# Оправдание добра. Нравственная философия Владимира Соловьева

Владимир Сергеевич Соловьев

Оправданіе добра. Нравственная философія Владиміра Соловьева. Спб., 1897 г. Новая книга Вл. С. Соловьева представляетъ собою важное явленіе въ нашей философской литературѣ; она концентрируетъ въ себѣ самыя характерныя черты этическаго міровоззрѣнія автора и даетъ ясное, обстоятельное и, порою, художественно-красивое изложеніе тѣхъ оригинальныхъ и глубоко-убѣжденныхъ вѣрованій, которыя издавна отличаютъ нашего мыслителя и публициста. Она въ одинаковой степени порождена, умомъ, который изощрился въ тонкостяхъ анализа и діалектическихъ построеній, и чувствомъ, которое послушно является на подмогу тамъ, гдѣ недостающія звенья образуютъ пробѣлъ въ логической аргументаціи. Философія Владиміра Соловьева окружена непроницаемою оболочкой мистицизма, и для всего земного ищетъ она окончательнаго оправданія на небесахъ; но она не остается тамъ навсегда, и если полетъ ея мысли по заоблачнымъ сферамъ часто поражаетъ капризнымъ своеволіемъ, то, приближаясь къ землѣ, она даетъ на "скучныя пѣсни земли" симпатичный и вѣрный отзвукъ. Все гуманное и прогрессивное, все лучшее въ сокровищницѣ обще-человѣческихъ и гражданскихъ идеаловъ имѣетъ въ лицѣ Вл. С. Соловьева горячаго и неизмѣннаго поборника; но къ этимъ завѣтнымъ достояніямъ передовыхъ людей онъ подходитъ не съ совсѣмъ обычной стороны и разсматриваетъ ихъ съ такой точки зрѣнія, на которую въ наше эмпирическое и позитивное время станутъ далеко не всѣ. Вотъ почему его книга производитъ двойственное впечатлѣніе, и если многіе не откажутъ ей въ сочувствіи къ ея выводамъ, то большинство отвергнетъ ея исходные пункты, лишенные фактической опоры и затерянные въ области трансцендентальнаго.

Г. Соловьевъ ищетъ смысла жизни и находитъ его въ добрѣ. Достигать этого абсолютнаго добра, постепенно приближаться къ нему, совершенствуя ту связь, которая отъ вѣчности проведена между нимъ и человѣкомъ, воплощать его и въ своемъ личномъ, и въ собирательномъ существованіи -- такова наша нравственная задача, и въ ея медленномъ, но безпрестанномъ выполненіи заключаются цѣль и характеръ историческаго процесса. Добро не проникло собою жизни однажды навсегда, не опредѣлилось въ неизмѣнно пребывающей формѣ,-- оно только становится въ мірѣ и зрѣетъ, благодаря работѣ людей,-- работѣ, въ которой каждый изъ насъ долженъ принимать самое дѣятельное участіе. Добро въ своей безусловности первѣе жизни отдѣльнаго индивидуума, но для индивидуума оно тѣмъ не менѣе не есть нѣчто готовое и внѣшнѣе: оно должно быть усвоено и понято имъ, продумано и прочувствовано. При этомъ субъективномъ воспринятіи добра иногда бываетъ, что увлеченный своими внутренними состояніями, нравственнымъ устроеніемъ своего личнаго я, человѣкъ только въ этой душевной жизни видитъ добрый смыслъ и отрицаетъ его въ учрежденіяхъ и формахъ коллективной жизни, въ государствѣ, въ церкви, въ проявленіяхъ культуры. Этотъ моральный аморфизмъ, отвергая не одну объективную форму историческаго уклада во имя другой, лучшей, а всякія формы вообще, игнорируя собирательное ради индивидуальнаго, впадаетъ въ крайнее заблужденіе и обрекаетъ себя на гибель. Нельзя принимать выработанныя тысячелѣтіями формы общественной жизни за обязательный авторитетъ, но нельзя ихъ и обращать въ ничто.

