому что слишком люблю Ваш талант и Ваше искусство, потому что слишком восхищаюсь Вами как артисткой и люблю Вас как друга.
   Вы, может быть, на некоторое время нас забудете, я не сержусь на Вас за это. У Вас слишком много знакомых и мимолетных встреч во время Ваших постоянных путешествий.
   Но... в минуты слабости, разочарования или экстаза Вы вспомните обо мне. Я это знаю, потому что мое чувство чисто и бескорыстно. Такие чувства, надоедливые порою, встречаются не часто.
   Тогда -- напишите мне или приезжайте сами. Я знаю, что смогу Вас поддержать, знаю, что атмосфера нашего театра оживит Вас.
   Я продолжаю свои поиски для Вашей школы. Мне обещали представить несколько заинтересованных лиц. Если что-либо устроится, куда я должен Вам писать? В настоящее время я не могу сообщить господину Крэгу1 ничего определенного, так как материальное положение театра тяжелое.
   Я достал обещанные сочинения Чехова, пошлю их Вам в Берлин.
   Моя жена, которая Вами очень восхищается, шлет Вам лучшие пожелания.
   Прощайте или до свидания; благодарю.

Ваш преданный друг

   Адреса: Москва, Художественный театр, Станиславскому.
   С 10/23 апреля до 1/14 мая -- Петербург. Михайловский театр.
   С 1/14 мая до 15/28 августа я буду за границей.
  

280*. К. К. Алексеевой

  
   СПб 3 мая 1908

3 мая 1908

Дорогая и милая моя Кирюля,

   соскучился по вас, хочется поговорить, но времени нет. Устал как собака. Всю эту неделю хворал и лежал в постели, желудочная инфлюэнца. От диеты ослаб. В прошлое воскресенье с жаром 39 -- играл "Вишневый сад". Это ужасно, два дня потом не мог оправиться. Вчера, после недельного сидения, играл сразу Штокмана. Вынес, но сегодня все кости болят. Нет ничего хуже, как болеть во время гастролей. Завтра предстоит играть два раза: утром "Горе от ума" (в первый раз), вечер -- "Вишневый сад". А Бильбасова, как назло, шлет сиги, закуски вместе с бульоном. Хорошо одно -- нигде не бываю, сижу дома. Петербург очень надоел. Кажется, никогда не кончатся гастроли. Мне еще предстоит играть восемь раз: из них два -- Штокмана. Не дождусь конца. Спасибо за твои милые и хорошо написанные письма. Ведь я ими тоже пользуюсь. Очень хорошо, что ты написала Бильбасовой. Она в восторге и всем рассказывает. Как пение, как занятия?

Нежно целую и благословляю.

Твой папа

  

281*. В. В. Котляревской

  

5 мая 1908

Петербург

Дорогая и бедная Вера Васильевна!

   Я прочел Ваше письмо, когда Вы уже летели в поезде между Москвой и Петербургом. Актерам не дают писем до спектакля. Я получил письмо, придя на следующий день на репетицию. Прочел, и мне стало вдвойне грустно. Во-первых, потому, что Вы так страдаете, а во-вторых, потому, что я был настолько эгоистичен, что не поборол свою хворь и не собрался раньше к Вам. Мне стыдно и обидно, хотя я мог бы найти кое-какие оправдания. Нет нужды их перебирать, так как я знаю, что Вы не сомневаетесь в моих добрых чувствах к Вам и совершенно основательно приписываете мое опоздание свойственной мне нераспорядительности.
   Хотел писать Вам тотчас же по получении письма, но этого уже не мог исполнить, так как мое недомогание усилилось, и я, играя больным, так уставал, что свободное время лежал как пласт. Теперь я слег в постель и потому пишу карандашом. Простите.
   Сегодня мне лучше, и я даже встаю и немного прохаживаюсь по комнатам, но слабость отчаянная, а послезавтра необходимо играть Штокмана, или все остановится. Немирович уехал по делам, и потому на меня навалились еще новые заботы. Беда, да и только.
   Говорить о Вашем горе не умею. Слишком глуп, чтоб сказать важное и сильное. Бог даст, время, природа и вера (а она присуща всем, даже самым ярым атеистам) помогут Вам. Постараюсь Вас развлечь или отвлечь, хотя на время, чтением этого письма. Вот то немногое, что в моих слабых силах.
   Итак, перенеситесь на секунду в тот мир кулис, который временно Вам чужд, но был недавно и будет скоро вновь опять дорог. У нас кипит борьба и жизнь. Первый взрыв революции утих, и мы подсчитываем плюсы и минусы. После больших усилий все-таки удалось сдвинуть труппу с той мертвой точки, на которой все было хотели утвердиться и почить на лаврах. Теперь уже можно свободнее говорить о стилизации, о ритме чувства и о всем том новом, что нарождается, пока еще в уродливой форме. Это плюс. Актеры поняли, что нельзя дремать, и точно проснулись. Сам я, перебирая все, что было собрано за два года среди метаний и поисков, вижу, что ничего серьезного не найдено. Это минус.
   Удалось напасть на след новых принципов. Эти принципы могут перевернуть всю психологию творчества актера. Я ежедневно делаю пробы над собою и над другими и очень часто получаю преинтересные результаты. Больше всего увлекаюсь я ритмом чувства, развитием аффективной памяти и психофизиологией творчества1. С помощью таких проб мне удается на старых ролях довод[ить] себя до значительно большей простоты и силы, мне удается усиливать свою творческую волю настолько, что я при жаре и нездоровье забываю о болезни и получаю энергию на сцене. Кажется, что труппа почуяла новое и переста[ла] подсмеиваться над исканиями и с большим вниманием прислушивается к моим словам. При свидании мы поговорим обо всем этом, так как теперь вся эта сложная тема утомила бы Вас в своих подробностях. Лучше посплетничаем.
   Во-первых, маленькое поручение, которое тоже Вас отвлечет, а нам принесет пользу. В Гурзуфе должен находиться наш актер -- Горев (сын Федора Петровича). Он способный, но глуповат, хвастлив, врунишка и очень влюблен в себя, но милый и славный мальчик. Не подавая и вида, что я шепнул Вам о нем такую аттестацию, заберите его в руки и, с присущим Вам умом и тактом, подсмейтесь над его недостатками. Уверьте его в том, что он только в Художественном театре может сделаться актером, что чем дольше он не будет играть большие роли красавцев-героев, тем скорее он сделается настоящим артистом. Заранее благодарю за дружескую услугу.
   Что сказать о нас? Все то же самое. Ругают нас -- больше уж невозможно, но сборы огромные, несмотря на то, что мы приехали без всякого репертуара. "Жизнь Человека" -- это один ужас, гадость, а не пьеса. "Росмерсхольм" хоть и хорошо поставлен Немировичем, но мало сценичен. Остальное -- старье. Приглашения летят со всех сторон, но у меня нет сил, чтоб на них откликаться. За этот сезон я очень устал. Старые друзья как-то поразъехались, поразбрелись, а новые малоинтересны. Живем мы замкнуто. Кроме С. М. Зарудного, который по-прежнему мил, Боткина, Стаховичей, изредка Чюминой, Гуревич, Андреевск[ого] -- никого не видим. Читаем нудные, скверные пьесы запоем, но, хоть шаром покати, ничего интересного нет. Как бы нам не умереть с голоду от безрепертуарья.
   Больше не могу писать, устал. Целую Ваши ручки, а Нестору Александровичу дружески жму их. Дай бог Вам сил и рассудительности, чтоб в своем большом горе разделить то, что достойно страдания, от того сентимента, что нередко лишь без нужды раздувает горе. Быть может, летом встретимся. Кажется, мы тоже будем в Шварцвальде.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

   Жена просит передать, что она Вас мысленно целует и жмет руку Нестору Александровичу.

282. Л. Я. Гуревич

  

9 мая 1908

Петербург

Дорогая и глубокоуважаемая

Любовь Яковлевна!

   Прежде всего великое спасибо за Ваше откровенное письмо. Я никогда бы не догадался о таком душевном состоянии Ольги Николаевны1.
   Во время тяжелой работы человек занят сам собой. Особенно актер, на котором висит весь репертуар. Я прислушиваюсь к каждому биению своего пульса и дрожу за свое здоровье. Жду не дождусь того времени, когда мне можно будет хворать. Теперь я не имею на это права. Я должен для дела и товарищей довести сезон до конца. Но сил нет совсем. Болезнь меня утомила.
   Кроме того, в театре все запоздало. Репертуар не решен, материал по "Ревизору" не собран, роли не распределены, бюджет не сделан, условия с актерами -- тоже (а во вторник труппа разъезжается), отчет не готов. Общего собрания пайщиков еще не было, и мало ли еще неоконченных дел. Вот почему мой день проходит так: с 12 до 5 на заседании (в дыму папирос). В 5 ч. обед, в 6 1/2 ч. в театр, когда играю, или опять заседание. Ложусь не ранее трех, и так ежедневно, и все-таки не успеем сделать всего, и мне придется засидеться в Москве до 15 июня, так как я не имею права уехать из Москвы, не заказав всей монтировки трех пьес будущего сезона. Пока установлена только одна.
   За все это время я был раз у Ольги Николаевны, раз у Бильбасова, раз у Стаховича по делу театра и вчера слушал новую пьесу, специально написанную для нашего театра. Больше я ни у кого не был. Сегодня я дрожу перед вечерним "Штокманом". Завтра я рассыплюсь и полдня буду лежать, хотя должен объехать музеи, лавки и другие места, где высмотрел материал для "Ревизора". Вечером в 10 час. я должен быть на вечере "Шиповника", так как Гржебин отказался от печатания "Синей птицы" до будущего года, чтоб не выпускать пьесу до ее появления на сцене. Если мне не удастся убежать рано оттуда, мне кажется, я буду не в силах сыграть Штокмана в воскресенье утром. В понедельник утром -- общее собрание пайщиков. Вечером я играю "Горе от ума". Во вторник утром отпуск труппы и распределение занятий до 1 июня. Вечером "Вишневый сад".
   Итак, остается один вечер -- в воскресенье.
   Жена уже условилась с Ольгой Николаевной по поводу вечера воскресенья.
   Если и Вы соберетесь к нам обедать, буду счастлив. Если б О. Н. прочла свою пьесу в этот вечер, был бы очень рад.
   Я боялся утруждать ее этой работой, хотя очень интересуюсь пьесой. Я думал, что это утомит ее.
   Кроме самого нежного чувства к О. Н. и еще большей любви, -- я ни в чем упрекнуть себя не могу.
   Вполне понимаю ее чувство, оно еще больше трогает меня и привязывает к О. Н., но жаль, что она не может отдать себе отчета в той нечеловеческой работе, которую я несу через силу в конце утомительного сезона, в котором львиная часть работы пала на меня одного. Ей-богу, я едва стою на ногах. Постараюсь заехать сегодня к О. Н., но не знаю, хватит ли у меня на это сил.
   Благодарю Вас за откровенное письмо и надеюсь на то, что Вы поможете мне выяснить милой О. Н. роковое недоразумение.

Сердечно преданный

К. Алексеев

  

283*. К. К. Алексеевой

10 мая 1908

Петербург

Дорогая Кирюля,

   узнал, что в Москве эпидемия дизентерии. Советую не пить простой воды, не есть сырья и обжигать хлеб на спиртовке, как это советовал делать Владимиров. Кроме того, следить за желудками и не простужать их.
   Спасибо за твои милые письма. Если не очень лень -- пиши. Последние дни особенно трудно и скучно здесь. Накопилось много визитов, и много народу стало шляться к нам напоследок. Вчера сыграл Штокмана, и остался еще один раз, в воскресенье. Сборы хорошие, что пишут -- не знаю. Качалова арестовали было на пять часов, но мы подняли на ноги весь Санкт-Петербург. Дело в том, что дворник ошибся годом выдачи паспорта, и полиция, сочтя паспорт за фальшивый, арестовала Качалова. Не проще ли было взять паспорт, а не человека?
   Нежно целую. Ни пуха ни пера. Бог даст, до скорого.

Твой папа

   Игоречка благословляю и целую. Софье Александровне поклон. Прислуге кланяюсь.
  

284. Из письма к М. П. Лилиной

  

Июнь 1908

Берлин

Дорогая Маруся.

