# Абросимыч

Николай Александрович Соловьев-Несмелов

## Н.А. Соловьев-Несмелов


## АБРОСИМЫЧ


Эскиз


Ушли снега; истаяли льды; брызнула зелень по долинам, по горам; побежали в крутых и отлогих берегах вольные реки и речки; прилетели с юга весёлые птицы, -- пришла весна: повеяло жизнью, светом, радостью, счастьем!.. Улыбнулись весело хмурые сёла и деревни.

Вот и Пасха -- радостный праздник. С утра до вечера красным звоном гудят колокола по сёлам "Христос воскрес!". Щебечут птицы, обновляя гнёзда для новой семьи, чивикают "Христос воскрес!". В шумном беге шумных волн речных -- чу! -- слышится "Христос воскрес!". Робкие полевые фиалки, скромные подснежники, чуть выглянув из яркой зелени, под лёгким, приятным ветерком шепчут тихо "Христос воскрес!". А с голубого неба, бросая на всё и на всех миллионы светлых лучей, яркое солнце им шлёт в ответ: "Воистину воскрес!".

Село Обносково тоже ожило: его избы, разбросанные врозь и вкось по глинистому косогорку, подбелились, убрались, блестят под лучами солнца, -- видно, и они рады теплу, свету, ласковой весне... С деревенской колокольни маленькой деревянной церкви шесть колоколов с утра звоном звенят "Воскрес, Христос воскрес!".

У маленькой избёнки, последней на улице, на высокой завалинке сидит коренастый старик в белой рубахе, в широких шароварах, с тусклой медалью на заношенной цветной ленточке на груди; голова его ничем не покрыта, седые волосы, коротко остриженные, поднялись щетиной; сильно выдавшаяся вперёд борода густо выбрита; густые, изжелта-белые усы повисли низко; от впалых серых глаз по обеим щекам паутиной прошли мелкие морщины; высокие брови то супятся, то сглаживаются в те минуты, когда из-под усов просвечивает добрая улыбка.

Старик сидит один, и не один, -- кругом его обступили ребята; мелькают красные, жёлтые, лиловые платки на головах девчат; новые шапчонки, картузы с бумажными лакированными козырями -- на пареньках.

Старик заботливо держит правую руку на прикрытом пестрядинкою лукошке, пытливо посматривая на ребят и минутами добродушно улыбаясь. Ребята не сводят глаз со старика; терпенье их истощилось, и они крикнули:

-- Дедушка Абросимыч, что у тебя в лукошке?!

-- Кшишь, цыплята, коршун налетит!

-- Не томи, скажи, что?!

-- Вы зачем набежали к деду, -- христосоваться, поди? Ну, вот он и будет с вами христосоваться. Яйца у вас есть? У деда-то их вон сколько!

Старик разом сбросил пестрядинку с лукошка на завалинку.

-- Гляди, команда!.. Все от своих курочек -- хохлаток, пеструшек, культяпок, от разных, -- у меня их два десятка!..

Руки ребятишек живо опустились у одних за пазуху, у других -- в карманы...

Минута, -- и в воздухе замелькали красные, розовые, лиловые яйца.

-- Ну, гарнизон, становись в шеренгу! Вот унтер и обойдёт вас, как ротный в Христов день, похристосyется, значит! -- поднимаясь с завалинки, весело крикнул старик. -- Начнём с правого фланга, с Петрушейки!..

Старик, не спеша, обходил ребят, христосовался с каждым, давал по яйцу из лукошка, повторяя:

-- Дедово бери, своё блюди, -- у деда их много; яйца Христова дня ребятам -- утеха!.. Так-то было и у нас в роте в Светлый праздник: ротный обходил шеренгу за шеренгой, оделял яйцами, и нам, как малым паренькам, было радостно в тёмных горах, отколь то и знай налетали горцы.

-- Страшно, поди, дедушка, жить там? -- захлебываясь, робко спросил смуглолицый паренёк.

-- Ну, чего страшно. Страх пугает издали... А-а, Палаша, у тебя, кажись, яичка-то нет?!.

-- Нету, дедушка, у нас с бабушкой куры-то перевелись.

-- Ну, не печалься, у вас нет, у нас есть. Вот тебя и оделим все по яичку. Ребята, слушай команду: у кого два, три яйца, -- вынимай, давай Палаше по яйцу!..