Этотъ историческій взглядъ на вещи является одной изъ главныхъ особенностей всей книги Вл. С. Соловьева и придаетъ ему, какъ моралисту, очень своеобразную окраску; то, что должно, авторъ связываетъ съ тѣмъ, что есть и что было, и на этомъ пути онъ не можетъ не вступать въ извѣстные компромиссы и, вмѣсто добра, оправдывать дѣйствительность. Онъ видитъ относительное добро всюду, и каждая фаза исторической жизни представляется ему только переходной ступенью къ добру абсолютному, какъ онъ выражается -- къ Царству Божію. Нѣтъ въ мірѣ совершенства, но есть приближеніе къ нему, есть совершенствованіе, и оно все сильнѣе и ярче проявляется въ прогрессѣ собирательнаго бытія; единичное существованіе, взятое само но себѣ, въ своей изолированности, не имѣетъ силы для содѣйствія конечному воплощенію добра въ мірѣ -- это достижимо лишь при безпрерывномъ взаимодѣйствіи "личнаго нравственнаго подвига и организованной нравственной работы собирательнаго человѣка" (стр. 641).

Существенный признакъ добра заключается въ его нормативности для всѣхъ практическихъ отношеній личной и коллективной жизни, и такъ какъ мы имѣемъ дѣло съ тремя категоріями нравственнаго достоинства -- съ тѣмъ, что выше насъ, съ тѣмъ, что равно намъ, и съ тѣмъ, что ниже насъ, то въ этихъ областяхъ и сосредоточивается ваше служеніе добру. Побудительными импульсами къ нему служатъ основныя чувства, присущія человѣческой природѣ,-- стыдъ, жалость и религіозное чувство. Стыдъ заставляетъ насъ стремиться къ господству надъ тѣмъ, что ниже насъ, т.-е. надъ животными влеченіями нашей матеріи; жалость, распространяя свое благотворное дѣйствіе на то, что равно намъ, т.-е. на всѣхъ людей, требуетъ отъ насъ признанія за ближнимъ безусловнаго значенія; религіозное чувство, для котораго объектомъ является то, что выше насъ, т.-е. Божество, подчиняетъ насъ Абсолютному въ благоговѣніи къ Нему. Эти естественные, врожденные намъ зачатки нравственности разумъ возводитъ на степень закона, который такъ же вырастаетъ изъ совѣсти, какъ совѣсть вырастаетъ изъ чувства стыда въ его формальномъ развитіи.

У г. Соловьева остается недоказанной его сходная съ ученіемъ Лейбница мысль, что намъ врожденна, возбуждаемая опытомъ, разумная идея добра и что нравственная философія изучаетъ только то, какъ интеллектъ развиваетъ изъ себя эту идею на почвѣ эмпиріи. Но авторъ самъ признаетъ, что теоретическое сомнѣніе въ абсолютности и правотѣ добра еще не устранено, и что если это сомнѣніе чуждо внутреннему опыту, на которомъ опирается вѣра въ добро, то оно роковымъ препятствіемъ встаетъ для теоретическаго обоснованія этики; для доброй воли правила нравственной философіи обязательны и достаточны, но они шатки для ума и свое утвержденіе должны получить въ метафизикѣ и гнозеологіи, которыя отвѣтятъ на вопросъ, что есть истина и что есть зло.

Этика, по Вл. С. Соловьеву, имѣетъ тѣсную связь съ религіей, но она независима отъ послѣдней и, въ своихъ основаніяхъ, самозаконна и довлѣетъ себѣ; напротивъ, въ извѣстномъ смыслѣ нравственная философія даже обусловливаетъ собою достоинство религіи. Однако все этическое міровоззрѣніе г. Соловьева рухнуло бы, еслибы лишить его той опоры, которую оно находитъ для себя въ христіанствѣ, и въ христіанствѣ -- не только какъ въ возвышенной системѣ нравственности, но и въ христіанствѣ догматовъ и таинствъ. Религія Христа своимъ идеаломъ Царства Божія сулитъ полное осуществленіе добра въ мірѣ, и только она придаетъ міровому и историческому процессу смыслъ и значеніе; безъ нея этотъ процессъ былъ бы логически невозможенъ, безъ идеи и объективаціи Богочеловѣка нельзя понять совершеннаго добра. Та моральная система, которая изложена въ книгѣ г. Соловьева, до такой степени проникнута началами христіанскаго ученія, что въ своей цѣльности и полнотѣ она не можетъ быть принята вѣрующимъ буддистомъ или евреемъ. Религіозный моментъ доминируетъ въ ней и подчиняетъ себѣ всѣ остальные, какъ изъ трехъ первичныхъ данныхъ нравственности, по духу ученія г. Соловьева, религіозное чувство выше стыда и жалости.