   Вчера проводили [вас]1 и поехали в выставочный парк. [...] Много публики, все молчат, военный оркестр играет марши. Потом все ринулись к выходу. Мы тоже. Проходит Fakelzug {факельное шествие (нем.)} студентов. Глупо, но красиво в темноте. Потом поехали в кафе "Байер" -- смотрели скандал. Один немец бил другого по уху. Потом поехали в "Chat Noir"2. Слишком пресно -- для пиканта, а для приличного -- слишком пикантно. Вернулись в 1 1/2 часа ночи. Спал хорошо. Утром получил телеграмму. Если получу паспорт, уеду сегодня. Адрес Rue и Hôtel Scribe.

Целую нежно.

Твой Костя

   Сейчас получил паспорт. Еду.
  

285. Из письма к М. П. Лилиной

  
   1908, июнь
   Париж
   Среда

Июнь 1908

  
   Дорогая Маруся, сейчас приехал, послал телеграмму, написал тебе телеграмму, взял ванну. Приехал Bienstock.
   ...К Метерлинку можно ехать только в субботу. Придется 2 дня сидеть здесь. Буду ездить в Bois de Boulogne и там -- писать. Итак, в субботу в 4 часа буду в Yvetot (Hôtel des Victoires). Там буду ждать Метерлинка. Он живет в расстоянии часа езды на автомобиле. Хорошо, что только один час.
   ...Был в банке, обедал с Шольцем1, делал покупки и за полчаса до отъезда заехал с Шольцем в Kammerspiele. Хорошо (здание). Приняли меня с распростертыми объятиями. Встретил кое-кого из знакомых (Цабеля, Барновского).
   Ехал в норд-экспрессе один в купе.
   Выехал в 11 ч. ночи -- приехал сюда в 5 1/2. Все время было прохладно. Теперь тоже. Вечером пойду куда-нибудь в театр. Я думаю пробыть у Метерлинка сутки. Думаю в воскресенье или в понедельник вернуться в Париж и во вторник или среду -- быть у вас.
   Нежно целую и благословляю -- тебя, детишек. О. Л.-- поклон 2.

Не забывай и люби.

Твой Костя

  

286. Из письма к М. П. Лилиной

  

Июнь 1908

Париж

Дорогая моя и милая Маруся!

   Не имею никаких известий. Боюсь, что ты не получаешь моих писем и телеграмм и волнуешься. Могу писать только Furstenhof, так как другого адреса не имею.
   Вчера послал тебе письмо. Теперь продолжаю его.
   ...Послушал Бинштока и поехал в "Водевиль" смотреть английскую труппу. По словам Бинштока, она играет такую же сказку, как "Синяя птица", с удивительными эффектами и проч. Называется эта английская ерунда "Peter Pan"1. В детскую к детям (которым каждому лет по 60-ти) прилетает волшебник, и они едут путешествовать, конечно, к индейцам, в море -- к нимфе. Потом их крадут пираты. Первую секунду, когда волшебник вдруг взлетел до потолка и сел на камин, я было испугался за свою изобретательность в "Синей птице". Но кроме этого эффекта, повторяемого в одиночку и группами всюду, где только возможно,-- ничего решительно нет. Со второго же полета все становится ясно. Видно и слышно проволоки. Видно, как их прицепляют. Простота доходит до того, что для отлетания стена распахивается, как двухстворчатая дверь, причем сзади видно машинистов, гуляющих по сцене мастеров и статистов, все колосники и проч. О бездарности пьесы и актеров рассказать нельзя. Все равно не поверят. Больно за театр! Актрисы все на подбор красавицы и спортсменски ловки. Они даже грациозны, с точки зрения цирка. В этом смысле проделываются необыкновенные скачки, повороты и телодвижения. И вся эта школа имеет своим родоначальником цирк и клоуна. Дикция, комизм, психология -- клоуна. Когда же наступает драма, то Вева2 с Кирой во времена своего детства были осмысленнее и ближе к правде. Их первые актеры и гастролеры этой труппы не могли бы пройти в группу наших соловьевцев или жаровцев 3. Судя по этой труппе -- в Англии театра нет. После спектакля посидел в кафе. Все точь-в-точь то же самое, что было 15 лет. Те же слова, те же шутки, те же лица. По улице ходить нельзя, до такой степени пристают.
   Неужели я состарился, думалось мне,-- но нет. Я помолодел, состарились и отжили французы. Все, с кем я имел дело -- кошэ {кучер (le cocher -- франц.)}, гарсон, кассир у театра, носильщик -- в большей или меньшей степени меня уже надули. Увы! Французы меня все больше разочаровывают.
   Нежно обнимаю и целую -- и благословляю тебя, Киру, Игоречка. О. Л. поклон, Н. Б. также.

Нежно любящий тебя

Костя

   Гостиница скверная, спал хорошо. Сегодня куплю кое-что, потом поеду в Bois. Вечером для Стаховича посмотрю Huguênet4.
  

287. M. П. Лилиной

  
   Пятница

Июнь 1908

Париж

Дорогая, бесценная моя Маруся!

   Пишу только несколько строчек. Ужасная жара. Тороплюсь на воздух. В Париже невозможно жить покойно. Вчера вышел -- встретил Волошина (поэта). Потащил завтракать в Bouillon. Тащил в Бальмонту, но я не поехал. Как же не посмотреть театральную выставку1. Поехал. Так себе. Посоветовали посмотреть вновь изобретенную машину для театра. Один небольшой ящик дает всевозможные звуки (до 60 штук). Топот лошадей, поезд, бурю и пр. Поехал к чорту на кулички. Машина в Гамбурге на выставке. Там нашел хромотропы для "Синей птицы" 2. Сегодня будут их показывать. Потом нужно привести себя на парижский лад для поездки к Метерлинку. Поехал по магазинам. Из России привез Метерлинку старинный ящик (как в "Царе Федоре"). Дорогой попортился, надо починить и наполнить конфетами. Так прошло до 7-ми часов. Полежал. В 7 поехал к Ledoyen. Ел. Оттуда для Стаховича в Athênêe смотреть Huguênet. Хороший актер, но я видал лучших. Пьеса, которая здесь называется литературной,-- просто коршевский водевиль.
   Парижане большие актеры на маленькие вещи. Вечером, в 11 1/2, пошел домой. Спал хорошо.
   Целую, обнимаю, благословляю тебя, детишек, остальным поклон. Нежно любящий

Костя

   Завтра уезжаю к Метерлинку. Несколько дней писать не буду, так как сам не знаю, сколько там пробуду.

Твой Костя

288*. Жоржет Леблан

  

Июль 1908

   Ваше хорошее и дружеское письмо вместе с гостеприимным приемом, которым Вы меня почтили в фантастически прекрасном Abbaye St.-Wandrille, меня искренно трогают. Тем труднее для меня не быть в состоянии исполнить Вашу просьбу1.
   Но, увы, для этого слишком много препятствий. Первое из них то, что я дрожу при одной мысли, представляя себя играющим по-французски в такой изумительной обстановке, которую Вы рисуете, в самом центре прекрасной Франции, перед французской публикой и, что самое страшное,-- в присутствии самого Maurice Maeterlinck. Я не только буду смешон, но я просто не смогу выучить монологи, чтоб произносить их хотя бы по-ученически.
   Вторая причина -- мое лечение. Доктор нашел сильное переутомление и настаивает на продолжительном и строгом лечении. Сейчас я только что вернулся из Баденвейлера, где открывали памятник Чехову2. Эта поездка сократила срок лечения, и теперь доктор еще неумолимее.
   Третья причина та, что мы сами еще не знаем, куда поедем -- быть может, к немецкому морю, быть может, на юг -- около Biarritz'a.
   От Вашей идеи я в полном восторге. Вы прекрасно выбрали пьесу и, как настоящий режиссер, ее мизансценировали. От души желаю Вам полного успеха. Не смею даже мечтать, что мне удастся хотя бы в качестве зрителя посмотреть этот единственный спектакль.
   Еще раз благодарю Вас за доброе отношение. Надеюсь в Москве много и долго говорить с Вами об искусстве. Прошу передать Вашему мужу мое почтение. Получил ли он посланные ему книги Чехова? 3
   Целую Вашу ручку и остаюсь сердечно и дружески Вам преданным.
  

289*. А. Ф. Люнье-По

  

Июль 1908

   Мне переслали Ваше письмо из Москвы, я получил его только сегодня. Простите за происшедшую задержку, в которой я не виноват. Газетные слухи -- неверны. "Синяя птица" еще не сыграна. Неизвестно еще, как она нам удастся, поэтому о поездке в Париж еще не было никаких предположений. Что касается других пьес, русского репертуара, то я не думаю, чтоб он мог заинтересовать парижскую публику, имеющую свои совершенно специальные требования. Ваша деятельность, которой я уже давно любуюсь, доказывает это.
   От всей души желаю, чтоб Ваша энергия не остывала и, со свойственной Вам настойчивостью и силой, пробивала устаревшие и застывшие традиции. Что касается лично меня, то я всегда буду настаивать, в случае поездки в Париж, на Вашем содействии.
   Желаю Вам успеха и энергии.
  

290*. Вл. И. Немировичу-Данченко

   15/28 --908 --Гомбург

15 июля 1908

Дорогой Владимир Иванович!

