Соловьев Сергей Михайлович
История России с древнейших времен. Том 9

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 4.48*5  Ваша оценка:

С. М. Соловьев

История России с древнейших времен

Том 9

       Оригинал здесь: Библиотека Магистра


ОГЛАВЛЕНИЕ:

  • Глава первая. Царствование Михаила Феодоровича
  • Глава вторая. Продолжение царствования Михаила Феодоровича
  • Глава третья. Продолжение царствования Михаила Феодоровича. 1619-1635
  • Глава четвертая. Продолжение царствования Михаила Феодоровича. 1635-1645
  • Глава пятая. Внутреннее состояние Московского государства в царствование Михаила Феодоровича

  • ГЛАВА ПЕРВАЯ

    ЦАРСТВОВАНИЕ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА

          Посольство от собора к новоизбранному царю. - Наказ послам. - Переговоры послов с Михаилом и его матерью. - Причины, почему новый царь не мог бояться участи своих предшественников. - Выезд Михаила из Костромы в Ярославль. - Переписка его с собором и боярами из Ярославля и с дороги из этого города в Москву. - Въезд Михаила в Москву. - Его царское венчание. - Бедственное состояние государства при вступлении на престол Михаила. - Грамоты царя и собора по городам и к Строгановым. - Дело Шульгина. - Война с Заруцким. - Переписка правительства с козаками. - Ссора Заруцкого с астраханцами и Терским городом. - Действие стрелецкого головы Хохлова против Заруцкого. - Поимка Заруцкого. - Казнь его, сына Марины и Андронова, смерть Марины. - Движения воровских козаков на севере. - Действия против них князя Лыкова. - Восстание татар и черемисы в понизовых городах. - Сношения с Польшею. - Посольство туда Аладьина. - Военные действия: взятие Белой московскими войсками, неудачная осада Смоленска. - Война с Лисовским. - Действия и гибель черкас на севере. - Грамота панов радных к боярам. - Посольство Желябужского в Польшу и свидание его с Филаретом Никитичем. - Неудачные переговоры под Смоленском. - Сношения с Австриею, Турциею, Персиею, Крымом. - Посольство в Голландию и Англию. - Приезд английского посла Джона Мерика с целию содействовать заключению мира между Россиею и Швециею. - Положение Новгорода Великого под шведским владычеством. - Военные действия против шведов. - Оборона Тихвина. - Неудача Трубецкого и Мезецкого. - Взятие Гдова Густавом-Адольфом. - Неудачная осада Пскова. - Дедеринские переговоры при посредничестве английского и голландских послов. - Столбовский мир. - Очищение Новгорода. - Переговоры с Мериком, награды ему. - Взгляд Густава-Адольфа на Столбовский мир. - Посольство князя Борятинского в Швецию для окончательного подтверждения мира (1613-1617)

          Провозгласивши царем шестнадцатилетнего Михаила Феодоровича Романова, собор назначил ехать к нему в челобитчиках: Феодориту, архиепископу рязанскому, троим архимандритам - чудовскому, новоспасскому и симоновскому, троицкому келарю Авраамию Палицыну, троим протопопам, боярам - Федору Ивановичу Шереметеву, родственнику молодого царя, и князю Владимиру Ивановичу Бахтеярову-Ростовскому, окольничему Федору Головину с стольниками, стряпчими, приказными людьми, жильцами и выборными людьми из городов. Собор не знал подлинно, где находился в это время Михаил, и потому в наказе, данном послам, говорилось: "Ехать к государю царю и великому князю Михаилу Феодоровичу всея Руси в Ярославль или где он, государь, будет". Посланные, бив челом новоизбранному царю и его матери и уведомив их об избрании, должны были говорить Михаилу: "Всяких чинов всякие люди бьют челом, чтоб тебе, великому государю, умилиться над остатком рода христианского, многорасхищенное православное христианство Российского царства от растления сыроядцев, от польских и литовских людей, собрать воединство, принять под свою государеву паству, под крепкую высокую свою десницу, всенародного слезного рыдания не презрить, по изволению божию и по избранию всех чинов людей на Владимирском и на Московском государстве и на всех великих государствах Российского царствия государем царем и великим князем всея Руси быть и пожаловать бы тебе, великому государю, ехать на свой царский престол в Москву и подать нам благородием своим избаву от всех находящих на нас бед и скорбей; а как ты, государь, на своем царском престоле буешь на Москве, то, послыша про твой царский приход, литовские люди и все твои государевы недруги будут в страхе, а Московского государства всякие люди обрадуются. А как твой, государев, подвиг в царствующий град будет, то из Москвы митрополит и архиепископы с всем освященным собором, бояре и всякие люди встретят тебя с чудотворными иконами и животворящими крестами, по вашему царскому достоинству, и служить тебе, государю, и прямить, и головы свои за тебя класть все люди от мала до велика рады". В заключении наказа говорилось: "Если государь не пожалует, станет отказывать или начнет размышлять, то бить челом и умолять его всякими обычаями, чтоб милость показал, был государем царем и ехал в Москву вскоре: такое великое божие дело сделалось не от людей и не его государским хотеньем, по избранью бог учинил его государем. А если государь станет рассуждать об отце своем митрополите Филарете, что он теперь в Литве и ему на Московском государстве быть нельзя для того, чтоб отцу его за то какого зла не сделали, то бить челом и говорить, чтоб он, государь, про то не размышлял: бояре и вся земля посылают к литовскому королю, за отца его дают на обмен литовских многих лучших людей".

          Послы выехали из Москвы 2 марта, но еще прежде, от 25 февраля, разосланы были грамоты по городам с известием об избрании Михаила: "И вам бы, господа, - писал собор, - за государево многолетие петь молебны и быть с нами под одним кровом и державою и под высокою рукою христианского государя, царя Михаила Феодоровича. А мы, всякие люди Московского государства от мала до велика и из городов выборные и невыборные люди, все обрадовались сердечною радостию, что у всех людей одна мысль в сердце вместилась - быть государем царем блаженной памяти великого государя Федора Ивановича племяннику, Михаилу Федоровичу; бог его, государя, на такой великий царский престол избрал не по чьему-либо заводу, избрал его мимо всех людей, по своей неизреченной милости; всем людям о его избрании бог в сердце вложил одну мысль и утверждение". Вместе с этим известием разослана была и крестоцеловальная запись, в которой нет ничего о порче на следу и тому подобных вещах, встречаемых в годуновской записи. Присяга областей последовала быстро: уже 4 марта воевода Переяславля Рязанского дал знать в Москву, что жители его города присягнули Михаилу; за этим известием последовали другие - из областей более отдаленных. Наконец пришло известие от послов соборных, которые нашли Михаила с матерью в Костроме, в Ипатьевском монастыре. Послы доносили собору, что 13 марта они приехали в Кострому к вечерни, дали знать Михаилу о своем приезде и он велел им быть у себя на другой день. Послы повестили об этом костромскому воеводе и всем горожанам и 14 числа, поднявши иконы, пошли все с крестным ходом в Ипатьевский монастырь. Михаил с матерью встретили образа за монастырем, но когда послы объявили им, зачем присланы, то Михаил отвечал "с великим гневом и плачем", что он государем быть не хочет, а мать его Марфа прибавила, что она не благословляет сына на царство, и оба долго не хотели войти за крестами в соборную церковь; насилу послы могли упросить их. В церкви послы подали Михаилу и матери его грамоты от собора и говорили речи по наказу, на что получили прежний ответ; Марфа говорила, что "у сына ее и в мыслях нет на таких великих преславных государствах быть государем, он не в совершенных летах, а Московского государства всяких чинов люди по грехам измалодушествовались, дав свои души прежним государям, не прямо служили". Марфа упомянула об измене Годунову, об убийстве Лжедимитрия, сведении с престола и выдаче полякам Шуйского, потом продолжала: "Видя такие прежним государям крестопреступления, позор, убийства и поругания, как быть на Московском государстве и прирожденному государю государем? Да и потому еще нельзя: Московское государство от польских и литовских людей и непостоянством русских людей разорилось до конца, прежние сокровища царские, из давних лет собранные, литовские люди вывезли; дворцовые села, черные волости, пригородки и посады розданы в поместья дворянам и детям боярским и всяким служилым людям и запустошены, а служилые люди бедны, и кому повелит бог быть царем, то чем ему служилых людей жаловать, свои государевы обиходы полнить и против своих недругов стоять?" Потом Михаил и Марфа говорили, что быть ему на государстве, а ей благословить его на государство только на гибель; кроме того, отец его митрополит Филарет теперь у короля в Литве в большом утесненье, и как сведает король, что на Московском государстве учинился сын его, то сейчас же велит сделать над ним какое-нибудь зло, а ему, Михаилу, без благословенья отца своего на Московском государстве никак быть нельзя. Послы со слезами молили и били челом Михаилу, чтоб соборного моленья и челобитья не презрил; выбрали его по изволению божию, не по его желанью, положил бог единомышленно в сердца всех православных христиан от мала и до велика на Москве и во всех городах. А прежние государи: царь Борис сел на государство своим хотеньем, изведши государский корень царевича Димитрия, начал делать многие неправды, и бог ему мстил кровь царевича Димитрия богоотступником Гришкою Отрепьевым: вор Гришка-расстрига по своим делам от бога месть принял, злою смертью умер; а царя Василья выбрали на государство немногие люди, и, по вражью действу, многие города ему служить не захотели и от Московского государства отложились; все это делалось волею божиею да всех православных христиан грехом, во всех людях Московского. государства была рознь и междоусобие. А теперь Московского государства люди наказались все и пришли в соединение во всех городах. Послы молили и били челом Михаилу и матери его с третьего часа дня до девятого, говорили, чтоб он воли божией не снимал, был на Московском государстве государем. Михаил все не соглашался; послы стали грозить ему, что бог взыщет на нем конечное разоренье государства; тогда Михаил и Марфа сказали, что они во всем положились на праведные и непостижимые судьбы божии; Марфа благословила сына, Михаил принял посох от архиепископа, допустил всех к руке и сказал, что поедет в Москву скоро.

          Слова Феодорита с товарищами, что Михаилу нечего было бояться участи своих предшественников, потому что люди Московского государства наказались и пришли в соединение, - эти слова были вполне справедливы. Страшным опытом люди Московского государства научились, что значат рознь и шатость, развязывающие руки ворам. Земские люди имели столько нравственной силы, что могли воспользоваться наказанием, встали, соединились, очистили государство и будут в состоянии поддержать нового государя, несмотря на отсутствие материальных средств, на которое указывала Марфа. Казны нет и взять неоткуда, ибо государство разорено, земля наполнена воровскими козаками, не знающими меры своему буйству; Заруцкий грозит с юго-востока, шведы и поляки - с запада; новый государь - неопытный, мягкий молодой человек, около которого нет людей сильных умом и доброю волею, и несмотря на все это, Михаил удержался на престоле: при первой опасности, при каждом важном случае подле царя видим собор, одушевленный тою же ревностию, с какою последние люди шли на очищение государства. До какой степени в лучших людях 1613 года крепко было убеждение, что должно пожертвовать всем для поддержания, охранения нового царя, восстановлявшего наряд, до какой степени лучшие люди наказались в этом отношении, показывал всего лучше подвиг Сусанина. Когда Михаил, выехавши из Москвы после сдачи Кремля, жил в Костроме, отряд поляков (как говорит грамота, но по всем вероятностям, воровских козаков, ибо поляков не было тогда более в этих местах), узнавши об избрании нового царя, отыскивал место его пребывания с целию умертвить нежеланного им восстановителя наряда; в этих поисках враги схватили крестьянина Ивана Сусанина из Костромского уезда села Домнина, принадлежавшего Романовым, и начали пытать его страшными пытками, вымучивая показание, где скрывался Михаил. Сусанин знал, что он в Костроме, но не сказал и был замучен до смерти.

          19 марта выехал Михаил из Костромы в Ярославль, куда приехал 21 числа. В другой раз Ярославль становился местом великого стечения народного, местом великого торжества: недавно его жители видели ополчение Пожарского, теперь видели желанный конец подвигов этого ополчения. Ярославцы и съехавшиеся к ним отовсюду дворяне, дети боярские, гости, люди торговые с женами и детьми встретили нового царя, подносили ему образа, хлебы, дары и от радости не могли промолвить ни слова. 23 марта Михаил писал в Москву к собору, говорил, как были у него в Костроме послы, как он долго отказывался от престола: "У нас того и в мыслях не бывало, что на таких великих государствах быть, по многим причинам, да и потому, что мы еще не в совершенных летах, а государство Московское теперь в разоренье, да и потому, что Московского государства люди по грехам измалодушествовались, прежним великим государям не прямо служили. И, видя такие прежним государям крестопреступления, позоры и убийства, как быть на Московском государстве и прирожденному государю, не только мне?" В заключение, уведомив о своем согласии, Михаил прибавляет: "И вам бы, боярам нашим, и всяким людям, на чем нам крест целовали и души свои дали, стоять в крепости разума своего, безо всякого позыбания нам служить, прямить, воров царским именем не называть, ворам не служить, грабежей бы у вас и убийств на Москве и в городах и по дорогам не было, быть бы вам между собою в соединенье и любви; на чем вы нам души свои дали и крест целовали, на том бы и стояли, а мы вас за вашу правду и службу рады жаловать".

          Собор отвечал, что все люди со слезами благодарят бога, молятся о царском здоровье, и просил: "Тебе бы, великому государю, нас, сирых, пожаловать, быть в царствующий град поскорее"; о том же писал собор и к послам своим, Феодориту с товарищами, прося дать знать, когда государь будет у Троицы и где прикажет себя встретить. Но из Ярославля приехал князь Троекуров с запросом собору: "К царскому приезду есть ли на Москве во дворце запасы и послано ли собирать запасы по городам, и откуда надеются их получить? Кому дворцовые села розданы, чем царским обиходам впредь полниться и сколько царского жалованья давать ружникам и оброчникам? Бьют государю челом стольники, дворяне и дети боярские, что у них дворцовые села отписаны и государю от челобитчиков докука большая: как с этим быть? чтоб на Москве и по дорогам грабежей никаких не было! Дворяне и дети боярские и всякие люди с Москвы разъехались - великому государю неизвестно, по вашему ли отпуску они разъехались или самовольством?" Собор отвечал: "Для сбора запасов послано и к сборщикам писано, чтоб они наскоро ехали в Москву с запасами, а теперь в государевых житницах запасов немного. О грабежах и воровствах заказ учинен крепкий, воров и разбойников сыскиваем и велим их наказывать. Дворян и детей боярских без государева указа с Москвы мы никуда не отпускали, а которые разъехались по домам, тем всем велено быть к государеву приезду в Москву". Прошел март; 1 апреля собор опять написал к послам своим - Шереметеву с товарищами, чтобы доложили государю, когда он будет в Москву и где его встречать. 8 апреля царь отвечал на это следующею грамотою: "Писали вы к нам с князем Иваном Троекуровым, чтоб нам походом своим не замедлить, и прислали с князем Иваном роспись, сколько у вас в Москве во дворце всяких запасов; по этой росписи хлебных и всяких запасов мало для обихода нашего, того не будет и на приезд наш. Сборщики, которые посланы вами по городам для кормов, в Москву еще не приезжали, денег ни в котором приказе в сборе нет, а Московское государство от польских и литовских людей до конца разорено, города и уезды многие от войны запустели, наши дворцовые села и волости розданы были в поместья и запустошены, а иные теперь в раздаче; и на наш обиход запасов и служилым людям на жалованье денег и хлеба сбирать не с кого. Атаманы и козаки беспрестанно нам бьют челом и докучают о денежном жалованье, о своих и конских кормах, а нам их пожаловать нечем и кормов давать нечего. Мы, по вашему челобитью и по челобитью всех чинов людей, идем к Москве вскоре, а которого числа из Ярославля пойдем, о том мы к вам велим отписать. И вам бы, богомольцам нашим, и боярам, и окольничим, и приказным людям о том приговор учинить с стольниками, стряпчими, с дворянами московскими, с дворянами и детьми боярскими из городов, с атаманами, козаками, стрельцами, с гостями, торговыми и всякими жилецкими и приезжими людьми: чем нам всяких ратных людей жаловать, свои обиходы полнить, бедных служилых людей чем кормить и поить, ружникам и оброчникам всякие запасы откуда брать? И об этом учинить вам полный приговор и к нам отписать вскоре. Вам самим ведомо: учинились мы царем по вашему прошению, а не своим хотеньем, крест нам целовали вы своею волею: так вам бы всем, помня свое крестное целованье, нам служить и о всяком деле радеть, и приговор свой учинить, как тому всему быть. Сами ведаете: недруги наши польский и литовский и немецкий король многими городами государства нашего завладели и в тех городах сидят их люди, а по вестям ждем прихода литовских и немецких людей под свои города вскоре, а под Торопцом литовские люди теперь стоят, и Торопцу ниоткуда помощи нет. Да многие дворяне и дети боярские бьют нам челом о поместьях, что вы у них поместья отнимаете и раздаете в раздачу без сыску: и вам бы те докуки от нас отвести и велеть дворян и детей боярских в поместных и вотчинных делах расправливать по сыску в правду, чтоб нам о том не били челом".

          До сих пор царь переписывался с собором, но 11 апреля писали к нему одни бояре, опять Федор Иванович Мстиславский с товарищами, что в городах воевод нет, а без воевод городам быть нельзя; бьют челом атаманы, козаки и стрельцы о корме, сказывают, что прежде для них сбирали кормы с дворцовых и монастырских сел. Мы, пишут бояре, стали было отпускать воевод в города и кормы собирать; но воеводы, атаманы, стрельцы и козаки говорят, что воеводы отпускаются по городам, и сборщики кормов по селам от государя: и мы воевод и сборщиков посылать без твоего государева указа не смеем. Наконец 18 апреля царь уведомил духовенство и бояр, что поход его к Москве замедлился за дурною дорогою, зимний путь испортился, а как большой лед прошел и воды сбыло, то он выехал из Ярославля 16 апреля и 17-го приехал в Ростов, откуда 19-го намерен отправиться дальше к Москве. "А идем медленно затем, - писал царь, - что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, козаки и дворовые люди многие идут пешком". Но и после этого Михаил двигался очень медленно: 25 апреля писал он со стану из села Любимова, что многие стольники, стряпчие и жильцы, обязанные сопровождать его, до сих пор не явились, и он приказывает боярам отписать у этих нетчиков поместья и вотчины; число нетчиков простиралось до 42. Царь писал также боярам, чтоб они приказали приготовить для него Золотую палату царицы Ирины с мастерскими палатами и сенями, а для матери его деревянные хоромы жены царя Василия Шуйского; бояре отвечали, что приготовили для государя комнаты царя Ивана да Грановитую палату, а для матери его хоромы в Вознесенском монастыре, где жила царица Марфа; тех же хором, что государь приказал приготовить, скоро отстроить нельзя, да и нечем: денег в казне нет и плотников мало; палаты и хоромы все без кровли, мостов, лавок, дверей и окошек нет, надобно делать все новое, а лесу пригодного скоро не добыть.

          Открылось еще новое затруднение, новое неудовольствие молодого царя: 28 апреля Феодорит и Шереметев писали собору: "Писал к вам государь много раз, чтоб у вас на Москве, по городам и по дорогам убийств, грабежей и никакого насильства не было; а вот 23 апреля пришли к государю на стан в село Сватково дворяне и дети боярские разных городов, переграблены донага и сечены, в расспросе сказали, что одни из них посланы были к государю с грамотами, другие - по городам сбирать дворян и детей боярских и высылать на службу: и на дороге, на Мытищах и на Клязьме, козаки их перехватали, переграбили, саблями секли и держали у себя в станах два дня, хотели побить, и они у них, ночью развязавшись, убежали; а стоят эти воры на Мытищах, другие - на Клязьме, человек их с 200, конные и пешие. Писали государю из Дмитрова приказные люди, что прибежали к ним из сел и деревень крестьяне, жженные и мученные огнем, жгли их и мучили козаки; 26 апреля эти воры пришли и в Дмитров на посад, начали было его грабить, но в то время случились в Дмитрове дворяне и дети боярские, козаки кормовые и торговые, и они им посада грабить не дали, с ними бились; и от этих воров дмитровцы, покинув город, хотят все брести врознь, а по селам и деревням от воров грабежи и убийства большие. Козаки, посланные в разные места на службу, берут указные кормы, да, сверх кормов, воруют, проезжих всяких людей по дорогам и крестьян по селам и деревням бьют, грабят, пытают, огнем жгут, ломают, до смерти побивают. И 26 апреля государь и его мать у Троицы на соборе говорили всяких чинов людям с большим гневом и со слезами, что воры кровь христианскую льют беспрестанно; выбрали его, государя, всем государством, обещались служить и прямить и быть всем в любви и соединении; а теперь на Москве, по городам и по дорогам грабежи и убийства; позабыв добровольное крестное целованье, воры дороги все затворили гонцам, служилых и торговых людей с товарами и ни с какими запасами не пропускают. И государь и мать его, видя такое воровство, из Троицкого монастыря идти не хотят, если всех чинов люди в соединение не придут и кровь христианская литься не перестанет. Государь и мать его нам говорили: вы нам били челом и говорили, что все люди пришли в чувство, от воровства отстали, так вы нам били челом и говорили ложно. И мы, господа, слыша такие слова от государя и опалу, стали в великой скорби и с соизволения государя послали к вам выборных из всяких чинов сказать вам, чтоб вы, помня души свои и крестное целованье, воров сыскивали, от воровства и грабежа их уняли". О том же писал собору и сам царь: "Можно вам и самим знать, - говорится в царской грамоте, - если на Москве и под Москвою грабежи и убийства не уймутся, то какой от бога милости надеяться? Никакие люди в Москву ни с какими товарами и с хлебом не поедут, дороги все затворятся, и если не будет из Москвы в города, а из городов в Москву проезду, то какому добру быть? Да и то нам подлинно известно, которые гости, торговые и всякие жилецкие люди в московское разоренье разбежались из Москвы по городам, а теперь велено им с женами, детьми и со всем имением ехать в Москву, и отданы они в том на крепкие поруки; и те все люди для убийства и грабежей в Москву ехать не смеют". Царь или его мать не удовольствовались и ответом бояр насчет невозможности отделать кремлевские палаты к их приезду, от 29 апреля царь писал боярам: "По прежнему и по этому нашему указу велите устроить нам Золотую палату царицы Ирины, а матери нашей хоромы царицы Марьи, если лесу нет, то велите строить из брусяных хором царя Василья; вы писали нам, что для матери нашей изготовили хоромы в Вознесенском монастыре, но в этих хоромах матери нашей жить не годится".

          30 апреля собор приговорил: боярам князю Ивану Михайловичу Воротынскому да Василью Петровичу Морозову, окольничему князю Мезецкому и дьяку Иванову с выборными из всяких чинов ехать к государю, бить челом, чтоб он умилосердился над православными христианами, походом своим в Москву не замешкал; а про воровство про всякое митрополит и бояре заказ учинили крепкий, атаманы и козаки между собою уговорились, что два атамана чрез день осматривают каждую станицу и, чье воровство сыщут, тотчас про него скажут и за воров в челобитчиках быть не хотят; в Москве во всех слободах и в козачьих таборах велели заказ крепкий учинить, чтоб воровства и корчем не было нигде, объезжих голов по улицам расписали, а где воры объявятся по дорогам, то на них станут из Москвы посылать посылки. Воеводы ополчения - князь Трубецкой и князь Пожарский послали царю челобитную: "Были мы, холопи твои, Митька Трубецкой и Митька Пожарский, на твоей государевой службе под Москвою, голод и нужду великую терпели, и в приходы гетманские в крепких осадах сидели, с разорителями веры христианской бились, не щадя голов своих, и всяких людей на то приводили, что, не увидя милости божией, от Москвы не отхаживать. Милостью божиею и всяких людей прямою службою и кровью Московское государство очистилось и многие люди освободились; а теперь приходят к нам стольники, стряпчие, дворяне московские, приказные люди, жильцы, городовые дворяне и дети боярские, которые с нами были под Москвою, и бьют челом тебе, государю, чтоб им видеть твои царские очи на встрече; но мы, без твоего государева указу, на встречу к тебе ехать не смеем, ожидаем от тебя милости и указу, как ты нам повелишь".

          Посланные от собора, князь Воротынский с товарищами, нашли Михаила в селе Братовщине, на половине дороги от Троицкого монастыря к Москве. Государь и мать его, выслушав их челобитье, сказали милосердное слово, что будут на последний стан от Москвы, в село Тайнинское, 1 мая, а в Москву въедут 2 мая. В этот день, в воскресенье, поднялись в Москве всяких чинов люди, от мала до велика, и вышли за город на встречу к государю. Михаил и мать его слушали молебен в Успенском соборе, после чего всяких чинов люди подходили к руке царской и здравствовали великому государю.