Вл. С. Соловьеву не удалось доказать, что эти три основные зародыша добра дѣйствительно первичны. Несомнѣнно, что уже на зарѣ своей исторической жизни человѣкъ способенъ стыдиться своихъ грубыхъ матеріальныхъ влеченій, способенъ къ состраданію и къ благоговѣнію передъ высшимъ; но и этотъ стыдъ, и эта жалость, и это религіозное чувство вполнѣ объяснимы, какъ факты производные и вторичные, какъ продукты соціальности. Во всякомъ случаѣ, правъ г. Соловьевъ, что стыдомъ, жалостью и благоговѣніемъ, ихъ возможными комбинаціями, исчерпывается область "нравственныхъ отношеній человѣка къ тому, что ниже его, что равно ему и что выше его" (стр. 51). Но, полагая эти чувства въ основу нравственнаго дѣланія, г. Соловьевъ не даетъ имъ нигдѣ конкретнаго синтеза и объединенія, такъ какъ нельзя вѣдь считать подобнымъ синтезомъ то, что авторъ совершенно произвольно переноситъ стыдъ, жалость и религіозное благоговѣніе изъ субъективной психической области индивидуума въ трансцендентальную сферу объективныхъ сущностей; онъ не показываетъ логическихъ основаній для такого перенесенія, не убѣждаетъ въ томъ, что наличность стыда предполагаетъ дѣйствительную наличность въ человѣкѣ духовнаго существа, что жалость, какъ психическое состояніе, предполагаетъ реальную солидарность всѣхъ существъ и что въ такомъ же отношеніи находится благоговѣйное чувство къ своему объекту. Такимъ образомъ, для нравственности остаются три источника, ничѣмъ между собою не соединенные, и это прежде всего нарушаетъ стройность зданія, съ такимъ изяществомъ и отдѣленностью воздвигнутаго г. Соловьевымъ.

Стыдъ особенно сильно выступаетъ въ аскетическомъ началѣ нравственности, которому авторъ посвящаетъ нѣсколько прекрасныхъ страницъ. Онъ настаиваетъ на томъ, что животная жизнь въ человѣкѣ должна быть подчинена духовной, но онъ не находитъ, чтобъ аскетизмъ самъ по себѣ былъ добромъ и высшимъ этическимъ принципомъ; онъ утверждаетъ, что аскетизмъ пріобрѣтаетъ нравственное значеніе только тогда, когда онъ соединяется съ альтруизмомъ.

Но если эти симпатичныя мысли глубоко вѣрны, то, все-таки, надо сказать, что въ главѣ объ аскетизмѣ у Вл. С. Соловьева встрѣчается одинъ изъ самыхъ неудачныхъ его компромиссовъ между тѣмъ, что есть, и тѣмъ, что, по его мнѣнію, должно быть. Разсуждая о половой функціи, авторъ высказываетъ убѣжденіе, что стыдъ и совѣсть говорятъ безусловно за ея упраздненіе, что мы должны отринуть плотскія отношенія, какъ перевѣсъ матеріи надъ духомъ; но тутъ же онъ ограничиваетъ свое, повидимому, категорическое правило тѣмъ соображеніемъ, что такъ какъ мы не властны всецѣло обратиться въ духовныя существа, то воздержаніе не можетъ быть провозглашено нравственной обязанностью. Надо проповѣдовать половую чистоту,-- говорить г. Соловьевъ,-- и нечего бояться, что эта проповѣдь "преждевременно прекратитъ физическое размноженіе людей" (стр. 78). Ясно, что г. Соловьевъ слишкомъ неправъ и непослѣдователенъ въ своей сдѣлкѣ между требованіями этики и природы; ясно, что и столкновенія между этими требованіями нѣтъ, ибо аскетизмъ есть только господство духа надъ плотью, а не уничтоженіе плоти. Самъ г. Соловьевъ, въ началѣ своей книги отстаивая противъ пессимистовъ смыслъ жизни, упрекаетъ ихъ въ томъ, что они, несмотря на свои мрачныя доктрины, все-таки, живутъ и этимъ разбиваютъ свое собственное ученіе; но если принять такую точку зрѣнія,-- правда, довольно шаткую,-- то развѣ мое принципіальное отрицаніе половыхъ сношеній при фактическомъ утвержденіи ихъ не говоритъ противъ этого отрицанія?

