Стахевич Нат. П.
Живой памятник

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ЖИВОЙ ПАМЯТНИКЪ.

(Повѣсть).

I.

   Въ одномъ изъ уѣздовъ Малороссіи находится большое село Конапельки. Село это теперь совершенно въ новомъ вкусѣ. Въ немъ есть и большая базарная площадь, и мясные ряды, и лавочки съ табакомъ, чаемъ и сахаромъ; есть не только кабаки, по даже и трактиръ съ чайникомъ на вывѣскѣ.
   Мѣстная аристократія, какъ-то: кабатчики, мясники и трактирщикъ уже давно оставили свитки и ходятъ, даже въ будни, въ пиджакахъ и сюртукахъ, а жены ихъ, наряженныя въ модныя платья, умѣютъ танцовать кадрили и польки подъ звуки гармоники, либо гитары. Словомъ, всѣ въ Конапелькахъ живутъ по-нынѣшнему, не отставая отъ вѣка. Только стоящій въ сторонѣ отъ села, на пригоркѣ, мрачный и наглухо заколоченный барскій домъ напоминаетъ о прошломъ. На вопросъ: чей это домъ?-- вамъ отвѣтятъ:
   -- А это домъ покойной Неклюдихи,-- и непремѣнно прибавятъ:-- а и злюка-жь была небожица, не тѣмъ будь помянута!
   Впрочемъ, кромѣ дома, есть еще одно живое существо, напоминающее конапелькинцамъ о былыхъ тяжелыхъ временахъ; существо это не поражаетъ мѣстное населеніе и всякій, самый маленькій, ребенокъ глядитъ безъ страха на него и можетъ отвѣтить вамъ, что это -- Дуня-сумасшедшая. А эта Дуня, которой, впрочемъ, уже около пятидесяти лѣтъ, производитъ потрясающее впечатлѣніе на человѣка свѣжаго, въ первый разъ увидавшаго ее.
   Босая, въ одной пестрядинной рубахѣ, съ развѣвающимися поэмами сѣдыхъ волосъ, съ дикимъ блуждающимъ взглядомъ, она ходить изъ дому въ домъ, никогда ничего не проситъ и не произноситъ ни единаго слова, кромѣ громкихъ восклицаній: "Да воскреснетъ Богъ и расточатся врази Его!" А вслѣдъ за этими словами обыкновенно издаетъ страшный, будто нечеловѣческій вопль. Несчастная не имѣетъ постояннаго пристанища и скитается гдѣ день, гдѣ ночь. Въ кускѣ и ночлегѣ ей, впрочемъ, не отказываютъ, тѣмъ болѣе, что она совершенно безвредное существо. Пробовали сострадательные люди и одѣвать ее, но она срывала съ себя одежду, предпочитая ходить босикомъ и почти нагишомъ. Пробовали и отчитывать ее, думая, что Дуня -- кликуша, но результатъ почти не привелъ ни къ чему,-- она не бѣсновалась, не кричала во время Херувимской, какъ обыкновенно бываетъ съ кликушами, а просто стояла какъ истуканъ. Послѣ этого на Дуню ужь махнули, какъ говорится, рукой и перестали о ней думать. Да и некому заботиться теперь о Дунѣ: старожилы, знавшіе ее иною, перемерли, а молодымъ ужь не до нея,-- у каждаго и своихъ заботъ, и своихъ интересовъ не мало. Время нынче такое, что некогда о другихъ печалиться, -- дай Богъ и со своими дѣлами справиться.
   Въ Конапелькахъ, какъ и вездѣ, своя политика, своя интрига. Вотъ вчера трактирщикъ поссорился со старшиной и грозится ссадить его съ мѣста, а волостной писарь настрочилъ доносъ на перваго богатея -- церковнаго старосту -- за то, что тотъ, слышь, деретъ съ бѣдныхъ мужиковъ за рожь не по-божески и всячески донимаетъ ихъ процентами... А тутъ опять кабатчица расцарапалась со старостихой и ходила жаловаться на нее попу, а попъ опять ссорится съ причтомъ и проч. Это ли не заботы, это ли не интересы?
   А было время, когда Конапельки были не таковы; было время, когда и Дуня была не такая. Но, впрочемъ, я разскажу по порядку, что произошло въ Конапелькахъ лѣтъ тридцать тому назадъ и что такъ сильно повліяло на судьбу бѣдной Дуни.