          11 июля происходило царское венчание. Перед тем как идти в Успенский собор, государь сидел в Золотой подписной палате, и тут сказано было боярство двоим стольникам: родственнику царскому, князю Ивану Борисовичу Черкасскому, и вождю-освободителю, князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому; у сказки последнему назначен был стоять думный дворянин Гаврила Пушкин, который бил челом, что ему у сказки стоять и меньше князя Дмитрия быть невместно, потому что его родственники меньше Пожарских нигде не бывали. Государь указал для своего царского венца во всяких чинах быть без мест и велел этот свой указ при всех боярах в разряд записать. Выступил дьяк Петр Третьяков и объявил, что боярин князь Мстиславский будет осыпать государя золотыми, боярин Иван Никитич Романов будет держать шапку Мономахову, боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой - скипетр, новый боярин князь Пожарский - яблоко, и опять послышалось обычное челобитье: Трубецкой бил челом на Романова, что ему меньше его быть невместно. Государь сказал Трубецкому: "Известно твое отечество перед Иваном, можно ему быть тебя меньше, но теперь быть тебе меньше его потому, что мне Иван Никитич по родству дядя; быть вам без мест". Когда дело таким образом уладилось, государь пошел в соборную церковь, где венчался царским венцом от казанского митрополита Ефрема. На другой день, 12 июля, праздновались царские именины (св. Михаила Малеина); для этого торжества пожаловал государь в думные дворяне Кузьму Минина.

          Милостей, льгот народу новый государь не мог дать для торжества своего царского венчания: казна была пуста; а между тем обстоятельства были тяжелые. 24 мая царь принужден был писать Строгановым: "Бьют нам челом на Москве дворяне и дети боярские, козаки, стрельцы и всякие ратные люди, что они, будучи под Москвою, многие нужды и страсти терпели и кровь проливали, поместья и вотчины у них от долгой войны запустели и службы своей исполнять им нечем; стрельцы и козаки служивую рухлядь проели, и на нашей службе им быть нельзя за великою бедностью; в казне нашей денег и хлебных запасов в житницах нет, служивым людям жалованья дать нечего. Выходцы и языки в расспросе боярам нашим сказывают, что литовские люди хотят идти под Москву, а в нашей казне денег и в житницах хлеба нет нисколько. Сколько вы с своих вотчин в нашу казну денежных доходов платите, нам про то подлинно не ведомо; и теперь по нашему указу послан к вам Андрей Игнатьевич Вельяминов; велено ему с ваших вотчин за прошлые годы и за нынешний год по книгам и по отписям наши денежные доходы взять сполна и привезть к нам. Да у вас же мы приказали просить взаймы для христианского покою и тишины денег, хлеба, рыбы, соли, сукон и всяких товаров, что можно дать ратным людям; а сколько чего взаймы дадите, деньгами, хлебом и товаром, и то приказали мы записывать в книги, а вам давать с книг выписи архимандричьими, игуменскими и сборщиковыми руками, по чему вам тот заем из нашей казны взять; хотя теперь и промыслов убавьте, а ратным людям на жалованье дайте, сколько можете, а как в нашей казне деньги в сборе будут, то мы вам велим заплатить тотчас. Так вам бы непременно ратным людям на жалованье дать без кручины: лучше всякой милостыни ратным людям помочь и этою помощию божии церкви в лепоте и святую веру в целости учинить, православных христиан от нахождения иноверцев освободить! Что вы дадите, мы непременно велим заплатить, и службу вашу к нам, и раденье ко всему Московскому государству учиним навеки памятными. Если же вы нам взаймы денег, хлеба и товаров не дадите и ратные люди, не терпя голоду и нужды, из Москвы разойдутся, то вам от бога не пройдет так даром, что православная христианская вера разорится". Духовенство от имени всего собора писало Строгановым: "Ратные люди великому государю бьют челом беспрестанно, а к нам, царским богомольцам, и к боярам приходят с великим шумом и плачем каждый день, что они от многих служб и от разоренья польских и литовских людей бедны и служить не могут, на службе им есть нечего и оттого многие из них по дорогам ездят, от бедности грабят, побивают, а унять их никакими мерами, не пожаловав, нельзя; только им не будет царского денежного и хлебного жалованья, то все они от бедности поневоле станут воровать, грабить, разбивать и побивать. И теперь мы, царские и ваши богомольцы, также бояре, окольничие и всякие люди всех городов всего великого Российского царствия, поговоря на вселенском соборе, били челом государю, чтоб он послал к вам во все города для денежных сборов, хлебных и всяких запасов сборщиков, дворян больших, от своего царского лица и от всех нас вскоре, чем бы ему великому государю всяких ратных людей пожаловать". В заключении грамоты духовенство благословляет тех, которые исполнят требование царя и собора, и грозит клятвою ослушникам. Такие же точно грамоты разосланы были по всем городам; правительство убеждало граждан к щедрости примером москвитян: "Непременно бы вам, ратным людям, помочь, не огорчаясь, а не так сделать, как московские гости и торговые люди: сначала себя пожалели, ратным людям на жалованье денег не дали и оттого увидали над собою конечное разоренье, имения своего всего отбыли".

          Ногаи пустошили украйны, переправились через Оку, повоевали коломенские, серпуховские, боровские места и приходили даже в Домодедовскую подмосковскую волость. Ратные люди грабили по дорогам, не получая жалованья; сборщики податей, ездя по областям за жалованьем ратным людям, тоже грабили, так что правительство вынуждено было отзывать их и на самих крестьян возлагало обязанность сбирать деньги и привозить их в Москву. Монастыри жаловались на разоренье от литовских людей, просили льгот, старых и новых. Купцы иностранные также жаловались на разоренье, просили льгот, и правительство, чтоб усилить торговлю, исполняло их просьбы, "для иноземства, для бедности и разоренья". В отдаленных городах оказывалось явное сопротивление финансовым мерам правительства: так, нужно было наказать чердынцев, "трех человек, бив батоги, вкинуть на месяц в тюрьму, чтоб им вперед не повадно было ослушаться". Но чердынцы ослушались и прибили сборщика. На Белеозере посадские люди также не хотели платить податей, и когда воеводы велели их поставить на правеж, то они на себе править не дали, велели звонить в набат и воевод хотели побить, после чего сборщики податей являлись в селения уже с вооруженными отрядами. Коломенский воевода писал к государю: "Велено дать посланникам, которые едут в Турцию, 250 человек гребцов; но на яму всех ямщиков десять человек, собрать гребцов не с кого: мы хотели взять с посадских людей, но те нам гребцов не дают, двое из них приходят на нас с шумом и слушаться нас не велят; и из других мест такие же отписки, что денег, запасов и гребцов для посланников собрать нельзя, не с кого, и посланники ждут". Из Рязани архиепископ, духовенство, дворяне и дети боярские били челом: "С тех пор как вор начал называться царским именем, пошли усобицы и войны, наши отчины и поместья разорены до конца, все мы домов своих отбыли и жили с людишками своими в Переяславле, а как земля соединилась, начали приходить татары часто и досталь домишки наши выжгли, людишек и крестьянишек наших остальных перехватали и самих многих нашу братью на пустошах взяли и побили, и теперь татары у нас живут без выходу; приехал к нам твой государев посланник, что едет в Царь-град, живет в Переяславле три недели и нас из подвод и запасов мучит на правеже, а нам взять негде". При таких обстоятельствах новое правительство должно было вести упорную войну с врагами внутренними и внешними. Внутри свирепствовали козаки - надежда тех, которые хотели продолжения Смутного времени. Никанор Шульгин по приказанию собора выступил с казанским войском в поход против Заруцкого, но, узнав об избрании Михаила, остановился в Арзамасе, написав 15 марта в Москву, что не будет продолжать похода по приговору ратных людей, которые издержали свои запасы и более не могут оставаться на службе; в то же время Шульгин извещал собор, что все казанское войско присягнуло Михаилу, а между тем внушал этому войску, что не должно признавать нового царя, который избран без совета с Казанским государством. Никанор надеялся на козаков и, чтоб возмутить их, оставил войско в Арзамасе и отправился в Казань, но здесь не хотели больше козацкого царства, и когда Шульгин приехал в Свияжск, то уже там ждали его послы из Казани, которые объявили ему, что Казань присягнула Михаилу и что ему, Никанору, туда ехать незачем, а чтоб он не вздумал ослушаться, посадили его за приставов. Государь удивился, узнавши, что Никанор за приставами, и послал из Ростова приказ собору разведать, в каком он деле попался? Дело объяснилось, и Шульгина сослали в Сибирь, где он и умер.

          Шульгин надеялся на козаков, и козаки еще не теряли надежды: у них оставался Заруцкий. Опустошивши Михайлов, Заруцкий ушел в Епифань, оставив в Михайлове своего воеводу; но 2 апреля михайловцы миром схватили этого воеводу, посадили за пристава, козаков вольных перехватали и посажали в тюрьму и дали знать об этом в Зарайск и Переяславль Рязанский, прося помощи. Вскоре после этого два козака прибежали из Епифани в Каширу и в расспросе сказывали: "Побежало их от Заруцкого детей боярских и козаков человек с двести, зато к Заруцкому пришло черкас человек с триста; Заруцкий хочет идти в Персию, а Марина с ним идти не хочет, зовет его с собою в Литву, у козаков был об этом круг, и многие козаки хотят обратиться к государю". Потом приехали в Каширу четырнадцать человек козаков и объявили, что у Заруцкого 2500 козаков, кроме новоприбыльных черкас, и что он сказал своему войску поход на Украйну. Получив эти вести, бояре, князь Мстиславский с товарищами, 13 апреля решили идти из Москвы на Заруцкого воеводе князю Ивану Одоевскому с воеводами - из Михайлова, Зарайска, Владимира, Суздаля и других городов; но в то же время боярам дали знать, что Заруцкий убежал из Епифани, выграбил Дедилов, сжег Крапивну, хочет идти на Тулу. Царь отвечал на эти донесения боярам, чтоб они всякими мерами промышляли, над Заруцким поиск учинили и с литовскими людьми ему сойтись не дали. Князь Одоевский выступил из Москвы 19 апреля; в мае дали знать в Москву, что Заруцкий приступал к Ливнам и оттуда пошел к Лебедяни, вследствие чего князю Одоевскому в Тулу был послан приказ идти со всеми людьми на Заруцкого в Донков и к Лебедяни. Одоевский выступил из Тулы, и скоро пришла от него весть, что он сошелся с Заруцким у Воронежа, бился с ним два дня без отдыха и побил наголову, наряд, знамена, обоз взял, языков многих схватил, коши все отбил, и Заруцкий с немногими людьми побежал в степь, за Дон, к Медведице. Так доносил воевода, но летописец говорит, что воеводы Заруцкому ничего не сделали, что он побил множество воронежцев и ушел к Астрахани. Некоторые козаки не хотели следовать в степь за Заруцким и пришли с повинною в Москву, говоря, что вслед за ними будут и другие их товарищи; царь простил их и послал под Смоленск.

          Между тем воевода Одоевский с товарищами писал к козакам на Волгу, что "их атаманскою и козачьею службою, радением и дородством Московское государство очистилось и учинилось свободно; и ныне ваша братья, атаманы и козаки, многие по вере христианской поборают, врагов и разорителей доходят и Литовскую землю воюют; а в великих государствах государя нашего строится все доброе, всякие люди пришли в познанье и между собою учинились в любви, в совете и соединении; только теперь от всего Московского государства отлучася, в одной Астрахани ведомый вор и желатель крови христианской, черкашенин Ивашка Заруцкий с Маринкою заводят воровство и смуту". Воеводы увещевают козаков, чтоб они не приставали к Заруцкому и к люторке-еретице Маринке, а шли бы в сход к ним, воеводам, и промышляли с ними вместе над ворами: "А чем будете вы скудны, то знайте, - с нами государев запас, вино, денежная казна и сукна есть, ничем скудны не будете". Воеводы писали и к жителям Астрахани с увещанием оставить Заруцкого: "Сами ведаете, какое ныне у вас в Астрахани зло учинил: кровь многую православных христиан пролил, окольничего и воеводу, князя Ивана Дмитриевича Хворостинина, и иных многих без милости побил, на которых прежде и смотреть не смел он, злодей Ивашка черкашенин безверник: а Маринка, люторка-еретица, о разлитии крови христианской не жалеет, то себе в похвалу ставят, от истины на ложь соблазняют, и с персидским шахом ссылаются, великого государя нашего искони вечную отчину. Астраханское царство, и в ней всех вас, православных христиан, шаху отдать хотят, желая великого государя нашего и его великие Российские государства с Абасом шахом ссорить".

          Возбуждая против Заруцкого волжских козаков, московское правительство возбуждало против него и орду Ногайскую, извещая князя ее Иштерека, что Заруцкий выпустил в Астрахани из тюрьмы врага его, мурзу Джан-Арслана. Посланы были грамоты и к донским козакам вместе с царским жалованьем, сукнами, селитрою, свинцом, зельем и запасами; духовенство во имя православия увещевало донцов, чтоб немедленно шли в Северскую землю против литовских людей, за что получат благословение от бога и славу от людей. Донцы приняли с честию московских посланников, извещавших и об избрании нового царя, обрадовались царскому имени, в звоны звонили, молебны пели, из наряда стреляли, били батогами нещадно одного из своих, который объявил, что калужский вор жив, обещались служить и прямить Михаилу точно так же, как и его предшественникам, но отказались идти в Северскую землю на литовцев. Желая мира с турками, правительство требовало от донцов, чтобы они прекратили свои поиски над Азовом; козаки обещали быть в мире с азовцами, но до тех пор только, пока русские послы возвратятся из Константинополя, и требовали от царя жалованья, денег, сукон, запасов, чтоб было чем им прокормиться и одеться во время мира с Азовом. Царь должен был согласиться на это условие, обещал и больше, послав на Дон знамя. "И вам бы с тем знаменем, - говорится в царской грамоте, - против наших недругов стоять, на них ходить и, прося у бога милости, над ними промышлять, сколько милосердый бог помощи подаст; к нам, великому государю, по началу и по своему обещанью службу свою и раденье совершали бы, а наше царское слово инако к вам не будет".

          Донцы, получив государево жалованье, вынесли царское знамя, составили около него круг, а под знаменем лежал человек, осужденный на смерть: когда царский посланник Опухтин спросил, что это за человек, то ему сказали: ".Двое пьяных козаков проговорились, что атаманы и козаки за посмех вертятся, а от Ивашки Заруцкого не избыть, быть под его рукою". Одного из этих козаков прежде повесили, а другой приговорен к смерти и лежит теперь под знаменем. При этом многие козаки били челом посланнику, чтоб он для имени царского величества отпросил у них этого молодца от казни, потому что он виноват без хитрости, неумышленьем, сопьяна. Посланник, зная, что так бывало и прежде, и видя, что тут было много козаков с Волги и Яика, чтоб их государскою милостию обнадежить, начал говорить: "Вы этому козаку ничего не сделали до меня; я теперь приехал с царским жалованьем, у вас у всех теперь радость, а государь милосерд и праведен, всех нас, виноватых, пожаловал, ничьих вин не помянул: так и вы бы теперь этого виноватого для имени царского величества пощадили: а царское величество бог в сохраненье держит, и враги ему никакого зла сделать не могут". Только что посланник выговорил эти слова, козаки завопили: "Дай, господи, государю царю здоровья на многие лета! Сами мы знаем, что государь милосерд и праведен, божий избранник, никто ему зла сделать не может". Осужденного подняли, и атаман Епиха Радилов стал его бранить, тазал его долго: "Пора придти в познанье: сами знаем, сколько крови пролилось в Московском государстве от нашего воровства и смутных слов, что вмещали в простых людей; мы уже по горло ходим в крови христианской; теперь бог дал нам государя милостивого, и вам бы, собакам, перестать от воровства, а не перестанете, то бог всех вас побьет, где бы вы ни были".

          Скоро пришла в Москву страшная весть, что Заруцкий ссылается с волжскими и другими соседними козаками, сзывая их на обычную войну с государством. Грамота за грамотой пошли из Москвы на Дон и на Волгу: сперва от царя, потом от духовенства, наконец от бояр и всяких чинов людей, с увещанием не соединяться с Заруцким, но стоять против него. Грамоты по-прежнему льстят козакам, хотят выставить государственные подвиги их и тем сильнее заставить их служить государству. Заруцкий выставляется человеком, который первое злое дело Московскому государству завел: "Думного дворянина и воеводу Прокофья Ляпунова, который сперва за неправду Жигимонта короля стоял, Заруцкий, учиня сейм, велел советникам своим убить, чтоб польских и литовских людей обнадежить". Здесь грамоты виновником смерти Ляпунова выставляют прямо Заруцкого; но мы видели, что в грамоте Пожарского к областным жителям с жалобою на Шереметева виновником смерти Ляпунова выставлен этот Шереметев. В приведенных грамотах к козакам главным виновником восстания против поляков выставлен Ляпунов, а в других грамотах о Ляпунове не говорится ни слова и вся честь приписывается Трубецкому. Вообще в грамотах того времени не заботились о согласном свидетельстве, а выставляли события, смотря по обстоятельствам. Продолжая перечислять дурные дела Заруцкого, московские грамоты говорят, что по смерти Ляпунова он взял к себе поляков, Евстафия Валявского да Казановского и других, и с ними вместе умышлял разоренье Московского государства, звал к себе тайно и гетмана Сапегу со всем войском, ссылался с поляками, осажденными в Кремле и Китае, условливался с ними, что зажжет стан подмосковный в то время, как поляки сделают вылазку из города, но что лазутчиков его схватили и пытали, а панов Валявского и Казановского казнили всею ратью. В грамотах говорится также, что еще в 1612 году Сигизмунд присылал к Заруцкому ротмистра Синявского, убеждая его мутить Московское государство до тех пор, пока он, король, заключит мир с турками и заплатит жалованье войску, а там он пойдет на Москву, взявши которую даст Заруцкому в отчину Новгород Великий, или Псков с пригородами, или Смоленск и сделает его великим у себя боярином и владетелем.

          Чтобы грамоты были подействительнее для козаков, царь послал на Волгу деньги, сукна, запасы, вина: "И вы б, атаманы и козаки, видя к себе нашу царскую милость и призренье, нам, великому государю, служили и прямили и на изменников наших стояли: а мы, великий государь, учнем вас держать в нашем царском милостивом жалованье и в призренье свыше прежних царей российских". Наконец отправлены были две грамоты и к самому Заруцкому от царя и духовенства; царь обещал помилование в случае обращения; духовенство грозило проклятием в случае ослушания царской грамоте. Донские козаки писали к волжским своим собратиям о покое и тишине, но в очень неопределенных выражениях, вероятно, потому, что козаки имели о покое и тишине неясное понятие. "Великому и славному рыцарскому Волжскому, Терскому и Яицкому войску и всех рек пресловутых господам атаманам и козакам и всему великому войску. Прислал к нам самодержавный государь царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси свои царские грамоты и жалованное слово, и жалованье денежное, и селитру, и сукна, и запас и к вам на пресловутую реку послал тоже жалованье многое денежное и сукна, и селитру, и запас. И мы к вам, господа, послали его царские грамоты ко всему войску, и в Астрахань, и к Заруцкому, и ко всем чинам Российского царства и Московские области, чтоб господь бог гнев свой отвратил и на милосердие преложил, чтоб покой и тишину вы восприяли и в соединении были душами и сердцами своими, и ему, государю, служили и прямили, а бездельникам не потакали; заднее забывайте, на переднее возвращайтесь, ожидайте, государи, будущих благ, а ведаете и сами святого бога писание: тысячи лет, яко день един, а день един, яко тысячи лет. А мы, господа, к вам много писывали прежде о любви, да от вас к нам ни единой строки нет, мы и атаманов больших у вас не знаем; а вы, господа наши, на нас не дивитесь (не сердитесь)". Но почему же донцы думали, что волжские козаки будут на них дивиться? Любопытна также и надпись на грамоте: "Великие Российские державы и Московские области оберегателям, волжским, терским и яицким атаманам и молодцам и всему великому войску".

          Между тем к князю Одоевскому с товарищами приходили вести с севера, что шайки козаков тянутся из уездов Белозерского, Пошехоньского, чрез уезды Углицкий, Ярославский и Романовский к юго-востоку, пробираясь к Заруцкому. Ногайский князь Иштерек сначала был в ссоре с Заруцким, но потом помирился, дал сыновей в заложники и поклялся, что весною пойдет со всеми ногаями осаждать Самарскую крепость, а Заруцкий объявил, что весною же отправится на стругах вверх по Волге против льду с пушками под Самарский город и под Казань. Город Терский объявил себя за Заруцкого; но в Астрахани добрые люди повиновались ему невольно и с нетерпением ждали государевых полков. Зимою перед Николиным днем Заруцкий и Марина выслали в мир какую-то грамоту и велели всяких чинов людям прикладывать к ней руки, а смотреть в нее не дали никому; духовенство и все люди прикладывали руки поневоле. Марина видела нерасположение граждан и боялась восстания; памятен ей был страшный звон московских колоколов 17 мая, она боялась того же и в Астрахани и запретила ранний благовест к заутреням под предлогом, что звон пугает ее маленького сына. Купцы иноземные, бухарцы, гилянцы и другие, ограбленные Заруцким, разбежались. Днем и ночью на пытках и казнях лилась кровь добрых людей, а Заруцкий разъезжал за город с ногайскими татарами, которые в числе пяти или шести сот пили и ели у него с утра до вечера, он прикармливал их, чтоб заставить идти с собою на весну под Самарский город и под Казань; он говорил: "Знаю я московские наряды: покамест люди с Москвы пойдут, я до той поры Самару возьму да и над Казанью промысл учиню". Как видно, Заруцкий выдавал себя в Астрахани за Димитрия; по крайней мере до нас дошла от 1614 года челобитная с обращением к царю Димитрию Ивановичу, царице Марии Юрьевне и царевичу Ивану Димитриевичу. Заруцкий надеялся также на шаха, но персидские купцы уверяли астраханцев, что Аббас Астрахани не возьмет, своих людей не пришлет и казны Заруцкому не даст, потому что не захочет ссориться с Московским государством. Что касается до волжских козаков, то ближайшая к Астрахани станица под атаманом Верзигою тянула к вору: но в верхних козачьих городках козаки были против Заруцкого: очевидцы рассказывали, что когда пришла туда с Дону уже известная нам грамота, то съехавшиеся козаки, прочтя грамоту, обрадовались, Заруцкого, Марину и сына ее проклинали и ругали, несмотря на то что Заруцкий, приглашая воевать государство, обещал пожаловать тем, чего у них и на разуме нет; козаки говорили: "От нашего воровства уже и так много пролилось христианской крови, много святых обителей и церквей божиих разорено, так уже теперь нам больше не воровать, а приклониться к государю царю Михаилу Федоровичу и ко всей земле". Но козаки по своему обычаю хотели сделать службу государю и всей земле как можно для себя выгоднее; для этого они собирались ехать в Астрахань, взять у вора обманом жалованье, да и учинить над ним промысел; потом сбирались идти на море, дожидаться шаховых судов, чтоб их погромить; а если не удастся погромить персидских кораблей, то идти под Астрахань грабить татарские юрты: пока змея в норе, так тут над нею и промысел чинить, говорили атаманы. Но молодые козаки говорили иное: "Нам все равно, где бы ни добыть себе зипунов, а то почему нам и под Самарский не идти с Заруцким?" 560 таких охотников до зипунов перешли к Заруцкому в Астрахань; говорят, что Заруцкий, обрадовавшись приходу козаков и ненавидя многих граждан за их нерасположение к себе, хотел в самое Светлое Воскресенье перерезать всех подозрительных ему людей. В самом ли деле Заруцкий имел такое намерение или только астраханцы, испуганные приездом козаков, подозревали умысел - решить трудно; но как бы то ни было, между астраханцами и козаками произошли ссоры; Заруцкий принужден был запереться в Кремле, а граждане сели на посаде, и в среду на страстной неделе завязался между ними бой (1614 г.).

          Между тем пришла весть, что и Терек отложился от Заруцкого. Здесь, так же как и в Астрахани, не все жители усердствовали вору с ворухою и воренком, а были за них больше потому, что жили далеко от Москвы и не получали оттуда никаких вестей. Терский воевода Петр Головин был особенно подозрителен Заруцкому, который послал в Терский город взять воеводу и привести его в Астрахань; но терские люди не выдали Головина и сказали посланцам астраханским: "Али вы и Петра Головина хотите погубить так же, как погубили князя Ивана Хворостинина? Нам с вами в совете воровском не быть и от московских чудотворцев не отстать". В половине Великого поста приехал на Терек Михаил Черный от Заруцкого; Черный пробирался в Кабарду возбуждать горцев на Русь; но терские люди были уже в разладе с Заруцким и подозревали его в дурных замыслах насчет своего города; они схватили Черного и привели к воеводе на допрос: сначала Черный не хотел ничего говорить о замыслах Заруцкого, наконец пытка развязала ему язык: он объявил, что Заруцкий неистовствует в Астрахани, где большинство жителей не на его стороне, казнит, сажает в воду добрых людей, духовенство, грабит их имения, святотатствует: взял из Троицкого монастыря кадило серебряное и слил себе из него стремя; сердится на Терский город, хочет быть там на Велик день, казнить воеводу Головина и с ним многих людей. Последнее известие заставило воеводу и весь мир принять меры решительные: они тотчас же целовали крест царю Михаилу и отправили под Астрахань стрелецкого голову Василья Хохлова с 700 человек. Прибыв под Астрахань, Хохлов привел к присяге ногайских татар, в том числе обратился также к царю и известный уже нам Иштерек-бей, написавший к князю Одоевскому грамоту, в которой очень наивно представлено положение зависимого татарина в смутах Московского государства: "Его милость царь дал нам грамоту, изволил обязаться защищать нас против всех врагов, а мы его милости царю обязались служить во всю жизнь нашу верою и правдою. Между тем астраханские люди и вся татарская орда начали теснить нас: служи, говорят, сыну законного царя. Весь христианский народ, собравшись, провозгласил государем сына Димитрия царя. Если хочешь быть с нами, так дай подписку, да еще и сына своего дай аманатом. Не хитри, пестрых речей не води с нами, не то мы Джана-Арслана с семиродцами подвинем и сами пойдем воевать тебя. По той причине мы и дали уланов своих аманатами".