Анализъ жалости и альтруизма проведенъ у г. Соловьева необыкновенно тонко; въ особенности цѣнно доказательство того, что, вопреки Шопенгауэру, въ состраданіи человѣка человѣку нѣтъ ничего таинственнаго и сверхъестественнаго, что, наоборотъ, болѣе загадочны внутреннія глубины эгоизма. Но утвержденіе нѣмецкаго философа, что единственная основа нравственности -- состраданіе, не разбито авторомъ, и надо сказать, что Шопенгауэръ отводитъ добро хотя и въ болѣе тѣсные, но за то и въ болѣе стойкіе предѣлы, чѣмъ Вл. С. Соловьевъ. Нашего автора можно упрекнуть и въ томъ, что, противопоставляя эгоизмъ альтруизму (стр. 104--106), онъ первый мыслитъ какъ абсолютный, а послѣдній -- какъ относительный.

Разсматривая религіозное начало въ нравственности, г. Соловьевъ возражаетъ противъ извѣстной теоріи, которая первоначальною формой религіи признаетъ фетишизмъ. Для него основа религіи въ благоговѣйномъ отношеніи дѣтей къ родителямъ, какъ къ существамъ высшимъ, олицетворяющимъ собою "живое Провидѣніе" для своихъ потомковъ. Несомнѣнно, что pietas erga parentes является однимъ изъ основныхъ моментовъ древней религіи (какъ это показалъ, между прочимъ, Фюстель де-Куланжъ въ своей La cité antique), но несомнѣнно и то, что г. Соловьевъ придалъ этому моменту слишкомъ много значенія. Онъ упустилъ изъ виду, что прозаизмъ семейныхъ отношеній очень рано гаситъ въ глазахъ дѣтей ореолъ ихъ родителей, что живой отецъ, который отправляетъ всѣ низшія функціи, терпитъ обиды, дѣлаетъ зло, болѣетъ и страдаетъ, не можетъ надолго питать религіозное чувство своего сына, что чувство зависимости дѣтей отъ родителей имѣетъ провизорный характеръ, какъ и чувство всякой зависимости -- и въ жизни отдѣльной личности, и въ жизни человѣчества оно съ теченіемъ времени все слабѣетъ и слабѣетъ.

На стр. 126 г. Соловьевъ поражаетъ своимъ отожествленіемъ безбожія или невѣрія съ "принципіальнымъ отрицаніемъ чего бы то ни было высшаго надъ собою, добра, разума, истины" и нравственности вообще.

Опровергая "мнимыя начала практической философіи", г. Соловьевъ пытается доказать несостоятельность эвдемонизма и утилитаризма. Но эвдемонизмъ не можетъ пасть отъ натиска тѣхъ слабыхъ аргументовъ, которые выставляетъ противъ него авторъ. Г. Соловьевъ находитъ, что духовныя удовольствія (именно ихъ, конечно, разумѣетъ эвдемонизмъ) доступны для немногихъ, но онъ забываетъ, что въ потенціи они доступны для всѣхъ. Онъ полагаетъ, далѣе, что они недостаточны, что они удовлетворяютъ только потребности созерцанія и безразличны для дѣятельной жизни, но онъ незаконно разграничиваетъ человѣка на теоретика и практика и напрасно замыкаетъ эстетическое и духовное въ предѣлы одной лишь теоріи. Онъ думаетъ, затѣмъ, что эти удовольствія отравляетъ теоретическій скептицизмъ, но такая отрава для многихъ желанна и сладка, и поэтъ восклицаетъ: я жить хочу чтобъ мыслить и страдать! Онъ грозитъ, наконецъ, тѣмъ, что способность наслаждаться духовными благами не вѣчна, но когда теряется эта способность, теряется и всякая способность къ оцѣнкѣ жизни, и тогда не можетъ уже быть рѣчи о томъ, что нравственно или безнравственно. Возраженія противъ утилитаризма не менѣе сильны и не могутъ доказать того, къ чему они стремятся: не могутъ доказать, что понятія личной пользы и пользы общественной несовмѣстимы и непримиримы.