   Посреди густыхъ, дремучихъ лѣсовъ, среди зеленыхъ луговъ и золотистыхъ полей, широко и привольно раскинувшись, покоились Конапельки. Почти на полторы версты тянулась кривая улица крестьянскихъ хатъ и панскихъ дворовъ, въ лѣтнее время красиво перевитыхъ зеленью садовъ и огородовъ. Въ селѣ было болѣе сотни обыкновенныхъ крестьянскихъ избъ, крытыхъ соломою, и между ними тамъ и сямъ разбросаны небольшія панскія усадьбы, Четыре изъ нихъ принадлежали мелкопомѣстнымъ дворянамъ, жившимъ тутъ же въ Конапелькахъ, а пятая, стоявшая въ полуверстѣ отъ села на пригоркѣ, болѣе десяти лѣтъ находилась въ запустѣніи и большой деревянный домъ былъ наглухо заволоченъ.
   Жившіе далеко отъ города и въ сторонѣ отъ почтовой дороги, конапелькинцы не знали никакихъ крупныхъ тревогъ и непріятностей и мирно коротали свои дни, не задаваясь никакими головоіоиными вопросами. Они жили, такъ сказать, особнякомъ и почта не входили въ сношенія даже съ жителями ближайшихъ раскольничьихъ слободъ. Только въ томъ крайнемъ случаѣ, когда услужливый жидъ Мошка, продающій, мѣняющій и покупающій все на свѣтѣ, долго не наѣзжалъ въ село, а запасъ чаю и сахару истощался, приходилось конапельвинцамъ заглядывать въ посадскія лавочки. Близкое сосѣдство съ "москалями", вѣроятно, не мало способствовало тому, что мало-по-малу и по деревнямъ стали уже забывать дѣдовскую варенуху (отваръ изъ сухихъ плодовъ съ примѣсью водки или рома) и привыкали къ чаю. Кромѣ того, сосѣдство москалей отразилось на украинцахъ еще и въ томъ, что послѣдніе уже не говорили на своемъ малорусскомъ нарѣчіи и постоянно впутывали чисто-русскія выраженія, исковеркавъ ихъ по-своему.
   До конапелькинцевъ доходили иногда слухи о разбойникахъ, скрывавшихся въ густыхъ, тогда еще не тронутыхъ сосѣднихъ лѣсахъ, но мирные поселяне не тревожились подобными слухами и не боялись грабителей: у нихъ не было богатствъ, пригодныхъ для грабежа. Если же избѣгали они сношеній съ москалями, то просто потому, что не любили ихъ. Въ свою очередь, и слобожане не оставались у нихъ въ долгу и относились къ хохлу съ крайнимъ презрѣніемъ. Хохолъ -- табаконюхъ, еретикъ, Мазепа,-- вотъ клички, которыя кидали крестьянину "москаленята", т.-е. посадскіе ребятишки; отцы же ихъ и не думали останавливать дѣтей, да и сами не скрывали своего пренебреженія.
   Если, напримѣръ, прохожій мужикъ, томимый жаждою, подходилъ къ чистенькому домику слобожанина и просилъ напиться, то нерѣдко онъ могъ услышать что-либо въ такомъ родѣ: "Эй, жолавра! достанькося поганый ковшикъ да подай прохожему кваску испить!" Почешетъ мужикъ затылокъ да мысленно выругается: "Эхъ ты, вражій сынъ, кацапъ!..." -- а квасъ, все-таки, выпьетъ,-- не умирать же, въ самомъ дѣлѣ, подъ зноемъ отъ жажды!
   И такъ, конапелькинцы рѣдко и неохотно имѣли дѣла съ москалями. Да и не было имъ надобности часто обращаться къ слобожанамъ, такъ какъ природа щедро надѣляла ихъ почти всѣмъ, что нужно для скромной и неприхотливой жизни поселянина. Пчела собирала имъ сладкій душистый липецъ; на выгонахъ не мало паслось свиней, коровъ, овецъ и возъ, дававшихъ имъ въ изобиліи молоко, шерсть и сало; изъ большихъ коноплянниковъ добывались постное масло и холстъ; на задворкахъ, покрытыхъ ровною, какъ бархатъ, густою муравой, спокойно ходили большіе выводки гусей, утокъ и всякой домашней птицы, а въ обширныхъ казенныхъ лѣсахъ не было запрету собирать сколько угодно хворосту, грибовъ и разной ягоды. На ихъ огородахъ росли кавуны, дыни, кукуруза и овощь, годная на потребу, а въ большихъ садахъ красовались и зрѣли великолѣпныя груши, бергамоты, крупныя, сочныя вишни, янтарныя сливы и тому подобная роскошь.
   Въ концѣ села стояла ветхая деревянная церковь, обнесенная деревянною же оградой и обсаженная высокими пирамидальными тополями. За оградой, на церковной паперти, тогда еще хоронили покойниковъ и много тамъ было большихъ и малыхъ, жалобно "похилившихся" крестовъ. Много было и надписей, гласящихъ о томъ, что здѣсь похороненъ такой-то, умершій тогда то и проч. Бывали, впрочемъ, и такія оригинальныя, какъ, напримѣръ:
   