Снова замелькали в воздухе руки ребятишек. Послышались голоса:

-- Вот, Палаша, бери от меня!..

-- От меня!..

-- От меня!..

-- Спасибо, куды столько-то. Нам с бабушкой не одолеть такую уйму!..

-- А ты, девка, не смущайся, держи передник да говори: "Слава Богу!..". Мир -- велик человек, -- крошка по крошке -- напитает он сотни людей... Ну, вот и похристосовались; теперь держись вольно, врассыпную!.. А-а, Гришутка, у тебя левый-то сапог от службы отбился, ишь, подмётка-то хлопает, словно лепечет: "Умираю!..". Так для Христова дня не годится... загляни вечерком к деду -- он старый чеботарь, минутой сапог обладит, новей нового будет!..

-- Да у нас, дедушка, заплатить тебе нечем.

-- Пустое бормочешь, парень!.. Слушайся деда. Ну, ребята, давайте яйца катать. Вон лужок чудесный у мельницы, как раз близенько. Агейка, ты у нас проворный, духом слетай в избу к деду -- там на лавке лунка с подставкой, бери её и беги к нам. Марш, ребята, вольным шагом к мельнице!

Старик захватил лукошко с остатком яиц и, выпятив грудь колесом, бодро пошёл вперёд; ребята вприпрыжку побежали за ним.

Абросимыч минутами оглядывался на свою весёлую армию, как он называл ребят, и покрикивал:

-- В ногу!.. Правой, левой, правой! Слушай командy, весёлая армия!..

Не правда ли, странный старик?

Но в селе Обноскове все присмотрелись к нему, все сжились с ним, все равно любили его, -- и старые и малые, особенно малые. Старые даже прозвали его "ребячий баловник".

Абросимыч, после "замирения Шамиля", как он говорил, получил "чистую" отставку, отслужив тридцать пять лет верою и правдою Родине и царю, пришёл в родные места, в родное Обносково; родных не нашёл, -- они были все старше его и ушли на погост раньше его. Ни одна черкесская пуля ни разу не задела его: "Бог хранил" его, хотя во многих боевых схватках он бывал и шёл впереди, -- вот старик и остался жить.

Родовую избу свою в Обноскове Абросимыч нашёл заколоченною, -- старенька она была, -- но у него были, хотя и небольшие, деньжонки, заработанные чеботарством и сбережённые в потайном кармане в складках серой шинели. Избу старик подновил, поселился в ней и живёт одиноко вот уж пятнадцать лет. Он распахал огород, завёл малое хозяйство: курочек, уточек, -- птицу дед любил до страсти!

В родном Обноскове Абросимыч жил больше всего чеботарством, часто получая за труды живность. Мастерил он простые бабьи коты, незамысловатые поршни, подкидывал подмётки, получая то утёнка, то цыплёнка, а то и курочку. За обувь ему распахивали и огород, где он по весне садил картофель, капусту, огурцы, морковь, репу, редьку, сеял мак, цветом которого особенно любовался, бродя по своему огороду в солнечный весенний день, куда, то и знай, забегали к нему ребятишки. Там он поставил большую скамейку у рассадника, где вечерами сидел себе мирно и рассказывал ребятам о своём солдатском житье-бытье...

Словоохотливый, добрый старик!..

Он, не умолкая, говорил о грозном генерале Ермолове, которого запросто называл "батюшкой Лексеем Петровичем", о "вельможном" князе Барятинском, повторяя не раз:

-- Замирили мы с вельможным Шамиля неверного, -- ну, выходит, и делу нашему конец... Отдыхай, значит, теперь и вельможный в своём дворце, и унтер Крутиков на своём огороде. Всё слава Богу: век наш минул... Солнышко-батюшко, на что велико во всём свете и высоко в небе, а вон, гляди, и на закат пошло, ночь оставляет позади, покой даёт людям... Сказывают, к другим народам уходит, что под нами живут... Так-то для всего и для всех... как не держи голову круто, а придёт время, и крутая голова падёт!..

Старик устремлял взоры на заходящее солнце, впадал в раздумье, сидел так молчаливо; молчали и ребятишки; потом он окидывал стальными глазами свой огород и по-детски, захлёбываясь, восхищённо говорил:

-- А огород у нас, ребята, чудесный!.. Мак, мак, как цветёт, Господи Боже!.. И сколько его будет, -- ешь -- не хочу, язык проглотишь!..