Глава о безусловномъ началѣ нравственности не поддается логическому разбору -- она вся внушена и продиктована глубокимъ и искреннимъ религіознымъ чувствомъ. Дѣйствительность Божества выводится изъ того, что оно ощущается. "Есть Богъ въ насъ,-- значитъ Онъ есть" (стр. 199), и въ этомъ утвержденіи -- высшая санкція добра и нравственной дѣятельности. Въ разсужденіи г. Соловьева особенно подкупаетъ его ясное пониманіе и оправданіе необходимости историческаго процесса и прогресса и его принципъ личности, какъ самоцѣли, какъ необходимаго дѣятеля въ этомъ міровомъ процессѣ и прогрессѣ, который для автора заключается въ переходѣ отъ звѣрочеловѣчества къ богочеловѣчеству. Каждая личность есть сотрудникъ и союзникъ Бога, "участникъ Его всемірнаго дѣла" (стр. 210), которое состоитъ во всемірномъ совершенствованіи; оно имѣетъ пять главныхъ конкретныхъ ступеней -- царство минеральное, царство растительное, царство животное, царство человѣческое и царство Божіе (стр. 229). Религіознымъ принципомъ установляется самозаконность нравственности, та самозаконность, которую провозгласилъ Кантъ. Но, вопреки Канту, существованіе Бога и безсмертной души не есть постулаты нравственности, а есть ея собственная внутренняя основа.

Уже въ природѣ человѣка есть задатки духовной и нравственной жизни, но это добро несовершенное, и только воспріятіе этою природой Божества дѣлаетъ ея способность къ добру безконечной, совершенной. Такимъ образомъ, г. Соловьевъ не допускаетъ эволюціи нравственности, ея развитія изъ самой себя,-- онъ привноситъ въ естественное добро новое, до извѣстной степени гетерогенное ему начало, и такъ какъ онъ самъ признаетъ постепенное осуществленіе добра въ личной и, преимущественно, въ собирательной жизни, признаетъ медленный процессъ, то въ результатѣ все-таки получается эволюція, но эволюція какая-то половинная, какая-то странная.

Между личностью и обществомъ Вл. С. Соловьевъ не видитъ принципіальной вражды, потому что единичный человѣкъ не отдѣлимъ отъ собирательнаго и немыслимъ безъ него. "Общество есть не что иное, какъ объективно-осуществляемое содержаніе личности" (стр. 255). Когда общество и личность сталкиваются между собою, то это есть только столкновеніе между старой и новой стадіями лично-общественнаго развитія. Несомнѣнно, однако, что конфликтъ личности и общества бываетъ и другого характера; несомнѣнно, что авторъ, говоря о личности, упустилъ изъ виду индивидуальность. Во всякомъ случаѣ, развитію личности, какъ таковой, Вл. С. Соловьевъ удѣляетъ много вниманія и въ увлекательномъ изложеніи знакомитъ съ тѣмъ, какъ шелъ этотъ процессъ. Въ главѣ о нравственномъ субъективизмѣ г. Соловьевъ подробно развиваетъ свой взглядъ на благотворное значеніе общественной организаціи, которая одна въ состояніи претворить въ дѣло этическіе принципы и которая поэтому не заслуживаетъ нападокъ со стороны моральныхъ аморфистовъ; но только та общественная организація имѣетъ нравственную цѣнность, для которой единственной основой служитъ принципъ безусловнаго значенія каждаго лица -- эта свѣтлая идея проникаетъ собою все изслѣдованіе автора и является его лучшею стороной.

Національный вопросъ съ нравственной точки зрѣнія Вл. Соловьевъ рѣшаетъ такъ, какъ рѣшаютъ его всѣ представители прогрессивнаго направленія. Онъ возстаетъ и противъ индифферентно-космополитическаго отношенія индивидуума къ своей національности, и противъ ложнаго патріотизма; онъ отдаетъ должное каждой народности, какъ необходимому органу мірового цѣлаго, и каждую народность цѣнятъ постольку, поскольку велико ея значеніе въ общемъ прогрессѣ человѣчества.