   "Спи, дружочекъ! Спи спокойно
   До того лишь дня,
   Когда міръ сей недостойный
   Покину и я!"
   
   На одномъ изъ большихъ крестовъ написано:
   
   "Была и Нѣтъ ея!
   Изыдетъ духъ ея и обратится
   Въ землю и въ той день погибнутъ
   Вся помышленія его!"
   
   А дальше на большомъ крестѣ, выкрашенномъ зеленою краской, можно прочесть такое странное воззваніе:
   
   "Тише, листья! не шумите!
   Моего мужа не будите!"
   
   Но, какъ бы наперекоръ этому обращенію къ листьямъ, разросшіеся надъ могилами клены, акаціи и, въ особенности, ясень постоянно шелестятъ и волнуются, а мелкая птица порхаетъ и чирикаетъ, будто насмѣхаясь надъ смертью и говоря ей: посмотри, сколько чудныхъ и могучихъ силъ въ природѣ! Видишь, такъ мы живемъ и наслаждаемся даже надъ трупами твоихъ жертвъ!...
   Ростутъ на могилахъ и душистыя травы: калуферъ, мобиста, чеббръ и мята.
   Кусты жасмина, сирени и черемухи издаютъ чудный ароматъ, особенно въ маѣ, когда цвѣты ихъ только что распускаются и брызжутъ въ воздухѣ невидимыми струями своихъ душистыхъ соковъ.
   Шагахъ въ десяти отъ церкви стоялъ небольшой, въ три оконца, домикъ священника, съ потемнѣвшею отъ ветхости крышей и на-сторону покривившимся крылечкомъ.
   Неказистъ былъ съ виду этотъ домикъ, но въ немъ хорошо жилось тогда и самому отцу Прокофію, и его небольшой семьѣ, состоявшей изъ жены и двухъ малолѣтнихъ дочекъ. Отецъ Прокофій былъ по-истинѣ самый просвѣщенный изъ всѣхъ обитателей села. Уѣздный городъ онъ зналъ давно, еще тогда, когда былъ тамъ діакономъ, и всѣ городскія власти, какъ, напримѣръ, судья, казначей, исправникъ и стряпчій, ему были, какъ говорится, нипочемъ. Кромѣ того, ему не разъ приходилось бывать и въ губернскомъ городѣ, для того, чтобы выразить должное почтеніе консисторскому секретарю и побывать у владыки.
   Отецъ Прокофій видалъ всякую городскую роскошь, но, какъ человѣкъ основательный, зналъ цѣну копѣйкѣ и жилъ скуповато, чисто по-деревенски. Своей женѣ денегъ въ руки никогда не давалъ и всѣ обновы какъ ей, такъ и дочкамъ покупалъ самъ. Онъ зналъ толкъ въ ситцѣ, кисеѣ и лентахъ такъ же хорошо, какъ, напримѣръ, въ пшенѣ, изюмѣ, крупчаткѣ и проч. Онъ былъ больше хорошій, домовитый хозяинъ, чѣмъ пастырь; если же онъ и исполнялъ неуклонно свои пастырскія обязанности, то скорѣе по долгу, чѣмъ изъ любви къ своей паствѣ. Философскими вопросами онъ не задавался и всякихъ мудреныхъ толкованій благоразумно избѣгалъ, чувствуя себя несостоятельнымъ по этой части. Однакожь, онъ уже настолько былъ тронутъ цивилизаціей, что считалъ себя цѣлою головой выше своихъ сосѣдей помѣщиковъ и нерѣдко, послѣ бесѣды съ кѣмъ-то изъ нихъ, усмѣхался себѣ въ бороду и думалъ: "Какое, однако, скудоуміе встрѣчается еще и понынѣ въ нашихъ деревенскихъ захолустьяхъ!" Матушка, Платонида Петровна, была женщина дѣльная и слыла по всему селу образцовой хозяйкой; она вѣчно суетилась и бѣгала по дому, успѣвая сдѣлать все въ свое время. Нѣсколько грубоватая въ обхожденіи и рѣзная на словахъ, она не любила ни сплетенъ, ни празднаго любопытства. Единственною ея слабостью была ея любовь къ дочкамъ; сколько ни ворчалъ отецъ Прокофій, а не могъ отучить жену отъ баловства и поблажки, которыя оказывала попадья своимъ любимицамъ. Впрочемъ, Ѳеничка и Таня были дѣвочки добрыя и если позволяли себѣ маленькіе капризы при баловницѣ матери, за то безусловно повиновались отцу.
   