          Хохлов нашел астраханцев в явной войне с Заруцким; но война эта была невыгодна для первых, потому что на них с кремля обращены были пушки. 2000 мужчин, 6000 женщин и детей выбежали в стан к Хохлову. Но и Заруцкий, видя, что ему нельзя в астраханском кремле дожидаться царских воевод, 12 мая ночью бежал из Астрахани и поднялся немного вверх по Волге; Хохлов бросился за ним, нагнал и нанес сильное поражение; Заруцкому с Мариною и сыном ее удалось уйти на море, но Хохлов отправил за ним новые погони. Между тем царские воеводы, узнав, что Заруцкий стеснен в Астрахани, поспешно двинулись к этому городу; на дороге узнали они, что Астрахань уже очищена от воров; это известие, как видно, было неприятно князю Одоевскому, потому что вся честь подвига принадлежала теперь не ему, а Хохлову. Он писал к последнему, чтоб тот не извещал царя об астраханских событиях до его приходу, а если уж послал гонца, то воротил бы его с дороги, "потому что им, воеводам, надобно писать к государю о многих государевых делах". Не участвовавши нисколько в освобождении Астрахани, воевода требовал от Хохлова, чтоб тот заставил астраханцев торжественно встретить его: "А нас велеть встретить терским и астраханским людям, по половинам, от Астрахани верст за тридцать или за двадцать". Узнав, что Заруцкий бросился на Яик, Одоевский 6 июня отрядил туда двух стрелецких голов, Пальчикова и Онучина, для поимки; 23 июня посланные настигли беглецов и начали битву, собственно, не с Заруцким, но с его хозяевами - козаками, атаманами Усом с товарищи, потому что этот Ус владел всем, а Заруцкому и Марине не было ни в чем воли. Пальчиков и Онучин осадили козаков в их городке, и те, видя крайность, принуждены были добить челом, целовать крест государю Михаилу Федоровичу и выдать Заруцкого с Мариною, сыном и чернецом Николаем. Это было 25 июня. Пленников привезли в Астрахань, откуда немедленно же отправили в Казань, потому что, писал Одоевский, в Астрахани мы их держать не смели для смуты и шатости. Заруцкий был отправлен отдельно от жены; Марину провожали 600 стрельцов, Заруцкого - 230; в случае нападения сильнейшего воровского отряда провожатым велено было побить пленников. Из Казани их отправили в Москву, здесь Заруцкого посадили на кол, сына Марины повесили: сама Марина умерла в тюрьме, с горя - по московским известиям, а по польским - была утоплена или задушена. Тот же летописец упоминает и о казни Федора Андронова.

          Избавились от Заруцкого, успокоена была Астрахань, но козаков оставалось еще много внутри государства, почти не было ни одной области, которая бы не страдала от их опустошений. Об их опустошениях летописец говорит, что и в древние времена таких мук не бывало; воеводы доносили: "Там и там стояли козаки, пошли туда-то, села и деревни разорили и повоевали до основания, крестьян жженых видели мы больше семидесяти человек, да мертвых больше сорока человек, мужиков и женок, которые померли от мученья и пыток, кроме замерзших". Особенно отличался между козаками атаман Баловень. 1 сентября 1614 года, в тогдашний Новый год, государь говорил на соборе с духовенством, боярами, думными и всех чинов всякими людьми: "Пишут к нам из замосковных и из поморских городов, что пришли в уезды воры-козаки, многие люди, православных христиан побивают и жгут разными муками, денежных доходов и хлебных запасов сбирать не дадут, собранную денежную казну в Москву от их воровства провезти нельзя. Дворяне и дети боярские бьют челом, чтоб им с ворами управиться самим: так на этих воров посылки ли послать, или писать к ним об обращенье, чтоб от воровства отстали?" Приговорили: "Послать к ворам из (духовных) властей, бояр и всяких чинов людей и говорить ворам, чтоб они от воровства отстали". Для этого посланы были суздальский архиепископ Герасим с двумя еще духовными лицами, боярин князь Борис Михайлович Лыков и дьяк Ильин с выборными из дворян, гостей, из торговых людей и козаков. Они должны были ехать в Ярославль и оттуда повестить козакам: которые из них хотят стоять за имя божие, государю служить и прямить, тем от воров, которые хотят воровать, отобраться, списки имен своих прислать к государю и идти на службу. Которые государю служить не станут, станут вперед государю изменять, церкви божии разорять, образа обдирать, православных христиан грабить, жечь, ломать, на таких всяким государевым людям, атаманам и козакам, стоять заодно и над ними промышлять, потому что они пуще и грубнее литвы и немцев, и козаками этих воров не называть, чтоб прямым атаманам, которые служат, бесчестья не было. Если козаки станут договариваться с князем Лыковым, а без заклада к нему не поедут, то ему давать заклады, смотря по их людям, и уговаривать их всякими обычаями, чтоб их от воровства отвести и выслать на государеву службу, обещать им жалованье, должным и крепостным людям - свободу. Которые атаманы и козаки станут приезжать в Ярославль к князю Лыкову для сговоров и всяких государевых дел, тех поить и кормить. Которые атаманы и козаки от воровства отстанут и пойдут на государеву службу, тем велеть кормы давать, сбирая с посадов и уездов, как можно сытым быть, а лишнего брать и насилья делать не велеть. Которые атаманы и козаки от воровства не отстанут, на службу не пойдут, уговор их не возьмет, на таких князю Лыкову сбираться с городами, с дворянами и детьми боярскими, сбирать также охочих всяких людей и даточных и над ворами промышлять всякими обычаями.

          Лыков дал знать государю, что он к козакам писал и уговаривать посылал много раз, но воры от воровства не отстают и унять их никак нельзя, стали воровать пуще прежнего; которые козаки хотят отстать от воровства, тем от воров уйти нельзя, потому что воры умножились. Государь в ответ приказал Лыкову промышлять над козаками. После этого Лыков писал, что он на козаков ходил и посылки посылал и воров во многих местах побивали. Тогда козаки прислали объявить Лыкову, что они от воровства отстали и пошли на государеву службу к Тихвину против шведов, и государь бы их пожаловал, велел к ним прислать воевод из Москвы, с кем им ходить и промышлять над немецкими людьми. Из Москвы отправилось к ним двое воевод - князь Никита Волконский да Чемесов; но скоро эти воеводы дали знать государю, что когда они пришли на Тихвину и хотели смотреть козаков по спискам, то козаки на смотр не пошли, ездят себе по селам, деревням и дорогам, грабят, бьют, села и деревни жгут, крестьян ломают, воровство от них чинится пуще прежнего, приходят и на них, воевод, с великим шумом, с угрозами, хотят грабить и побить. А после того прибежали с Тихвины в Москву козаки, которые государю прямили, и в расспросе боярам сказали: которые козаки отстали от воровства, начали служить государю, стали было от воров отбираться и пришли к воеводам, князю Волконскому и Чемесову, на тех пришли козаки воры, перехватали и переграбили их, также и самих воевод царских, многих добрых атаманов и козаков побили до смерти и теперь идут по городам войною. Прискакал гонец и от воеводы с Устюжны: пришли к его городу козаки многие, говорят, что идут к Москве, а неведомо, для какого умышления. По этим вестям царь отписал в Ярославль к князю Лыкову и в Кашин к воеводе Бояшеву, чтобы по всем дорогам посылали подъезды проведывать про козаков, куда ждать их похода? И если воры пойдут прямо под Москву, то Лыков и Бояшев должны идти за ними также к Москве.

          Козаки действительно явились под Москвою и стали по Троицкой дороге в селе Ростокине, приславши к государю бить челом, что хотят ему служить, воровать вперед не станут и на службу идти готовы. Государь послал в Ростокино дворян и дьяков переписать и разобрать козаков, сколько их пришло. Козаки к смотру не шли долго и едва дали себя переписывать, говоря, что они, атаманы, знают сами, сколько у кого в станице козаков. Они ставили по дорогам от Ростокина к Москве и по Троицкой дороге сторожи днем и ночью, посылали по всем дорогам подъезды и станицы, все проведывали про князя Лыкова с товарищи, а между тем прислали другое челобитье к государю, чтоб велел им дать торг, иначе они станут воевать и в загоны посылать: по государеву указу из Москвы к ним с торгом посылали, только бы в загон не ездили. Государь велел также перевести их из Ростокина к Донскому монастырю: отсюда они начали приезжать в Москву ратным обычаем и говорить, что будут московских людей грабить, а другие говорили: только их государь не пожалует, и они пойдут к Лисовскому в Северскую страну. Тогда послали к Лыкову и Бояшеву приказ, чтоб они тотчас же со всеми людьми шли под Москву проселочными дорогами, тайком и, пришедши под Москву, стали бы также, утаясь, где пригоже. Лыков и Бояшев наконец пришли, и государь велел взять из козацкого табору в Москву атаманов, есаулов и козаков, расспросить и сыскать: били челом бояре и дворяне и дети боярские, что они, козаки, поместья и вотчины их разорили; да били челом воеводы, князь Волконский и Чемесов, что козаки их били и грабили. Козаки были взяты к допросу, и в то же время из Москвы к Симонову монастырю двинулся окольничий Артемий Измайлов, велено ему было стать против козачьих таборов и послать сказать козакам, чтоб они не смели выходить из них никуда и стояли бы безо всякого опасенья, потому что он, Измайлов, прислан их оберегать; если же они станут подниматься со станов, то Измайлову и Лыкову велено идти на них, чтоб их под Москву не пустить. Но как скоро Измайлов пришел к Симонову монастырю и стал против козачьих таборов, то воры бросились бежать из-под Москвы Серпуховскою и другими дорогами; Измайлов и Лыков двинулись за ними, по дороге несколько раз побивали их отряды и настигли главную толпу в Малоярославском уезде на реке Луже. Здесь козаки были побиты наголову, а остальные, видя над собою от государевых людей тесноту, добили челом и крест целовали. Всех этих козаков по государеву указу Лыков и Измайлов привели в Москву в числе 3256 человек, их всех простили и отослали на службу, только Баловня повесили да некоторых других атаманов разослали по тюрьмам. Но этим государство еще не успокоилось от козаков: в 1616 году государь получил вести из Владимира, Суздаля, Мурома, Балахны и Нижнего, что собрались воры, боярские холопи и всякие безыменные люди и называются козаками, пришли в Суздальский и Владимирский уезды, в Шую и другие места; по селам, деревням и дорогам дворян, детей боярских и всяких людей побивают до смерти, села и деревни жгут, крестьян пытают, доведываясь, где их пожитки, и хотят идти по городам. Государь приказал промышлять над ворами князю Димитрию Петровичу Лопате-Пожарскому и костромскому воеводе Ушакову. Как они исполнили поручение, неизвестно. В том же году дали знать государю из Казани и других понизовых городов, что татары и черемисы заворовали, государю изменили, села и деревни жгут, людей в полон берут и побивают, к городам приступают, дороги от Казани к Нижнему отняли. Против них отправлены были боярин князь Сулешов и стольник князь Львов.

          Кроме козаков, татар и черемис, надобно было разделываться с литовскими людьми, с Лисовским и козаками малороссийскими или черкасами. Тотчас по избрании Михаила в Москве начали думать, как бы прекратить войну литовскую и, главное, высвободить из плена отца государева. 10 марта 1613 года собор уже отправил дворянина Дениса Аладьина к королю с грамотою, в которой, прописав все неправды Сигизмунда, требовал размена пленных. Струсь от лица всех своих собратий писал также к королю, умоляя его прислать Филарета с товарищами и тем освободить своих подданных из неволи московской. В наказе Аладьину говорилось: "Скажут: нам подлинно известно, что польских и литовских людей, разосланных по городам после кремлевского взятия, всех мужики побили" - отвечать: "Сосланы были польские и литовские люди с Москвы в города для береженья: к Соли-Галицкой, да в Галич, да на Чухлому, да на Унжу, и пришли к тем городам изгоном воры, ваши же черкасы, и тех польских и литовских людей немногих побили ваши же черкасишки, а по другим городам все целы". Хотели скрыть от поляков об избрании Михаила, чтобы тем легче высвободить Филарета, и потому Аладьину было наказано: "Если скажут, что в Москве выбрали в цари Михаила Федоровича Романова, то отвечать: "Это вам кто-то сказал неправду; в Москву всяких чинов люди съехались и о государском избрании советуются, но поджидают из дальних областей советных же людей". Станут говорить про изменников, про Федьку Андронова с товарищами, за что их пытали, ведь они за правду стояли, то отвечать: "Михалка Салтыков да Федька Андронов с товарищами первые изменники и всякому злу начальники: из-под Смоленска на Московское государство королевскую рать подняли и вместе с польскими и литовскими людьми придумали Москву разорить, царскую многую неисчетную казну, собрание прежних великих государей, к королю отослали, а иную ратным людям раздавали; и они, злодеи, не только пыток, но и всяких злых смертей достойны". Аладьину наказано было в задор ничего не говорить; посол должен был править королю челобитье от освященного собора, от бояр, окольничих и проч., от всяких чинов людей всего великого Российского царствия. Если паны скажут, что русские Владиславу изменники, то отвечать изложением неправд королевских и между прочим сказать: "Царские утвари и царские шапки, и коруны, и всякое царское достояние, и чудотворные образа Михайла Салтыков да Федька Андронов к вам отослали". Если будут при короле или при панах во время посольства московские изменники - Михайла Салтыков, Иван Грамотин, Василий Янов - или иной кто, то Аладьину жаловаться на это, говорить, что прежде так не бывало. Если же эти изменники станут какие непригожие речи на задор говорить, то Аладьину говорить при панах вслух бесстрашно, что те, Михайла с товарищами, первые всякому злу начальники и Московскому государству разорители и им было теперь надобно попомнить бога и свою христианскую природу, от таких своих дел перестать, а только не перестанут, и им вскоре от бога отмщенье будет.

          Аладьин мог уверить собор, что скоро нельзя ждать от короля сильных движений на Москву: один поляк говорил ему на дороге: "Видел ты сам, как здесь жолныри (солдаты) пустошат королевские города и места и много городов и мест запустошат до тех пор, пока им дадут жалованье". В Вильне бурмистр говорил Аладьину: "Здесь у нас стоят жолныри, и житья нам от них нет, насильство чинят великое, кормы берут большие и правят деньги, женам и детям нашим чинят тесноту и насильство, лучше бы нам от них земля расступилась!" Таким образом, безурядица в Польше давала Московскому государству возможность оправляться от своего безнарядья. В июне 1613 года Аладьин возвратился и привез ответ от панов, которые, разумеется, оправдывали во всем Сигизмунда и складывали всю вину на Москву; относительно Владислава писали: "Нам хорошо известно, что еще при князе Димитрии Ивановиче, которого вы зовете Гришкою Отрепьевым, князь Василий Иванович Шуйский с братьями и со многими боярами чрез некоторых польских, литовских и московских людей говорили и били челом королю, чтоб пожаловал, от расстриги Гришки Отрепьева их самих и государство Московское очистил, а на государство Московское дал сына своего Владислава Жигимонтовича".

          В заключение паны пишут, что они и вместе с ними император немецкий Матвей склоняют Сигизмунда к миру с Москвою; паны требуют от думы, чтоб она прекратила все неприятельские действия против поляков до приезда императорских послов, при посредстве которых приступлено будет к мирным соглашениям. О короле паны пишут, что он не мог сам отвечать на грамоту собора, потому что она наполнена словами укорительными, несправедливыми, гордыми и срамотными.

          Между тем неприятельские действия продолжались: в марте 1613 года собор двинул войска против литовских людей, которые пришли войною в белевские, мещовские, калужские и козельские места и большими людьми стали на Брыне; в апреле бояре отправили воевод в Северскую землю, где дела шли удачно для русских людей, но из-под Козельска приходили дурные вести: князья Андрей Хованский и Семен Гагарин стояли от Козельска за 16 верст, а князь Иван Хворостинин стал от них за шесть верст; Хованский посылал ему говорить, чтоб он подошел поближе и вместе с ними промышлял над литовскими людьми, но Хворостинин не послушался и пошел назад во Мценск со всею ратью. Была между Хованским и Хворостининым рознь великая, и государеву делу в их розни прибыли не было. К тому же обговорен был еще воевода, Артемий Измайлов, будто ссылается с литовскими людьми. Царь велел и Хованского и Хворостинина переменить, а об Измайлове сыскать крепкими сысками, но, как видно, ничего не сыскали. В июле пришли вести еще хуже: черкасы и литовские люди взяли Серпейск, Мещовск, Козельск, Болхов, Лихвин, Перемышль, в Белеве овладели острогом, а в городе отсиделся от них воевода князь Семен Гагарин. Измайлов писал из Калуги, что черкасы приходили уже под этот город, думает, что придут еще; из Можайска писал Нащокин, что неприятель хочет приходить к его городу. Государь говорил на соборе с духовенством и боярами, как ему над литовскими людьми и черкасами промышлять, и приговорил идти на них стольникам - князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому и Михайле Матвеичу Бутурлину. Когда эти воеводы пришли под Калугу, то литовские люди и черкасы, послышав их приход, ушли из серпейских и мещовских мест к Вязьме и Дорогобужу. Воеводы пошли за ними, заняли покинутые литовцами Вязьму и Дорогобуж и подступили под Белую. Литовцы сделали было из нее сильную вылазку, но были побиты и в августе принуждены были сдаться. Царь наградил воевод золотыми и велел им идти под Смоленск. Воеводы отправились осаждать Смоленск, стали в двух верстах от него, но ничего не могли сделать по недостатку войска: украинские дворяне и дети боярские многие под Смоленск не бывали, а иные из-под Смоленска сбежали. Черкасский и товарищ его, князь Троекуров (потому что Бутурлин был тяжело ранен под Белою), стояли под Смоленском без всякого действия до июня 1615 года, когда им на смену были отправлены туда воеводы, боярин князь Иван Андреевич Хованский и Мирон Вельяминов. Когда Черкасский приехал в Москву, то государь велел ему быть у своего стола, а после стола пожаловал за службу шубу на соболях, атлас золотный да кубок.

          В то же время пришли вести, что Лисовский усиливается в Северской стране, литовцы теснят Брянск, захватили Корачев. Против Лисовского отправлены были воеводы: боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский и Степан Исленьев. Зная образ ведения войны лисовчиков, воеводам дали наказ в походе и на станах соблюдать величайшую осторожность: "Расспрося про дорогу накрепко, послать наперед себя дворян, велеть им на станах, где им ставиться, места разъездить и рассмотреть, чтоб были крепки, да поставить надолобы; а как надолобы около станов поставят и укрепят совсем накрепко, то воеводам идти на стан с великим береженьем, посылать подъезды и проведывать про литовских людей, чтоб они безвестно не пришли и дурна какова не учинили". Из Белева через Болхов шел Пожарский на Лисовского; тот испугался осады в Корачеве, выжег город и пустился верхнею дорогою к Орлу. Князь Дмитрий, узнав об этом, быстро пошел также к Орлу; в один день и в одно утро столкнулись они на одном месте: Иван Пушкин, шедший впереди, начал бой; русские не устояли против Лисовского, воевода Исленьев обратился в бегство, но не тронулся Пожарский с 600 человек и долго отбивался от 3000 лисовчиков, обгородился телегами и сел в обозе. Лисовский не догадывался, что у Пожарского так мало людей, и потому не смел напасть на него, а раскинул стан в двух верстах; Пожарский не хотел покинуть своего стана. "Всем нам помереть на этом месте", - отвечал он своим ратным людям, которые уговаривали его отступить к Болхову. Вечером возвратился назад беглый воевода Исленьев, ночью стали съезжаться и другие беглецы; на другой день, видя около себя сильную рать, Пожарский начал наступательное движение на Лисовского; тот быстро снялся с места и стал под Кромами; видя, что преследование не прекращается, в одни сутки прошел 150 верст и явился перед Болховом; отбитый отсюда воеводою Волынским, сжег Белев; потом приступил было к Лихвину, но потерпел здесь неудачу и стал в Перемышле, откуда воевода со всеми ратными людьми выбежал в Калугу. Пожарский остановился в Лихвине; здесь, подкрепив себя казанскою ратью, погнался опять за Лисовским; тот начал по-прежнему отступать, выжег Перемышль и пустился наспех между Вязьмою и Можайском; Пожарский отрядил против него воевод, но сам, истомленный невероятно быстрою погонею за самым неутомимым из наездников, слег от тяжкой болезни и отвезен был в Калугу. С удалением Пожарского преследования кончились: ратные люди не пошли за Лисовским, потому что казанцы побежали в Казань. Лисовский мог свободно броситься под Ржев Володимиров, в котором едва отсиделся от него боярин Федор Иванович Шереметев, шедший на помощь Пскову. Отступив от Ржева, Лисовский был под Кашином и под Угличем, где также едва от него отсиделись. После этого Лисовский уже не приступал более к городам, но пробирался, как тень, между ними, опустошая все на пути: прокрался между Ярославлем и Костромою к суздальским местам, потом между Владимиром и Муромом, между Коломною и Переяславлем Рязанским, между Тулою и Серпуховом до Алексина. Несколько воевод было отпущено в погоню за Лисовским, но они бесплодно кружили из одного места в другое; только в Алексинском уезде сошелся с ним раз князь Куракин, но не мог причинить ему большого вреда и перехватить путь в Литву, куда явился наконец Лисовский после своего изумительного в военных летописях круга и надолго памятного в Московском государстве. С тою же чудесною быстротою действовали на отдаленном севере козаки малороссийские: такой войны, говорит летописец, от начала мира не бывало; не понимали русские люди, куда и как пробирались черкасы. Из Вологодского уезда пошли они в поморские города, воевали Вагу и тотемские места и устюжские, потом пошли в Двинскую землю к морю, шли местами непроходимыми, бог знает, где они не были, и вышли в Новгородском уезде к Сумскому острогу. Нигде не могли остановить их: только в Заонежских погостах побили их много, а олончане добили и последних; воевали они Московскую землю все проходом, говорит летописец, под городами и по волостям нигде не стояли, земли много запустошили, но и сами все пропали же.

          Во время этих военных действий в разных местах шли продолжительные, хотя и бесплодные, переговоры о мире. В ноябре 1614 года паны-рада прислали московским боярам грамоту, в которой упрекали их в измене Владиславу и в том, что сперва бояре сами хотели отдать свое дело с Польшею на решение императора, а потом с гордостию отвергли это посредничество, продолжают войну и держат польских пленников в тяжком заключении; несмотря на то, они, паны, снова предлагают завести мирные переговоры на рубеже. Бояре отвечали, что им и принять панский лист было непригоже, не только что по нему какие государские дела делать, потому что писано в нем не по прежнему обычаю, великого государя имени не описано, и во всем писано высоко, не по прежнему обычаю. Несмотря, однако, на то, по миролюбию своему бояре решились принять грамоту от панов и отвечать на нее. Они оправдываются во всем, что взвели на них паны. "Богу известно, потом и окрестным всем государям христианским и мусульманским, что мы во всем том, что вы на нас пишете, невинны. Те все неправды учинились от государя вашего и с вашей стороны, а наши души от того чисты; вам, братье нашей, панам-раде, ныне и вперед и поминать непригоже, что быть государя вашего сыну, Владиславу королевичу, на Московском государстве: то дело уже бывшее". Касательно сношений с императором о посредничестве бояре отвечают, что, когда еще второе ополчение стояло под Москвою, тогда воеводы его послали немецкого переводчика Еремея Еремеева к императору с просьбою, чтоб он уговорил Сигизмунда отстать от неправд, "а о том мы к цесарскому величеству не посылали и не приказывали, чтоб цесарское величество нас с государем вашим взял на свой суд: нечего нам с государем вашим судиться! Всемогущему богу и цесарскому величеству, и всем окрестным государям неправды королевы перед великими российскими государствами ведомы". Бояре пишут, что император прислал переводчика назад с обещанием писать Сигизмунду: что царь Михаил тотчас по вступлении на престол отправил к императору послов, которые уже исполнили свое посольство: после этого боярам показалось странно, что в пределах польских явился императорский гонец Сингель, присланный не к царю, а к боярам. Боярам не следовало бы и входить с Сингелем в какие-либо сношения; но уже государь в уважение прежней крепкой любви царей московских с императорами велел боярам принять Сингеля; сделаны были поэтому нужные распоряжения, но немецкий гонец и посол польский почему-то не явились к боярам, равно как польское правительство до сих пор не присылает опасного листа для посла царского к Сигизмунду. Потом бояре отвечают на упреки в дурном обхождении с пленными. "У вас, - пишут они, - наши не пленники, но послы, митрополит Филарет и князь Голицын, разлучены, по разным местам сидят в темницах; а у нас пленники ваши, Струсь с товарищами, живут в Москве, дворы им даны добрые, пищу и питье получают достаточно, людям их вольно всюду ходить по делам господским, скудости и тесноты нет никакой". Бояре заключают грамоту извещением, что государь позволил им отправить своих послов на рубеж, на съезд с польскими послами. Любопытно взглянуть на боярские подписи на грамоте: сначала видим имена старых бояр, князя Мстиславского, И. В. Голицына, И. Н. Романова, Шереметева, Куракина и других; на десятом месте подпись князя Д. Т. Трубецкого, на одиннадцатом - князя Д. М. Пожарского, на девятнадцатом - Минина, в дьяках подписался Сыдавный Васильев.