Главы объ уголовномъ вопросѣ и о связи нравственности съ правомъ полны глубокихъ замѣчаній и привлекаютъ своимъ стремленіемъ внести чисто-этическія нормы въ тѣ области жизни, которыя до послѣдняго времени ревниво отдѣляли себя отъ нихъ. Правда, полнаго синтеза юридическаго и этическаго г. Соловьевъ все-таки не достигаетъ и компромиссъ остается у него компромиссомъ; формы жизни все-таки не уживаются съ абсолютнымъ добромъ.

Какъ попытку подчинить экономическія отношенія нравственнымъ мѣриламъ, можно было бы привѣтствовать и главу объ экономическомъ вопросѣ съ нравственной точки зрѣнія, еслибъ она не поражала произвольностью и несимпатичнымъ тономъ своихъ утвержденій. Въ ней г. Соловьевъ, между прочимъ, обнаруживаетъ очень недостаточное знакомство съ тѣмъ направленіемъ, которое онъ старается разбить, и упрекаетъ его въ томъ, что оно сближается съ плутократіей, матеріальной областью жизни покрывая всѣ остальныя, какъ будто г. Соловьевъ не знаетъ, что черезъ матеріальное утвержденіе личности надо пройти, чтобы достигнуть духовнаго!

Въ книгѣ, которая озаглавлена Оправданіе добра, къ сожалѣнію, нашло себѣ мѣсто оправданіе войны. Для г. Соловьева война -- зло, но зло относительное и меньшее, чѣмъ-то, которое она предотвращаетъ. Изъ того, что войны сыграли важную историческую роль, авторъ выводитъ ихъ необходимость. Онъ самъ справедливо думаетъ, что война вовсе не есть проявленіе борьбы за существованіе, и тѣмъ не менѣе онъ ополчается на ея защиту. Излишне доказывать, что для моралиста это очень странно. Если каждая личность имѣетъ безусловное значеніе и есть самоцѣль, то войны, поглотившія милліарды такихъ самоцѣлей, должны быть признаны ужасомъ и зломъ. Относительнаго зла метафизически нѣтъ, есть одно роковое, необъятное зло, и однимъ изъ его страшнѣйшихъ проявленій служитъ война. Она можетъ повлечь за собою, повидимому, благопріятные результаты, но зло войны отъ этого но уменьшается. И когда г. Соловьевъ иронизируетъ по адресу китайцевъ, которымъ японцы недавно "убѣдительнымъ образомъ" доказали превосходство европейской культуры (стр. 531 и 532), то въ его устахъ это звучитъ въ высшей степени непріятно.

Въ заключительной главѣ о нравственной организаціи человѣчества авторъ разсматриваетъ семью, народъ и человѣчество, какъ естественныя группы, реально расширяющія жизнь личности. Онъ сильно преувеличиваетъ значеніе связи между отжившими предками и живущими потомками, придавая ей какой-то мистическій характеръ, въ которомъ она совершенно не нуждается: исторія и безъ того связываетъ между собою отдѣльныя поколѣнія, и ни одно изъ нихъ не заслуживаетъ посылаемаго г. Соловьевымъ упрека въ неблагодарности. Настоящее помнитъ о прошломъ я всегда даетъ ему оцѣнку; настоящее живетъ не только собою, но и прошлымъ, хотя и соединено съ нимъ не той интимной семейною связью, о которой говоритъ авторъ.

Въ государствѣ г. Соловьевѣ видитъ, согласно общимъ своимъ взглядамъ, "организованную жалость", въ церкви -- "организованное благочестіе".

Въ библіографической статейкѣ мы могли лишь самыми бѣглыми штрихами набросить контуръ книги г. Соловьева. Непосредственное знакомство съ нею можно только рекомендовать читателю. Она -- произведеніе замѣчательное. То міровоззрѣніе, которое она исповѣдуетъ, не будетъ имѣть много прозелитовъ и для обращенія другихъ она не обладаетъ достаточною силой и убѣдительностью; слишкомъ очевидны ея субъективныя основанія, ея шаткія предпосылки. Но общій духъ ея, гуманный и просвѣщенный, проникающая ее вѣра въ добро, ея глубокій оптимизмъ, оригинальность ея идей и богатство разсыпанныхъ въ ней сокровищъ тонкаго ума, привольно чувствующаго себя на головокружительныхъ высотахъ отвлеченной мысли -- все это заставляетъ видѣть въ ней яркое и отрадное событіе русской жизни и русской литературы.


"Русская Мысль", кн.V, 1897