II.

   Недалеко отъ поповскаго двора двѣ усадьбы стояли рядомъ: одна принадлежала Геннадію Порфирьевичу Пыжику, а другая -- его родной сестрѣ, Ульянѣ Порфирьевнѣ, вдовѣ отставнаго капитана Глыбы.
   Братъ и сестра такъ сильно походили другъ на друга, что иногда ихъ звали близнецами; но, разумѣется, звали такъ шутя, ибо всѣмъ въ селѣ хорошо было извѣстно, что Геннадій Порфирьевичъ старше Ульяны Порфирьевны почти десятью годами. Братъ и сестра были схожи между собой не только по наружности, но и характерами, вкусами и привычками. Они были почти неразлучны, и всѣ, кто ихъ зналъ, такъ привыкли видѣть ихъ вмѣстѣ, что если, напримѣръ, приходилъ братъ, то глаза невольно поглядывали на дверь въ ожиданіи, что вотъ сейчасъ войдетъ сестра, и наоборотъ. Не рискуя упустить что-либо изъ вида, мы можемъ знакомиться съ обоими въ одно и то же время.
   Наружность Геннадія Порфирьевича,-- слѣдовательно, и Ульяны Порфирьевны,-- была не изъ тѣхъ, что называютъ внушительною; напротивъ, при первомъ знакомствѣ съ ними вы забывали, что передъ вами люди болѣе чѣмъ въ зрѣломъ возрастѣ, и вамъ казалось, что это дѣти, нуждающіяся въ совѣтахъ и покровительствѣ. Оба они были добродушны, миролюбивы; бывали порой чувствительны, порой смѣшливы, но всегда и неизмѣнно безпечны, до крайности лѣнивы и неряшливы. Они, точно двѣ обезьянки, постоянно подражали другъ другу, хотя совершенно безсознательно, просто по сходству ихъ мнѣній, вкусовъ и привычекъ. Они были средняго роста, бѣлобрысы съ маленькими востренькими носиками и небольшими моргающая глазками.
   Ни братъ, ни сестра во всю свою жизнь не сдѣлали никому зла, по крайней мѣрѣ, сознательно; но за то и добра они никогда не сдѣлали. Вся жизнь ихъ представляла рядъ всевозможныхъ нелѣпостей и ошибокъ.
   Когда-то, будучи еще очень молодымъ панычемъ, поѣхалъ Геннадій къ престольному празднику въ сосѣднее село Злыдни и влюбился тамъ въ поповну. Вмѣсто того, чтобы просто-напросто послать сватовъ, какъ это обыкновенно дѣлается по деревнямъ, онъ накропалъ и послалъ родителямъ поповны чувствительное объясненіе въ стихахъ. Въ этомъ посланіи онъ говорилъ о солнцѣ, озарившемъ, наконецъ, его мрачные дни, о неземной красотѣ дѣвы,-- хотя поповна, сказать мимоходомъ, была рябовата, толста и курноса,-- объ ея ангельской добротѣ и, въ концѣ-концовъ, выражалъ страшное желаніе получить руку и сердце любимой дѣвы.
   Родители поповны не сразу поняли всю суть этого поэтическаго произведенія и долго ломали голову; добравшись же до настоящаго смысла, они обругали Геннадія дуракомъ, а дочь за него не отдали, порѣшивъ, что этотъ панычъ никогда не будетъ хорошимъ хозяиномъ.