          С этою грамотою отправлен был Желябужский, который получил такой наказ: станут говорить, что Московского государства всяких чинов люди целовали крест королевичу Владиславу, то отвечать: "Московского государства всяких чинов люди перед великим государем вашим Жигимонтом королем и перед сыном его во всем том невинны. Вся неправда и невинное христианское кроворазлитие учинились со стороны великого государя вашего, а всего Московского государства людей души от того чисты. И вам за неправду государя вашего ныне и вперед поминать непригоже, что государя вашего сыну, Владиславу королевичу, быть на Московском государстве, и послов о том посылать незачем, то уже дело бывшее и давно о том государю вашему и вам от всего Московского государства отказано накрепко". О Заруцком Желябужский должен был говорить: "Вора Ивашку Заруцкого и воруху Маринку с сыном для обличенья их воровства привезли в Москву. Ивашка за свои злые дела и Маринкин сын казнены, а Маринка на Москве от болезни и с тоски по своей воле умерла, а государю и боярам для обличенья ваших неправд надобно было, чтоб она жила. И теперь отчина царского величества от воровской смуты очистилась и воровская смута вся поминовалась".

          Желябужский должен был видеться с Филаретом, ударить ему челом от сына и говорить: "Великий государь, сын ваш, вас, великого государя, велел о здоровье спросить, а про свое здоровье велел сказать: вашими отеческими святительскими и государыни моей матери великой старицы иноки Марфы Ивановны многоусердными к богу молитвами на наших великих и преславных государствах здравствуем, только оскорбляемся тем, что ваших отеческих святительских очей не сподобляемся видеть; молим милосердого бога и радеем, и промышляем, и хотим того, чтоб милосердый бог вашу святыню из такой тягости высвободил". Грамота царская к отцу начиналась так: "Великого и всещедрого в троице славимого бога нашего, иже достойному святительским и богоукрашенным саном почитаему и украшаему, и нашему христианскому роду истинному учителю, и непорочно ходатайственнолюбным тщанием ко господу о нас прилежно молителю, и наказателю словесных христовых овец и выну о овцах, паче же заблудших, попремногу многовзыскательному тщателю, и разрешителю неодуменным, еже есть духовным сплетением, поборнику и страдателю за святые благосиятельные христианские наши церкви и крепкому столпу в православии, и еже о Христе любезное на земле житие чающе небесного рая жителю, старейшему и превысочайшему священноначалием отцу отцем, великому государю моему преосвященному митрополиту Филарету Никитичу, божиею милостию и его крепкою непобедимою десницею, содержай скипетр великого Российского царствия, в месть врагам, в похвалу добродетелям, сын твоего изрядносиятельного отечества Михаил, божиею милостию царь и великий князь, всея Русии самодержец, главу свою усердно до земли преклоняет, касаяся твоим святительским честным стопам и со слезами у вас, великого государя, моего отца, прося еже за ны святительских ваших молитв и благословения". Желябужский должен был также править челобитье Филарету от иноки Марфы Ивановны, потом от духовных властей, бояр и всей Думы. Князя Василья Васильевича Голицына и товарищей его Желябужский должен был о здоровье спросить и говорить им речь: "Служба ваша, раденье и терпенье ведомы, и о том мы, великий государь, радеем и промышляем, чтоб вас из такой тяжкой скорби высвободить". Потом Желябужский должен был править им челобитье от властей и бояр; такую же речь от царя должен был сказать и Шеину, если с ним увидится. Бывшего царя, Василья Ивановича Шуйского, и брата его, Димитрия, уже не было в живых; относительно же брата их, князя Ивана Ивановича, послу ничего не было наказано. Филарету наедине (если это только возможно) Желябужский должен был объявить, что в Москве делается все доброе, все великие государи присылают с дарами и с поминками великими, прося царской к себе любви и дружбы.

          В Варшаве паны приняли Желябужского по обычаю, спросили о здоровье бояр; Желябужский отвечал, что бояре при великом государе, дал бог, все в добром здоровье. Когда он сказал: при великом государе, то из всех сенаторов отозвался невежливо один Лев Сапега: "Еще-де то у вас не пошлый (настоящий) государь!" Филарет жил в доме Льва Сапеги, который был его приставом; Желябужскому позволено было здесь с ним видеться. Принявши государеву грамоту, Филарет спросил: "Как бог милует сына моего?" Желябужский отвечал, что следует. После этого Филарет начал говорить послу и товарищам его: "Не гораздо вы сделали, послали меня от всего Московского Российского государства с наказом к Жигимонту королю прошать сына его Владислава королевича на Московское государство государем; я и до сих пор делаю во всем вправду, а после меня обрали на Московское государство государем сына моего, Михаила Федоровича; и вы в том передо мною неправы; если уже вы хотели выбирать на Московское государство государя, то можно было и кроме моего сына, а вы это теперь сделали без моего ведома". Посол отвечал: "Царственное дело ни за чем не останавливается: хотя бы и ты, великий господин, был, то и тебе было переменить того нельзя, сделалось то волею божиею, а не хотеньем сына твоего". Филарет сказал на это: "То вы подлинно говорите, что сын мой учинился у вас государем не по своему хотенью, изволением божиим да вашим принужденьем", - и, обратясь к Сапеге, прибавил: "Как было то сделать сыну моему? остался сын мой после меня молод, всего шестнадцати лет, и бессемеен, только нас осталось - я здесь, да брат мой на Москве один, Иван Никитич". Сапега отвечал ему грубо, срывая сердце: "Посадили сына твоего на Московское государство государем одни козаки донцы". На это возразил Желябужский: "Что ты, пан канцлер, такое слово говоришь! То сделалось волею и хотеньем бога нашего, бог послал духа своего святого в сердца всех людей". Сапега замолчал. Желябужский стал править челобитья, и Филарет, прочтя грамоты, отдал их Сапеге. О князе Голицыне Сапега сказал, что он остался в Мариенбурге, Шеин с женою и дочерью - в его, Сапегиной, вотчине в Слонимском повете, а сын - в Варшаве; Филарет заметил при этом: "Я не знаю, жив ли или нет боярин князь Василий Васильевич Голицын, потому что мы с ним давно расстались".

          Кроме Сапеги тут был еще другой пристав, пан Олешинский. Филарет, обратясь к ним обоим, сказал: "Нас царь Борис всех извел: меня велел постричь, трех братьев уморил, велел задавить, только теперь остался у меня один брат Иван Никитич". Олешинский спросил у Сапеги: "Для чего царь Борис над ними это сделал?" Сапега отвечал: "Для того царь Борис велел над ними это сделать, блюдясь от них, чтоб из них которого брата не посадили на Московское государство государем, потому что они люди великие и близки к царю Федору". Пан Олешинский опять начал говорить, обращаясь к послу: "На весну пойдет к Москве королевич Владислав, а с ним мы все пойдем Посполитою Речью, Владислав королевич учинит вашего митрополита патриархом, а сына его - боярином". Филарет сказал на это: "Я в патриархи не хочу"; а Желябужский сказал: "Ты, пан, говоришь слово похвальное (хвастливое), а мы надеемся на милость божию да на великого государя Михаила Федоровича, на его государское счастье, дородство и храбрость, и на премудрый разум надежны: ныне во всех его государствах мир, покой и тишина, все люди ему, великому государю, служат и радеют единодушно, и будем стоять против Владислава, вашего королевича, и против всех вас. И прежде король ваш с королевичем и с вами со всеми приходил доступать государства Московского и пришел под Волок Ламский, а Волок в великом государстве Московском как бы деревенька малая: и тут короля вашего людей побили, и отошел король ваш из-под Волока с невеликими людьми". Олешинский на это не сказал ничего, а спросил Желябужского: "Помнишь ли ты меня, как я был на Москве?" - "Помню, - отвечал Желябужский, - как ты при царе Василье был на Москве и на отпуске в палате крест целовал о перемирных летах, чтоб лиха над Московским государством ничего не делать". Олешинский замолчал. Тут вошла жена Струся и начала просить Филарета написать к царю Михаилу, чтоб мужа ее жаловал. Филарет обещал, а Желябужский сказал ей: "Великий государь наш милосерд и праведен, не только мужа твоего жаловал, муж твой человек имянной, но, которые и хуже твоего мужа, и тех всех жалует". На это Лев Сапега сказал: "Что вы говорите, что государь ваш милостив и на кровь христианскую не посягает! Видим мы и то, что государь ваш посылал к турскому царю закупать, чтобы царь турский стоял с ним заодно на Польское и Литовское государство, а грамоты те государя вашего теперь у нас". Желябужский отвечал, что ничего об этом не знает. Этим свидание кончилось. На отпуске у панов-рады Лев Сапега опять говорил невежливо: "Еще-де то у вас не пошлый государь; два у вас государя: один у вас на Москве, а другой здесь, Владислав королевич, ему вы все крест целовали". Желябужский отвечал по наказу, что это дело бывшее и дальнее и поминать о том непригоже. Он требовал, чтобы в ответной грамоте было описано имя царя Михаила как следует; Сапега отвечал: "Теперь мы, паны-рада, вас отпускаем с добрым делом от кого вы пришли к братье своей боярам, а государева титула писать нельзя, о том будут большие послы с обеих сторон и обо всех великих делах будут говорить и судиться пред богом, и как постановят великое доброе дело, тогда станут государево имя и титул писать". Желябужский проведал, что все литовские сенаторы хотят мира с Москвою, кроме Льва Сапеги, который один короля манит; а большой посягатель на веру христианскую сам король да сенаторы польские, а всех пуще канцлер пан Крицкий да маршалок литовский, пан Дростальский. На сейме король будет просить побору, чтоб идти к Москве посполитым рушеньем; но в Литве приговорено, что побору отнюдь не дать и посполитым рушеньем с королевичем не хаживать, то уже дело минуло, королевичу к Москве идти не по что, стало нам самим до себя; действительно, на сейме литовские сенаторы не согласились на войну. На дороге, в имении Льва Сапеги, Желябужский виделся с Шеиным, который приказывал к государю и к боярам: "Как будет размена с литовскими людьми, то государь бы и бояре приказали послам накрепко, чтоб береглись обману от литовских людей; послам бы сходиться между Смоленском и Оршею на старом рубеже; у Литвы с Польшею рознь большая, а с турками мира нет; если государевы люди в сборе, то надобно непременно Литовскую землю воевать и тесноту чинить, теперь на них пора пришла", да приказывал, чтоб никак пленниками порознь не разменивались. Желябужский разузнал также, что король приказывал Филарету писать к сыну грамоты, какие ему, королю, надобны, и Лев Сапега тоже приказывал, но митрополит за то стал и королю отказал, что отнюдь ему таких грамот не писывать; за то Желябужского и не пустили проститься с митрополитом. Сам пан Гридич, которого король и Сапега посылали к Филарету, говорил послам: "Как сведал Филарет, что сын его учинился государем, то стал на сына своего надежен, стал упрям и сердит, к себе не пустит и грамот не пишет".

          Желябужский привез боярам грамоту, в которой паны предлагали съезд уполномоченных на границе между Смоленском и Вязьмою. В грамоте паны писали также: "Пока холопи вами владеть будут, а не от истинной крови великих государей происходящие, до тех пор гнев божий над собою чувствовать не перестанете, потому что государством как следует управлять и успокоить его они не могут. Из казны московской нашему королю ничего не досталось, своевольные люди ее растащили, потому что несправедливо и с кривдою людскою была собрана". Несмотря на такие грубости, предложение было принято, и в сентябре 1615 года, по соборному решению, отправились к литовской границе великие уполномоченные послы, бояре - князья Иван Воротынский и Алексей Сицкий и окольничий Артемий Измайлов; с польской стороны уполномоченными были: киевский бискуп князь Казимирский, гетман литовский Ян Ходкевич, канцлер Лев Сапега, староста велижский Александр Гонсевский; посредником был императорский посол Еразм Ганделиус. Переговоры должны были происходить между Смоленском и Острожками. Воротынский с товарищами должны были сначала изложить неправды короля, начиная с нарушения перемирия при царе Борисе приводом Лжедимитрия. Если паны скажут, что еще при воре князь Василий Иванович Шуйский с братьями и многими боярами бил челом королю, чтоб их от Расстриги оборонил и дал в цари сына своего, то князь Воротынский должен был отвечать: "Я, князь Иван Михайлович, в те поры был в своей братье в боярах честен, и любили меня мои братья все, а Шуйские были мне друзья и ни в чем от меня не скрывались. Вы это теперь говорите для того, что князя Василья Ивановича с братьею нет, и хотите на мертвых что-нибудь затеять; а мы того не делывали и в разуме нашем того не бывало". Если паны скажут, что бояре наказывали об этом королю с Иваном Безобразовым да с Михайлою Толочановым, то отвечать: "Иван Безобразов и Михайла Толочанов Расстриге были из русских людей первые друзья и верники: как еще Расстрига пришел в Монастыревский, то Михайло Толочанов тогда уже учинился у него верником, за Михайлову измену царь Борис жену и детей его разослал по городам по тюрьмам; а Иван Безобразов по воре Федьке Андронове стал Расстриге близок на Москве, а как Расстригу убили, то он с Москвы сбежал и в Тушине у вора был, и с такими как было приказывать?" Если Александр Гонсевский скажет, что после Расстригина убийства он был у князя Дмитрия Шуйского и говорил, чтобы памятовали, о чем к королю приказывали, и князь Дмитрий не запирался, то отвечать: "Князя Дмитрия теперь нет, что захочешь, то на него и затеешь".

          Воротынский должен был так жаловаться на поведение Гонсевского и поляков в Москве: "Немногие тогда наши братья бояре жили на своих дворах, многих бояр и боярских жен с дворов посослали, а стали жить польские и литовские люди, имением и запасами их завладели. Как гетман пошел под Смоленск, то после его ты, Александр Гонсевский, стал жить на цареве Борисове дворе, а Михайла Салтыков, мимо своего дворишка, - на дворе Ивана Васильевича Годунова, а Федька Андронов - на дворе благовещенского протопопа, на котором никогда никто не стаивал и не живал; меня, князя Ивана, да князя Андрея Голицына, да окольничего князя Александра Засекина подавали за приставов; по воротам по всем поставили сторожей своих, решетки у улиц посломали, и московским никаким людям с саблею не только при бедре, и купцам с продажными и плотникам с топорами ходить и ножей при бедре никому носить не велели, дров мелких на продажу и крестьянам привозить не давали; жен и дочерей брали на блуд и по вечерам побивали всяких людей, кто идет улицею из двора в двор, к заутрени не только мирским людям - и священникам ходить не давали. Федьке Андронову велел государь ваш быть казначеем и думным дворянином, Степану Соловецкому - в Нижнегородской четверти думным дьяком, Ваське Юрьеву - у денежных сборов, Евдокиму Витовтову - в разряде думным первым дьяком, Ивану Грамотину - печатником, посольским и местным дьяком; в Большом приходе - князю Федору Мещерскому, в Пушкарском приказе - князю Юрию Хворостинину, в Панском приказе - ведомому вору Михалке Молчанову, в Казанском дворце - Ивану Салтыкову; а ты, Александр Гонсевский, по королевской же грамоте учинился на имя боярином в Стрелецком приказе. Ты видел сам, какую беду мы, бояре, от своих советников, от худых людей, от Федьки Андронова с товарищами, терпели, никто нас так при прежних государях не бесчещивал, как тот детина, а ты его на все попускал; только бы не ты, то ему самому как было и помыслить, чтоб против нас говорить и нас бесчестить? Разоренье Московскому государству учинилось от государя вашего и от вас, мститель за то будет вам и женам вашим и детям бог, сами увидите; сам себя государя вашего сын от Московского государства отженул многими своими неправдами и кровопролитием. Как приходил с войском гетман, ты, Карлус Ходкевич, то ты, Александр Гонсевский, нам всем говорил, чтоб нам быть под королевскою рукою, изменников, князя Юрия Трубецкого, Ивана Грамотина, Василья Янова, ты за этим к нам присылал".

          Если скажут: "Бояре сами присылали к королю, что от вас на Москве смута, присылал вор к Москве попа Харитона с грамотами, а к вору присылка была же; бояре сами сыскивали, и по сыску дошло до него, князя Ивана Михайловича, до князей Андрея Голицына и Засекина, и за то их бояре сами велели беречь: и если в вас, больших людях, была измена, то королю как было сына своего на государство дать?" Если станут класть боярские грамоты, как о том писали, то отвечать: "На меня, князя Ивана, с товарищами затеяли вы и вора попа научили, а боярам, что вы велели, то они и делали. От вас большая смута и ссора, и кроворазлитие. Только бы тогда государь ваш положился на нас, природных бояр, а тебя, Александра, в уряд и изменников-воров в приказы не прислал, худых людей, то ничего бы худого и не было, было бы все хорошее. Видали мы и от прежних государей себе опалы, только во всем государстве справа (управление) всякая была на нас, а худыми людьми нас не бесчестили и чести нашей природной не отнимали; а как обрали мы на государство государя вашего сына, то он еще не бывал, а у нас у всех честь отнял: прислал тебя, велел тебе государственные и земские дела всякие ведать в таком великом государстве, а у государя своего ты и до сих пор в Раде не бывал; да с тобою прислал Московского государства изменников, самых худых людей, торговых мужиков, молодых детишек боярских, а подавал им окольничество, казначейство, думное дьячество; уж и не было в худых никого, кто б от государя вашего думным не звался; кто даст Льву Сапеге пару соболей, тот - дьяк думный, а кто сорок, тот - боярин и окольничий. Такой мы от государя вашего чести дожили, потому так и сталось".

          А если скажут: "Еще в бытность гетмана Жолкевского в Москве Василий Бутурлин посылан был от бояр в Рязань, там с Прокофьем Ляпуновым сговорился, и Ляпунов под столицу стал подступать, а Василий Бутурлин воротился назад в Москву, пехоту немецкую уговаривал королю изменить, сам на себя у пытки сказал", - отвечать: "Если Василий Бутурлин какое дурно и помыслил с молодости, то бояре сами велели его пытать, а Василий с пытки на себя никакого умышленья не говорил, приезжал к нему Прокофья Ляпунова человек спрашивать о том, что на Москве делается. Ты, Александр Гонсевский, с советником своим с торговым детиною Федькою Андроновым, с казначеем государя своего, походили в казне государей наших, царские сокровища осмотрели, и тебя взяла зависть, что отроду такого богатства не видывал; писал ты об этом к государю своему да к приятелю своему Льву Сапеге, захотели вы царскую казну у себя видеть, и оттого все зло сделалось; и в летописец будем это для будущих родов писать".

          Если станут говорить, что королю московской казны ничего не досталось, то отвечать: "Как вы, паны, не стыдитесь! Ты, Александр, с Федькою Андроновым лучшее выбирали и к королю отсылали, а иное ночью к тебе возили. Для прилики вы велели казну переписывать боярам, но у казны были ваши же советники; как бояре запечатают и придут опять в казну, а печатей боярских уже нет, печать Федьки Андронова. Федьке о том говаривано от нас, бояр, много раз, и он сказывал, что велел распечатать ты, Александр Гонсевский". Послы должны были показать панам список вещам, которые отосланы были к королю, и при этом сказать: "Это известно, да и немного здесь, а больше того и лучшие узорочья взяты из казны и посланы к королю тайно; а иное ты, Александр Гонсевский, себе брал и приятелям своим посылал". Если будут говорить, что король не хотел брать Москвы себе, а хотел послать сына, то уличить грамотами, писанными к князю Ивану Куракину, к Михайле Салтыкову и к Андронову. Если Гонсевский будет говорить, что он владел в Москве польскими людьми, до московского же управления ему и дела не было, а как он пойдет, бывало, вверх к боярам поговорить о каких-нибудь делах, то ему на дороге и на дворе у него русские люди подавали многие челобитные, и он все челобитные у них брал и приносил к боярам, и по этим челобитным делали и указывали все бояре, а подписывали челобитные их русские дьяки, грамоты к королю писали бояре же, а он этих грамот не переделывал, - отвечать: "Это точно так, пан Александр, было: к боярам ты ходил, челобитные приносил; только, пришедши, сядешь, а возле себя посадишь своих советников, Михайлу Салтыкова, князя Василья Мосальского, Федьку Андронова, Ивана Грамотина с товарищи, а нам и не слыхать, что ты с своими советниками говоришь и приговариваешь, и что велишь по которой челобитной сделать, так и сделают, а подписывают челобитные твои ж советники, дьяки Иван Грамотин, Евдоким Витовтов, Иван Чичерин, да из торговых мужиков Степанка Соловецкий, а старых дьяков всех ты отогнал прочь. И то была нам всем боярам смерть, что к тому недостойный торговый детина Федька Андронов придет и сядет с нами, с Мстиславским и со мною, Воротынским, и с иными нашими братьями вместе и нам указывал, и мимо нас распоряжался: бог видит сердца наши: в то время мы все живы не были. А грамоты от бояр все писали по твоей воле, бояре у вас были все равно что в плену, приказывали руки прикладывать, и они прикладывали". Если паны скажут, что сами они, бояре, многую казну прежних государей продавали, сосуды серебряные переливали в деньги и давали польским и литовским людям, которые стояли в Москве для их сбереженья от вора, и станут класть об этом боярскую грамоту, которая послана с Иваном Безобразовым 19 января, - отвечать: "Бояре были в казне невольны, владели всею казною Андронов, а над ним Гонсевский, продавали казну и мягкую рухлядь и платье, приговаривали быть у продажи боярам и дьякам, а они лишь только сидели да смотрели". В заключение наказа говорится: "Выговаривать гладко, а не ожесточить, чтоб с ними жестокими словами не разорвать".

          Но трудно было подобные вещи выговаривать гладко, и трудно было исполнить это князю Воротынскому, которого Гонсевский озлобил еще в Москве. Когда в ноябре месяце открылись съезды и московские послы по наказу начали дело тем, что стали вычитать многие неправды Жигимонта короля, то литовские послы стали сердиться, кричать и браниться. "Нам за позор государя своего стоять и биться!" - кричали они. Посредник, цесарев посол, был тут, но в дело не вмешался, и этим первый съезд кончился. На втором съезде бискуп киевский говорил речь из бытий из хроник польских о клятвопреступлении при прежних израильских и римских царях, приводя к тому, что московские послы на первом съезде вычитали неправды королевские. Потом говорил речь по письму Ян Гридич про Расстригу, оправдывая государя своего короля, наконец говорил речь по письму Александр Гонсевский, вычитая неправды государя Бориса и государя Василья, сношения их с иностранными государствами на короля. Между прочим Гонсевский читал: "Давно, еще при Димитрии, которого вы называете Гришкою Расстригою, боярин князь Василий Иванович Шуйский с братьею и другие многие московские бояре, знатные люди, некоторым панам-радам тайно объявляли свою мысль, что хотят видеть господарем своим королевича Владислава. Потом князь Василий Голицын, забывши свое крестное целование королевичу, желал себе господарства Московского, как скоро выехал из Москвы под Смоленск, то с дороги сослался с вором калужскими промышлял, чтоб ему с своими советниками сделать на Москве господарем вора калужского, а потом убить, точно так же как прежнего Димитрия Расстригу убили, и сделаться самому господарем, как прежде Шуйский сделался. Я, Александр Гонсевский, оставшись в гетманском месте с войском, не был боярином и никаким урядником московским, в дела земские московские не вмешивался, а будучи только наместником гетманским, правил войском и ратников своих за самые малые вины строго и сурово наказывал, по артикулам гетманским. Помните, как вскорости по отъезде гетманском войсковой товарищ Тарновецкий, пивши вместе с попом, побранились, и он ударил попа рукою по лицу до крови. Я присудил его к смертной казни; но патриарх и бояре присылали ко мне, а князь Мстиславский с другими многими боярами и с тем самым попом приходил ко мне на подворье и просил, чтоб я Тарновецкого выпустил из тюрьмы и не велел казнить: уважая патриарха и бояр, я должен был это сделать, но чтоб вперед другим своевольникам неповадно было воровать и людей московских, простых и нерассудительных, от господаря отводить, велел у Тарновецкого отсечь правую руку, что и было исполнено в Китае-городе, против Фроловских ворот, перед всем миром; бояре и все русские люди этому дивились, и сам патриарх после мне выговаривал, что за такую малую вину непригоже было так люто казнить. Потом гайдуки наши побранились, наделали шуму подле церкви, где служил патриарх: я осудил их на смертную казнь; в ту же ночь два пахолика в Китае-городе яблоки и орехи продажные разграбили, я и тех велел казнить смертью, но патриарх, зазвавши меня к себе, не выпустил до тех пор, пока я не приказал всех этих людей освободить от смертной казни, которую заменил кнутом. Немцев за церковный грабеж я велел казнить смертью и так их настращал этим, что после они и слова дурного не смели сказать русскому человеку. Вспомните и то, как поляк арианской веры в пьяном виде выстрелил в образ владимирской богородицы у Никольских ворот: я велел ему руки и ноги отсечь, самого живого огнем сжечь, а руки отсеченные велел под образом гвоздями прибить. Не только в столице, но и на стороне никакая вина без наказанья не проходила; живой тому свидетель князь Борис Михайлович Лыков: я осудил на смерть ротмистра, который пограбил его деревни, и сам князь Борис едва его от смертной казни отпросил. А в меньших делах поставлены были суд и управу чинить между литовскими и московскими людьми князь Григорий Петрович Ромодановский, а от меня и от войска полковник Дуниковский да поручик Войтковский. Итак, с нашей стороны не было подано ни малейшего повода к неудовольствию и восстанию. А с вашей стороны какие неправды были, это мы докажем не голыми словами, а на письме. Во-первых, когда гетман Жолкевский вошел в Москву, то стольник Василий Иванович Бутурлин, отпросившись у бояр на время в свое поместье, съезжался в Рязани с Прокофьем Ляпуновым, придумали они и на слове тайно между собою положили, как вновь смуту в Московском государстве завести, польских и литовских людей в Москве побить, против короля и королевича войною стоять. Ляпунов сам замышлял сделаться царем и говорил с своими советниками: "Ведь Борис Годунов, Василий Шуйский и Гришка Отрепьев не лучше меня были, а на государстве сидели".