Хороший старик Абросимыч, -- любо ему с ребятами, любо и ребятам с ним!..

Вот он, как малый паренёк, покрикивает у мельницы:

-- Не фальшь, Артёмка... холостой удар... не задел яйца!

-- Нет, дедушка, чуточку задел носком.

-- И врешь, как черкес бахвал, -- пуля просвистала мимо уха, а он: "Алла, Алла... гяура подшиб"... Черкес ты, брат Артюк, истинно черкес!..

-- Нет, дедушка Абросимыч, Прокофьев я сын, обносковский.

-- Ох, отдал бы тебя Шамилю, да счастлив ты, Шамиля-то мы замирили с вельможным... А все ж желтушку Палашину ты не задел, голубок, и с кону её яйцо брать не смей...

-- Пускай, дедушка, берёт. У меня вон сколько яиц... много! -- кричит Палаша.

-- И пускай много, а он неправильный паренёк!.. Ну, теперь я качу... шире, шеренга, рассыпься!.. Яичко одной минутой подстрелю!.. -- покатил с криком старик, и запрыгало яйцо по лунке, завертелось кубарем. Запрыгал за ним сбоку и старик, умилённо, счастливо взывая. -- Ай, хорошо! Чудесно!.. Вон сшиб черкеса, вон задел другого!.. Ну, чей черёд, обирай!.. Яиц много!..

Весёлое пасхальное катанье яиц идёт оживлённо час, другой, без перерыва, без передышки.

У мельницы собрались уж толпа девушек, баб в цветных сарафанах, набежали десятки ребят. Дед всех принимает в игру, покрикивая:

-- Вступайте, новые, вишь, на лугу широко, зелено, -- всем место будет!..

-- Добрый старик, пошли тебе Бог долгий век! -- слышатся голоса со всех сторон.

-- Ну. Ну, заживаться тоже не радость!.. Силы есть -- плыви утицей, ходи петухом; силы уйдут -- иди на покой! Эй, Маланьюшка, твой черёд, кати -- не зевай!.. Ай, косо, ай, криво!.. Ну, девка, сплошала. Работать мастерица, а в игре, вишь, отстаёшь! Нельзя так, -- и в работе, и в игре человек ровен должен быть!..

-- Да оно, дедушка, ишь, с руки-то сорвалось!.. А Матрёна невзначай ногой лунку толкнула.

-- Оно всегда так: сваха помешала, кум сглазил!


*


Солнце уж скрылось за Домнину гору; повеяло лёгким весенним холодком. У мельницы, медленно, без дела махавшей изъеденными временами крыльями, настала тишина, только чуть слышно у низкой тёмной двери кто-то хрустит -- это чёрный дьяконский пёс Шатайка грызёт обглоданную кость, которую получил от хозяев ради Светлого праздника и, боясь, чтобы соседские собаки не отбили её, скрылся сюда, в сторонку от завистливых глаз голодных крестьянских псов.

Шатайка долго возился с костью, припадал, поднимался над ней и, казалось, решив ещё завтра насладиться твёрдым мосолком, озираясь, зарыл кость глубоко, влево от двери, полежал на заметанной рыхлой земле, лениво зевнул раз, два, -- и бросился взапуски в село.

У крайней избы Шатайка встретила деда Абросимыча, стоявшего у завалины с Гришуткой и шёпотом ласково ворчавшего:

-- Дурашливый, право, дурашливый, говорю -- бери ты свою кринку с молоком, -- и марш к матери. Зачем оно старому?.. У вас, вон, полна изба ребят, а дед, как перст, один. Не съесть ему и того, что послал ему Бог... Что сапог подновил -- это дело минутное, и на грош дратвы не истрачено. Дратва, ведь своё рукомесло. Тебе спасибо, паренёк, хоть на малое время бездельному старику дело дал!.. Слава Богу, ночка настала... Иди!..

Гришутка переминался с ноги на ногу, стоя на одном месте, совестливо, исподлобья посматривая на старика, шепча тихо:

-- Господи, как же это?!.

-- Ну, ну, иди!..

Шатайка бросился к ногам Абросимыча со всего бега и чуть было не сбил его, сдержанно взвизгивая и тычась холодным носом то в руки, то в колена деда.