   Говорятъ, что въ жизни человѣка бываютъ особенно несчастныя, такъ сказать, роковыя минуты; если это правда, то, должно быть, въ одну изъ такихъ злополучныхъ минутъ вздумалось Пыжику написать свое поэтическое посланіе. Не случись этого, быть можетъ, Геннадій Порфирьевичъ былъ бы отцомъ многочисленнаго потомства, среди котораго появились бы настоящіе геніи; но злополучное посланіе сдѣлало то, что Пыжикъ остался холостякомъ на всю жизнь. Дѣло въ томъ, что каждый разъ, какъ только собирался свататься, онъ не могъ отказать себѣ въ удовольствіи блеснуть своимъ поэтическимъ талантомъ, но за то всякій разъ стихи ему возвращали обратно, въ рукѣ и сердцѣ избранной дѣвицы отказывали и безъ всякой церемоніи называли его, Пыжика, человѣкомъ легкомысленнымъ и пустымъ.
   Ульяна Порфирьевна была тоже склонна ко всему поэтическому и чувствительному. Съ самыхъ молодыхъ лѣтъ взлелѣяла она въ сердцѣ своемъ мечту выйти замужъ непремѣнно за "военнаго". Она такъ выражалась, говоря объ офицерахъ. И любила же Ульяна Порфирьевна "военныхъ",-- такъ любила, что не разъ, вслѣдствіе этой любви, она попадала въ нѣсколько странное и неловкое положеніе.
   Такъ, напримѣръ, въ пору самой ранней ея молодости съ ней случился такого рода курьезъ.
   Остановилась въ Конапелькахъ на недѣльную стоянку рота солдатъ. Въ первый праздничный день ротный командиръ повелъ солдатъ въ храмъ Божій; въ числѣ другихъ прихожанъ была въ, церкви и Ульяна Порфирьевна.
   По окончаніи обѣдни, при выходѣ изъ церкви, Ульяна Порфирьевна до того засмотрѣлась на военныхъ, что незамѣтно ли себя самой, какъ потомъ объясняла, очутилась въ рядахъ солдатъ и пошла вслѣдъ за ротнымъ командиромъ. Она опомнилась только тогда, когда братъ ея, сильно растерявшійся отъ насмѣшливыхъ шутокъ и взглядовъ сосѣдей, побѣжалъ за сестрой, схватилъ ее за руку и повлекъ домой.
   Въ другой разъ Ульяна Порфирьевна, какъ говорится, опростоволосилась слѣдующимъ образомъ. Недалеко отъ Конапелекъ расположился однажды цыганскій таборъ; узнавъ объ этомъ, Ульяна Порфирьева бросилась въ цыганкамъ ворожить, разумѣется, о женихѣ изъ военныхъ; когда же цыганки убѣдили ее въ необходимости наворожить ея наряды, довѣрчивая дѣвица отнесла имъ свои лучшія праздничныя платья и всякія украшенія, надѣясь получить ихъ черезъ три зори обратно и вѣря, что въ навороженныхъ нарядахъ она будетъ уже неотразима и побѣдитъ, кого ей захочется.
   Само собою разумѣется, что Ульяна Порфирьевна навсегда уже распростилась со своими вещами: черезъ три зори табора и слѣдъ простылъ.
   Былъ съ нею еще такой казусъ.
   Пріѣхалъ, какъ-то, къ священнику на побывку племянникъ, молоденькій юнкеръ. Ульяна Порфирьевна немедля нимало влюбилась въ него, а юноша, вѣроятно, отъ скуки, тоже строилъ ей куры-муры; когда же Ульяна Порфирьевна стала приставать къ нему и, заломивъ отчаянно руки, воскликнула: "бѣжимъ!" -- юнкеръ испугался и дѣйствительно убѣжалъ, но только одинъ, оставивъ на произволъ судьбы пылкую дѣвицу.
   Послѣ этого случая Ульяна Порфирьевна долго вспоминала о юномъ героѣ своего единственнаго, непродолжительнаго романа и, томно закатывая глаза, декламировала:
   
   "Зачѣмъ, зачѣмъ вы разорвали
   Союзъ сердецъ?...
   "Вамъ розно жить",-- вы имъ сказали,--
   Всему конецъ!..."
   