          Возвратясь в Москву, Бутурлин нас обманывал, клялся, что служит царю Владиславу, а сам, высматривая все в Москве, передавал Ляпунову в Рязань, немцев тайно подговаривал и на нас подкупал; посланец Ляпунова с грамотами смутными схвачен и в пытке на Бутурлина измену сказал и на кол посажен; а Бутурлина все бояре с дворянами, старостами и сотскими велели пытать, и он сам на себя сказал, что хотел с немцами и Ляпуновым ночью на нас ударить и побить.

          Потом вскорости после гетманского отъезда лазутчики начали метать грамоты от вора калужского; одного из этих лазутчиков, попа, схватили, пытали при дворянах, гостях, старостах и сотских, и он сказал, что князь Василий Голицын, идучи под Смоленск, с дороги тайно к вору в Калугу писал, звал его на Московское государство, а князь Андрей Васильевич Голицын о том знал же; тот же поп сказал, что вор по ссылке со многими московскими людьми умышлял прийти ночью под Москву, побить нас, бояр, дворян больших родов и всяких людей московских, которые с ним в воровском совете не были, а жен, сестер и имение их отдать холопям-козакам, которые ему добра хотели. А Гермоген патриарх мне, Александру, ласку и любовь свою показывал, в подарок кушанья и питья присылывал, устами целовал, а в сердце гнев без причины на государя своего Владислава и на нас держал. Призвавши нас в город для собственной защиты, он тотчас начал заводить смуту и кровь; священникам в Москве приказывал, чтоб вас, сыновей своих духовных, против нас в гнев и ярость приводили: доказательство тому письмо вашего священника московского, который меня остерегал и описал прежние многие дела патриарха, как он в донских козаках и потом попом в Казани был; по этому письму поповскому найдены были в приказе Казанского дворца многие доводы на Гермогена, которые при прежних государях русские люди казанцы на него делали. Когда вор в Калуге умер, то патриарх тайно разослал по городам грамоты смутные; тогда же пойман в Москве на измене Федор Погожий и в расспросе рассказал весь злой завод и совет митрополита Филарета, как он, едучи из Москвы, на слове с патриархом положил, чтоб королевичу на Московском государстве не быть, патриарх взялся всех людей к тому приводить, чтоб посадить на царство сына его Михаила: а Филарет из-под Смоленска смутные грамоты в Ярославль и в иные города писал, будто король королевича на Московское государство дать не хочет. По таким заводам от патриарха и от Филарета люди ваши московские что над нашими людьми делали? Везде наших заманя на посад, в Деревянный город и в иные тесные места или позвав на честь, давили и побивали, а пьяных извощики, приманя на сани, давили и в воду сажали. А торговые люди на торгу живность, рыбу и мясо продавали нашим вдесятеро дороже, да при этом еще слуг наших облают и опозорят. Когда Ляпунов с товарищами своими спешили к Москве, мы в воскресенье с боярами в палате советовались, а в Белом городе на Кулишках людишки черные без причины на людей наших ударили, до пятнадцати их ранили, саней девять с лошадьми взяли и разграбили, людей земских и посланцев боярских ругали и побить хотели; мы все это стерпели. В понедельник наряд по воротам расставляли; во вторник рано ротмистр Козаковский пушку к Водяным воротам в Китае вез, а я с полковниками и ротмистрами в Кремле обедню слушал; пан Зборовский то же в Китай-городе делал; о задоре мы и не думали и кровопролития начинать не хотели. А в это время в Китае подле той пушки мужик москвич жердью ударил по голове пана Грушецкого, так что тот на землю мертвый пал; другие в колокола ударили; а за Живым мостом на многих местах новые знамена развернули. Я в пол-обедни в Китай-город побежал, и уже за Фроловскими воротами меня с конем моим догнали; вскочивши на лошадь, я начал кровь унимать и палашом несколько пахоликов ранил: но в это время москвичи и по мне самом начали стрелять из самопалов; тут войско наше рассердилось и пошло на прямой бой. Московские люди множеством нас перемогли; в ночь Плещеев с товарищами от Ляпунова с великим войском в Деревянный город по Коломенской дороге пришел и вместе со всеми изменниками над нами промышлять начал. На другой день в середу большие бояре все выехали в Белый город, хотели увещаниями кровь унять, но москвичи их не послушали и стали по них стрелять. Тогда мы пошли на жестокий бой". Московские послы отвечали на все по наказу, причем против королевского имени не вставали и шапок не снимали. Этим кончился второй съезд.

          Между тем московские послы виделись с Ганделиусом, который говорил с ними старым славянским языком без толмача. Он говорил: "Вы называете своего государя, а польские послы называют государем своего королевича, и у одного государства стало два государя; тут между вами огонь и вода: чем воду с огнем помирить?" Когда дворяне московского посольства проведывали у дворян австрийского, на чем поляки хотят мириться, то немцы отвечали: "Литва вам зло мыслит, мириться вам с нею вот чем" (указывая на самопал). Когда узнали обо всем этом в Москве, то послам отправили грамоту: "Вы бы цесареву послу сами ни о чем говорить не посылали и на съезде сами ничего не говорили, и ни в чем на него не ссылались и не полагались, в третьи его не призывали. А если станет сам говорить, то вы бы с ним говорили, во всем от него остерегаясь и ни в чем ему не веря". После этого Ганделиус прислал сказать Воротынскому, что хочет с ним видеться; послы приняли его у себя в остроге и улаживали с ним, как съезжаться с польскими послами опять. Но когда они дали знать об этом в Москву, то получили такую грамоту: "Мы тому подивились, какими обычаями вы так делаете? Сами вы к нам писали, что цесарев посол доброхотает королю, да и по всему, по приезду его и по листам, которые он писал к боярам и к вам, и по разговору, что он с вами говорил, явно, что он доброхотает королю; а вы его пустили в острог и все ему показали и писать ему велели. Ясно, что он писал не все о том только, как вам с польскими послами съезжаться, а писал, что высмотрел и приметил в остроге. И вы бы вперед цесарева посла в острог не пускали, о съезде его не задирали и ни о чем не задирали, к его словам говорили бы, смотря по делу, а не жестоко, гладко, чтоб его не ожесточить".

          На третьем съезде Ян Гридич опять говорил речь по тетради мало не до самого вечера; вся речь писана много и пространно о преступлении крестного целованья, писано из польских и литовских хроник, приложено многими притчами и философскими науками, все говорилось в оправдание короля и панов во всем и приводилось на то, чтоб королевича взять на государство. Между прочим Гридич читал: "Часто вы говорите о Федоре Андронове, что человеку гостиной сотни непригоже было казенным урядником быть; но это случилось по утверждению ваших же больших людей, что и при прежних государях такие у таких дел бывали. Да и теперь у вас нелучше Андронова Кузьма Минин, мясник из Нижнего Новгорода, казначей и большой правитель, всеми вами владеет, и другие такие же многие по приказам у дел сидят". "И мы, - доносят послы, - тех их речей слушать не хотели, говорили против твоего государева наказа с бранью и с шумом, что того нам не слушать, да и им о том говорить непригоже, восхищая суд божий на себя: то дело минущее. И литовские послы говорили с шумом: мы ваших речей у всех вас слушали порознь, а вы только не станете наших речей слушать, то нам съезжаться нечего; как выслушаете наши речи, тогда и будете говорить. Когда литовские послы стали с нами разъезжаться и давать нам свои речи на письме, то мы этих речей у них не взяли, потому что в них писаны многие непригожие слова про тебя, великого государя, все для того, чтоб привесть королевича к Московскому государству. Стоявши с ними за твое государево имя накрепко и отказав им, что вперед от них о королевиче и слушать не хотим, разъехались". Государь отвечал послам: "Вы то сделали хорошо, что за наше царское имя стояли и письменных у них речей не взяли. И вы б делали, как вас бог вразумит, по их речам".

          1 декабря был четвертый съезд. Московские послы письменно отвечали на речи польских послов, которые были читаны на третьем съезде. Бискуп оправдывал во всем Гонсевского, говорил, что Гонсевский пан радный и человек честный и потому про него говорить таких речей не надобно. "И мы, - доносит Воротынский государю, - говорили, что знали мы Александра Гонсевского тогда, когда он в Москве со Львом Сапегою был в подьячих, а теперь он у государя вашего честь выслужил бездушеством и московским разореньем, а только бы не то, и он по-прежнему был бы в подьячих. Александр Гонсевский говорил на это сердитые и укорительные непригожие речи про тебя, великого государя, будто выбирали тебя одни козаки, а Христоф Радзивилл говорил, что целовали крест королевичу все и ныне он, королевич, на Московское государство готов, и только его на государство не возьмут, то они за его позор готовы все головы свои положить сейчас. И мы против тех их речей говорили с ними в брань, что никаких речей слушать про то не хотим. Александр Гонсевский ставил то себе в оправданье и похвалу, что он, будучи в Московском государстве, царскую казну брал и к королю и к королевичу посылал, потому, как всякие люди королевичу крест целовали, тогда вы все и казна была его, как хотел, так и владел: а когда московские люди начали королевичу изменять, то он, Гонсевский, против них стоял, этим королю своему честь сделал, а себе похвалу. А Филарет Никитич, будто бы еще с Москвы не поехав, договаривался с патриархом Гермогеном, чтоб быть на Московском государстве тебе, великому государю, а князь Василий Васильевич Голицын будто бы хотел государствовать сам. Стояли все польские послы за Гонсевского: мало задор не стался, да и разъехались; а на разъезде Гонсевский говорил с угрозами: "Либо из своего горла кровь источу, либо, пришед под Москву, столицу вашу подпалю!" Мы ему говорили: "По милости божией поспеешь туда же, где и советник твой Федька Андронов".

          Между тем в Москву доносили, что Польша находится в затруднительном положении: турки напали на нее, шляхта сердится на короля за дела московские, не хочет ему помогать. На основании этих слухов царь писал послам: "Если послы станут с вами говорить шумно и сердито, то и вы бы с ними говорили, смотря по их речам, смело же и сердито, смотря по тамошнему делу; а если литовские послы станут с вами говорить пословно, то и вы бы также говорили с ними гладко и пословно". Наконец Ганделиус вступился в дело. Оправдывая себя в неосторожном обращении с ним, послы писали царю: "Мы на то его привели, что он твое, великого государя, имя почитал и против твоего имени вставал и шапку снимал, и потому чаяли от него всякого добра; а пока он в остроге у нас был, то у нас в те поры было урядно, а видеть ему в остроге было ничего нельзя, ехал он в санях, а по обе стороны стояли стрельцы, и ему через людей видеть ничего нельзя". После этого Воротынский съехался опять с Ганделиусом, который начал тем, что император велит ему ехать назад, спрашивал, зачем московские послы с литовскими не съезжаются. Воротынский отвечал, что вина на стороне литовских послов, которые толкуют все о королевиче; во всех государствах ведется, что избирают на царскую степень государей для пожитку, для обороны и защиты, а у нас при королевиче конечное разоренье учинилось. Ганделиус: за такими речами никакому покою не бывать: литовским послам за королевича своего стоять: но если вы перестанете государя своего называть, то и литовские послы о королевиче говорить перестанут. Воротынский: нам того и помыслить нельзя; только литовские послы вперед о королевиче говорить не перестанут, то нам с ними никакого добра не делывать. Ганделиус: можно сделать так: оставить с обеих сторон государские имена и мириться земле с землею. Воротынский: так делается в безгосударное время, а нам бог дал государя; у нас земля не своевольная, без государева повеленья ничего не делаем. Ганделиус: целовали вы крест королевичу, а теперь его государем принять не хотите, и вам чем его успокоить и на чем ему прожить? Воротынский: у нас про то давно отказано, вперед о том говорить и слушать не хотим, и в Московском государстве ему нигде места нет: и так от его имени Московское государство разорилось. Ганделиус: слышал я у литовских послов, что они о королевиче вперед говорить не станут, а хотят говорить о том, как бы успокоить государства и чем бы наделить королевича за то, что он от государства Московского отступится. Воротынский: королевичу отказано, и наделу ему у нас никакого нет; паны говорят через суд божий: бог того не похотел, что ему нами владеть и государем быть, а нам через волю божию как то делать? И за то ли его наделять, что он Московское государство разорил и выжег и кровь христианскую многую пролил? Великому государю Михаилу Феодоровичу Московское государство поручил бог от прародителей; ему за то дару никому не давать и через волю божию того ни у кого не выкупать, царство - дар божий. После этого Ганделиус опять говорил, чтоб мириться земле с землею, не именуя государей: послы отказали по-прежнему; Ганделиус продолжал: "У государя вашего с королем войны не будет, потому что король в Литве без панов-рад и без всех сеймовых станов ничего не сделает". Послы отвечали: "У нас в Московском государстве того искони не повелось, чтоб без государского указа земля что сделала; изначала ведется, что владеет всем государством один государь, а бояре и вся земля без царского повеленья не могут ничего сделать".

          Пятый съезд московских послов с литовскими 26 декабря начался опять шумно: поднялась брань за то, что во время переговоров с обеих сторон продолжается война. "За то у нас с ними, - доносит Воротынский, - была брань большая, с обеих сторон принимались за сабли, Александр Гонсевский грозил боем, а цесарев посол нас с ними разнимал". Когда поуспокоились, литовские послы предложили мириться земле с землею, о королевиче же у них от панов-рад и от всей Посполитой Речи науки никакой нет, что им у него московский титул отставить, об этом пусть бояре пошлют из Москвы послов на сейм, чтоб королевич московский титул с себя сложил: этим бояре окажут ему почесть. Воротынский отвечал на это прежнее; тогда литовские послы объявили, что иначе они не заключат ничего и окончат переговоры, потому что должны ехать на сейм. Тем съезд и кончился. Когда в Москве узнали об этом, то послали Воротынскому последнюю меру: заключить перемирие с уступкою всего, что за Литвою, и чтобы Владислав обязался в перемирные годы Московского государства не доступать никакими мерами и умыслами.

          Между тем шла переписка между боярами и польскими панами радными, также между боярами и послами, находившимися под Смоленском. Бояре писали к панам радным, жалуясь на литовских послов, и, между прочим, писали следующее: "Вы бы не смотрели на тех, которые всякое злое дело и ссору между государствами делали для своей корысти, а отцы их и деды в такой чести не бывали и никаких добрых дел между государствами не делывали". Бояре намекали здесь на Гонсевского. Послы, узнавши об этой грамоте, оскорбились и послали в Москву к боярам от себя грамоту, в которой жаловались на поведение московских послов и объявляли, как они согласны помириться: перемирье должно быть заключено между государствами, а не государями, с условием, чтобы Речи Посполитой был уступлен Смоленск со всеми городами и волостями, которые приписаны к нему в докончальных записях. Что же касается до намеков боярских на Гонсевского, то послы отвечали: "Удивляемся мы очень словам вашим, что вы так грубо, укорительно и непригоже пишете: между нами в посольстве все люди отецкие, честные, старожилых знатных родов; да и не ведется этого в народе нашем, чтоб в таких великих делах припускать людей недостойных, как, по грехам, у вас теперь на Москве повелось, что люди простые, мужики, поповские дети и мясники негодные, мимо многих княжеских и боярских родов, не попригожу к великим государственным и земским и посольским делам припускаются. И вам бы, братье нашей, самим поостеречься и таким недостойным мужикам не давать воли, которые воровством научились жить и злостью и упрямством своим вас, великих честных людей, заводят на кровь людскую стоять. Если вы упрямством будете стоять, то и мы всем государством начнем крепко стоять; король и королевич, сославшись с великими государями, перед послами их произведут суд над Филаретом митрополитом и, уличивши его листами патриарховыми, живым Шеиным и другими многими свидетельствами, людьми и грамотами, что он всему Московскому государству и прирожденному истинному государю своему Владиславу неправду и измену явную учинил, и под ним сыну своему Михаилу государства Московского неправдою подыскивал, по тем его делам над ним и покончат, а против сына его с войском к столице королевич Владислав поспешит". Бояре отвечали им: "Если бы митрополит Филарет государства сыну своему подыскивал, то в то время, как мы, бояре, с гетманом Жолкевским договаривались, он бы дело портил и на то не производил, потому что он был тогда в Москве самою большою властью под патриархом, а братья его и племянники - бояре большие же, и в послах к государю вашему он бы не пошел и сына своего в Москве с вашими людьми не оставил. А как великий государь наш Михаил Федорович сидел в Москве у ваших людей в плену, и если бы действительно так было, как вы теперь на митрополита Филарета пишете, то вы бы ему, великому государю, смолчали ли? На кого вы не по правде думали, тех за приставов давали и пытали, а иных и смертью казнили. Ты, Александр Гонсевский, всем нам, боярам, говорил, что Московского государства ищет Прокопий Ляпунов; потом паны-рада писали к нам, что ищет князь Василий Васильевич Голицын в совете с митрополитом Филаретом, а теперь пишете, что митрополит искал государства сыну своему! И вы сами себя своим письмом обличаете, сами не знаете, какое лукавство на кого взвести. Пишете, что у нас недостойные люди к великим делам припускаются: но у великого государя в думе и во всяких чинах и приказах отецкие дети, кто чего достоин по своему отечеству, разуму и службе. А государь ваш и его сын через крестное целование прислали на Москву в казначеи кожевенника детину Федьку Андронова, в думные дьяки - овчинника Степанку Соловецкого да ключника Баженка, да суконника Кирилку Скоробовицкого, Ваську Юрьева поповича. И вам, братье нашей, надобно о том писать, рассудив".

          На шестом съезде, когда литовские послы услыхали от московских, что те без государева именованья никаких дел не будут делать, то разъехались с бранью и с шумом, отказали, что вперед съезжаться не будут и едут в Польшу. В Москве испугались и отписали Воротынскому: "Вы бы теперь с литовскими послами на съездах говорили гладко и пословно, а не все сердито, чтоб вам с ними никак не разорвать". Литовские послы объявили чрез Ганделиуса, что до тех пор не поедут на съезд, пока московские не объявят, что согласны на перемирие "государства с государством". Воротынский дал знать об этом в Москву и получил оттуда позволение согласиться на такое перемирие. "Сперва, - писал царь, - говорили бы вы о делах: а как наше имя писать, о том вы бы с ними в начале не говорили, чтоб их больше в дело втянуть; и как уже о всяких делах с ними договоритесь и дойдет до записей и утвержденья, то вы бы тогда о нашем и королевском имени с ними говорили, а съездам сроки откладывали бы вы подолее, чтоб с литовскими послами попроволочить до тех пор, пока послы наши с шведскими послами совершат и закрепят". После этого московские послы несколько раз съезжались с Ганделиусом, который требовал, чтоб они сказали ему последнюю меру; но они настаивали, чтобы был съезд с самими литовскими послами, с которыми они и станут толковать. Наконец Ганделиус сказал, чтобы послы объявили ему последний отказ, а больше уже он на съезд не будет, поедет к государю своему и все неправды и бесчестье, оказанное ими, послами, цесарскому маестату и ему самому, что они его задерживали и тем его бесчестили, все государю своему расскажет, а государь его за свое бесчестье сам станет; литовские же послы перед московскими во всем правы, сделали его, посла, у себя третьим и хотят через него узнать от московских послов, как они согласны мириться, а те ему ничего не объявляют. Воротынский отвечал, что они переговаривать о мире готовы, тогда Ганделиус сказал: "Теперь бы говорить о том, как королевича в записях закреплять, чтоб право его по гетманскому договору и крестное целованье не нарушено было; до перемирных лет короля и королевича они закрепят, что им войны не начинать, а после перемирных лет право королевича вцеле и ненарушимо было бы; да северских бы городов всех поступиться в польскую сторону да к Смоленску городов Смоленского княжества - Белой, Дорогобужа, Торопца со всеми уездами, как замирено было между королем Казимиром и великим князем Васильем Васильевичем; заплатить деньги польскому войску и на этих условиях заключить перемирие на полтора года". Воротынский отвечал: "Мы согласились заключить мир между землями, а теперь ты говоришь, что литовские послы хотят писать о ненарушении гетманского договора? Это опять они начинают новое безмерье". Ганделиус уехал с сердцем. Получив об этом донесение, царь отправил послам своим образцовые грамоты, как заключить перемирие: "Божиею милостию великого государя (следует титул) бояр и всех думных людей и всего великого Российского царствия великие послы (имена) съезжались с такими-то послами и говорили" (следуют обвинения полякам), потом: "Учинили мы между великого государя Михаила Федоровича великими Российскими государствами и между великими же государствами - Короною Польскою и Великим княжеством Литовским перемирье". Понятно, что польские послы никак не могли согласиться на такую форму, ибо им прежде всего нужно было, чтоб имени нового царя московского не упоминалось. Воротынский прислал в Москву за разрешением еще нового затруднения: Гонсевский говорил, что Михаил Федорович королевичу Владиславу крест целовал, и они, послы, сказали, что не целовал. Царь отвечал: "Вы Гонсевскому отказали не подумавши: и так литовские послы пишут, будто великий господин отец наш Московского государства нам подыскивал и домогался; а только о том объявить, что нас бог соблюдал, креста королевичу не целовали, то литовские послы за то и больше начнут стоять и себя оправдывать, а на отца нашего станут взводить, что он нам государства подыскивал и от того нас соблюл, что мы королевичу креста не целовали: и вам бы на съезде послам говорить, что мы королевичу крест целовали, и то делалось судьбами божиими".

          28 января был последний съезд. Приехали литовские послы, не все только, и Ганделиус, требовали перемирия на условиях, уже предложенных последним. Московские послы не согласились и объявили, что о Смоленске обошлются с государем. Съезд кончился. Когда Воротынский действительно послал в Москву спросить насчет Смоленска, то получил такой ответ: "Вы это сделали слабостию, некрепко, объявили про Смоленск на обсылку, не дождавшись у них у самих больших уступок, и ворочали их сами дважды, как бы добивая челом. Вы бы за Смоленск стояли накрепко и о съезде сами литовских послов не задирали, а ждали присылки от них". Но в Москве сильно ошибались. Приехал к послам Ганделиус проститься, причем извинялся: "Не подосадуйте, что на съезде говорил я с вами не пословно, с сердцем; мне и самому от литовских послов было великое бесчестье; вашу правду и сходство к доброму делу, а литовских послов упрямство я расскажу государю своему". Потом Ганделиус дал знать, что литовские послы стоят на прежних условиях и уезжают; Воротынский вопреки наказу послал требовать съезда, но ему отвечали, что литовские послы уже уехали.

          В Москве приписывали поруху доброму делу дьяку Петру Третьякову, который медлил отсылкою указов царских к послам под Смоленск. Но во всяком случае трудно предположить, чтоб перемирие могло состояться при тогдашних условиях: поляки требовали слишком многого, потому что предшествовавшие события возбудили слишком большие надежды; а Москва не была еще в таком положении, чтобы могла согласиться на все для краткого и ничего не обеспечивавшего перемирия. Ганделиус не мог ничего тут сделать, да и не хотел, как видно. Вообще сношения с австрийским двором при царе Михаиле не имели прежнего дружественного характера; австрийский двор счел нужным переменить тон в сношениях с государством, которое уже не могло более присылать богатых мехов в Вену; притом здесь не были убеждены, что новый царь может утвердиться на престоле после таких смут, и потому не хотели смотреть на него, как смотрели на его предшественников.