-- Шатайка, ласковый пёс! -- гладил собаку старик. -- С праздником прибёг поздравить служивого, правильно... Пёс-пёс, а вежлив! Марш за мной в избу, да не мечись на крыльчике, не потревожь уточек, -- они, вон, запросто прикорнули в тихом уголке по-военному, -- устал, нашёл место -- и спи себе до зари.

Старик исчез в воротах, скрылся за ним и Шатайка. Он не раз бывал у деда, и дед всегда наделял его тем, что было у него под рукой.

Абросимыч и Шатайка вошли в избу; там ярко горел огонёк в лампадке у низенькой божницы с тёмными иконами. В избе было чисто: земляной, плотно убитый пол посыпан жёлтым песком; по стенам тянулись длинные лавки; на большом столе, стоявшем в переднем углу и накрытом синей скатертью, видны были деревянные ровные тарелки-кружки с рассыпчатым творогом, куском баранины, пасхальными крашеными яйцами, аккуратно нарезанными ломтями ситного хлеба; старая, походная, сильно потемневшая солдатская ложка, круглый, кривой нож, в роде чеботарного, лежали тут же.

Старик, не оглядываясь, окликнул собаку.

-- Шатайка, будь при месте!.. Где твоё место?.. Забыл?.. Вон, налево, у стола! -- ткнул он короткими пальцами правой руки в одну из ножек стола.

Шатайка вытянулся в струнку, медленно прополз мимо ног старика к столу и там важно сел, подняв голову и озираясь на стол.

-- Ну, подожди минутку, зажжём светец и повечеряем наскоро, по-солдатски, чем Бог послал.

Абросимыч зажёг светец, висевший на стене против стола, перекрестился, молчаливо глядя на тёмные иконы, и присел на лавку к столу.

У Шатайки заискрились серые глаза, -- он переводил их и на старика, и на то, что лежало на столе, поминутно поднимаясь выше и выше на задних лапах. Старик, не спеша отрезывая мясо с бараньего ребра и выламывая кривым ножом одну, другую кость, говорил:

-- Обожди, скуснее будет!..

Вот он положил на край стола кость из ребра и кусок хлеба, ткнул рукой на этот угол, крикнув:

-- Теперь вечеряй!..

Шатайка разом схватил кость.

-- Дурашливый, а хлеб-от?.. -- старик подвинул собаке кусок хлеба.

Шатайка придавил переднею ногой кость и, видимо, не желая обидеть старика, взял порывисто и хлеб.

-- Ну, вот так-то, -- поешь хлеба и по-собачьи косточкой его загложи.

Шатайка как будто понял это и торопливо ел хлеб, не выпуская кость из-под лапы.

Абросимыч, покашливая, принялся за творог, аккуратно захватывая его по малому куску старою ложкой и прерывая еду разговором.

Словоохотливый старик, он со всеми любит разговаривать: со своими курами, утками, чаще всего -- с петухом. На огороде, когда бродил один, останавливался над маком, одобрял его, просил его не лениться, расти, дать больше маковок, не обмануть его пустоцветом.

Абросимыч так любил по-своему природу, что в простоте душевной думал, что и птицы, и травы, и деревья не только живут, как все, но и понимают всё, что нужно; только у птиц свой голос, своя птичья речь, -- и ежели птица птицу понимает в своей речи, то она поймёт и человечью речь, только не может на неё ответить по-человечьи, -- не дано ей этого; а травы хотя и молчат, но врагов и друзей своих тоже знают...

Чудный старик!.. умом не обделил его Бог, повидал он много и до всего доходил по-своему сам -- что, как и к чему.

И теперь он медленно, то поднося ложку ко рту, то опуская её на деревянный кружок, словоохотливо разговаривал с Шатайкой:

-- Не торопись, Шатайка, успеешь, над нами не каплет... Изба-то своя, -- никто из неё не выгонит... Вот скажу тебе: был у нас так-то в роте пёс, присталой, лезгинский... Немирный, вишь, аул бунтовал, -- так бунтовал, не приведи Бог!.. Христов день вот так же настал, заутреня идёт в походной церкви, а они, мятежные, лезут... Трескотню такую подняли -- беги прочь со света; ну, что тут поделаешь, надо мятежных усмирять; и пошли мы усмирять в самое, то есть, их воронье гнездо. Ты там лепечи "Алла, Алла", махай кривой саблей, а штык-то, брат, плотней берёт, -- ну, и усмирили, -- не лезь!.. Гложи, Шатайка, гложи кость, что её хранить под лапой, на то она и дана, чтобы глодать!.. Вот так-то аул Шайтан мы и усмирили, немирные мирными стали... "Кунак, кунак!" -- зале-петали... В ауле-то и пристала к нам собака, -- чёрная, как вороново крыло, -- так пристала, брат, как палый лист к земле... Солдаты сначала её даже пугали холостыми выстрелами, а она всё по пятам да по пятам за ротой... Ну, ротный и решил, пускай её при роте будет. Так она и осталась у нас; прозвали её солдаты по аулу "Шайтаном". Собака ничего, настоящая, как бы и не черкесская, -- услужливая, сговорчивая, каждому, то есть, в роте хвостом виляет... Побирушка, выходит, жадюга... От всякого подачки ищет, и не тверда духом; её аул разорили, люди её в несчастье, -- а она к тем привильнула, что сильнее, а объявись другой ещё сильнее, к тому улизнёт. Разве это по-настоящему?.. Ежели ты правильный пёс, и в счастье и в несчастье будь верен своим. Так-то, Шатайка!.. Вот, скажу тебе: Шайтан от жадности и свой конец нашел: подавился фазаньей костью... Так дело вышло; повадился он бегать к повару ротного; повар раз и бросил ему фазанье крыло, а он разом его и сгамкал. Сгамкать-то сгамкал, а проглотить не мог, -- ну, издох. Жалели мы его, а помочь, вишь, нельзя было... Вот и хорошо, Шатайка, поглодал, брат, косточку и марш домой, -- карауль отца дьякона добро, лай у своих ворот, только лай правильно, -- грозил коротким указательным пальцем Абросимыч. -- Прохожих не тревожь, которые ежели мимо бредут, а которые к хозяину идут, об тех давай весть: знай-де хозяин, гость жалует, добрый с добром, злой со злом; хозяину там виднее, он сам разберёт каждого, а ты прихожего гостя за ногу не хватай... одежу то-исть не рви... иди, иди, я тебя провожу, -- отворяя дверь, говорит Абросимыч. -- На звёздочки полюбуюсь, посмотрю, как птица спит, в порядке ли?!.

Абросимыч, пропуская вперед Шатайку, вышел из избы.

Тихая, тёплая ночь мириадами звёзд смотрела на скромное, молчаливое Обносково. Огни в избах потухли; крестьянский люд засыпал крепким сном... Но долго ещё мигал огонёк в избе Абросимыча. От старика бежал сон, и он по обычаю, не любя быть без дела, уселся на низенький круглый стул в роде кадушечки с кожаным сиденьем, разбирая белую щетинку, готовил самодельную дратву для своего чеботарного дела; потом вынул из ящика старый, истоптанный сапог, заботливо оглядел его и принялся класть на нём заплаты, прошивать дратвой по новым местам полуотставшую подошву... Так прошли час, два, -- сапог готов. Старик ещё и ещё с любовью оглядел свою работу.

-- Чудесно! -- проговорил он вслух. -- Новей нового; теперь Демьяныч, поди, в полгода не истопчет... Hy, Абросимыч, пора, брат, тебе и отдохнуть... Не рано... скоро, гляди, и мой косолапка полночь прокричит, -- петух настоящий, -- своего времени не пропустит!..

Старик, зевая, постлал кошомку на задней лавке и скоро улёгся, вытянувшись по-солдатски, задремал, но и в дрёме как бы прислушиваясь, не окликнет ли вестовой, не протрубят ли сбор на утреннюю молитву. Не забыть до гробовой доски старому солдату, прослужившему тридцать пять лет верою и правдою, солдатской службы!.. Через час-два он уж впросонье что-то отрывисто выкликал, кажется: "Рад стараться!..", "Ломись, братики, ломись!?.", "У-у-ра!", вскакивал и озирался кругом мутными, заспанными глазами. Ему тихо мигала из переднего угла лампадка, говоря своим кротким светом о тихом мире всего мира, и успокаивала тревожного, беспокойного старика. Он взглядывал на её малый огонёк, крестился и снова укладывался на кошму, шепча: "Господи, помилуй нас, грешных!.." -- погружался в крепкий сон.

Москва. 1899 г.


(Публикуется по изданию: Н.А. Соловьев-Несмелов. Душевные люди. Из Поволжских рассказов. Издание 3-е. М.: Т-во И.Д. Сытина. 1911. 208 с., с рисунками).