   хотя всѣмъ конапелькинцамъ было достовѣрно извѣстно, что никто, рѣшительно никто, не принималъ участія въ жестокомъ разрываніи союза сердецъ.
   Наконецъ, уже тридцати лѣтъ съ хвостикомъ, Ульянѣ Порфирьевнѣ удалось-таки осуществить ея завѣтную мечту: она вышла замужъ за капитана, -- отставнаго, впрочемъ,-- Глыбу.
   Случилось это такъ.
   Поѣхалъ однажды Геннадій Порфирьевичъ въ Злыдни на именины къ пріятелю и, погостивъ тамъ дня два, привезъ къ себѣ нѣсколькихъ человѣкъ гостей, въ числѣ которыхъ былъ и капитанъ Глыба.
   Попировали гости дня три-четыре и разъѣхались, только Глыба остался.
   Гоститъ капитанъ недѣлю, гоститъ и другую, а объ отъѣздѣ -- ни слова. Какъ ни добродушенъ былъ Пыжикъ, однакожъ, и ему гость показался нѣсколько страннымъ. Подождалъ еще немного Геннадій Порфирьевичъ, да и началъ закидывать гостю словечки о томъ, что если капитану ѣхать не далеко, то онъ, Пыжикъ, дастъ ему своихъ лошадей и бричку. Но Глыба, повидимому, былъ не изъ понятливыхъ и Пыжиковы намеки не повели ни къ чему.
   Капитанъ продолжалъ жить точно у себя дома. Онъ больше все спалъ и пробуждался только въ тѣ часы, когда хозяинъ собирался обѣдать, чай пить, либо ужинать,-- словомъ, онъ бывалъ чутокъ ко всякому звону посуды.
   Слабохарактерный и робкій Пыжикъ долго не рѣшался попросить гостя -- если не уѣхать, то хоть объяснить, долго ли намѣренъ онъ гостить еще; но, въ концѣ-концовъ, Геннадій Порфирьевичъ приступилъ-таки къ объясненію, и капитанъ долженъ былъ признаться, что ѣхать ему не на что, не въ чемъ и некуда.
   Словомъ, капитанъ былъ бѣденъ, какъ библейскій Іовъ во дни его испытаній.
   Между тѣмъ, Ульяна Порфирьевна не дремала и, какъ завзятый охотникъ за дичью, пустилась въ погоню за мужемъ.
   Однакожъ, Глыба былъ плохой цѣнитель женскихъ прелестей, и, утомленная тщетными попытками вызвать капитана на объясненіе въ любви, Ульяна Порфирьевна рѣшилась взять его приступомъ.
   Она уговорила брата предложить Глыбѣ жениться на ней. Не успѣлъ Пыжикъ заикнуться объ этомъ, какъ капитанъ, оказавшійся на этотъ разъ необыкновенно понятливымъ, схватилъ мысль, такъ сказать, на лету и уцѣпился за нее крѣпко. Недолго спустя, Ульяна Порфирьевна повѣнчалась съ Иваномъ Мартыновичемъ Глыбой и стала капитаншей.
   Выдавъ сестру замужъ, Пыжикъ раздѣлился съ ней безъобидно, выстроилъ ей, рядомъ со своимъ, домикъ и переселилъ туда молодую чету, пожелавъ имъ жить да поживать въ своей собственной усадьбѣ. Но капитанъ оказался горчайшимъ пьяницей и жилъ не долго.
   Капитанша горько оплакивала смерть мужа, какъ подобаетъ женщинѣ съ горячимъ, любящимъ сердцемъ, затѣмъ поставила ему памятникъ въ видѣ большаго креста и украсила этотъ памятникъ извѣстнымъ уже намъ воззваніемъ къ листьямъ.
   Съ годами склонность ея къ мечтательности и сантиментамъ мало-по-малу прошла, но любовь къ праздности осталась у ней на всю жизнь.
   Капитанша и Пыжикъ постоянно собирались заняться то тѣмъ, то другимъ, но изо дня въ день все откладывали.
   Бывало, въ самую горячую пору, и, притомъ, въ будни, когда всѣ поголовно заняты, брать и сестра сидятъ себѣ на крылечкѣ, либо на завалинкѣ и праздно тоскуютъ о томъ, что нельзя пойти въ гости. Страсть ихъ къ хожденію въ гости была всѣмъ въ селѣ извѣстна.
   Хозяйство шло у нихъ крайне плохо и ничто не дѣлалось во-время. Насмотрится, бывало, Ульяна Порфирьевна на дѣятельную попадью и, движимая честолюбивымъ замысломъ стяжать себѣ славу хорошей хозяйки, примется за стряпню и только перепортитъ все.
   Пыжикъ постоянно ходилъ въ засаленномъ нанковомъ сюртучкѣ и такихъ же брючкахъ, а капитанша ходила въ мужскомъ халатѣ. Остался послѣ смерти ея мужа его старый суконный халатъ и капитанша собиралась сдѣлать себѣ изъ него пальто, но, за недосугомъ, все откладывала да откладывала и кончилось тѣмъ, что она стила щеголять въ мужниномъ халатѣ.
   