          Еще в июне 1613 года государь велел дворянину Степану Ушакову да дьяку Семену Заборовскому идти к Матьяшу (Матвею), цесарю римскому, в посланниках. Путь был дальний: вследствие войны с Литвою и Швециею послы должны были ехать чрез Архангельск. Посланники получили наказ: говорить, чтоб Матьяш цесарь, ведая братскую любовь и дружбу предков своих с предками великого государя, был с ним в братской любви, дружбе и ссылке и прежде всего любовь свою показал, послал бы к польскому королю от себя посла или посланника нарочно, в его неправдах его пообличить и выговорить, чтоб он перед великим государем Михаилом Феодоровичем и перед российскими государствами в своих неправдах исправился, крови христианской не разливал и учинил бы мир и покой, чтоб враги креста Христова - турки и иные государи мусульманского закона христианской розни не радовались. Если цесаревы думные люди спросят о летах государя, то отвечать: лет государю нашему 18, только бог украсил его царское величество дородством, образом, храбростию, разумом, счастьем, ко всем людям он милостив и благонравен, всем бог украсил его над всеми людьми, всеми благами, нравами и делами. Наконец, посланникам было наказано: "Как они будут у цесаревых думных людей и те станут говорить: в прошлом, 1612 году был цесарский подданный Юсуф Григорьев вместе с шаховым посланником в Ярославле на отпуске у князя Дмитрия Михайловича Пожарского и говорил князю: если захотят на Московское государство цесарева брата Максимилиана, то цесарь брата своего им даст и с польским королем помирит вечным миром. Князь Дмитрий отвечал: если цесарь брата своего на Московское государство даст, то они цесарю много челом бьют и брата его примут с великою радостью. Юсуф, приехавши, цесарю об этом сказал; цесарь обрадовался и дал знать об этом брату своему Максимилиану, но тот отписал, что он на старости лет хочет быть в покое, молиться богу; тогда цесарь приказал с Юсуфом к князю Дмитрию, что есть у него двоюродный брат Пилиуш, и если его на Московское государство захотят, то он его даст; и для этого дела цесарь послал в Московское государство посла своего, великого ближнего человека, именем Размысла, а к польскому королю послал Грота; так с ними, Ушаковым и Заборовским, есть ли теперь какой-нибудь об этом приказ? Отвечать: нам известно, что цесарев посланник Юсуф Григорьев в Московское государство пришел и у бояр был, но о том, что князь Дмитрий Пожарский приказывал к цесарю о брате его, мы ничего не слыхали, да и в мысли у бояр, воевод и всяких русских людей не бывало, чтоб из иных государств не греческой веры государя выбирать; разве о том приказывал с Юсуфом князь Дмитрий Пожарский без совету всей земли Московского государства или Юсуф или переводчик Еремей сами собою затеяли, хотя у цесарского величества жалованье какое-нибудь выманить. Вам, думным людям, можно самим разуметь, что и не такое великое дело без совета всей земли не делается; вам о том и говорить непригоже, и послов государю вашему за этим посылать не для чего: это дело нестаточное и между государями нелюбовное".

          Посланники привезли в Москву грамоту от императора; но в этой грамоте не упоминалось о царе Михаиле, говорилось только, что император принял к сердцу печальное положение Московского государства и надеется, что король польский на его волю положится, мир учинит. Призвали посланников к допросу: каким образом случилось, от цесаря грамота не к государю и государева имени в ней не написано? Ушаков и Заборовский отвечали, что принял их цесарь и о государевом здоровье спрашивал любительно; думные люди во всем говорили им с царским именованьем и царское имя во всем почитали; на отпуске цесарь приказал государю поклон любительно же, сказал, что восшествию на престол государя обрадовался и хочет быть с великим государем в братстве, любви и ссылке и посла своего к государю шлет. Они, посланники, тому поверили и тот лист взяли за грамоту, а подписи на нем прочесть не велели без хитрости, поверя тому, что цесарь их принял от государя и отпустил к государю. Спросили толмача, тот сказал, что действительно в речах от цесаря царское имя говорили ко многим статьям и почесть посланникам от цесаря и от думных людей была, только государя называли царем и великим князем, а Михаилом Феодоровичем не называли; цесарь к государеву имени немного только приклонился и шляпу снимал, приказывал к государю челобитье сидя же, а посланники ему об этом ничего не говорили. Лист, что привезли посланники к государю, и подпись на нем он, толмач, посланникам переводил и сказывал, что государева имени нигде нет; а когда были в Голландии и получили грамоты от голландского князя и Штатов с полным царским именованьем, то он, толмач, указывал посланникам на эту разницу между цесарскою и голландскою грамотами, но они отвечали ему: "Уже это дело сделано". Призвали опять посланников к допросу; они отвечали: "Что цесарь на посольстве и на отпуске не встал и имени государева не именовал, и они о том цесарю и его думным людям не говорили, то они учинили спроста, без хитрости, потому что им не за обычай, думали, что у них в государственных поведеньях и в посольских обычаях так издавна ведется. И которая будет бесхитростная вина их пред государем взыскалась, и в тех их бесхитростных винах волен бог да государь: учинили они то простотою, а не изменою и не умышленьем. А что они взяли у цесаря вместо грамоты ответ, писанный на их речи без царского именованья, того они себе в толк не взяли, что не только грамоты, и ответу без царского именованья не бывает, и надеялись они на то, что им против их посольства и против речей заодно грамота и ответ учинены, потому что им не за обычай: в посольствах прежде никогда не бывали; и то они учинили без хитрости ж, хотели лучшего, да по грехам, их простотою учинилось бесхитростно; и в том они виноваты ж, что вчера запирались, будто подписи прочитать переводчику не давали: подпись им переводчик читал и список переводил, и им то ведомо, только положили то запросто, а цесарь уж из Линца поехал, если бы и послать, то без цесаря ничего сделать было нельзя. И в тех их винах волен бог да государь, а им своих бесхитростных вин утаить и покрыть нечем". Бояре говорили дьяку Заборовскому: "Степан (Ушаков) человек служилый; а ты сидел в Посольском приказе и в Разряде в подьячих, тебе это дело за обычай. И как вы смели так сделать? Хотя бы вы смерть свою там видели, а такого ответа без государского имени не должны были брать". Призван был к допросу опять толмач и показал, что у посланников никаких тайных сношений с цесаревыми людьми и непригожих речей про государя не было, но посланники и люди их вели себя дурно; шла мимо Степанова двора девка, и Степановы люди эту девку ухватили и повалили, за что у них с немцами была драка; да Степанов же человек на том дворе, где стоял, хотел у дворника жену обесчестить, и дворник за ним гонялся с протазаном, хотел его убить, а Степан, зная воровство людей своих, от того их не унимал: Степановы же люди пьяные чуть пожара не сделали; он, толмач, их унимал, говорил, чтоб они, будучи в чужой земле, такого бесчестья не делали, а они его за это били. Сами Ушаков и Заборовский пили и между собою бранились. В Гамбурге человек Ушакова бесчестил дочь английского воеводы, в Голландской земле хватался руками за дочь казначея, в доме которого стояли посланники; да и во многих местах Степан и Семен пировали, пили и многие простые слова говорили, которые в тамошних землях государеву имени к чести непристойны. Сперва цесарь хотел дать посланникам цепи с своими парсунами (портретами), но потом велел портреты снять, сказавши: "Слышал я про них, что они люди простые, неученые, ничего доброго, кроме дурости, не делают; прежние послы и посланники, которые прихаживали от московских государей, так непригоже не делывали, и таким бездельникам собакам парсуны моей давать непригоже".

          Чтобы поправить дело, в августе 1614 года отправлен был к императору наскоро гонец, переводчик Иван Фомин, с грамотою, в которой говорилось, что посланники Ушаков и Заборовский привезли лист с ответом посланникам, неведомо чьим и неведомо кому именем; а перед приходом посланников Ушакова и Заборовского писал императорский гонец Сингель, что он идет перед цесаревым послом, который отправлен к боярам, воеводам и ко всяким людям: "И мы, великий государь (продолжает грамота), тому удивляемся, каким это образом у вас, брата нашего, делается не по прежнему обычаю? Прежде, кроме братства и любительной ссылки, недружбы никакой не бывало, государь государю честь по достоинству воздавали и один другого выславляли, и меж себя дружбы и любви на обе стороны искали. Мы на посланников наших за то, что они нашей царской чести не остерегали, опалу свою положили и велели им казнь учинить". Когда Фомин правил поклон императору от государя, то император, сидя на месте, тронул у себя на голове шляпы немного и против царского именованья не встал. Фомин заметил, что этим цесарь показывает брату своему нелюбье; канцлер отвечал, что цесарь не помнит, когда прежде цесари римские против именованья царей российских вставали. Фомин в свою очередь, отходя от цесаря, поклонился ему по-среднему, не низко. Цесарь обиделся поведением гонца, прислал к нему думных секретарей с выговором и велел приставить к его двору стражу, чтоб без ведома думных людей никто к нему и от него не ходил. Пристав Яков Баур говорил гонцу: "Когда были здесь царские посланники Ушаков и Заборовский, то он же, Яков, был у них в приставах и они сажали его, Якова, у себя на месте, как цесарь сидит в своем величестве на месте, и учились у него кланяться три дня, а когда они были у цесарского величества, то кланялись до земли". Фомин отвечал: "Посланники делали не гораздо, что великого государя чести не остерегали, а ему, Фомину, перед цесарем до земли не кланяться, да и во всей вселенной не ведется, чтоб посланники и гонцы до земли кланялись, подобает это делать подданным". Баур говорил: "Теперь цесарское величество уверился, что великий государь ваш на Московском государстве утвердился, а до приезда его, Фомина, вести у них были, что великий государь на Московском государстве не утвердился и московские люди еще не в соединении". После этого стражу сняли, но пристав опять начал выговаривать гонцу, как он осмелился сказать императору, чтоб он встал при царском имени; "ты цесарское величество этим обесчестил, и цесарь хочет писать об этом ко всем государям и курфюрстам, что они приговорят. Слыхали они, что при царе Иване Васильевиче был посол, и вошел он в палату к царю, не снявши шапки, так царь Иван тут же велел шапку прибить гвоздем к голове; да если бы и при цесаре Рудольфе такие ты речи сказал, велел бы ему против царского имени встать, то он бы велел тебя тут же из окна выбросить или на алебардах поднять". Фомин отвечал: "Что я говорил, то говорил по царскому приказу; а при царе Иване Васильевиче ничего такого не бывало, что ты говоришь, и нашему великому государю есть что писать ко всем государям о цесарском нелюбье, да у великих государей христианских не ведется, чтоб над посланниками или гонцами что делать". Твердость гонца произвела свое действие: по поведению Ушакова и Заборовского судили о слабости государя, их приславшего, по ответам Фомина начали судить иначе и по австрийской привычке (tu, felix Austria, nube) задали вопрос гонцу: "Не изволит ли царское величество у цесаря жениться?" Фомин отвечал, что царская мысль в божьей руке: кроме бога, кому то знать?

          Более полутора года прожил Фомин в Вене, неведомо для чего, как он выражался. Ему не давали отпуска, все дожидаясь, чем кончится у Москвы с Польшей и Швецией, утвердится ли Михаил на престоле, наконец дали грамоту, но не с полным государевым именованьем; Фомин грамоты не взял и уехал. Не дождавшись Фомина, государь в июне 1616 года послал в Вену известного Лукьяна Мясного, которому поручено было проведывать тайно всякими мерами: как цесарь с польским королем, для чего цесарь присылал на съезд под Смоленск своего посла Ганделиуса, для доброго ли дела или доброхотая польскому королю, и не хочет ли цесарь с королем на Московское государство стоять, и что Ганделиус цесарю и думным людям про съезды под Смоленском рассказывал? В грамоте своей к императору, посланной с Мясным, царь писал, что мир не заключен под Смоленском по несходительству польских послов, и просил не помогать королю казною и людьми и своим ратным людям не велеть наниматься у поляков. Нового посланника встретили жалобами на Фомина: про свой проезд он прежде не отписал, что едет от царского величества; цесарь велел кардиналу расспросить Фомина: от кого он прислан, от царя или от земли, и с каким делом? Но Фомин у кардинала не был и сказал: "Прислан я от царского величества к цесарскому величеству, а не к попу, и, не быв у цесарского величества, к подданным мне не хаживать". Потом как был Фомин перед цесарем, то говорил невежливо, будто с угрозою; а цесарю против царского имени встать было нельзя, потому что у него ноги очень болели, наконец, грамоты цесаревой Фомин не взял. Но и Мясной отвечал то же самое, что теперь цесарского величества думные люди начинают новые причины, чего никогда не бывало да и не ведется нигде: посланникам, не быв у цесарского величества и не исправя своего посольства, наперед идти к подданным непригоже, и если они это начинают сами собою, то они такими новыми небывалыми причинами между великими государями братскую любовь и дружбу нарушают, а если они приказывают с цесарского повеленья, то цесарь начинает новое и царскому величеству нелюбье свое показывает. Мясному объявили от имени кардинала Мельхиора Клезеля: "Если ты, посланник, по цесарскому приказу у меня не будешь, то тебе за это цесарских очей не видать и доброе дело между великих государей не станется; не с тем ли и ты приехал, что перед цесарем говорить невежливо и нас бесчестить, как Иван Фомин?" Лукьян уступил и поехал к кардиналу, который также начал жалобами на Фомина; "Фомин цесаря во всем прогневал, говорил перед ним невежливо и меня бесчестил, знаем мы и сами, что в Московском государстве ближних людей и церковных причетников почитают, а этот Иван худяк все делал своим глупым разумом, все государево дело потерял, из-за него между двумя великими государями дружба и любовь не сталися. И если вы присланы с тем же, то вам на удачу у цесарского величества не быть, а если цесарское величество и соизволит вам у себя быть, то чести вам от него не будет". Потом Мясному объявили, что после представления цесарю идти ему к императрице. Мясной отвечал: "Государь прислал нас к цесарскому величеству, а у цесаревы нам быть не наказано, и что великой государыне говорить, мы не знаем. Прежде послы и посланники у цесарев не бывали". Кардинал велел сказать на это: "Прежний цесарь, Рудольф, не был женат, а теперь цесарь и цесарева, жалуя вас, велят вам быть: в том их государская воля". Кардинал прислал и титул, как перед цесаревою говорить. Назначен был день представления; цесарь принял посланников стоя и против царского поклона приподнял с себя шляпу; также и цесарева приняла их стоя. Мясной поднес императору рысь и сорок соболей, императрице - сорок соболей и кардиналу послал также сорок соболей; кардинал, принявши подарок, велел ему сказать, что он во всем царскому величеству будет радеть. Следствием этого раденья был ответ, что у польского короля цесарское величество не ищет ничего и на Московское государство королю казною и людьми помогать не хочет, и ратным людям в своих государствах наниматься не велит. Цесарскому величеству подлинно известно, что польскому королю война с турками и шведами, стало ему теперь до себя, а не до Московского государства; если же польский король с царским величеством мира не учинит, то цесарь пошлет к королю посла, чтоб перед царским величеством в своих неправдах исправился. С этим ответом Мясной возвратился в Москву, где подвергнулся выговору, зачем стоял в Праге на одном дворе с другими послами, зачем был у кардинала прежде цесаря и т.п. Но государь Лукьяна Мясного и товарища его подьячего Посникова пожаловал, опалы на них не положил, для того что им было не за обычай: Лукьян - человек служилый, у таких дел в посольстве прежде не бывал, и подьячий у таких дел не бывал же, у большого дела нигде не сиживал, и прост, и худ".

          Одновременно с Ушаковым и Заборовским в июне 1613 года отправлены были в Константинополь к султану Ахмету посланники - дворянин Соловой-Протасьев и дьяк Данилов. Они должны были объявить султану, что новый царь хочет быть с ним в дружбе и любви свыше всех великих государей и на всякого недруга стоять заодно и чтоб султан присылал в Москву послов своих с полным наказом, да чтоб султан, видя неправду польского короля и панов радных, мстил им за их неправды, послал повеленье крымскому царю идти со всею ордою в Польскую и Литовскую землю, а на Русскую землю ходить им не велел. Великий визирь отвечал: "Султан хочет быть с великим государем в братстве, дружбе и любви, хочет стоять на литовского короля, послал приказ крымскому царю идти на Литву от Белагорода (Акермана) да из Царя-города посылает 10 000 ратных людей с волохами и молдаванами на Литву, а на Черном море у Днепровского устья велел поставить от днепровских черкас два города и козаков с Днепра сбить, вас, посланников, велел отпустить и с вами вместе посылает к государю вашему своего чауша". Визирь прибавил, что султан очень доволен дружественным предложением со стороны московского государя. "Все нам известно, - говорил он, - что под солнцем два великих государя: в христианских странах ваш великий государь, а в мусульманских Ахмет султан, и против них кому стоять?" В августе 1615 года отправились из Москвы в Константинополь новые посланники, Петр Мансуров и дьяк Самсонов, уговаривать султана, чтоб велел крымскому хану идти на Литву, потому что польский король, узнавши любительную ссылку между царем и султаном, беспрестанно ссылается с цесарем, папою, королем шведским и другими государями, умышляя всякое лихо на Россию и Турцию; послы должны были также жаловаться на набег азовцев на русские украйны. Посланники застали донских козаков в войне с Азовом; азовский паша говорил Мансурову и Самсонову с досадою: "Добро бы было вам донских козаков с азовцами помирить, козаки азовцам теперь чинят тесноту и вред большой, становятся они нам хуже жидов, а если вы козаков с азовцами не помирите, то мы всем городом отпишем султану, и вам к нему приехать не к чести". В это время азовские люди привезли с Мертвого Донца пленников, донского атамана Матвея Лисишникова и более 20 человек козаков; атамана страшно пытали, ременья из хребта резали и повесили на том самом корабле, который был приготовлен для посланников; с пытки козаки сказали, что царь с Мансуровым прислал к ним на Дон жалованье, деньги, сукна, хлебные и воинские запасы. Посланники объявили паше, что они не поедут на том корабле, на котором был повешен воровской мужик. Паша отвечал: "Здесь живут воры же, вольные люди, такие же, что на Дону козаки, взяли они воровских козаков и повесили на корабле не по моему приказу, самовольством, а корабль я вам дам другой". Наконец донские козаки - атаман Смага Чертенский с товарищами - прислали в Азов троих атаманов, которые и заключили перемирье с азовцами, после чего царские посланники отправились в Константинополь.

          В Константинополе ждал их почетный прием: великий визирь сказал им: "Вы у нас гости добрые, приходите к нам с делом добрым и любительным, и государь наш велел вам почесть воздавать свыше всех послов великих государей и ставит себе государя вашего великим и неложным другом и приятелем". Но козаки не замедлили помешать делу: визирь прислал сказать посланникам, что донские козаки приступали к Азову двенадцать дней, на Миюсе много кораблей погромили и теперь на семидесяти стругах идут под город Кафу: "И вы, посланники, велел сказать визирь, пришли к государю нашему не для доброго дела, с обманом". Посланники должны были запеть старую песню, что на Дону живут воры, беглые люди боярские, утекая из Московского государства от смертной казни, живут на Дону, переходя с места на место, разбойническим обычаем. Но визирев посланец возразил: "Вы говорите, что на Дону живут воры; а для чего же ваш государь теперь с вами прислал к ним денежное жалованье, сукна, серу, свинец и запасы? Визирь велел вам сказать: если донские козаки какое дурно на море или над Кафою учинят, то вам здесь добра не будет, можно вас здесь за вашу неправду казнить смертью. Пишите к козакам, чтоб они от своего воровства отстали". Посланники отвечали: "Присланы мы для общих больших добрых дел; когда мы будем у визиря и об этих больших делах переговорим, тогда и о донских козаках договоримся". Но скоро опять пришли другие вести: приходили морем во многих стругах донские козаки, города Трапезунт и Синоп взяли, выжгли, людей многих побили и в плен побрали. Визирь долго не присылал за посланниками, которые обратились к казначею, визиреву зятю, подарили ему сорок соболей, чтоб он похлопотал у визиря об их деле; визирь прислал сказать им, чтоб ни о чем не печалились, все их дела будут сделаны, и, действительно, скоро после того прислал за ними. Разговор начался не очень приятно для посланников, визирь сказал им: "Не известить мне государю своему о козачьем воровстве нельзя, но как скоро я ему об этом объявлю, то вам добра не будет, говорю вам прямо; да государь же наш велит в вашу землю послать татар войною, и государю вашему какая от этого прибыль будет?" Посланники отвечали прежнее, что "на Дону живут воры, которые и Московскому государству много зла наделали, первые к Гришке Отрепьеву и к польским людям пристали, а после многих воров назвали государскими детьми. Царское величество с Дону их сослать велит для дружбы к султану. То не диво, что воры беглые люди воруют; но азовские люди не козаки, живут в городе, а каждый год приходят на государя нашего украйны". Визирь возразил: "Но ведь крымцы на ваши украйны не ходят?" Посланники отвечали: "Мы говорим не о крымцах; говорим, чтоб султан унял азовцев". Визирь замолчал и, помолчавши, начал опять говорить: "Скажите мне, сколько ратных людей вас провожало до Азова и сколько под вами и под ратными людьми было стругов, и теперь эти ратные люди и струги где? До нас дошел слух, что этих ратных людей и струги все вы оставили у козаков на Дону и на этих ваших стругах теперь козаки на море воруют, корабли громят, поморские волости и деревни пустошат". Посланники отвечали, что на Дону ни ратных людей, ни стругов не осталось. Визирь сказал на это: "Если государь ваш теперь козаков не смирит, то наш государь может и своим войском их смирить, только между государями дружбы не будет, и вам здесь будет задержанье. Но полно говорить об этом деле, станем говорить о добрых делах". Добрые дела состояли в том, что посланники объявили визирю: "Если ты на польского короля войско пошлешь вскоре, все великого государя нашего дела переделаешь и нас отпустишь скоро с добрым делом, то мы тебе бьем челом - семь сороков соболей добрых". Визирь очень развеселился и стал говорить: "Султан непременно войско на Польшу пошлет и вас велит отпустить с добрым делом, государя вашего напишет с полным именованьем, за то я вам ручаюсь и на старости своей великому государю вашему работу свою и службу хочу показать". Посланники с своей стороны выставили дружбу государя своего к султану, объявили, что посланники персидский и австрийский задержаны в Москве, потому что цесарь, шах персидский и король польский друг с другом ссылаются.

          Но эти приятные отношения вследствие соболей были непродолжительны; козаки пересиливали соболей: визирь объявил посланникам, что султан посылает рать свою на Литву, но чтоб они, посланники, поручились, что донские козаки во время этого похода турецкого войска в Литву не причинят никакого вреда турецким областям. Посланники отказывались ручаться, говоря, что у них в наказе об этом ничего нет, что для окончательного договора о козаках султан должен отправить своего посла в Москву. Визирь сказал на это: "Добро было вам донских козаков себе на душу взять, а если вы козаков себе на душу не возьмете, то вам от нашего государя какого добра ждать? Отпуску вам не будет, между государями любви не будет же, государь наш вашему государю на польского короля помогать не станет, а на донских козаков наш государь хочет послать воевод своих, наши ратные люди всех козаков побьют, юрты их разорят, и вашему государю то не к чести же будет". Посланники отвечали: "Хотя бы турские люди донских козаков до одного человека побили, то наш великий государь вашему за то не постоит: наш великий государь сам о том помышляет, чтоб козаков на Дону не было и чтоб от их воровства между обоими государями дружбе помешки не было". Визирь: "Вы называете донских козаков ворами и разбойниками; за что же ваш государь прислал к ним запасы многие? И они с этими запасами по морю ходят беспрестанно и нашему государю многие убытки делают". Посланники: "Государь наш послал донским козакам запасы, потому что они над ногайскими людьми поиск чинят, полон у них русский отбивают; кроме того, донские козаки встретили с честью наших посланников Солового-Протасьева с товарищами и вашего посланника и всю зиму кормили. На Дону живут воры разбойническим обычаем, переходят с места на место: а вашего государя азовские люди живут в городе и на нашей украйне разбойничают!" Визирь отвечал, что султан велит унять азовских людей. В то же время был у визиря польский посланник Ян Кохановский, которого визирь посадил ниже московских посланников. Кохановский твердил визирю, что на Черном море разбойничают не запорожские, а донские козаки; московские посланники говорили визирю: "Вам самим известно, что разбойничают черкасы".