   Сегодня, 15 июля, день Вашего ангела. От души поздравляю Вас, дорогую Екатерину Николаевну, Мишу и Александра Александровича1. Посылаем Вам телеграмму, но адреса правильного, не знаем. Пожалуй, не дойдет. Посылать телеграмму по тому же адресу, как и письмо, не решаюсь, так как нарочному придется платить. От души желаю Вам здоровья и энергии, которой пропитано Ваше письмо. Вы затеяли большое и важное дело. Дай бог довести его до конца. Для меня новый сезон начинается сегодня, так как это первое письмо к Вам. Поздравляю Вас с началом нового сезона. Дай бог провести его благополучно.
   До сих пор я старался не думать о театре. Почему-то в этом году вся та часть нервной системы и мозга, которая больше всего работает для театральной жизни, небывало сильно утомилась. До сих пор я даже не приступал к монтировке "Ревизора", хотя знаю, что ее надо послать в Москву поскорее2. Тем не менее я работал много. Писал свою книгу, которую, конечно, никогда не доведу до конца. Это писание необходимо для меня самого, чтобы разобраться в своем годовом опыте и уложить все по полочкам 3.
   Путешествие наше интересно, но немного беспокойно. Не дают сидеть на месте. Визит к Метерлинку4 и открытие памятника Чехову в Баденвейлере -- два события, нарушившие покой. О Метерлинке позвольте рассказать при свидании. Теперь это заняло бы слишком много времени. Деловую часть поездки сообщу ниже.
   О чеховских торжествах скажу в общих чертах. Все было трогательно, не пошло, торжественно. Словом, русские не оскандалились.
   Памятник простой, но приличный 5. Место -- изумительное. Отношение немцев -- трогательное. Эйхлер 6 -- мил и с достоинством. Публики было человек 500. 1) Молебен; 2) речь Эйхлера о Чехове; 3) длинная и скучноватая лекция А. Н. Веселовского; 4) бодрая, темпераментная фельетонная речь Боборыкина; 5) о ужас! пришлось говорить мне: сказал длинную речь и почему-то не остановился (без Ахалиной-то!!!7); 6) возложение немецких и русских венков (около 8); 7) приезд представителя правительства; 8) речь Эйхлера на немецком языке; 9) ответ немца Эйхлеру; 10) общие поздравления; в 2 часа обед для русских гостей и немецких представителей (давал Эйхлер), тосты за государей, тосты за разных лиц, 11) чтение телеграммы от баденского герцога; 12) во время обеда концерт из русских композиторов ("Не шей ты мне, матушка...", "Камаринская", "По улице мостовой"). Боборыкин был душой общества. Очень в духе, подпил и острил. В 4 часа показывались на кур-концерте (садовом) из [произведений] русских композиторов. Знакомства, приятные улыбки и пр. (так до 6 часов). Полчаса полежали. В 6 1/2 обед у Эйхлера -- дома, частным образом. В 8 1/2 -- концерт в честь Чехова. Участвовали -- москвичи Аспергер (виолончель), Живаго (скрипка). Какой-то великолепный пианист из Америки. Чудесная певица, хоть и немка, пела Чайковского и Давыдова. Трио, дуэты, квартеты. Вторая часть -- местная труппа играла по-немецки "Медведя" (в русских красных рубахах) -- старательно, наивно. Мы с Ольгой Леонардовной поднесли им венок. Возложили венок и на памятник от Художественного театра.
   Как видите, маленькое повторение пражских дней 8 при ужасающей жаре. Ездили Ольга Леонардовна и я. Она была эффектна, проста и произвела впечатление. Я -- расточал улыбки и кланялся, когда не хватало немецких слов, особенно за обедом, когда сидел рядом с немецким представителем.
   Письмо Ваше получил как раз перед отъездом, т. е. около 12 часов дня 11/24 июля. Читал его в вагоне, а отвечать могу только сегодня.
   Ответное письмо пишите так: Homburg v. d. H. Promenade 109. Villa Royale, M-eur Gramlich для пересылки мне. Через 4--5 дней уезжаем к морю, в Бельгию или во Францию. Сами не знаем, куда. Попрошу Грамлиха переслать туда.
   Теперь, господи благослови, за дело. Отвечаю, что могу, по пунктам.
   1) Будьте осторожны с Паниной. Не запугайте. Как женщина, кажется, она из таких, что может испугаться. Очень рад, что она -- пайщица 9.
   2) Хорошо бы поощрить на заседании Стаховича. Он сейчас расстроен болезнью жены. Пишет, что занят проектом. Пробует делать последний шаг, но думает, что ничего не сможет сделать для восстановления у нас хозяйственного порядка, и знает заранее, что, как только он уедет за границу, все опять пойдет по-старому, и тогда он уйдет. Очень советую вызвать на заседание Воробьева.
   3) 3 августа -- вспоминают с актерами пьесу10. Мой режиссерский экземпляр с пометками и mise en scène находится в моей квартире. Я отдал распоряжение Дуняше передать его только по Вашему требованию.
   4) Заблоцкого нет -- опять год анархии в бутафорском отделе, это ужасно. Не знаю, куда обратиться и что сделать... но... делать что-то надо. Уж не немца ли выписать?.. В Ивана Хрисанфовича11 как бутафора не верю, так как нужен профессиональный опыт и особый талант. Полунин12 -- все, что хотите, но не бутафор.
   5) Кириллин13, конечно, ничего не делает и будет смахивать все на меня. Но я клянусь всеми святыми, что ему по части "Синей птицы" объяснено все до последнего гвоздя и что никаких отговорок у него не может быть. Вахтанг Леванович14 может быть свидетелем. Не забудьте, что Мчеделов составил журнал заказов.
   Кириллин будет отговариваться по части хромотропов для цветов ("Кладбище")15. Он писал сюда, что хромотропщик отказался их делать. Я ему ответил, что нужно сделать, т. е. дал определенный заказ. Пусть только они его сделают, а то Кириллин всегда хочет сделать что-то особенное, но это особенное ему нужно именно для того, чтобы ничего не сделать. Он просил меня найти хромотропы за границей. Я искал и в Берлине и в Париже. Ничего нет. (Нашел новую машину. Ящик, который производит 30 или 40 звуков для театра, как-то: шум поезда, стадо, пение птиц, езда по мостовой и т. д. Стоит 1000 франков. Адрес записал, но так как ящика в действии не мог видеть, то оставил пока без последствий.)
   6) Вторгаюсь не в свою область. Знаю, что в ней я слаб, Но... не укладывается у меня в мозгах. Как можно успеть со 2 августа по 2 октября пережить "Ревизора" по-новому с такими исполнителями, как Горев и Уралов16. Ведь "Горе от ума" пошло потому, что мы в два приема, и притом очень длинных, репетировали пьесу. Этого мало -- с большим промежутком, в котором уложилась пьеса. Боюсь, что задержка выйдет большая, и открытие затянется, и "Синяя птица" еще больше затянется и истомится. Думается мне, что для открытия ничего эффектнее "Синей птицы" нет. Кроме того, в октябре Метерлинк приедет. В ноябре -- нет. Он до болезни боится холодов 17.
   Открытие сезона с Метерлинком -- это великолепно. Чествование -- триумф, если не пьесы, то общей обстановки. Через 14 дней -- юбилей театра. Опять шум и гам. Третье условие: думается мне, что "Ревизора" надо начинать энергично и определенно. Вы не чувствуете сейчас "Ревизора" 18. Я его чувствую, по-своему. Декорация заказана. Думаю, что она подходяща к тому, что чудится мне. Хорошо ли или нет -- покажут опыты. Если Вы будете насиловать себя и выжимать настроение и mise en, scène, a я, приехав, буду делать то же по-своему, опять начнется путаница. Я бы с "Ревизором" сделал так. Раздать роли, и пусть актеры сами найдут свои образы и найдут серьезность отношения к сценическим положениям. Пусть они научатся убеждать друг друга в том, к чему они научились относиться по-серьезному. Все это проделать за столом на самой большой неподвижности. Больше я бы ничего не делал и всю энергию употребил бы на "Синюю птицу". Я принужден приехать к 15 августа, так как 16-го у меня общее собрание в конторе. Пять дней я украду в сентябре, когда все наладится. (Итак, 15-го вечер я моюсь, 16-го утро заседание и 16-го вечер -- к Вашим услугам.)
   Мне чудится совсем обратное: гостиная в доме городничего непременно наведет на общий тон и mise en scène, a в столовой все выйдет случайно и ново. Так мне чудится, и этого-то именно мы и искали с Симовым19.
   Мое распределение сходно с Вашим, хотя есть но... Городничиха -- конечно, Книппер (хотя пробовал бы и Медведеву).
   Дочь -- Лилина [...].
   Коренева, конечно, должна дублировать.
   Осип -- Лужский.
   Ляпкин -- Леонидов. Если хорошо пойдет роль, пусть и играет.
   Я буду учить на всякий случай.
   Земляника -- Грибунин.
   Почтмейстер -- вот это вопрос... Старика он сделает, но без резких внешних черт -- он не комичен. (Тут Александров вернее своей убежденностью.) Адашев будет ни барин, ни хам, а актер. Впрочем, надо пробовать.
   Бобчинский -- Москвин.
   Добчинский -- Александров (или Адашев).
   Пошлепкина и другая старуха на конкурс -- Медведева, Красовская, Миронова.
   Хлестаков -- конечно, Горев, если что-нибудь можно у него выжать из мозгов. (Жаль, если уходит -- дурак.) Качалову -- или играть или дублировать20.
   Квартальный надзиратель -- Массалитинов.
   Остальных пробовать 21.
   7) При экзамене для вновь вступающих поставил бы правило: характерная и уродливая, для старух -- брать. Молодые -- должны быть прежде всего женщины, с женским обаянием. Брать красивых, умеющих держаться и без запаха курсистки. Брать умных и образованных. Плодить же Орловых -- грешно. К мужчинам можно быть снисходительнее. Думаю, что наплыв будет большой, так как императорская школа закрывается.
   8) О "Синей птице" буду думать и напишу отдельное письмо, быть может, в Москву. Имейте в виду, что Метерлинк, несмотря на мои отговоры, сам почему-то увлекся летающими головами. Он понял всю трудность задачи. Понял, что женщины во весь рост не могут произносить детские слова. Он переделал акт (но мало) и прислал его мне. Все детские сцены сгруппированы в нишах подвала, где за решетками летают еще не созревшие души. Остальные сцены идут у более зрелых душ, т. е. актрис. Письмо свое о "Синей птице" пошлю Вам или в имение (если оно созреет завтра и послезавтра) или в Москву.
   9) Старый репертуар, которым мы располагаем: 1) "Борис", 2) "Федор", 3) "Штокман", 4) "Дно", 5) "Одинокие", 6) "Бранд", 7) "Чайка", 8) "Дядя Ваня", 9) "Три сестры", 10) "Иванов", 11) "Столпы общества", 12) "Драма жизни", 13) "Жизнь Человека", 14) "Горе от ума", 15) "Столпы общества" (кажется, декорация еще существует), 16) "Вишневый сад", 17) "Росмер".
   Считаю сильными по сборам: 1) "Борис", 2) "Федор", 3) "Штокман", 4) "Одинокие", 5) "Бранд", 6) "Чайка", 7) "Дядя Ваня", 8) "Три сестры", 9) "Вишневый сад".
   Считаю необходимым для красоты репертуара, т. е. его литературности и разнообразия: 1) "Борис, 2) "Штокман", 3) "Одинокие", 4) "Бранд", 5, 6, 7, 8), "Чайка", "Три сестры", "Дядя Ваня", "Вишневый сад" (так как Чехов должен быть всегда в чеховском театре), 9) "Горе от ума", 10) "Драма жизни" (это необходимо, чтобы совершенно не порывать с пробами. Необходимо для нас -- актеров), 11) "Росмер", 12) "Дно", 13) пристегиваю "Жизнь Человека" только потому, что разнообразит форму наших постановок (а также и потому, что состав актеров весь налицо). Чтобы дать развернуться совсем Барановской и поиграть Леонидову, а главное, потому что пьеса портативна и не занимает места в сарае.
   Вот из какого основного положения я исхожу: 1) Главная задержка у нас в том, что мы тратим время (в прошлом году записано 5 недель), и самое ценное, в начале сезона, на старые возобновления. Убежден, что если Вы возьмете карандаш, то распределите так, что, не задерживая "Синей птицы" и других работ, можно до начала сезона подготовить очень много, если не все старые пьесы, и сделать даже генеральные репетиции для тех, кто вводится в пьесу. Думаю, что, в конечном результате, выгоднее даже ради этого оттянуть начало открытия. По крайней мере у нас сразу образуется репертуар из целых 6--10 пьес, которые своим разнообразием подымут сборы. 2) Эта работа между 1--15 августа была бы наиболее продуктивна, конечно, в связи с "Синей птицей" (вводить новых исполнителей и репетировать народные сцены в старых пьесах). Вспомните, что на это ушло более месяца во время сезона. Этот месяц и будет употреблен на вторую пьесу целиком. Ручаюсь головой, что "Жизнь Человека" пошла бы месяцем раньше, если бы не прерывалась работа старыми пьесами. В моем дневнике это подробно записывалось после каждой репетиции.
   Репертуар старых пьес я бы составил с таким расчетом, чтобы к началу было побольше готовых начисто пьес (с генеральными репетициями и установкой декораций до начала сезона). При "Синей птице" и "Ревизоре" -- народ будет часто гулять. Репетировать народные сцены "Штокмана", "Бориса", "Вишневого сада", "Драмы жизни" и пр. В "Три сестры" вводить Барановскую -- теперь же. "Росмера" я бы не только не снял, но освежил бы его, хоть не теперь, хоть к концу сезона. Кто знает, может быть, публика дорастет до него. "Драма жизни" не давала никаких сборов, а в прошлом году, правда, и редко шла пьеса, но сборы были.
   До завтра. Рука не пишет. Обливаюсь потом от жары.

Ваш К. Алексеев

  

291. Вл. И. Немировичу-Данченко

  
   16/29 июля 1908 г.
   Гомбург

16 июля 1908

  

Дорогой Владимир Иванович!