III.

   Дворовъ черезъ десять отъ Пыжика жилъ Иванъ Семеновичъ Слезка, по прозванію Скныпа. Это былъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, а по наружности онъ казался крайне несчастнымъ и на первый взглядъ вызывалъ къ себѣ жалость и сочувствіе. "Вотъ человѣкъ, удрученный какимъ-то тяжкимъ горемъ", -- думалось каждому при видѣ его приниженной и угнетенной наружности. На самомъ же дѣлѣ это было не совсѣмъ такъ. Онъ хоть и обремененъ былъ многочисленнымъ семействомъ, но былъ крайне скупъ, жаденъ, хитроватъ и умѣлъ подлизываться, если то было выгодно. Онъ никогда не пылилъ, не кричалъ, а говорилъ тихо и вкрадчиво, но всѣ его домочадцы трепетали передъ нимъ, ибо звали, что за малѣйшую провинность Иванъ Семеновичъ будетъ долго точить и поѣдомъ ѣсть виновнаго. Онъ пилилъ жену за каждый кусокъ сахару, за пропавшее куриное яйцо, за золотникъ масла и проч. Онъ самъ считалъ молочные кувшины, щупалъ куръ, слѣдилъ за пряжей,-- словомъ, онъ совалъ вездѣ свой носъ. Онъ втайнѣ завидовалъ почти всѣмъ сосѣдямъ и его односелы считали Ивана Семеновича человѣкомъ ехиднымъ. Въ головѣ его вѣчно была одна и та же забота: какъ бы съэкономичать лишній грошъ.
   Изъ своихъ крѣпостныхъ онъ готовъ бы былъ выжать, какъ говорится, сокъ, если бы не боялся вооружить противъ себя другихъ дворянъ, которые, какъ нарочно, всѣ были очень добродушны и не корыстны. Въ Конапелькахъ не было и помину о какихъ-либо жестокостяхъ и притѣсненіяхъ и мужики были ее своими панами, что называется, за панибрата.
   Жена Ивана Семеновича Слезки была существо забитое, совсѣмъ безличное. Она вѣчно ходила съ подвязанною щекой и была почти всегда беременна.
   Ближайшимъ сосѣдомъ Слезки былъ старый панъ Яковъ Петровичъ Свербичубъ, по прозвищу Грибозвонъ. Такое прозвище даво было ему за его большія губы, такъ какъ губы по-малорусски называются грибами.
   До переселенія своего въ Конапельки Свербичубъ жилъ въ городѣ и занимался тѣмъ, что почти безвозмездно, просто изъ любви къ искусству, писалъ длиннѣйшія прошенія и жалобы кому и куда угодно. Онъ ѣздилъ по дѣламъ своихъ довѣрителей въ губернскіе города и даже въ столицы, таскался тамъ безпрестанно по разнымъ судамъ и палатамъ и всѣмъ надоѣлъ до смерти.
   Въ его родной губерніи не было ни одного присутственнаго мѣста, ни одного учрежденія, гдѣ бы не знали Свербичуба. Онъ такъ опостылѣлъ всѣмъ своимъ сутяжничествомъ и страстью къ тяжбамъ, что чиновники отъ него прятались, а его прошенія и жалобы оставляли безъ послѣдствій.
   Наконецъ, по ходатайству одного изъ уѣздныхъ предводителей дворянства, губернскія власти пригрозили Свербичубу судомъ за кляузничество и запретили заниматься веденіемъ чужихъ дѣлъ. Тогда-то и переѣхалъ Свербичубъ въ Конапельки, гдѣ и поселился въ старомъ отцовскомъ домишкѣ. Въ то время ему было лѣтъ пятьдесятъ, онъ былъ вдовъ и имѣлъ единственнаго сына, служившаго гдѣ-то недалеко становымъ приставомъ.
   Наружность Якова Петровича была такова, что, увидавъ его однажды, уже никогда потомъ не забудешь.