          Это был последний разговор наших посланников с визирем Ахмет-пашою: султан велел его сменить за утайку дурных вестей о персидской войне и на его место поставил визирем Халиль-пашу. Посланники обратились к патриарху Тимофею, не может ли он им помочь у нового визиря? Патриарх отвечал: "Самим вам известно, что старый визирь на нас православных христиан греков был гонитель и поругатель великий, чуть меня к смерти не привел, и мне при нем помогать вам никаким образом было нельзя; новый визирь, думаю, ко мне расположен, и потому буду о государевых делах промышлять; вам бы завтра послать к визирю в подарок сорока два или три соболей добрых, а я с вашими людьми пошлю своего дьяка Мануила, чтоб он от меня визирю и его дворецкому побил челом: этого дьяка Мануила визирев дворецкий знает и очень любит, а дворецкий визирю дядя родной, вам бы и ему послать сорок соболей". Посланники исполнили совет патриархов, и визирь обещал хлопотать о их деле, но объявил, что все задержанье им из-за донских козаков, за то, что государь прислал козакам жалованье: польский король обещается черкас унять, и если уймет, то султан с ним помирится и пошлет рать свою на донских козаков; если же король польский не пошлет на черкас своего войска и донские козаки перестанут на море разбойничать, то султан хочет стоять с царем заодно на польского короля и их, посланников, отпустит в Москву. Опять отправили посланники к визирю шубу соболью с просьбою, чтоб великому государю службу свою показал, все государственные дела переделал. Визирь отвечал, что с султановой грамотою к царю будет отправлен один из посланников, а другой должен остаться в Царе-граде, потому что посланники не хотят поручиться за донских козаков, которые воруют, турецкие морские города и волости воюют. "Ступайте к муфтию, побейте ему челом", - прибавил визирь. Посланники поехали к муфтию и от того услыхали те же речи, что должен ехать в Москву один посланник, по примеру цесарских послов, из которых один, большой, остался в Царе-граде для справки в государственных, любительных делах. Явилось и старое требование, чтоб царь уступил султану Казань и Астрахань. Халиль-паша ушел в персидский поход; его место заступил Магомет-паша, от которого посланники должны были выслушивать прежние речи: "Если вы к козакам не отпишите и их не уймете, то государю вашему от нашего государя какого приятельства ждать, а вам за козаками из Царя-города отпуску не будет". Посланники подослали греков к сыну и дворецкому муфтия; те велели сказать им: "Мы у муфтия их делом промыслим, но чтоб нас не забыли, почтили своими заморскими поминками, что у них случится". Муфтий действительно прислал за посланниками, но объявил: "Если государь ваш уступит нашему старинные мусульманские города - Казань и Астрахань, то государь наш тотчас ему поможет на польского короля; по нашей мусульманской вере христианам даром помогать не велено". С тем и отпустил. Посланники поехали к визирю Магомет-паше и сказали ему, что если султан пошлет войско на Польшу, то государь пришлет ему, визирю, жалованья мягкою рухлядью на три тысячи золотых, дали ему и заемную память на эту сумму. Визирь, подержав память в руках, отдал назад и сказал: "Память мне ваша не надобна, а делами вашего государя стану непременно и радетельно промышлять". После этого дал знать посланникам посольский дьяк, что ему велено писать грамоту от султана к царю, что посланникам скоро будет отпуск, причем велел сказать: "Посланники живут в Царе-городе другой год, многим людям от них подарки были, только я от них ничего не видал; а им бы следовало и нас государевым жалованьем взыскать, за мною государево жалованье не пропадет, отработаю великому государю, где силы достанет". Прислал и дворецкий визирев: "Я беспрестанно говорю визирю о государевых делах, дела эти к концу приходят: так посланникам следовало бы визиря почтить да и меня не позабыть". Посланники отправили всем шубы. Прислал муфтий и сын его напомнить посланникам о их обещании, отправились и туда собольи шубы. Благодаря всем этим шубам посланников после тринадцатимесячного задержания отпустили в Москву с объявлением, что против польского короля стоит турецкое войско у Хотина, а как визирь Халиль-паша придет из Персии, то султан пошлет тогда на Польшу всех своих ратных людей.

          Отправлены были посланники и в Персию, дворянин Тихонов и подьячий Бухаров; шах Аббас объявил, что хочет быть с царем Михаилом в крепкой дружбе, помогать ему и ратными людьми, и казною, если и царь будет помогать ему и тем и другим; смотря на небо, шах сказал: "Бог меня убьет, если я брату моему царю Михаилу Федоровичу неправду сделаю". Шах извинялся перед государем в том, что сначала, по просьбе Марины и Заруцкого, обещал помочь им ратными людьми, казною и хлебными запасами: они его уверили, что при них находится царь московский Иван Димитриевич, а Москва занята литовцами, от которых они хотят ее очищать; как же скоро он, шах, узнал о воровстве Маринки и Заруцкого, то не дал им никакой помощи. Царь отправил дворянина Леонтьева просить у шаха денег в помощь против литовских людей, и в конце 1617 года шах прислал легкую казну, серебра в слитках на 7000 рублей.

          Новый царь, разумеется, должен был начать сношения с Крымом, где царствовал Джанибек-Гирей. Сношения эти носили прежний, уже хорошо нам известный, характер: главным содержанием переговоров по-прежнему была торговля: крымцы запрашивали, хотели взять как можно больше, русские старались дать как можно меньше, представляя опустошения государства, оскудение казны. Разбойники не трогались этим представлением: в июле 1614 года в Ливнах, где по обычаю происходил размен посланников, крымский посол Ахмет-паша Сулешов объявил: "Если не станет государь присылать ежегодно по 10000 рублей, кроме рухляди, то мне доброго дела совершить нельзя; со мной два дела, доброе и лихое, выбирайте! Ногайские малые люди безвыходно вас воюют, а если мы с своими силами на вас же придем, то что будет? Вы ставите шесть тысяч рублей в дорого, говорите, что взять негде; а я и на одних Ливнах вымещу: хотя возьму тысячу пленных, и за каждого пленника возьму по 50 рублей, то у меня будет 50 000 рублей". Наконец Ахмет-паша согласился взять 4000 рублей поминков для хана и дал за него шерть, когда московский посол дал слово, что по весне рано государь пришлет хану большие поминки. Но когда посол, князь Григорий Волконский, приехал в Крым брать шерть, то хан Джапибек-Гирей объявил: "Шерти мне теперь дать не за что, поминков ко мне и к калге прислано мало, к ближним людям прислано не ко многим и не помногу, и за это ближние люди на нас злобятся, шерти дать не хотят и нам шерть отговаривают". Наконец и хан дал шерть с условием, что если государь рано весною поминков не пришлет, то шерть не в шерть. После этого посылались в Крым ежегодные поминки как для того, чтоб удерживать крымцев от нападения на московские украйны, так и для того, чтоб побуждать их к нападениям на Литву. Последняя цель плохо достигалась, потому что хан был занят войной персидскою, усобицею у себя в Крыму и боялся запорожцев, которые сильно опустошали его улусы. Послы московские по-прежнему постоянно жили в Крыму, на смену одних приезжали другие, по-прежнему им чинилось там многое насильство и неволя, поминки брали на них многие, в неволе, чуть-чуть не правежом; по-прежнему за выгодами московского государя наблюдала фамилия князей Сулешовых - сначала Ахмет-паша, а потом брат его Ибрагим-паша.

          Более чем где-либо участия новый государь московский нашел на далеком западе, у морских держав Голландии и Англии; разумеется, это участие было корыстное: внутренние смуты в Московском государстве и опустошения, причиняемые войной польскою и шведскою, вредили их торговле, им выгодно было успокоить Московское государство и в награду приобрести здесь еще большие торговые выгоды. Известные уже нам лица, Ушаков и Заборовский, отправив посольство свое у императора, должны были ехать в Голландию и там требовать помощи на врагов. 1 мая 1614 года Ушаков и Заборовский приехали в Гагу, приехали они в жалком положении, и голландское правительство тотчас же снабдило их всем нужным, приказав выдать им единовременно 1000 гульденов. Послы, по отзыву голландцев, приводили всех в удивление своей скромностию и учтивостию и были очень боязливы. Они просили у Генеральных штатов помощи царю войском и деньгами. Штаты отвечали, что они сами недавно освободились от войны и потому не могут подать царю никакой помощи, но употребят все усилия, чтоб склонить к миру короля шведского. В Англию в июне 1613 года отправлен был дворянин Алексей Зюзин. Описавши неправды поляков в Москве, Зюзин должен был сказать королю: "Во время московского разоренья ваших гостей и торговых людей, Марка англичанина с товарищами, литовские люди захватили, товары все у них отняли и держали их за крепкими приставами, а после того побили". Зюзин должен был говорить министрам королевским, что царь велел просить помощи казною своим ратным людям на жалованье, а наемные люди государю нашему не надобны, денег им на наем в нынешнее время дать нечего. Зюзин должен был просить, чтоб король помочь учинил казною, товарами, зельем, свинцом, серою и другою воинскою казною, а государь своею любительною и братственною дружбою и любовью будет воздавать и свыше того: непременно уговаривать, чтоб король государю помочь учинил казною и товарами и пушечными запасами тысяч на сто рублей, но самой последней мере на 80 000 или на 70 000, а по самой нужде на 50 000. Если королевские советники станут говорить, что они знают наверное, что Марка англичанина били русские козаки в то время, как у польских и литовских людей Китай взяли, и именье его все захватили те же козаки, и государь бы велел это именье отдать англичанам торговым людям, то отвечать: нам наверное известно, что Марка захватили польские люди и держали по самое китайское взятье за крепкими приставами на английском дворе в Китае-городе, и как Китай-город у польских людей взяли, то Марка с тех пор без вести нет, неизвестно - польские и литовские люди его убили или, может быть, чернью, не рассмотря, в то же взятье его убили, потому что в то время и русских многих людей, которые сидели неволею у поляков, побили. Зюзин должен был наведаться о посланном при Годунове в Англию для науки Григорье Григорьеве с четырьмя товарищами, требовать их назад, потому что они государю нужны к посольскому делу.

          В Англии московского посланника приняли не так, как в Австрии. Король Иаков отвечал, что он будет с царем Михаилом вести дружбу свыше прежних королей. "Мне известно, - говорил он, - какое зло поляки наделали в Москве, и мы короля Сигизмунда за то укоряем и с ним ни о чем не ссылаемся, и шведского короля неправды нам известны же". Король говорил послам, чтобы надели шапки, дважды и трижды о том припоминал и своим королевским словом гораздо понуждал и приклякивал (приседал), чтоб шапки надели. А сам король и сын его, королевич Карл, шляп ни разу на себя не надели, держали их сами, а королева тут же стояла по своему королевскому чину и обычаю. На увещание короля надеть шапки послы отвечали: "Видим к великому государю нашему твою братскую любовь и крепкую дружбу, слышим речи ваши государские, великого государя нашего царское имя славится, а ваши королевские очи близко видим, и нам, холопям, в такое время как на себя шапки надеть". Король, королева и королевич послам приклякнули, за то похвалили, жаловали их и любезно почитали.

          Вследствие этого посольства в августе 1614 года в Москву приехал давно уже известный здесь английский купец Джон Мерик, но с новым значением; в королевской грамоте назван он был князем, рыцарем, дворянином тайной комнаты. Мерик объявил желание королевское, чтобы государь дал английским купцам повольную торговлю и открыл им путь в Персию по Волге. Ему отвечали, что государь уже дал позволение английским купцам приезжать в Холмогоры к корабельной пристани и в иные места и торговать повольною торговлею всякими товарами беспошлинно, и жалованную грамоту за царской печатью им дали. А через Московское государство рекою Волгою в Персию и в иные восточные государства английским гостям в нынешнее время ходить страшно: князю Ивану (Мерику) самому известно, что смута была, в Астрахани был Заруцкий с Маринкою; теперь воеводы Астрахань взяли и Заруцкого в Москву прислали, но многие воры, которые были с Заруцким, убежали на Волгу и там теперь воруют, наших многих торговых людей пограбили, а шах персидский в нашу подданную Грузинскую землю вступился, между нами с ним о том ссылка, и наши торговые люди теперь в Персию не ходят. А как, даст бог, дорога в Астрахань очистится и с персидским шахом о Грузинской земле постановится, то государь с Якубом королем о том сошлется. После этого между Мериком и князем Иваном Семеновичем Куракиным был разговор, как помириться государю с шведским королем. Мерик: свейский король к государю нашему о том писал сам, чтобы государь наш его с великим государем вашим помирил, и отдался в том свейский король на волю государя нашего, а наказ мне дан - велено делать с шведскими послами по наказу великого государя царя. Куракин: ведомо тебе, в какой мере были великие государи цари с свейскими королями, ссылались свейские короли с наместниками новгородскими, и теперь царскому величеству к свейскому о мире послать непригоже; а ты без нашего посла или посланника к свейскому идешь ли? Мерик: я готов идти или пошлю наперед себя дворянина, а потом сам пойду. Куракин: ручаешься ли, что свейский помирится на государевой воле? Мерик: свейский положился на короля нашего, и ему с государем царем как не мириться? Куракин: только свейский Якуба короля вашего не послушает, с великим государем по его воле не помирится, то Якуб король с великим государем на свейского заодно стоять и царскому величеству помогать станет ли? Мерик: если свейский не послушает и позабудет любовь короля нашего, который помирил его с датским, то он будет государю нашему недруг и король наш царю на него, думаю, помогать будет. Куракин: объяви подлинно, есть ли с тобою Якуба короля наказ, как государь ваш государю нашему против его недругов помогать хочет, когда и чем, и закрепить тебе это велено ли? Мерик: государь наш, Якуб король Андреевич, не только казною, всякими мерами царскому величеству помогать и всякое добро чинить хочет: он хотел послать казну и с послом царским Зюзиным, да казне его расход был большой. А после царского посла государь наш Якуб король учинил собор (парламент) с боярами своими и со всеми земскими людьми о сборе казны на его королевские расходы и на вспоможенье царскому величеству, и как я от государя своего поехал, то собор еще об этом на мере не постановил и закрепить мне о том не наказано; а какое будет царского величества у государя нашего об этом прошенье, то государь наш велел мне об этом к себе написать. Куракин: ручаешься ли, что государь ваш вспоможенье учинит этою весною? Мерик: как мне ручаться? Дорога дальняя и, кроме Шведской земли, другой дороги нет. Куракин: ручаешься ли, что помочь учинит? Мерик: думаю, что учинит.

          Еще только подав надежду на помощь, Мерик спешил представить просьбы своего короля. Иаков просил, чтоб позволено было англичанам ездить Волгою в Персию, рекою Обью в восточную Индию. "Мы думаем, - говорил Мерик, - что дорога Обью рекою отыщется и станут английские и русские люди в Индию ходить, и такие прибыли царской казне будут, каких прежде не бывало; отыскана в Индию дорога, но далеко оборачивается, в три года, это время долго! Другая просьба: нашли английские люди новую землю, слывет Гирлянь, пуста, людей нет, а промысел - бьют китов, моржей, берут сало и зуб рыбий и иного в ней угодья много, и оленей очень много; так государь бы пожаловал, отпустил из своей отчины, Лопской земли, людей, которые умеют оленями владеть и теми промыслами, что у них в Лопской земле, промышлять по договору, сколько человек пригоже, чтоб английским людям указали; а как они там побудут и английские люди тому у них навыкнут, тогда этих лопарей опять отпустят в государеву землю - за это я берусь. Потом есть в царского величества земле на реке Сухоне руда железная и оловянная, так государь бы позволил из Английской земли привезти знатцев и кузнецов: они руду найдут и станут делать, а государю от этого будет прибыль, да и русские люди выучатся сыскивать и делать и тут станут жить. Да около Вологды есть много земли пустой, болотной, ни к чему не годной; государь бы пожаловал, позволил англичанам тут своих людей привести для промысла; они станут русских людей нанимать, пашню пахать, сеять лен и полотна станут делать такие, что и за море будут ходить". Бояре отвечали, что прежде всего надобно покончить свейское дело, и Мерик отправился в Новгород для переговоров.

          Мы оставили Новгород в руках шведов. Еще 25 декаря 1611 года по приговору митрополита Исидора, воеводы князя Одоевского (который за несколько месяцев перед тем получил от короля богатое поместье) и всяких людей отправлены были в Стокгольм к королю Карлу послы: Юрьева монастыря архимандрит Никандр, Благовещенского монастыря игумен Антоний, из светских - дворяне: Колычев, Боборыкин и дьяк Коншин - бить челом, чтоб король дал им в государи одного из сыновей своих, "а прежние государи наши и корень их царский от их же варяжского княженья, от Рюрика, и до великого государя Федора Ивановича был". Как мало были уверены новгородские послы в полном и общем согласии сограждан на избрание королевича и как они боялись перемены, доказывает то, что митрополит, воевода и великие люди должны были поклясться им: "Нам, митрополиту, архимандритам и игуменам, за них бога молить, а нам - боярину, дворянам и всяким людям домов их оберегать, им помогать и не выдать их, сколько милосердый бог помочи подаст". Новгородцы отправили этих послов от всего Московского государства, но мы видели, чем кончились переговоры князя Оболенского с Пожарским. Когда Москва была очищена от поляков и новгородцы опять напомнили вождям ополчения о шведском королевиче, те отвечали: "Нам теперь такого великого государственного и земского дела, не обославшись и не учиня совета и договора с казанским, астраханским, сибирским и нижегородским государствами и со всеми городами Российского царства, со всякими людьми от мала и до велика, одним учинить нельзя; и мы теперь об избрании государском и о совете, кому быть на Московском государстве, писали во все города, чтоб изо всех городов прислали к нам в Москву". Все города выбрали Михаила Феодоровича, и несчастные новгородцы стали между двух огней: отделиться от Москвы значило оторваться от всех жизненных начал; порвать связь со Швециею не было никакой возможности, ибо они были в руках Делагарди.

          Карл IX умер, и в июне 1613 года преемник его Густав-Адольф прислал в Новгород грамоту, в которой извещал об отправлении брата своего Карла-Филиппа в Выборг, куда должны явиться уполномоченные от Новгорода и от всего Российского царства для порешения дела. Новгородцы повиновались и отправили в Выборг послов бить челом королевичу, чтоб шел немедленно в Новгород. По приезде в Выборг начальный человек посольства, хутынский архимандрит Киприан, писал в Новгород, что государь королевич и его бояре, полномочные послы, сильно сердятся, что многие люди из Великого Новгорода отъезжают к ворам. "У нас что было в наказе писано, - продолжает Киприан, - и мы то исполнили, государю и полномочным великим послам много раз били челом обо всем: но государь наш королевич Карлус-Филипп Карлусович и полномочные послы нам отказывают, что государю королевичу на одно Новгородское государство не хаживать до тех пор, пока Владимирское и Московское государства с Новгородским не соединятся. Вам про то давно ведомо, что государю никак на одно Новгородское государство не хаживать, а вы пишете к нам в грамотах, велите промышлять, смотря по тамошнему делу: вы нас этими своими грамотами с государем и его боярами остужаете, а на себя худобу наводите, нам как промышлять, смотря по здешнему делу, мимо вашего наказа и ваших грамот?"

          Но если затруднительно было положение Киприана и товарищей его в Выборге, то не менее затруднительно было положение новгородцев. Делагарди вышел из Новгорода, и преемник его, фельдмаршал Еверт Горн, в январе 1614 года объявил новгородцам: "Его королевское величество хочет Новгородского государства всяким людям, безо всякого льстивого отсрочения и отбегания, сполна и окончательно мысль свою откровенно объявить: хотите ль вы его королевское величество и его королевских наследников своими прямыми государями и королями иметь и почитать, его королевскому величеству и им прямую покорную верность и послушание свое оказать, присоединиться к шведской короне не как порабощенные, но как особенное государство, подобно тому как Литовское государство соединено с Польским королевством? Королевское величество соизволил, чтоб вы ему и его наследникам, как великому князю Новгородского государства, непременно крест целовали, и если вседержитель бог подаст его королевскому величеству более одного сына, то одному из них быть государем и великим князем на Новгородском государстве; если же бог даст королю только одного наследника, то вы ему и его наследникам таким же образом должны крест целовать, как и нынешнему королю целуете. А если вы при своем упрямстве останетесь и короля не послушаетесь, то знайте: так как королевское величество Новгород мечом взял, когда вы ни под каким прямым государем и властию не были, и вас против ваших недругов оборонял, то он имеет право Новгородское государство за собою и за своими наследниками навеки удержать. Так как вы поддались под оборону его королевского величества и короны шведской, то вам надобно решить, как быть к московским людям, друзьями или врагами, потому что к двоим государям вам вдруг прилепиться нельзя; королевское величество хочет знать, что ему делать". Вслед за тем архимандрит Киприан известил новгородцев, что королевич Филипп уехал из Выборга в Стокгольм.

          Долго новгородские начальные люди не отвечали на страшный запрос; наконец после неоднократного повторения его выпросили отсрочку, чтоб о таком великом царственном деле посоветоваться с гостями и земскими людьми и взять у всяких людей о том письмо, за их и за отцов их духовных руками. И в самом деле, пятиконецким старостам велено было немедленно спросить во всех улицах и слободах, у гостей, улицких старост, у посадских, жилецких и всяких людей; но вопрос был сделан хитро, не прямо, спрашивали: "Хотят ли целовать крест королю Густаву-Адольфу или хотят остаться при прежней присяге королевичу Филиппу?" Разумеется, все отвечали, что остаются при прежней присяге, и начальные люди били челом Густаву-Адольфу, что все люди Новгородского государства помнят свое крестное целованье королевичу Филиппу и за его пресветлейшество везде рады головы свои положить, "о защите же, государь, от недругов, что Новгородское государство оберегать вашему королевскому величеству, в том волен бог да великий государь наш королевич, как его пресветлейшество с вашим королевским величеством о том договорится и утвердится, и нам, подданным холопам его пресветлейшества, о таком великом деле мимо великого государя своего королевича договариваться и укрепляться нельзя, потому что в Новгородском государстве и в нас, холопах своих, волен великий государь наш королевич. Бьем челом и молим ваше королевское величество со слезами, чтоб ваше королевское величество по своему природному и благонравному обычаю пожаловали, умилосердились над нами, велели учинить нам, всяких чинов людям Новгородского государства, по утвержденным записям, как договорился и укрепился с Новгородским государством вашего королевского величества боярин и воевода Яков Пунтусович Делагарди святым евангелием с клятвою и утвержденными записями, за руками и за печатями, что Новгородского государства, городов и уездов его под свейскую корону не подводить: а за тех бы, государь, непостоятельных и малодушных людей, которые отъехали из Новгорода к врагам, на нас, которые по своему крестному целованию верно служим, опалы и гнева не положить; те люди отъезжали из Великого Новгорода не с нашего ведома и думы; вашему королевскому величеству ведомо, что и в иных окрестных государствах изменники бывают же, и которые верные и справедливые люди, и те от государей своих не отстают и служат верно; а Владимирского и Московского государства люди сделали так не с нашего же совета: мы с ними о таком непостоятельстве не ссылались, и вперед ни о каком неприязненном деле ссылаться не станем, держимся во всем верно государя своего королевича, пресветлейшего и высокорожденного великого князя Карлуса-Филиппа Карлусовича".

          Но вовсе не с такою покорностию отвечали новгородцы Эверту Горну, когда тот настаивал на присяге королю, утверждая, что королевич Филипп отказался от новгородского престола: упомянув о договоре, заключенном между ними и Делагарди, новгородцы продолжали: "После этого утверждения честные обители и святые божии церкви от немецких ратных людей разорены и разграблены, святые иконы поруганы, расколоты и пожжены, многие мощи святых из гробов выметаны и поруганы, колокола из многих монастырей и церквей, городовой большой наряд и всякий вывезен в Свейское государство, и около Новгорода литовские люди, которые служат здесь королевскому величеству, уездных людей и крестьян жгут и мучат и насмерть побивают, на правеже от ваших приказных людей в налогах без сыску иные насмерть побиты, иные повесились и в воду пометались, иные изувечены и до сих пор лежат. А мы, всяких чинов люди Новгородского государства, по своему крестному целованию и утвержденным записям, во всем стояли крепко и вперед также стоять хотим за государя своего королевича непоколебимо и отдали на подмогу немецким людям все до последней деньги, оттого стали в конечной скудости и многие разбежались розно; а что для нашего греха государь наш королевич в Новгородское государство походу своего не пожаловал, не учинил, и в том воля его пресветлейшества, где он, великий государь наш, в своей отчине произволит быть, только мы, холопы его, по своему крестному целованию, его пресветлейшества держимся и служить хотим верно. Вы говорите, что нам от его королевского величества и от окрестных государей бессловесными и неблагодарными загосками (кукушками) слыть и гонимым быть: но мы утешаемся христовым словом: блаженни изгнани правды ради, яко тех есть царство небесное. И теперь нам мимо государя своего королевича и мимо прежней нашей записи вельможному королю и его наследникам свейским королям креста целовать нельзя и под свейскою короною быть не хотим; хотя бы и помереть пришлось за свое крестное целование, не хотим слыть крестопреступниками, а если над нами что и сделаете за прямое наше крестное целованье, в том нам судья общий наш содетель". В то же время князь Никифор Мещерский, согласясь с немногими людьми, пришел в Хутынь монастырь к архимандриту Киприану и объявил, что надобно умереть за православную веру, а королю креста не целовать; Киприан благословил их пострадать за веру: тогда Мещерский с товарищами пошел к Горну и отказал ему впрямь: "Вы хотите души наши погубить, а нам от Московского царства не отлучаться и королю креста не целовать". Горн велел всех их рассадить за крепкую стражу и приступил к остальным новгородцам, чтоб дали решительный ответ. Для продления времени они били ему челом, чтоб позволил обослаться с Московским государством, напомнить боярам их прежнее обещание, и если они не послушаются, то новгородцы поцелуют крест королю. Горн согласился, и отправлены были в Москву хутынский архимандрит Киприан, дворяне - Яков Боборыкин и Матвей Муравьев. Послы явились к боярам и били челом о своих винах, что неволею целовали крест королевичу, а теперь хотят просить у государя, чтоб он вступился за Новгородское государство и не дал бы остальным беднякам погибнуть. Бояре донесли государю о новгородском челобитье; Михаил допустил послов к себе и велел дать им две грамоты: одну явную к митрополиту и ко всему Новгородскому государству, в ней бояре сурово отвечали новгородцам, называли их изменниками за совет покориться шведскому королевичу; другая грамота была тайная: в ней государь писал к митрополиту и ко всем людям, что он вины им все отдал. Послы возвратились, объявили ответ боярский, но тайно роздали списки с милостивой государевой грамоты. Однако тайна была открыта: думный дьяк Петр Третьяков уведомил Горна из Москвы о милостивой грамоте. Горн принялся за послов, особенно потерпел много Киприан: его били на правеже до полусмерти, морили голодом и холодом.