   Это ужасно! Из письма Екатерины Николаевны узнали о покушении Вас ограбить и об убийстве кондуктора, а раньше о том, что Вы тонули. От души сочувствуем и, думая обо всем, представляя в своей фантазии все детали, очень волновались за Вас. Какая мерзость. В России нельзя жить без пистолета. Обнимаю и поздравляю со счастливым исходом.
   Вчера послал письмо. Сегодня продолжаю. Сегодня мне что-то захотелось возобновления "Чайки" и жаль "Иванова". Обе пьесы, пожалуй, нужны будут для Петербурга. При возобновлении старого репертуара нельзя не подумать и о гастролях.
   Теперь о сотрудниках и их спектаклях.
   Не хочу мешать и путать Ваши планы и потому в общих чертах высказываю свое мнение и то, что думалось об этом деле за эти несколько лет.
   Эти спектакли не прихоть, а необходимость. 1) Нельзя брать милых барышень и учеников, учить их нашему искусству со всеми его утонченностями, снимать со школы сливочки для нашего театра, а остальных выбрасывать в провинцию, где вся наша наука испаряется бесследно, а то, что нужно для провинции: нахальство и наглость, быстрая работа, игра без знания роли и прочие ремесленные приемы -- отсутствуют.
   2) Выбрасывая из школы поодиночке, мы не достигаем никаких результатов ни в смысле пропаганды нашего искусства, ни в смысле улучшения провинциального искусства. Напротив, не провинция улучшается от наших, а наши ухудшаются от провинции. Следовательно, надо выпускать из школы не поодиночке, а целыми труппами. Первый успех такой труппы (не столько художественный, сколько материальный) вызовет подражание и даст хороший пример. Но... пока этот вопрос впереди, надо еще составить труппу.
   3) Три года учения в школе направляют, но далеко не воспитывают ученика. Ему надо еще добрых три года практически и под руководством расти как артисту в подходящей атмосфере. В нашем театре им работы нет. Кроме того, нигде создать такой атмосферы, как в нашем театре, нельзя. Ergo {следовательно (лат.).}, необходимо наш состав увеличить и расширить рамки деятельности театра, т. е. открыть общедоступный театр, а пока -- параллельные спектакли.
   4) К этим спектаклям предъявляются такие же художественные требования, какие предъявлялись к нам при возникновении Художественного театра.
   5) К нам вошли уже опытные любители и исключительно даровитые ученики. У нас в труппе были Москвин, Лужский, Бурджалов, Лилина, Самарова, Артем, Книппер, Вишневский и пр. Необходимо, чтоб и в новой труппе был кто-то, кто даст тон спектаклю.
   6) Есть и еще одна цель возникновения общедоступного отделения Художественного театра1. Не все из наших актеров удовлетворены работой. Савицкая, Книппер, Германова, Лилина, Леонидов, Вишневский нередко гуляют целые годы; не воспользоваться ими преступно и нерасчетливо. Вы скажете, что это невозможно, что это спутает репертуар, но еще невозможнее гноить актрис. Заставлять их, уже не в молодых годах, сидеть без дела, которое они могут делать хорошо, и -- из боязни легкого замешательства в репертуаре -- бросать то, что создано нами, и все силы нового театра посвящать тем, которые еще себя не проявили. (Я помню свои речи в защиту молодежи и так же страстно буду защищать их; но я беспристрастен и потому теперь вступаюсь за стариков.)
   Из всего сказанного делаю вывод для составления репертуара параллельного отделения. Могут быть три рода постановок.
   1) Молодежь играет одна. Охотно буду смотреть и прощу многое в таких пьесах, где главное в молодости. Так, например, "Снегурочка", "Юность" Гальбе, "Комедия любви", "Двенадцатая ночь".
   2) Одна-две центральные роли, которые не могут играть молодые, но которые подходят для незанятых актеров; остальные -- молодежь. Например, Савицкая -- Альма (кстати, перечитал -- недурная пьеса, хотя и реферат), остальные -- молодежь, или Уралов -- Шлюк ("Шлюк и Яу"), остальные -- молодежь. Может быть, амфитеатровская пьеса 2 с одной главной ролью -- Книппер.
   3) Очень постановочная, вся из средних ролей пьеса, где можно взять не мытьем, так катаньем. Тут заняты как молодежь, так и ученики, так и участвующие в народе. Например: "Разъезд после "Ревизора", "Лагерь Валленштейна".
   4) Пьеса -- интересна, занимательна как пьеса. Из-за нее простят исполнение. Она не достойна Художественного театра, но автор подает надежды, не бездарен. Так, например, "Потоп" (занимателен сюжет), "Иван Мироныч", новая -- Шницлера, новая -- второго разряда -- Гауптмана.
   Исходя из таких градаций, я не совсем понимаю "Шейлока" с Вишневским (после Поссарта, Росси, Эмануэля, Барная и прочих) и Порцией -- Бромлей (уж по крайней мере -- Книппер, Германова, Лилина, хотя они убьют обаяние молодости спектакля).
   Не понимаю "Плоды просвещения", потому что, если не будет настоящего Вово, Петрищева, Звездинцева и настоящего мужика, как Лопатин или Артем, ничего нового в пьесе дать нельзя 3.
   Исходя из моих рубрик, следовало бы:
   по первому разряду предложить -- "Комедию любви" (Ибсена), "Снегурочку", "Двенадцатую ночь", "Сон в летнюю ночь" (Шекспира), пожалуй, "Ганнеле" (благодаря ее наивности), "Юность" Гальбе, "Лизистрату" (которая идет с большим успехом у Рейнгардта), "В царстве скуки" (? забыл пьесу), чеховские водевили и миниатюры;
   по второму разряду -- Минского "Альма", амфитеатровская пьеса, "Шлюк и Яу", "Коллега Крамптон", "После представления "Ревизора" (Москвин -- Щепкин), "Потонувший колокол", "Виндзорские проказницы" (Уралов -- Фальстаф);
   по третьему разряду -- "Разъезд после "Ревизора", "Лагерь Валленштейна", "Лакейская" Гоголя;
   по четвертому разряду -- "Потоп", ашевский спектакль (пьесы Аша), "В глубоких водах" Шницлера. (Не знаю пьесы, но кто-то очень хвалил для филиального отделения.) Может быть, пьеса Юшкевича.
   NB. Конечно, согласен, что пьеса должна быть значительна (но в меру и по силам).
   Когда начинаю думать о "Лесе" и рядом о Достоевском -- какая огромная между ними пропасть. Первая -- мило и почтенно, но прощу только при блеске исполнения.
   Вторая -- все прощу, только дайте; прощу и Дмитрия -- среднего, и Алешу -- Горева или Подгорного. Все прощу -- только покажите. Если есть надежда на "Карамазовых" -- непременно давать 4.
   Как убрать сцену для акта?5 По-моему, очень просто -- из таких же занавесок, как наша занавесь (конечно, серебряный рисунок подрисовать), устроить красиво задрапированную сцену. Посреди на задней стене -- большая чайка (точно наш герб). По стенам -- все портреты тех людей, которые помогли возникновению театра. Тут С. Морозов, А. Чехов, Лукутин, Геннерт, Прокофьев и прочие. Посреди -- стол как для заседания, кафедра, растения, цветы, гирлянды.
   Вопрос труднее: кто и что будет читать. Первое отделение я сделал бы -- акт (пайщики за столом, вся труппа на сцене). Второе отделение -- концерт (не предоставить ли всем желающим участвовать и почтить нас, а сбор -- в пользу приюта артистов).
   Потом, может быть, распахнуть задний холст (стол убрать) и там, сзади, оркестр -- симфония или фото-симфония.
   А то еще мысль. Пусть вторую-то часть и сыграет впервые наша молодежь. Нас-то уж видали, а это, так сказать, результат десятилетней работы и начало нового театра.
   Или впервые сыграть "Ревизора" 14 октября (ой, нет, не выйдет).
   Или -- возобновить "Чайку".
   Или -- чеховский спектакль из водевилей (мелко).
   Буду думать.
   Следующее письмо через несколько дней и даже через неделю, так как завтра укладываемся. Вероятно, поедем в Бельгию -- Бланкенберг (морское купанье).
   Письмо адресовать пока сюда на имя господина Грамлиха.
   Низкий поклон Екатерине Николаевне от любящего и преданного

К. Алексеева

  

292*. Вл. И. Немировичу-Данченко

  

3 августа 1908

Дорогой Владимир Иванович!

   Отвечаю на письмо 25 июля по пунктам.
   1) Вопрос бутафора -- висит. Это грозный вопрос. Плохой бутафор это дорогая штука. Он один может затянуть пьесу на несколько недель.
   2) Не знаю, как Вы разрешите вопрос с фонарями и электротехниками. Семь фонарей совершенно не удовлетворяли: и на сцене было адски темно, и эффекты опаздывали. Сокращая фонари, надо придумывать новые приемы. Но самое важное не в фонарях, а в антрактах. "Синяя птица" -- это пьеса электрическая. Все в руках электротехников.
   Относительно начала сезона, т. е. "Ревизора" или "Синей птицы", писал свое мнение, т. е. то же, что думал и весной. На свои расчеты не надеюсь, так как у меня нет способности рассчитывать время. Если ошибаюсь, буду очень рад и ни на чем не настаиваю, а только забрасываю мысли для обсуждения. Конечно, подчиняюсь мнению большинства.
   Умоляю не делать в абонементе четырех пьес. Это очень рискованно, да и нет нужды. Если будет четвертая пьеса,-- предоставить право абонентам пользоваться на свои билеты правом получения разовых билетов. Очень против четырех спектаклей новых пьес (конечно, для абонемента).
   "Карамазовы" -- это ужасно. Отчего же "Карамазовых" должен делать один Симов? А Егоров? Он ничего не работает1.
   Да, в старом репертуаре я пожадничал, но я установил очередь по своему чутью, которому и тут не доверяю. Последние номера -- лишние, вычеркиваются. "Чайку" надо иметь в репертуаре, когда явится настоящая чайка (Барановская еще не готова, да, вероятно, и не будет подходить к ней). Но не эксплуатировать "Чайки" для Петербурга -- расточительно. А что мы повезем в этом году? Можно ли еще наладить "Синюю птицу" на Михайловской сцене -- это вопрос, да удастся ли "Ревизор" -- другой вопрос. "У царских врат" идет в С.-Петербурге. "Драма жизни" и "Жизнь Человека" -- это расцветка репертуара, его разнообразие. А то опять застрянем в одном реализме и в нем будем двигаться назад, а не вперед.
   О "Росмере" Вы пишете правду, но -- жаль 2.
   Чтобы вводить новые роли, просматривать декорации, бутафорию -- не надо все время большой сцены и всех исполнителей. В прошлом году я вводил много лиц в старый репертуар у себя на дому и на малой сцене 3.
   Думаю, что выгоднее даже для ремонта пьес временно взять отдельных мастеров, чем терять шесть недель в сезоне.
   Согласен почти со всем, что Вы пишете о молодежи и о репертуаре нового театра. Если можно избежать Юшкевичей и КR -- чего же лучше, но хватит ли пьес?
   Когда Вы так упорно и долго настаиваете на своей мысли, Вы всегда правы, и потому с "Шейлоком" сдаюсь -- на веру4. То же и относительно цен на места. Радуюсь и любуюсь, когда Вы создаете Ваши проекты. Молчу и соглашаюсь со всем.
   Вопросы -- все.
   Вот в чем я жестоко проштрафился, это в монтировке "Ревизора". До такой степени у меня устала режиссерская и актерская фантазия, и так "Ревизор" далек от той морской обстановки, в которой мы теперь находимся, что, кроме банальности, не могу ничего придумать. Дольше всего будет заготовить:
   1) Стол с батареей бутылок вин в 3-м акте, у городничего.
   2) Стол с массой яств в 5-м акте (чай с выпивкой и закусками).
   3) Приношения купцов: вина в корзинах, рыбы -- тоже, шали, платки, ковры, сахарные головы, птицы в клетках, живые гуси, утки, курицы, бусы, шляпы дамские, детские игрушки, грошовые статуэтки, бухарский халат (продает жид), окорока, поросенок, дичь, заяц, шуба и пр.-- на выбор.
   4) Делать пробные костюмы и толщины:
   один фрак (уловить линии тела и костюма и фасон) по Боклевскому 5;
   один мундир (тоже) по Боклевскому;
   один -- дамский с толщиной (на городничиху);
   один -- ,, -- провинциальная барышня.
   Теперь начинаю получать возможность думать о "Ревизоре". Сегодня помечтал о первом акте. Кое-что приходит в голову.
   О "Синей птице".
   Метерлинк не сказал ничего важного. Он все восхищался и поощрял. Льстил он или серьезно -- не знаю. Видел у него макетки и эскизы. Очень плохо и театрально, кое-что прилично. Грешен, забыл самое важное! спросить о свете. Если сумею выразить по-французски свои сомнения, напишу, но не думаю, чтоб он ответил толком. Речь шла о Лазоревом царстве. К удивлению, ему так понравилась мысль о летающих головах с крыльями, что он решил переделать акт, но то, что он прислал,-- не переделка, а маленькое добавление или повод для введения крылатых голов. Он понял, что детские речи не могут говорить женщины, и потому устроил погреб (т. е. по нашему последнему проекту), в который сажают дозревших детей, у которых отняли тело, чтоб они не убежали. Мотив неинтересный и, главное, непрактичный. Труднее всего справиться с головами при их отправлении на землю, так как приходится их вынимать из погреба, где они расположены на черном бархате. Теперь выходит так, что отправляются на землю головы, а остаются тела. В крайнем случае это можно сделать так: за "Временем" тянется длинный хвост, конец которого может перейти в густо-черный цвет, на его фоне и сгруппировать уезжающие головы.
   Вначале они сидят в погребе, т. е. за решеткой. Это легко сделать. Таким образом все детские разговоры -- головы, а остальные, т. е. изобретатели машин, фрукт и прочие -- женщины-Дунканы.
  