   Онъ былъ огромнаго роста, имѣлъ необыкновенной длины туловище, а его короткія ноги, козалось, не сгибались въ колѣняхъ. Голова его была совершенно голая и только надъ большими ушами торчали въ видѣ небольшихъ рожковъ два сѣдые клочка. На широкомъ и кругломъ, какъ тыква, лицѣ, всегда тщательно выбритомъ, сидѣлъ крошечный, какъ пуговка, носикъ и, казалось, стыдился, чувствуя себя не на мѣстѣ на такомъ большомъ лицѣ, среди большихъ глазъ и огромныхъ губъ.
   Большіе, на выкатѣ, свѣтло-сѣрые глаза Свербичуба были совершенно безъ бровей, безъ рѣсницъ и выражали тупое упрямство.
   Переселившись въ Конапельки, Свербичубъ развернулся было тутъ на просторѣ и далъ волю своей страсти къ ябедничеству. Стоило кому-нибудь перешагнуть черезъ межу на его поле, либо швырнуть чѣмъ-нибудь въ его свинью, не досмотрѣть за курицей, случайно попавшею въ его огородъ -- сейчасъ и готова ябеда, написанная на нѣсколькихъ листахъ съ такимъ длиннымъ заголовкомъ, что уѣздный судья никогда бывало не могъ терпѣливо дослушать его до конца, и какъ только секретарь прочтетъ: "Прошеніе потомственнаго дворянина, записаннаго въ третьей части дворянской книги и отставнаго старшаго канцеляриста такого-то суда, прослужившаго на оной должности девять лѣтъ и по милости Божіей и Монаршему соизволенію получившаго чинъ четырнадцатаго класса, коллежскаго регистратора Якова Петрова сына Свербичуба, а о чемъ, тому слѣдуютъ пункты...",-- судья крестился и говорилъ: "Слава тебѣ, Господи!" -- а затѣмъ обращался въ секретарю: "Да передохни ты, Иванъ Ивановичъ, а то, пожалуй, тутъ же надъ прошеніемъ и духъ испустилъ... Или ты забылъ, какъ въ прошломъ году предводителю сдѣлалось дурно отъ свербичубскаго прошенія и какъ разъ передъ самыми пунктами?"
   Секретарь не оставлялъ добрый совѣтъ безъ вниманія и, отложивъ прошеніе, вынималъ платокъ, поводилъ имъ по лицу, сюркалъ носъ, затѣмъ нюхалъ табакъ,-- словомъ, онъ собирайся съ силами, будто отправляясь въ трудный походъ; наконецъ, крякнувъ и отчаянно махнувъ рукой, онъ принимался за прошеніе и продолжалъ: "а о чемъ, тому слѣдуютъ пункты:
   "1) Осьмаго майя сего года я, нижеподписавшійся, подошелъ къ окну, выходящему на дворъ, къ тому окну, изъ коего хотя и издали, однакожь, совершенно явственно видѣнъ весь дворъ священнослужителя находящейся въ Конапелькахъ церкви престола Воздвиженія честнаго и животворящаго креста Господня и состоящаго на должности благочиннаго, имѣющаго жалованные ему епископомъ N--ской епархіи крестъ и скуфью, отца Прокофія Благовѣщенскаго, увидѣлъ я, что на ономъ дворѣ жена вышепоименованнаго священнослужителя, Платонида Петрова дочь Благовѣщенская, бросала въ принадлежащую мнѣ корову, какъ равно и въ родившагося отъ сей коровы трехнедѣльнаго теленка, щепками, находящимися на дворѣ, а послѣ сего замахнулась даже и палкой.
   "2) Тогда оная принадлежащая мнѣ корова, а равно и вышеупомянутый, родившійся отъ сей коровы, трехнедѣльный теленокъ, будучи..."
   -- Стой, стой, Иванъ Ивановичъ!-- перебивалъ нетерпѣливый судья,-- не вмоготу мнѣ больше слушать!-- и заливался добродушнѣйшимъ хохотомъ, указывая на двухъ крѣпко спавшихъ засѣдателей. Всѣ прошенія Свербичуба оставались безъ отвѣта и безъ всякаго результата, но Яковъ Петровичъ не падалъ духомъ: не заботясь о послѣдствіяхъ, онъ писалъ и писалъ.
   Это былъ своего рода артистъ, страстно влюбленный въ свое искусство. Стоило кому-нибудь изъ сосѣдей обмолвиться, что такой-то, напримѣръ, зацѣпилъ сохой