 []

  
   Хорошо бы вдали дать безмолвно сидящие фигуры (т. е. ковыряющие в носу, сосущие палец и пр.) -- из настоящих детей. В этой сцене, конечно, вся красота будет в красоте группировок. Влюбленные -- это тоже вопрос, головы это или женщины? Две влюбленные женщины -- это что-то неприличнее. Надо бы делать головы, но как их тащить из погреба?!
   По поводу Вашего второго письма, частного, написал брату извинение, но еще ответа не имею. Жаль, что поздно его получил. Не смею давать советов по вопросу частного и интимного характера, но знаю, что Вы делаете ошибку, которую делают всегда в Вашем трудном положении.
   Целую ручку Екатерине Николаевне и обнимаю Вас, поздравляю с новым сезоном. Как никак -- с ссорами, иногда с нетерпимостью, иногда и с жестокими выходками, капризами и другими недостатками,-- а мы все-таки десять лет оттрубили вместе. Для России и русских -- это факт необычный. Дай бог оттрубить еще столько же и научиться любить достоинства и не замечать недостатки, от которых, увы, в 45 лет трудно, хотя и надо избавляться. Поздравляю с десятилетием.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

   3/16 августа 1908. Вестенде
  
   Выезжаю 11-го; 12-го в Берлине -- в Каммершпиле6, 13-го выезжаю в Москву, 15-го приезжаю, 16-го днем (в 10 часов) заседание в конторе, вечером свободен; 17-го, вероятно, надо будет побывать на фабрике.
  

293*. Вл. И. Немировичу-Данченко

   Вестенде. 5/18 -- 908

5 августа 1908

Дорогой Владимир Иванович!

   Заглядывая в будущее или в предстоящие монтировочные работы, наталкиваюсь на необходимость драпировки под наш занавес. Она нужна будет как для 2-го акта "Ревизора", чтоб убавить сцену, так и для 1-го акта "Синей птицы". Как там, так и во втором случае драпировки должны быть на третьем или четвертом плане, так как, ввиду узости павильона, на первом плане их ставить нельзя, ничего не будет видно с боков.
  

 []

  
   No 1 -- наши обычные сукна;
   No 2 -- новые сукна; подделать их, как первые сукна и занавес, т. е. сукно того же типа, а рисунок подрисовать и кое-где, только для выпуклости, подшить шнур. Рисунок, как на занавесе;
   No 3 -- боковые сукна того же тона и только рисованный рисунок занавеса;
   No 4 -- половик черный -- будет грубо, а серый -- можно ошибиться; придется пробовать.
   Кроме того, давно уже следовало бы сделать одну или две падуги под рисунок занавеса. Те падуги, которые у нас висят, теперь очень не сходятся с сукнами.
   Скажут, что я фантазирую и впадаю в расточительность, но это не так. У меня в виду соединить четыре пользы:
   1) Необходимость сукон для "Синей птицы" и "Ревизора". Они непременно должны быть под занавес, так как при этом будет понятно, что при обычном устройстве сцены и на данный случай -- решили отодвинуть декорацию назад. Занавески не обратят на себя внимания, к ним привыкли. Если же делать специальные занавески, то их причислят к самой декорации и будут спрашивать: что это, собственно, означает: комната Хлестакова в каком-то фантастическом шатре из богатых материй?
   2) То же необходимо и для "Синей птицы".
   3) Из этих сукон я бы сделал юбилейную декорацию. Чайка -- это наш герб1. Серый занавес с рисунком -- это наши национальные цвета. Все это связано с театром и уместно при юбилее точно так же, как и портреты Чехова и Морозова.
   4) На будущее время как сукна, так и падуги сослужат нам службу.
   Сегодня опять от одного русского, москвича, с которым здесь познакомился, слышу, что в Малом театре наверное идет "Труп" Толстого?!!2
   Поклоны всем.

Ваш К. Алексеев

  

294*. О. Л. Книппер-Чеховой

5 августа 1908

Дорогая Люба!1

   Напиши мне номер квитанции, по которой багаж отправлен из Вестенде. Его можно узнать по наклейке на уцелевшем сундуке, если ты его не потеряла между Берлином и Москвой. Да не поручай этого горничной Дуняше, так как она недотепа, ни Епиходову, так как он обольет чем-нибудь уцелевший на сундуке номер,-- и тогда все пропало.
   Ответное письмо не отдавай Фирсу -- он из скупости не наклеит марки.
   Присылай скорее, так как, чорт побери, желтого дуплетом в угол2 -- я без номера квитанции отправления ничего здесь сделать не могу.
   Погода у нас все средняя. По утрам немного солнца, а после обеда ветер, и вечером холодно.
   Целую тебя, моя дорогая Люба.
   До скорого свидания.

Леонид Гаев

   Вестенде --5/IX--1908 г.
  

295. Из письма к М. П. Лилиной

  

Август 1908 Берлин

Дорогая Маруся.

   Ехал хорошо и все время с музыкой и пением. Арендс оказался добродушным евреем. Он увлекается старинным инструментом 17 века. Это ручная фисгармония. Преинтересный звук. Он чудесно играет и поет с аккомпанементом. Все время наше купе привлекало внимание. Я заказал ему такой инструмент для театра.
   ...Сегодня смотрю в Каммершпиле "Лизистрату".
   Нежно целую тебя, детей. Напоминаю обещание Игорю, Кире -- осторожнее купаться.

Твой Костя

  

296. Из письма к М. П. Лилиной

  

13 августа 1908 Берлин

   ...Был в Каммершпиле. Смотрел "Лизистрату". Чудное помещение, скверная сцена и ужаснее ужасного все на ней, начиная с лепной декорации и до последнего костюма и исполнения. Это балаган и притом очень плохой. Постановка -- шенбергская (по шуму и бессмысленному гаму и резкости) и архиповская -- по безвкусному новшеству1. Кончилось в 9 1/2. Днем спал -- не знал, куда деваться. Выпил чаю у Байера. В 10 часов попал в кабачок "Nachtasyl" -- там меня узнали. Много открылось там секретов; [...] московский кабачок "Летучая мышь", очевидно, сделан под впечатлением этого 2. И там есть музей глупостей, но не остроумный, тяжелый, нудный. В 11 часов там запирают. Попал на Unter den Linden в другой кабачок. Там выходят мужчины и женщины и очень прилично поют берлинские "вицы" {В данном случае -- шуточные песенки (нем.).}. Скука, в 12 был дома. Спал хорошо.
   ...Крепко и нежно обнимаю. Будьте, здоровы и берегите друг друга. Нежно любящий и благословляющий тебя, Киру, Игоря

Костя

   Среда 13 авг. 908
  

297. Из письма к М. П. Лилиной

   22 авг. 1908

22 августа 1908

Москва

   ...Я, слава богу, здоров. Устаю, но не жалуюсь, так как работа идет хорошо. Однако -- по порядку. Простились с заграницей и приехали в 1 1/2 часа ночи на границу. Возмутительнее и отвратительнее я ничего не видал. Имей в виду. Дело происходит так. Отбирают паспорта, загоняют всех в огромный зал и там, как школьников, запирают. Осмотр ручного багажа. Потом всех сгоняют, как баранов, в угол. Отворяется окно, и пьяная рожа жандарма показывается в нем. Начинают безграмотно выкликать имена -- так, например, Вагау (Вогау), Пириворовщикова. Я кричу нарочно -- на смех -- басом: "Здесь". И мне выдают женский паспорт Ольги Тимофеевны. Тупость и бессмыслица. Отдают паспорта кому угодно. Получив паспорт, выгоняют на платформу. Там в тесноте расставлены сундуки. Уже 3 часа ночи. Мы с бабушкой сидим и ждем. Рядом с нами доктор Соловьев со всей семьей (фомичевский зять). Подходит к нам чиновник. Ему дают квитанцию, и он требует паспорт. Читает паспорт и нагло осматривает всю семью Соловьевых. Не по вкусу они пришлись ему, и он командует: "Валяй". Грязные солдаты выкладывают все новые платья и кладут якобы бережно, на другой сундук. Чиновник спрашивает: "Есть у вас что-нибудь?" "Нет". Находит какую-то вещь, купленную за границей. Чиновник принимает совершенно неприличный тон и начинает обличать их чуть ли не как жуликов. Тогда без всякой церемонии все из сундуков, точно назло, выкладывается на пол -- белье, кружевные платья -- все. Соловьев протестует. Его за это ведут чуть ли не составлять протокол. Та же история повторяется и с нашим соседом. Наши физиономии за поздним временем понравились, и у нас ничего не смотрели. Так провозились до 5 часов утра. Поезд с опозданием на 2 часа тронулся. Кондуктор нас утешает. Вчера была такая же история, и все опоздали на варшавский поезд и там ночевали. Все это делается в конституционной стране. По дури чиновника люди теряют заказанные места и опаздывают к своим занятиям. К счастью, мы не опоздали и остальную часть пути ехали хорошо. На московской станции меня встретил Стахович, и мы поехали домой (около 1--2-х ч. дня). Там пили чай, рассказывали друг другу все, что было за лето. В 5 часов брал ванну. В 6 часов приехал Немирович и вводил за обедом в то, что происходит в театре. Приехали Барановская и Книппер. Обе милы. После обеда, около 8-ми, пошли к Стаховичу.
   ...Возвращался пешком домой около 11 часов. За всю дорогу встретил четверых трезвых, остальное все пьяно. Фонари не горят, мостовые взрыты. Вонь. Я вспомнил и оценил заграницу. И так мне стало страшно и грустно за Россию, вспомнив рассказы одного господина, ехавшего со мной в вагоне, который был в Константинополе и рассказывал о тех чудесах, которые проделывает этот якобы дикий народ. Дикие -- мы, и Россия обречена на погибель. Это должны понять и иметь в виду наши дети.
   На следующий день -- суббота 16-е, в 10 ч. в конторе общее собрание. Просидели до 6 часов. То же -- много было русских разговоров. Вечером пришел в театр. На сцене играли 1-й и 2-й акты "Ревизора". Никак, хотя у Уралова, Горева и Москвина намечалось что-то. Не поняли серьезности отношения к роли и мои методы убеждения1. В 10 часов репетиции прекращаются. Сулер пришел ночевать, и мы согрешили -- заснули в 1 час ночи. На следующий день проснулись в 9 часов. Пили чай на кирюлиной террасе. Тепло. В 11 часов репетиции до 3 и от 7 до 10. Прошли весь первый акт и вечером повторили начисто. Многое уже выходит, и тон, кажется, найден. Может выйти хорошо, и труппа это почувствовала и оживилась. Между репетициями поехал на конке подышать в парк и попал на скачки. Побыл 10 минут, поймал на месте преступления всех наших игроков-актеров, с Москвиным во главе. Опять ночевал Сулер. В понедельник в 11ч. утра -- 2-й акт "Ревизора" -- туже, не выходит. Горев может быть очень хорош. Вечером -- просмотр "Леса". Маленький скандал. Егоров зазнался и уехал с репетиции демонстративно. На следующий день ходил сконфуженный. Во вторник -- утро: 2-й акт "Ревизора", вечер: просмотр "Лазоревого царства" (очаровательная декорация). "Ночь" (хорошо). 2-я картина "Ночи" (хорошо)2. Среда утро -- 2-й акт "Ревизора". Вечером заседание. Решили начать с "Синей птицы". Потом "Ревизор". Все дни ночевал Сулер. В четверг утро -- фабрика, вечер--1-й акт "Синей птицы" в фойе. Все забыли. Германова -- Фея -- никак. Сегодня пятница -- утро -- дельная репетиция 1-го акта. Налаживается. Германова прилична.
   Вечером -- "Ночь" на сцене -- дельная репетиция. Никто не опаздывает. Введены штрафы. Подтягивают.
   ...Вот, в общих чертах, отчет. Спасибо за твои милые письма...
   ...Какую тебе роль готовить? У тебя их три. Фея (Германова может быть прилична). "Ревизор" (Коренева в основном составе -- под большим сомнением). "У царских врат" -- это роль. Я бы выбрал последнюю для души, а "Ревизор" -- была бы готова для спасения театра 3.
   Думаю, что у Владимира Ивановича расчет такой: если Германова не будет играть Фею, то ты запутаешься в двух маленьких ролях и тогда "У царских врат" спустят Германовой.
   ...Начинаю скучать, так как все это время было не до скуки. Не было времени опомниться. Нежно целую и люблю и благословляю. Кирюлю и Игоречка (спасибо ему за послушание и за раннее спанье) целую и благословляю. Н. Б. поклон.
   ...Почему вы так рано в Берлин? В Голландию не едете? Будь здорова, и дай бог скорей свидеться.

Твой весь Костя

  

298. Из письма к М. П. Лилиной

   26 авг. 1908

26 августа 1908

Москва

Дорогая и бесценная!

   Все эти дни был очень занят. Приставала контора. Утром и вечером репетиции. В театре работали хорошо, но третьего дня, когда взялись за 2-ю картину "Синей птицы", оказалось, что не знают ни ролей, ни мест, несмотря на то что в прошлом году репетировали акт не один десяток раз. Это меня повергло в отчаяние, и опять настроение прошлого года вернулось. Вечером был свободен. После репетиции прошелся пешком в парк и обратно. Грязь, мерзость, дикость Москвы еще больше усилили тоску по порядку и дисциплине. Мне показалось, что мы погибнем в распущенности. Нужна дисциплина. Вечером остался дома и написал, кажется, недурно, главу об этике 1. Вчера, в понедельник, на утренней репетиции прочел ее актерам. Кажется, призадумались, и репетиция была хорошая. 2-я картина налаживается. Потом приехал Володя 2, ныл о разных делах, и к вечеру я опять потерял настроение, и репетиция "Ночи" не дала ничего. Рано кончилось. Ко мне зашли Мчеделов и Сулер, и мы читали мою книгу3. Первая половина -- хорошо и понятно, а дальше опять путаница и придется переделывать. Грешным делом засиделись до часу ночи. Сегодня и утром и вечером "Синяя птица": 1-й и 2-й акты.
   ...Получил милое письмо от Игоречка и открытку от Кирюли. Нежно целую их и благодарю. Успею ли я ответить на них так, чтобы вы получили ответ,-- не думаю. Сегодня последний день. Игорек премило описал Брюссель. Хорошо, что он заинтересовался тем, что красиво и интересно, а не ударился в критику. Пусть приучается искать в жизни хорошее, а не скверное. Пусть приучается хвалить, а не ругать. Стиль, слог мне понравились. Спасибо ему. Жалею, что не могу ответить ни Кире, ни Игорю. Дома отвечу беседой. Погода у нас ни то ни се. Бывает и тепло, бывает и холодно. Ночи холодные. Скучаю. Надоело быть одному. Жду с нетерпением. Вот беда -- 31-го свадьба дочери А. И. Шамшина, как раз в то время, когда вы приедете. Вечером свадебный обед. Мне выгодней поехать днем на свадьбу, а вечером сидеть с Вами. Может быть, не приеду встретить на вокзал.

Твой весь Костя

  

299*. А. А. Блоку

  

11 сентября 1908 Москва

Многоуважаемый Александр Александрович!

   Вот уже больше двух недель, как я вернулся в Москву и не могу освободить вечера, чтоб прочесть Вашу пьесу, за присылку которой сердечно Вас благодарю1. Читать ее теперь, в том измученном состоянии, в котором я нахожусь, я боюсь. От 10 утра и до часу ночи я занят. Разрешите мне ответить Вам по поводу Вашей пьесы через две недели, когда пройдет "Синяя птица" и мы проводим Метерлинка, который собирается приехать в Москву между 20 и 24 сентября.
   Верьте, что мне самому весьма трудно удержаться от желания поскорее прочитать интересующую меня пьесу, но, зная себя, я боюсь это делать с утомленной головой.
   Еще раз благодарю за присылку. Жму Вашу руку и прошу передать мое почтение Вашей супруге от сердечно преданного Вам

К. Алексеева (Станиславского)

   11/IX --908
  

300*. Л. А. Сулержицкому

26 сентября 1908

Москва

Милый Сулер,

   пишу, не отходя от режиссерского стола.
   Простите, если я Вас обидел, но у меня и в мыслях не было. Орал я или нет -- не помню, но я кричал с 11 часов утра и до 11 вечера, у меня больше не хватало ни голоса, ни нервов, чтобы поддержать порядок.
   Справедливо Правление требует, чтоб я скорее отпускал оркестр.
   Сац1 изменил музыку, и у меня работает фантазия, чтобы охватить и связать движения с музыкой.
   Вода, после полутора лет -- не действует. Мне шепчут, что надо бросить то, о чем мечтал полгода 2.
   Кто сидел за режиссерским столом, тот должен простить, если в эти минуты человек, отдающий и не жалеющий самого себя, неприлично ведет себя. Я один думаю и отдаю волю всем актерам, я живу за всех за своим столом.
   Простите,-- может быть, я виноват, но заслуживаю снисхождения.

Ваш

К. Алексеев

  

301*. С. И. Мамонтову

Конец сентября 1908

Москва

Дорогой Савва Иванович!

   Очень бы хотел видеть Вас завтра в театре, как моего учителя эстетики1.
   Все лучшие места забрала депутация.
   Остается единственный билет, не сердитесь, что он не в ближних рядах.

Сердечно любящий Вас

К. Алексеев

302. Л. Я. Гуревич

  

5 ноября 1908

Москва

Глубокоуважаемая и дорогая Любовь Яковлевна!

   Поругался с Шиком1 (такая фамилия, что невольно выходит каламбур).
   Шик уверил меня, что он послал Вам длиннейшее письме... Попробуем -- подействует [ли] на него головомойка. Если нет, напишите. У меня еще два кандидата: 1) Сулержицкий -- талант, но за аккуратность не поручусь, 2) Татаринова -- аккуратна, но не талантлива и требует моего и Вашего контроля. Может сообщить то, что не подлежит печатанию. Пристрастна. Любит меня, не любит Немировича. Подумаю еще.
   Спасибо за статьи. Читал все и нахожу, что они прекрасна написаны и очень помогают нашему театру.
   Целую ручки и благодарю.
   Конечно, мы вернулись к реализму, обогащенному опытом, работой, утонченному, более глубокому и психоло[гическому]. Немного окрепнем в нем и снова в путь на поиски. Для этого и выписали Крэга 2.
   Опять поблуждаем, и опять обогатим реализм. Не сомневаюсь, что всякое отвлеченье, стилизация, импрессионизм на сцене достижимы утонченным и углубленным реализмом. Все другие пути ложны и мертвы. Это доказал Мейерхольд.
   Целую ручку и низко кланяюсь.

Преданный и уважающий

К. Алексеев

   5--11 (?) 908
  

303*. А. А. Блоку

   Телеграмма

14 ноября 1908

Москва

   В этом сезоне пьесу поставить не успеем. Подробности письмом через неделю. Приходится советовать печатать пьесу1. Жму руку.

Станиславский

  

304*. И. А. Бунину

20 ноября 1908

Глубокоуважаемый

Иван Алексеевич!

   Очень тронуты и польщены Вашим предложением1. При первом случае -- обратимся к Вам.
   Пока репертуар будущего сезона не выяснен.
   Правда, что Крэг приглашен и будет работать в театре. Для него как англичанина приятнее всего было бы поставить Шекспира. Мы думаем об этом, но, повторяю, пока еще ничего не решили. Искренно благодарю Вас за Ваше доброе письмо.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

   20/XI 908 Москва
  

305. A. A. Блоку

  

3 декабря 1908

Дорогой и глубокоуважаемый

Александр Александрович!

   Простите за задержку ответом. Трудный сезон потребовал больших усилий.
   Я в плену у театра и не принадлежу себе.
   Простите.
   "Синяя птица" задержала постановку "Ревизора". "Ревизор" задержит постановку "У царских врат".
   Теперь ясно, что в этом году нам придется ограничиться только тремя начатыми пьесами, тем более что сезон очень короткий.
   Репертуар будущего сезона еще не обсуждался, и потому о нем говорить преждевременно.
   Я прочел Вашу пьесу раза четыре.
   По-прежнему люблю первые картины1. Полюбил и новые за их поэзию и темперамент, но и не полюбил действующих лиц и самой пьесы. Я понял, что мое увлечение относится к таланту автора, а не к его произведению. Я не критик, я не литератор и потому отказываюсь критиковать.
   Я не пришел ни к какому выводу и потому могу только писать то, что чувствовал и думал о Вас и Вашей пьесе.
   Пишу на всякий случай, так как меня ободряет Ваше умение выслушивать чужие мнения.
   Если Вы разорвете письмо, не дочитав его,-- я тоже пойму, так как ничего веского и важного я не берусь сказать.
   Словом, делайте как хотите, только не сердитесь на Вашего искреннего поклонника.
   Я всегда с увлечением читаю отдельные акты Вашей пьесы, волнуюсь и ловлю себя на том, что меня интересуют не действующие лица и их чувства, а автор пьесы. Читаю всю пьесу и опять волнуюсь и опять думаю о том, что Вы скоро напишете что-то очень большое. Очень может быть, что я не понимаю чего-то, что связывает все акты в одно гармоническое целое, а может быть, что и в пьесе нет цельности.
   Почти каждый раз меня беспокоит то, что действие происходит в России! Зачем? 2
   В другие дни мне кажется, что эта пьеса -- важная переходная ступень в Вашем творчестве, что Вы сами недовольны ею и мечетесь в мучительных поисках.
   Иногда -- и часто -- я обвиняю себя самого. Мне кажется, что я неисправимый реалист, что я кокетничаю своими исканиями в искусстве; в сущности же, дальше Чехова мне нет пути. Тогда я беру свои летние работы и перечитываю их. Иногда это меня ободряет. Мне начинает казаться, что я прав. Да!.. Импрессионизм и всякий другой "изм" в искусстве -- утонченный, облагороженный и очищенный реализм.
   Чтоб проверить себя, делаю пробы на репетициях "Ревизора"3, и мне представляется, что, идя от реализма, я дохожу до широкого и глубокого обобщения.
   В данную секунду мне кажется, что причина непонимания Вашей пьесы -- лежит во мне самом.
   Дело в том, что за это лето со мной что-то приключилось.
   Я много работал над практическими и теоретическими исследованиями психологии творчества артиста и пришел к выводам, которые блестяще подтвердились на практике. Только этим новым путем найдется то, что мы все ищем в искусстве. Только этим путем можно заставить себя и других просто и естественно переживать большие и отвлеченные мысли и чувства. Когда я подошел к Вашей пьесе с такими мыслями, то оказалось, что места, увлекающие меня, математически точны и в смысле физиологии и психологии человека, а там, где интерес падает, мне почудились ошибки, противоречащие природе человека.
   Что это: догадка, мое увлечение новой теорией -- не знаю и ни за что не отвечаю, а пишу на всякий случай. Если глупо или наивно,-- забудьте, если интересно,-- при свидании охотно поделюсь с Вами результатами своих исканий. В письме всего не передашь.
   Не сердитесь за откровенное письмо.
   Быть может, оно неуместно, но -- искренно.
   Жму Вашу руку и прошу передать поклон Вашей супруге от сердечно преданного Вам

К. Алексеева (Станиславского)

   3/ХII -- 908. Москва
  
   Простите за спешное письмо. Пишу его за гримировальным столом, в антракте между двумя актами.

Ваш К. Алексеев

  

306. М. Метерлинку

  

Декабрь (до 9-го) 1908

Москва

г. М. Метерлинку.

   На этот раз я обращаюсь к Вам по поручению моего друга, известного русского композитора и пианиста Сергея Рахманинова. Он очень известен в Англии и Германии, не только как композитор, но и как дирижер и пианист. Не знаю, интересуется ли им Франция?
   Это человек совершенно исключительного таланта, серьезный, трудящийся, скромный и исключительно порядочный, и потому я беру на себя смелость горячо ходатайствовать за него. Вот в чем заключается его просьба. Он мечтает написать оперу на Вашу "Монну Ванну", с этой целью уже написал некоторые пробные номера.
   1) г. Рахманинов обращается к Вам с просьбой: разрешить ему "Монну Ванну" для оперы и предоставить ему право для России и Германии, так как для Франции, кажется, это право предоставлено Вами другому лицу.
   2) г. Рахманинов просит Вас прислать соответствующее письмо, разрешающее ему писать оперу на сюжет "Монны Ванны" для России и Германии.
   Это письмо не откажитесь прислать мне в Москву1 или же на имя самого г. Рахманинова по следующему адресу: Allemagne, Dresden, Sidonienstraße, 6. Garten Willa Sergei Rakmaninoff.
   Горячо ходатайствуя за г. Рахманинова, я не сомневаюсь в том, что Ваше произведение попадает в руки исключительного по таланту музыканта.
   Кроме вечерних спектаклей, "Синяя птица" идет по утрам в праздничные дни для детей. Жаль, что Вы не можете видеть этой очаровательной детской публики. Это оживленные спектакли, на которых детская толпа громко обсуждает то, что происходит на сцене. "Синяя птица" сделалась мечтой всех московских детей. У меня завязалась целая переписка с детьми по этой пьесе. Целые школы и отдельные семьи присылают ко мне депутации и прошения, написанные неуверенным детским почерком, с просьбой достать им билеты на "Синюю птицу". Все это очень трогательно...
  

307*. В. В. Котляревской

24 декабря 1908

Москва

Дорогой друг

Вера Васильевна!

   Поздравляю с праздником и Новым годом. Шлю привет и поздравления Нестору Александровичу. Чтоб судить о том, как я был занят, я расскажу Вам следующий факт. На генеральной репетиции "Ревизора" подходит ко мне Гнедич1. Я расспрашиваю его о Петербурге, об Александринке и только тут узнаю о его уходе и о том, что Нестор Александрович сделался тоже жертвой "театролина". Это Вы его заразили. Душевно радуюсь за театр и за то, что нашего полку прибыло, но не знаю, радоваться ли за самого Нестора Александровича. Напишите, как это случилось и как Вы к этому относитесь2.
   Я не читаю газет весь этот год и ничего не знаю, что делается на свете. Пока я был глуп, читал газеты и отравлял себе ими весь день,-- на свете и в театрах было плохо. Что делается у Вас теперь, с приходом Нестора Александровича -- не знаю.
   Сезон у нас недурной. "Синяя птица" имела успех, "Ревизор" тоже, хотя, говорят, газеты ругаются неприлично. Как режиссер я переутомлен, как актер -- совсем схожу со сцены, и это меня волнует, так как сам я люблю только актерство.
   Моя летняя работа принесла хорошие плоды. Новый психофизиологический метод дает хорошие результаты и заинтересовал труппу. Театр блеснул еще одной молодой артисткой -- Коонен, на которую я возлагаю большие надежды 3.
   Напишите, как живете, какие театральные планы у Нестора Александровича. У нас тоже обновляют Малый театр, но совсем по-другому. В минуты обновления начинают сманивать у нас актеров и набивать им цену. В обыкновенное время ругают нас за бездарность, а в минуты обновления сманивают.
   Напишите, как себя чувствуете и не собираетесь ли Вы в Москву?
   Помог ли Гомбург? Много ли играете?
   Жена, дети шлют Вам поклоны. Я целую ручки и крепко жму руку Нестору Александровичу.

Сердечно преданный

К. Алексеев

   24/XII -- 908
  

308. Л. Я. Гуревич

  

Февраль (до 9-го) 1909

Москва

Глубокоуважаемая Любовь Яковлевна!

   Что же мне с ними делать? Остается поговорить с Татариновой, а пока пишу на вопросы коротко, так как безумно тоже занят.
   1) Поездка решена. Начинаем с пасхи. Пробудем недели три, чтоб выполнить 5--6 абонементов (из 3-х пьес). В абонемент войдут: 1) "Синяя птица", 2) "Ревизор" и 3) или "Три сестры" или "У царских врат".
   2) Присылайте список абонентов. Сделаю все, удача зависит от Румянцева. Если он не спутается во всех 10 000 записей, то все пройдет благополучно. Было бы полезно на первой неделе, когда он приедет, повидаться с ним в Петербурге и проверить там, на месте.
   Если пошлете Румянцеву список, все-таки копию пришлите мне. Неудача может случиться и в том случае, если толпа начнет буйствовать, как в прошлом году, и полиция своею властью уничтожит запись1.
   3) Спасибо за заметки о "Ревизоре" 2. Очень ценю и тронут Вашим длинным письмом и волнениями о "Ревизоре". Многое исправимо, но есть и неисправимое.
   Так, например, нельзя исправить молодости, неопытности, недостаточной развитости темперамента и голоса Горева. Он второй год на сцене и, если не считать Сахара 3, играет первую в своей жизни большую роль, да еще какую -- Хлестакова. В комедии -- Хлестаков, в трагедии -- Гамлет. Это роли наивысшей технической трудности. Когда играет Хлестакова опытный старик, вроде Садовского, говорят: он стар, хотя и технически совершенен. Понятно, что Горев будет технически несовершенен, но молод. Что лучше? По-моему, последнее. Горева исправит время. Насиловать опасно.
   Детали с башмаками, с хохлом полового можно и убрать4. Это не важно, но если принять во внимание, что действие происходит в 30-х годах, и вспомнить отношение барчонка к слугам того времени, то иного отношения и быть не могло. Недавно, на днях, я видел своими собственными глазами, как один известный в Москве барчонок в минуту раздражения выплеснул стакан с вином в лицо половому, который не вовремя доложил ему что-то. И половой конфузливо улыбался. Неделю тому назад в своем театре я видел такую сцену: разряженная и расфуфыренная дама (из Сибири) выла в фойе так, что ее пришлось отвести в отдаленные комнаты. Она выла именно как самая настоящая кухарка.
   И этот контраст с платьем и внешним великолепием был особенно типичен для провинции. Она выла потому, что опоздала на 1-й акт и ее заставили ждать в фойе.
   Я Вам рассказывал о дочке городского головы провинциального города, которая в декольте и в розовом атласном платье в тридцатиградусную жару выходила к приходу парохода, чтоб встречать негритянского короля из Негрии.
   Все это происходит в XX веке, что же было во времена Гоголя?
   Все эти мелочи и создают ту атмосферу наивности, в которой могла разыграться история с ревизором.
   Но, конечно, если публика не доросла до смелой правды на сцене, если ее понятия об эстетичности не идут далее академичности -- не стоит засорять ее трусливой фантазии мелочами, так как за ними она не разглядит главного. Поэтому спасибо большое за Ваши замечания. Вы заботливо устраняете лишнее с той же целью, и я воспользуюсь Вашими советами, поскольку это окажется возможным.
   Ваша статья мне очень понравилась. Я ее перечел два раза и сохраню в той папке, куда я кладу все то талантливое и дельное, которое так редко появляется в нашей критике.
   Ничего о "Ревизоре" я не читал. О статьях Кугеля -- Пуришкевича даже и не слыхал. Он перешел границу в своем негодовании и потому даже на актеров, о которых он пишет, его ругательства перестали действовать. Бог с ним. Он талантлив, но к делу не пригоден5.
   Какие же новости Вам сообщить? Вот Вам одна, о которой никто еще не знает.
   Десятилетняя деятельность наших актеров выработала невольно благодаря ежедневным спектаклям и утомительной актерской деятельности приемы, привычки, вредные для художника. Труппа сознала это и решила бороться с ними. Всю труппу и школу разделили на группы, и теперь каждый день мы собираемся и друг у друга исправляем то, что считаем нежелательным. Самочувствие актера на сцене бывает обманчиво и не отвечает тем результатам, на которые он рассчитывает. При такой проверочной работе можно урегулировать и проверить свое творческое самочувствие.
   В будущем году решены пьесы: "Гамлет" (с Качаловым и с Крэгом) -- открытие сезона; потом "Анафема"6, потом "Месяц в деревне".
   Теперь репетируем "Три сестры". Роль Ирины играет Барановская. В скором времени выступит Хлестаков -- Кузнецов7.
   Будьте здоровы. Спасибо.

Сердечно преданный и благодарный

К. Алексеев

  

309. Л. Я. Гуревич

  

9 февраля 1909

Москва

   Простите за опоздание -- масленица.
   Можно напечатать в общих чертах1. Десятилетняя практика наложила неизбежно след ремесленности. Чтоб избавиться от него, артисты устроили под руководством Станиславского упражнения. Просматривают друг у друга роли и исправляют.
   Сегодня в театре большой капустник 2.

Ваш К. Алексеев

  

310*. С. А. Андреевскому

  

17 февраля 1909

Дорогой и многоуважаемый

Сергей Аркадьевич!

   Между нами, согласен с Вами относительно "Анатэмы"1. Но..
   Я ли не мечтал о Каине?! Роль была выучена, декорации и костюмы готовы, и Синод запретил, так как Авель оказался святым, а Каин, Ева и Адам -- тоже что-то вроде святых?! 2 Сарданапал, Манфред!!! Нет ли у Вас актера на эти роли? Хоть какого-нибудь завалящего. На Гамлета -- есть, быть может, далеко не идеальный, но Манфред, Сарданапал!.. никто из нас не может играть этих ролей3.
   А жить нужно...
   Поневоле приходится брать "Анатэму".
   Пожалейте нас, голодных.

Душевно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

   17 -- II 909 -- Москва

311. Н. В. Дризену

17 февраля 1909

Москва

Глубокоуважаемый Николай Васильевич!

   Позвольте прежде всего поблагодарить Вас за Ваше хорошее письмо, за внимание и доброе отношение к нашему театру.
   Во-вторых, простите за задержку ответом. Она произошла по двум причинам.
   Пришлось спешно вводить двух новых действующих лиц в возобновленные вчера "Три сестры". Эта скучная работа отняла у меня все свободное время1.
   Другая причина та, что я потерял свой юбилейный доклад2 и должен был перерыть все шкафы и столы не только дома, но и в театре, в надежде найти пропажу.
   Увы, я ее не нашел, а черновик уничтожен.
   Эту попытку найти свой доклад я делаю вторично.
   Дело в том, что после юбилея г. Рябушинский пожертвовал на общедоступный театр 1000 р.3 Этой отзывчивостью он нас всех растрогал, и я обещался дать ему свой доклад. Бросился искать его, но среди юбилейных приветствий, среди подарков и общей праздничной суматохи не мог найти пропажи. Я бы сумел устроить теперь так, чтоб, не обижая Рябушинского, снять с себя данное ему обещание. Он вернул бы его мне, но факт пропажи неисправим. Душевно сожалею.
   У нас нет никаких эскизов декораций "Синей птицы", так как мы никогда не пользуемся при наших постановках эскизами. Мы делаем только макеты. Они хранятся в архиве. Сделать эскиз по макету может только сам художник. В данную секунду Егоров уехал в Данию4. Вероятно, у него имеются эскизы, сделанные для издания. "Синяя птица" -- это пьеса сценических фокусов; между нами, она имеет не много других, более важных достоинств.
   Если открыть секрет фокусов, то всякий интерес к ним теряется.
   Изложить на бумаге и в рисунках сложную машинную часть постановки -- это очень большая работа. Едва ли это заинтересует простого читателя.
   Г. Фишер (бывший Дьяговченко на Кузнецком мосту) снял исполнителей "Синей птицы". Не скажу, чтобы снимки были удачны. Быть может, они могли бы оказать Вам услугу.
   Юра приехал на днях. Он очень поправился: бодр и энергичен, но бедная Саша плохо поправилась5. Она соскучилась о детях, бросает лечение и едет в Харьков.
   Не откажитесь передать мой поклон Вашей супруге и принять уверение в моем искреннем к Вам почтении.

К. Алексеев

  

312. Л. М. Леонидову

  

Февраль (после 20-го) 1909

Москва

Дорогой

Леонид Миронович,

   сегодняшнее собрание ваше я считаю очень важным, если дебаты будут направлены в ту сторону, где затаился опасный враг театра и искусства.
   Этот враг -- ремесло.
   С ним надо бороться.
   С ним надо учиться бороться.
   Чтобы убедить товарищей в этой грозящей нам опасности и повлиять на дебаты в этом направлении, я хочу подкрепить свой последний протокол, написанный по поводу мнения г. Сулержицкого, дополнив его новым убедительным фактом1.
   Говорю о последнем спектакле "Ревизора". Вернее, о 1-м и 5-м актах его.
   Я не только не могу упрекнуть кого-нибудь из участников спектакля в небрежном и нелюбовном отношении к своим ролям,-- я могу сделать совсем обратное: пожалеть о том, что в этих актах было слишком много старания и потому -- мало искусства.
   Но...
   Результат неутешительный.
   Таких спектаклей не должно быть в Художественном театре.
   Это не искусство...
   Это добросовестное ремесло. Это искажение Гоголя.
   Скажут, что я присмотрелся, что мои товарищи не могут меня увлекать, так как я слишком требователен к ним и слишком хорошо их знаю.
   Это было бы ошибочным мнением.
   Почему же в том же спектакле я краснел в 1-м и 5-м актах и хотел бежать из театра, а во 2-м я искренно наслаждался, в 3-м смотрел с удовольствием, а в 4-м лишь изредка скучал? На вопрос: почему те же лица хороши в одних актах и очень плохи в других, я берусь ответить и подтвердить свои доводы примерами.
   Для этого мне нужно
   1) чтобы труппа ясно сознала надвигающуюся на нее опасность. Заволновалась ею и не на шутку бы испугалась. Тогда случится
   2) -- то есть все захотят вооружиться против опасного врага. К счастью, я твердо убежден, что такое оружие найдено. Оно отточено долгой практикой театра и ждет, чтобы за ним пришли те, кто в нем нуждается.
   Следующая моя беседа в среду -- в 1 час дня.

С почтением

К. Алексеев

313*. Л. Я. Гуревич

  

10 марта 1909

Москва

Глубокоуважаемая и дорогая

Любовь Яковлевна!

   Как всегда, занят. Пишу коротко. Простите.
   Спасибо за статью Бенуа. Очень интересно.
   Пришлите Ваш фельетон -- очень интересуюсь.
   Вашу просьбу передал (и даже письменно). Румянцева умолял на коленях. Татаринова уже давно послала Вам письмо в редакцию. Ее зовут Фанни Карловна Татаринова (адрес: Москва. Художественный театр).
   До скорого свидания. Целую ручку.
   Вчера прошли "У царских врат" -- по-моему, очень хороший спектакль (не я ставил)1. Критика будет ругать.

Сердечно преданный

К. Алексеев

314*. М. В. Добужинскому

   Телеграмма

11 марта 1909

Москва

   Правление счастливо тем, что принципиальное соглашение состоялось, приветствует всех членов кружка1. Для выяснения условий работы и общего плана постановки "Месяца в деревне" хотелось бы на один день видеть Вас в Москве 2. Если можно, приезжайте на эту пятницу или воскресенье. Поклоны. Расходы за счет театра.

Станиславский

  

315*. Г. Н. Федотовой

  
   21/III 909. Москва

21 марта 1909

Глубокоуважаемая и дорогая

Гликерия Николаевна!

   Ваше письмо согрело меня своей теплотой и заставило меня любоваться красотой Вашей души.
   Целый ряд счастливых годов пронесся в моей памяти длинной вереницей, начиная от неудачного дебюта в Неклюжеве и экзамена в театральном училище1 и до настоящих дней.
   Мне вспоминаются Ваши материнские заботы обо мне при основании Общества искусства и литературы, Ваши мудрые предостережения, которых я не послушался и... был наказан. Потом все бросили нас... Тогда пришли Вы, без зова, без громких фраз... Вы сели за режиссерский стол и стали работать и учить.
   Помню, как Вы нас ободряли, как Вы нас бранили, как Вы волновались и радовались вместе с нами.
   Из маленького ядра любителей, вовремя поддержанного Вами, создался Художественный театр.
   Чем я отблагодарю Вас за все добро, оказанное нам?!
   Я хочу сделать все, что в моих силах.
   Позвольте открыть Вам мои планы.
   Ввиду того что некоторые пайщики нашего театра не могут приехать в Москву, общее собрание для распределения доходов этого года состоится в Петербурге.
   Думаю, что такие лица, как Панина, Орлов-Давыдов, Стахович, Тарасов, не захотят брать того крупного дивиденда, который причитается на их долю. Я шепну им на ушко, чтоб они отдали эти доходы на покупку имения для Художественного театра2.
   Но, кто знает, они могут и не послушаться меня...
   Я запасся другим планом: в мае мы снимаем постановку "Бориса Годунова" для синематографа 3. За это нам платят 15 000 р.
   Я хочу внести предложение, чтоб эти деньги были пожертвованы на покупку имения.
   На случай неудачи и этой комбинации я ищу покупателя на стороне. Говорил с одним фабрикантом, который ищет имение для своего сына; закинул удочку и в другое место...
   Дело случая и удачи.
   Если мне удастся провести один из намеченных планов, я буду бесконечно счастлив. Если же мне это не удастся, буду ждать нового случая, чтобы быть Вам полезным.
   Почтительно целую Ваши ручки и шлю вместе с женой и детьми уверения в нашей сердечной любви и почтении к Вам.

К. Алексеев

  

316*. К. К. Алексеевой

31 марта 1909

Петербург

Дорогая и бесценная моя Кирюля!

   Сижу за кулисами, в этой маленькой красной гостиной, казенного типа. Помнишь?
   Идет во второй раз "Синяя птица". Вчера был первый спектакль, и сегодня утром сыграли "Трех сестер".
   В театре великий князь Константин Константинович со всей своей семьей из малышей, которые гогочут на каждую реплику. Еще из знаменитостей -- Леонид Андреев.
   Вчерашняя премьера прошла, как все премьеры. В первом акте -- похлопали, потом, после "леса", утомились. Одни сходили с ума от восторга, другие -- от возмущения, третьи -- умные -- бранили детскую пьесу, четвертые впадали в детство и радовались. За кулисами было очень тревожно, так как сцена отвратительная, неприспособленная, и повестки, т. е. сигналы для музыки, попортились при самом начале. В публике было довольно оживленно, хотя больше говорили о Столыпине, чем о Метерлинке. Играли средне. Особенно жаль Коонен, которая струсила, переволновалась и напирала на реплики, слишком много смеялась, визжала, слишком подчеркивала детский тон. На первом спектакле ее не оценили, и больше понравилась Халютина. Вся пьеса с внешней стороны имела успех. Конечно, хулиганы-рецензенты ничего, кроме синематографа, не видят в пьесе. Другие, напротив, видят чересчур много и, чтобы показать свой необыкновенный ум, возмущаются тем, что театр не извлек из произведения того, что увидала умная голова рецензента. Словом, все старая история.
   Я очень устал за это время. Пришлось всю страстную работать в театре с самого утра и до поздней ночи, а первые дни спектаклей -- волноваться за первые спектакли. Накануне пасхи, пока все готовились к встрече ее, мы репетировали дома. Вдруг огромная корзина с пасхой, куличом и т. д.-- от Бильбасовой. Через полчаса корзина еще больше -- от Савиной. Где же нам съесть весь этот запас? Мы послали к Мухиным, где остановилась труппа,-- звать голодных и бесприютных. Пришли Коренева, Косминская, Сулер, Ракитин, Балиев. Прибавь к ним нашу колонию, т. е. Леонидова, Вишневского, Коонен и меня. Было весело. Просидели до 3 часов.
   Как живете? Целую бабушку, тебя, Игоречка, Софье Александровне -- низкий поклон.

Твой папа

317*. И. К. Алексееву

   2/1V--909

2 апреля 1909

Петербург

Дорогой мой мальчик,

   Кире пишу отчет о "Синей птице", тебе -- о "Ревизоре". Но прежде: спасибо за твою открытку. Очень рад каждой твоей строчке, но только при том условии, что она написана от сердца и охоты, а не по обязанности. "Ревизора" мы ожидали, как Цусимы. Вот удобный момент, чтобы смешать нас с грязью. Бой был тяжелый и противный. Все волновались отчаянно. Первый акт прошел ужасно. Уралов без голоса и зарезал нас. Мы уж хватались за вихры, тем более что Горев трусил еще больше1. Но все-таки он талантливый дурачок и сразу захватил публику, хотя играл гораздо хуже, чем всегда. Второй акт прошел хорошо. В третьем акте, после сцены вранья, Гореву аплодировали среди акта. Четвертый акт тоже прошел прилично. Пятый -- хуже, так как Уралов совсем осип. Финальная картина произвела большое впечатление. Опять одни хвалят, другие ругают, и на душе -- ад, так как в душе мы сознаем, что спектакль прошел плохо.
   Наутро ждем, что нас обольют грязью, и к удивлению -- пресса лучше, чем можно было ждать. Горев уже ходит Хлестаковым по Невскому, и уже с ним был курьез. Сегодня утром ему при всех подают письмо. Он делает гримасу и с нетерпением говорит: "Ну! опять! началось". Т. е. намекает на то, что начали забрасывать его любовными письмами. Распечатывает письмо, все смотрят. Оказывается, ему прислали счет от портного, которому он не заплатил в Москве.
   Вчера, т. е. в среду, было 1 апреля, и мама кутила. В 4 часа был шоколад и много гостей. Все Бильбасовы, Дженечка, Стахович, Коонен, Косминская, Муратова, Немирович, Григорьева, Балиев, Ракитин, Москвин, Сулер и т. д.
   Вечером мы пошли в театр, а мама, Коонен, Сулер и Качалов поехали обедать в ресторан. Я вернулся домой, а их все еще нет. Вот кутилки! Ну, конечно, поволновался. Наконец в половине второго ночи вернулись.
   Как Дункан?!
   Поцелуй бабушку, Софью Александровну, Кирюлю и себя самого. Будь здоров и учись веселиться.

Твой папа

  

318*. К. К. Алексеевой

   10/IV 909 СПб.

10 апреля 1909

Дорогая моя и хорошая Кирюля,

   спасибо за твое милое письмо. Ценю его вдвойне, если оно написано от побуждения желания, а не по долгу. Отвечаю тебе, но не жду от тебя ответа, так как теперь ты очень занята. Сделай последнее усилие, чтоб освободиться от скучных обязательств, получить бумажку и на будущее время освободить себя для настоящего умственного и духовного развития и познания жизни и людей. Игоречек написал также чудесное письмо маме. Мы им попользовались и читали его. Молодчина, у него хорошее художественное чутье и вкус. Мы проверили его критику на Дункан и согласились почти со всем.
   Здесь, в Санкт-Петербурге, было следующее. Во-первых, приехала Дункан с сердечными болями и была кислая. Пришлось ее лечить. Обратились к Боткину. Она надорвала себя бисами в Москве и кутежами с Эллой Ивановной. Последняя тоже лежала с припадками сердца, как пишут Ольге Леонардовне. Танцует Дункан лучше, но сборов здесь не делает никаких. Настроение у нее мрачное, так как ее школа не ладится. Девочки выросли, и оказалось, что природа и кровь сделали свое. Они стали разбегаться и стремиться к самостоятельной деятельности. Многие ушли в кафешантан. Кроме того, те, которые превращаются в женщин, начинают толстеть спереди и сзади и терять линию, меняя ее на вульгарные контуры. Этот сюрприз вконец расстроил мечтания Дункан. С Крэгом они занятны, но все ругаются,-- т. е. ругается он, Крэг, а она пожимает плечами и уверяет всех, что он сумасшедший. Вчера Дункан в первый раз была в нашем театре и смотрела "Синюю птицу", но меня не было в Санкт-Петербурге, так как пришлось ехать в Царское село на царский спектакль. Играли "Мессинскую невесту". Был царь, играл Константин Константинович1. Даже Вишневский не выдержал и уехал после второго акта. Мне пришлось досидеть до конца, так как мне поручили Дженни Стахович.
   Сегодня Боткин и Дягилев устраивают обед у Контана. Будут Дункан, Павлова (балерина), Коралли (московская) и много художников: Бенуа, Добужинский, Рерих и др. Кроме того, будут наши артисты. Очевидно, будет "дунканиада" с танцами. Пришли мне по почте два-три экземпляра нот: "Полька" Саца из "Синей п