          Между тем шли военные действия: еще в марте 1613 года собор писал новоизбранному царю, что псковские воеводы, князь Хованский и Вельяминов, просят помощи против шведов, которые беспрестанно грозятся прийти под Псков из Новгорода; собор отправил к ним несколько казачьих атаманов. Но шведы осадили не Псков, а Тихвин и побили русский отряд, высланный на помощь к городу под начальством Исаака Сумбулова; государь отправил на выручку другой отряд под начальством Федора Плещеева, но в Устюжне Плещеев узнал, что тихвинцы с воеводами князем Семеном Прозоровским и Леонтьем Воронцовым-Вельяминовым отбили шведов и наряд у них взяли. В сентябре 1613 года решили действовать наступательно против Новгорода и отправили под него боярина князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и окольничего князя Данилу Ивановича Мезецкого; к ним в сход велено было идти стольнику Василию Ивановичу Бутурлину с полками, собранными в Ярославле. Воеводы стали в Бронницах, но не сумели выбрать места; и здесь в стане у Трубецкого повторились те же явления, какие мы видели в его подмосковном стане: было у них в рати нестроение великое, говорит летописец, грабежи от козаков и от всяких людей. Делагарди осадил воевод, сделался голод. Трубецкой с товарищами прислали к государю бить челом от имени ратных людей, что стала им от немецких людей теснота. Государь велел им от Бронниц отойти к Торжку; при этом отступлении потеряно было много людей, воеводы едва ушли пешком, Густав-Адольф сам явился в русских пределах и осенью 1614 года овладел Гдовом после двух приступов, но возвратился в Швецию с намерением начать военные действия в будущем году осадой Пскова, если до тех пор русские не согласятся на выгодный для Швеции мир. Король действительно желал этого мира, не видя никакой выгоды для Швеции делать новые завоевания в России и даже удерживать все уже сделанные завоевания: так, он не желал удерживать Новгород, нерасположение жителей которого к шведскому подданству он хорошо знал. "Этот гордый народ, - писал он о русских, - питает закоренелую ненависть ко всем чуждым народам". Делагарди получил от него приказание: в случае нужды, если русские будут осиливать, бросить Новгород, разоривши его. "Я гораздо больше забочусь, - писал король, - о вас и о наших добрых солдатах, чем о новгородцах". Причины, побудившие шведское правительство к миру с Москвою, высказаны в письме канцлера Оксенштирна к Горну. "Хотя у нас, - пишет Оксенштирн, - до сих пор и не обнаруживались внутренние раздоры и смуты, однако есть семена, из которых много их может родиться. Из соседей наших большая часть открытые враги, остальные неверные друзья: много у нас долгов, денег мало: во время войны поправиться нам нельзя. Король польский без крайней необходимости не откажется от прав своих на шведский престол, а наш государь не может заключить мира, прежде чем Сигизмунд признает его королем шведским: следовательно, с Польшею нечего надеяться крепкого мира или перемирия. Вести же войну в одно время и с Польшею и с Москвою не только неразумно, но и просто невозможно, во-первых, по причине могущества этих врагов, если они соединятся вместе, во-вторых, по причине датчанина, который постоянно на нашей шее. Итак, по моему мнению, надобно стараться всеми силами, чтоб заключить мир, дружбу и союз с Москвою на выгодных условиях. Москву должно привлекать к миру частию словами и письмами, частию побуждать ее оружием, сколько хватит у нас на это казны". Так и действительно поступал Густав-Адольф: с одной стороны, он задирал московское правительство о мире, другие государства о посредничестве, с другой - продолжал военные действия.

          30 июня 1615 года Густав-Адольф осадил Псков, где воеводами были боярин Василий Петрович Морозов и Федор Бутурлин. У короля было 16 000 войска, в числе которого находились и русские черкасы. Первая сшибка с осажденными кончилась для шведов большою неудачею: они потеряли Еверта Горна в числе убитых. 15 августа неприятель подошел к Варламским воротам и, по совершении богослужения, начал копать рвы, ставить туры, плетни, дворы и городки, малые, а подальше устроили большой город дерновый, где стоял сам король; всех городов было больше десяти, и два моста было наведено на Великой реке. Три дня с трех мест били шведы по городу, пустили 700 огненных ядер, а другим чугунным числа нет, но Псков не сдавался. 9 октября шведы повели приступ, но и он не удался. А между тем Джон Мерик хлопотал о мире; положено было решить дело на съезде уполномоченных с обеих сторон, с шведской стороны назначены были Клос Флеминг, Генрих Горн, Яков Делагарди и Монс Мартензон, с русской - князь Данила Мезецкий и Алексей Зюзин. Будучи в Осташкове, русские уполномоченные получили от Мерика из Новгорода известие, что Густав-Адольф осадил Псков; Мерик писал: "Король в грамоте своей ко мне верно и крепко обет дал, что никакого утесненья городу Пскову не сделает, пока не узнает, что от вас, великих послов, на съезде в нынешних делах отродится; а теперь он, король, обет нарушил к своему бесчестью и к неверке, а тот его лист у меня за его рукою и печатью, и сколько я у них ни был, правды мало находил". Русские послы хлопотали, чтоб еще больше рассердить Мерика на шведов, указывали ему, что шведы в своих грамотах не величают его, как должно; Мерик отвечал на это: "Вы, господа, великие послы, мне объявляете, что свейские послы меня не по достоинству пишут: я это себе ни во что ставлю, честь мне дана от великого моего государя, а им того у меня не отнять, и не дивлюсь я, господа, тому, что они так пишут, им на меня не любо: как им случится говорить про царское величество и про вас, великих послов, и про нынешнее дело непригоже, то я их встречаю прямою правдою, и самому королю в том я не молчал, так ему за то на меня и не любо стало; но я знаю, от кого я послан, и не постыжусь правду говорить. Они показывают вид, будто радеют о нынешнем добром деле: как бог принесет нас к съезжему месту, то их раденье объявится; а мое раденье и промысел бог видит: на этом свете ничего больше не желаю, как только чтоб это дело к доброму концу пришло".

          Началась предварительная переписка между уполномоченными, из которых русские люди жили в Осташкове, а шведские в Новгороде, пошли споры о титулах: шведы писали Михаила только великим князем и сердились, зачем он называется лифляндским и новгородским; они писали Мезецкому и Зюзину: "Даем вам знать, что вы наполнены прежнею спесью и не подумаете, каков наш король родством против вашего великого князя: наш король прирожденный королевский сын, а ваш великий князь не царский сын и не наследник Российскому государству; тотчас после смерти царя Федора не посадили его на престол, а после Дмитриевой смерти взяли Василия Ивановича Шуйского, потом королевича польского". На это русские послы отвечали бранью, приводили примеры из священной и римской истории, что бог избирал царей славных не от царского корня, писали, что все русские люди от мала до велика за честь государеву готовы против шведов стоять и мстить, "а не так, как у вас делается в Свее: половина государю вашему доброхотает, а другая - польскому Жигимонту королю, а иные арцуку (герцогу) Ягану. И вы такие непригожие воровские слова про помазанников божиих оставьте". Шведские послы получили эту грамоту уже на дороге из Новгорода к съезжему месту, рассердились и объявили Мерику, что дальше не поедут; Мерик писал Мезецкому, что никакими мерами и разговорами их унять нельзя. Наконец он их унял, и уговорились: быть съезду в поместье Хвостова, в сельце Дедерине, где стоять английскому послу; царским послам стоять на Песках, а шведским в Селищах; съезжаться у английского посла. Явились еще посредники: голландские послы Рейнгоут Фан Бредероде, Дирк Бас, Альбрехт Иоахим и Антон Гетеерис, последний оставил нам описание этого посольства, замечательное для нас по изображению тогдашнего состояния Московского государства. На пути из Ревеля в Новгород послы должны были проезжать через страну, опустошенную козаками, нигде не находили селений, почти всегда должны были ночевать в лесу, иногда только, по счастию, отыскивали где-нибудь полуразрушенный монастырь. Из Новгорода отправились они в Старую Русу, которую нашли в самом жалком положении. Но все претерпенные ими до сих пор затруднения и неприятности были ничтожны в сравнении с теми, какие они должны были выносить на пути из Старой Русы: несколько раз подламывался под ними лед на реке (это было в ноябре), люди и вещи падали в воду, и, чтоб высушиться, надобно было зажигать на берегу опустелые избы. Ночевали в опустошенных деревнях; чтоб войти в избу, должно было прежде вытаскать из нее трупы прежних ее жителей, побитых козаками; но отвратительный запах выгонял голландцев из избы, и они должны были ночевать на морозе. Мерику очень не понравился приезд этих новых посредников: сначала он наговаривал русским послам и царю, что голландцы приехали не для того, чтоб радеть Москве, но потом объявил, что они будут с ним вместе и будут ему во всем послушны. Царь в своей грамоте к Мерику настаивал на том, что Густав-Адольф, не сдержав своего обещания, не слушая представления его, Мерика, обесчестил Якуба короля; царь упрашивал Ивана Ульяновича (Мерика), чтоб он шведам их неправды выговаривал и побуждал их к доброму делу.

          Дедеринские переговоры начались 4 января 1616 г., начались спором, потому что шведские послы назвали Густава-Адольфа корельским и представляли, что Корела была отдана шведам еще при Шуйском; это, разумеется, повело к спору о том, имеют ли право шведы удерживать уступку Шуйского после поведения их под Клушином. Шведы жаловались на Шуйского, что он не платил им выговоренных денег, выставляли свои заслуги в битвах против литвы и тушинцев. Русские возражали, что против литвы воевали не один Делагарди и немецкие люди, больше было в то время с князем Михаилом Васильевичем русских людей и промысл весь был князя Михаила. Делагарди отвечал на это: "Вы говорите, что не одним мною и шведскими людьми города очищались и польских людей побивали, а были с князем Михаилом Васильевичем многие русские рати, так скажите нам, которых городов дворяне и дети боярские с князем Михаилом Васильевичем были?" Мезецкий: было князю Михаилу с кем города очищать и с польскими людьми биться: были стряпчие, стольники и дворяне из городов, новгородцы, смольняне, дорогобужане, вязмичи и иных городов дворяне. Делагарди: с князем Михаилом было 15 человек дворян; когда смольняне пришли в Тверь, то я начал биться с литвою, а смольняне и других городов дворяне побежали. Шведы одни пошли к Колязину, разбили литву, завладели Александровской слободой, выручили этим Москву. Мезецкий: при Колязине шведов было немного, и князь Михаил Васильевич платил им хорошо, а вор бежал потому, что царь Василий посылал на него воевод своих и бояр. Делагарди: назовите хотя кого-нибудь из русских, кто бы ранен был в этих битвах? А за мою службу царь Василий мог бы не только давать наем по договору, но и дарить многими подарками, служил я ему прямо, как своему прирожденному государю. Мезецкий: воевали бояре, князь Федор Иванович Мстиславский с товарищи, а кто ранен или убит, как наизусть упомнить? Наемные деньги были вам выплачены, тебя же, Якова, капитанов, ротмистров и дьяка Моншу царь Василий, сверх найму, жаловал из своей царской казны дорогими соболями, запонами, сосудами и платьем да и к государю вашему Карлусу свейскому царь дорогие подарки посылал. А когда царь послал брата своего, князя Дмитрия, и тебя на польских людей под Смоленск, то выплатил тебе сполна вперед за два месяца, и ты тех денег ратным людям не дал, а хотел дать после боя: которых людей побьют, и ты их деньгами хотел корыстоваться, Еверт Горн изменил, и ты, Яков, делал неправдою, отъехал к Жолкевскому и воевал против боярина князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Делагарди: изменили не шведы, а немцы. Вы нас, чужеземцев, называете изменниками, а где ваша правда? Государя своего с государства ссадили, постригли и в Литву отдали! Когда мы на поляков выходили, то царь Василий призвал меня к себе в комнату, и я ему говорил, чтоб он велел дать ратным людям наем сполна и этим к службе их приохотил, а только им найму не дать и от них чаять всякого дурна; царь говорил, что деньги за мною вышлет в Можайск, и не прислал; был в то время у царя Василья в комнате дьяк Телепнев, он свидетель. Мезецкий: казна отдана была тебе при мне в селе Мышкине перед боем: а хотя и одни немцы изменили, то все же твоя вина, потому что царь Василий во всем верил тебе. А что ты говоришь, что мы государя своего ссадили, то царь Василий сам царство оставил, а потом Жолкевский его постриг; и только бы немецкие люди не изменили, и ты б того не похотел, то тебе было идти к царю Василию в Москву, а не к Новгороду. Делагарди: знаю я, что со многими дьяками казна за князем Дмитрием и за мною была прислана и мне ее объявили, только я ею не корыстовался, самого меня ограбили донага, все это сделалось не Горновой изменой и не моею неправдою, а потому что князь Дмитрий пошел из Можайска в самые жаркие дни и шел со всей ратью наспех до Клушина сорок верст, ратные люди и под ними лошади истомились, а иные остались назади; и князь Дмитрий, не дождавшись остальных людей, стал на стану, не укрепясь, а знал, что неприятель перед ним. Немецкие люди, которым найму не дали, были шатки, и только бы они все не рассержены были за неплатеж денег, то они бы не изменили. А к царю Василию с того разгрома я не поехал, потому что был ограблен и остался сам-осьм, к князю Дмитрию было приехать не с кем; а с дороги я посылал к царю Василию двух немцев сказать, что, собравшись, опять к нему приду на помощь; царь Василий с этими немцами ко мне писал, чтоб я сбирался в Новгородском уезде, брал там людские и конские кормы и, собравшись, шел бы к нему на помощь; но мне кормов давать не стали. Делагарди сильно рассердил русских послов, сказавши: "Князь Иван Никитич Одоевский и всяких чинов люди крест королевичу Карлу целовали; и вам бы теперь в том своем приговоре устоять и королевича Карла Филиппа на Московское государство принять". Мезецкий отвечал ему: "Что ты за бездельное дело затеваешь? Мы королевича не хотим, да и сам государь ваш к боярам писал, что, кроме московских родов, никого на Московское государство из иноземцев не выбирать, а кого государем выберут, и он, король, с ним будет в дружбе и любви, да и сами вы нам про то объявили: и только вперед станете об этом говорить, то нам не слушать". Делагарди: бояре и воеводы били челом о королевиче в Ярославле? Мезецкий: говорить об этом непригоже: делалось это без ведома всей земли. - С сердцем русские послы встали из-за стола; третьи, т. е. английские и голландские послы, начали говорить: "Дела никакого доброго от вас в зачине не бывало, и вам бы такие безмерные дела и несходительные слова оставить". Русские и шведы по привычке и в жару спора могли и не чувствовать стужи, сидя в январе месяце в шатре, но сильно чувствовали ее третьи и потому объявили, что вперед в шатрах съезжаться нельзя, предложили съезжаться на квартире английского посла: двор был разгорожен надвое, и положили, чтоб с переднего входа приходили русские, а с заднего - шведские послы; столы и скамьи были поставлены так же, как и в шатре: с большого двора, с приезда, скамьи государевым послам, а от задней стены, против него, - шведским, третьим - столы и скамьи по конец государева стола, против комнатных дверей.

          На съезде 5 января русские послы приступили к делу, потребовали от шведов, чтоб они объявили, как их государь приказал о вековечной вотчине великого государя царя, о Новгороде, Старой Русе, Порхове, Ладоге, Иван-городе, Яме, Копорье, Гдове. Делагарди отвечал, что еще не кончены переговоры о главном деле: не только что Новгород с пригородами за королевичем Филиппом, выбран он и на все Владимирское и Московское государства. Мезецкий отвечал, что они об этом ни говорить, ни слушать не хотят: "У нас теперь царем Михаил Феодорович, он учинил у нас мир, покой и соединенье, все великие государи ищут его дружбы и любви, и вам бы непригожие слова о королевиче Филиппе оставить, а мы о нем и слушать не хотим. Вы Новгород взяли обманом; ты, Яков, на чем крест целовал Новгороду, ничего не исправил; бояре королевича не выбирали, а если и было какое письмо к вам от кого-нибудь без совету всей земли, то ему верить было нечего". Говорили послы между собою сердито, с бранью, хотели разъехаться. Третьи уговаривали их, чтоб не сердились, и сказали русским послам: "Мы уговаривали шведских послов не поминать о королевиче, потому что это дело уже минулось, и вперед станем их уговаривать, только они упрямятся". Мезецкий отвечал им: "Как им не стыдно говорить о королевиче Филиппе Карлусовиче, да и вам как не стыдно говорить о нем: присланы вы к великому государю Михаилу Феодоровичу для мирного постановления, а не о королевиче Филиппе говорить; услыша такие несхожие слова и помня государей своих приказ, вы шведским послам о таком деле не молчали бы, что они, оставя великие дела, говорят безделье". Говорил это Мезецкий голландским послам с пенями и с вычетом сердито. Поговорив со шведами, третьи объявили русским, что Делагарди с товарищами не станут говорить о королевиче Филиппе, но чтоб русские уступили королю Новгород с пригородами, которые целовали крест королевичу. Мезецкий отвечал, что они пяди земли из отчины государевой не уступят. Третьи продолжали: "Мы станем говорить шведским послам, чтоб они многие меры оставили, а поискали бы, как привести дело к доброму концу; да и вам бы то же сделать".

          Как русских послов сердили речи шведских о королевиче Филиппе, так шведских сердило требование русских, чтоб король уступил царю Лифляндию. На съезде 7 января, услыхав это требование, шведы встали из-за стола и сказали: "Если б мы знали, что вы и теперь про лифляндские города будете поминать, то мы бы и на съезд не поехали, то и был бы у нас разрыв". Третьи уняли их; шведы опять уселись и опять начали говорить о королевиче Филиппе; русские по-прежнему рассердились: наконец шведы обещались не говорить о королевиче, и начались толки об уступке земель. Русские требовали возвращения лифляндских городов и Новгорода, потому что все это изначала отчина великих.государей российских: шведы отвечали: "Не только что Лифляндская земля отчина государя вашего, но и Новгородом недавно вы начали владеть, а Лифляндскою землею московские государи завладели неправдою, и за то бог им месть воздал..." Русские: Лифляндия за нами от прародителей государей наших, от государя Георгия Ярослава Владимировича, который построил Юрьев Ливонский в свое имя; а Новгородское государство было за российскими государями во времена Рюрика и ни за кем, кроме российских царей, не бывало. Шведы: видали ль вы Юрьев Ливонский? Ливонских городов вам за государем своим не видать, как ушей своих. Русские: вы так говорите, снимая помощь с бога: а мы, прося у бога милости, будем доискиваться своего; не отдадите без крови - отдадите с кровью. Шведы: оставьте говорить высокие слова: Лисовский не бог знает кто, обычный человек, и тот с невеликими людьми прошел все Московское государство; рати ваши, русские и татарские, мы знаем. Русские: вы наши рати знаете, а помните, как ваш государь нашему государю Феодору Ивановичу отдал города Иван-город, Копорье и другие, и когда государь наш велел стрелять по Ругодиву (Нарве), то немцы ваши все тотчас замахали с города шляпами и били челом, чтоб государь кровь их пролить не велел; а когда государь послал князя Федора Ивановича Мстиславского, то помогает, а не в правде сокрушает". Третьи прекратили этот спор. И нигде тогда нашим людям ваши люди противны не были: так государю вашему надобно того остерегаться: в правде всякому бог помогает, а не в правде сокрушает". Третьи прекратили этот спор: "С обеих сторон, - говорили они, - надобно доброго дела искать, чтоб ближе к миру и покою, а в таких великих спорных словах доброго дела не будет..." Но спор не прекратился: Делагарди начал толковать, что царь Василий не выплатил шведам денег; русские послы возражали ему, что деньги были заплачены, и если б Делагарди не изменил при Клушине, то поляки не овладели бы царскою казною. Делагарди отвечал: "Эти вам убытки от самих себя; и теперь если подружитесь с поляками и возьмете на нас литовских людей тысяч с десять или двенадцать, то они у вас опять Москву отнимут". Русские говорили: "Что вы нам польских людей в дружбу причитаете?"; называли Делагарди изменником и спрашивали, зачем он после Клушинской битвы не шел в Москву к царю Василию. Делагарди отвечал: "Там бы и меня постригли с ним вместе".

          Наконец повели дело об уступке городов; русские послы говорили Мерику, можно ли ему заговорить Якову Делагарди, чтоб теперь государю города все отдал и очистил вскоре, а после захочет выехать на государево имя, то государь его пожалует, велит дать ему город или место великое в вотчину и велит жить ему на покое, как захочет, да, сверх того, пожалует, чего у него и на мысли нет. Мерик отклонил от себя это поручение, отвечал, что не смеет в этом положиться на Якова. Шведы уступали все занятые ими места, кроме Корелы, и за уступленное требовали 40 бочек золота, а в бочке по 100 000 цесарских ефимков; если же государь денег дать не захочет, то пусть уступит Иван-город, Орешек, Яму, Копорье и Сумерскую волость. Русские отдавали Корелу и 70 000 рублей, потом надбавили до 100 000. Дело протянулось за половину февраля, приблизилось время распутицы, шведы объявили, что им есть нечего и потому уезжают. 22 февраля заключили перемирие от этого числа до 31 мая, чтоб в это время между обоими государствами войне и задорам никаким не быть, а к 31 мая съехаться великим послам между Тихвином и Ладогою.

          По истечении срока московские послы, те же самые, что были в Дедерине, отправились в Тихвин, шведские жили в Ладоге, третьим был теперь один Мерик, потому что голландцы не явились. Послы пересылались грамотами и гонцами с 12 июня до 18 сентября, русские звали шведов на съезд, но те не ехали и объявили Мерику: если им не будет окончательного ответа на статьи их, заданные в Дедерине, то они на съезд не поедут. 25 сентября Мерик поехал в Ладогу к шведским послам: по наказу он должен был уступить Иван-город, Ямы, Копорье и придачу 100 000 денег, но крепко стоять за Орешек и за погосты, которые по ею сторону Невы, заневские же погосты и Сумерскую волость мог уступить; если шведы никак не согласятся отдать Орешек, то за него пусть дадут Копорье и четыре погоста, которые по сю сторону Невы, да Сумерскую волость; в крайности требовать только Сумерской волости и четырех погостов, хлопотать о мире, чтобы шведы не исполнили своей угрозы, не разорили св. Софии, и новгородцы не целовали креста королю с великой бедности: наконец Мерику позволено было за Сумерскую волость и четыре погоста дать 100 000 рублей. Шведы не соглашались, а между тем царь писал своим послам: "С шведскими послами никак ни зачем не разрывать, ссылайтесь с ними тайно, царским жалованьем их обнадеживайте, сулите и дайте что-нибудь, чтоб они доброхотали, делайте, не мешкая, для литовского дела и для истомы ратных людей, ни под каким видом не разорвите". С другой стороны приходили вести, что приступ русских к шведскому острожку под Псковом не удался, что в Новгороде утесненье от толмача Ирика Андреева, от Гриши Собакина и от Томилки Присталцова, правежи великие: кто, не перетерпя правежа, крест поцелует королю, на тех не правят ничего, а ссылают с женами и детьми в Иван-город, ивангородцы же королю прямо крест целовали и на них не правят ничего, а новгородцам всем, не перетерпя муки, целовать крест королю. Мерик предлагал шведам поделиться: два погоста по сю сторону Невы им, а два - русским, которые заплатят за них 10 000 рублей; но шведам нужна была вся Нева, и потому они не соглашались или требовали невозможного - за два погоста 100 000 рублей. Наконец Мерик договорился: в царскую сторону - Новгород, Руса, Порхов, Гдов, Ладога со всем уездом и Сумерская волость; в королевскую сторону - Иван-город, Ямы, Копорье, Орешек со всем уездом и 20000 рублей денег; Гдов, Ладога и Сумерская волость останутся за шведами до тех пор, пока города размежуют и государи закрепят договор крестным целованьем.

          Порешивши на этом с Мериком, шведские послы в конце декабря приехали на съезд в назначенное место, которым было на этот раз Столбово. Но и тут начались споры: русские послы требовали, чтоб шведы не брали городов в заклад до утверждения мира, шведы не соглашались. В это время к московским послам явились пятиконецкие старосты новгородские тайно и били челом со слезами, что в Новгороде жилецких всяких людей немцы в солдатских кормах и подводах побивают насмерть, а откупиться им уже нечем; только дело продлится, и они думают, что шведы примутся за Софийскую казну и за церковное строенье: так им бы, государевым послам, со шведскими послами мирное постановленье совершить поскорее, и пока договор станется, послы дали бы им государевой казны на выкуп, чем им откупиться от правежей хотя на полмесяца, и как царскому величеству бог очистит Великий Новгород, то они государю те деньги заплатят; а только у государевых послов с шведскими дело продлится, то им поневоле идти в королевскую сторону. Послы отвечали, чтоб они попомнили бога и свои души: хотя им от немцев в солдатских кормах и иных податях какое утесненье и есть, то им бы малое время потерпеть и многолетнего своего терпения и мучения одним часом не потерять; а они, послы, станут говорить английскому послу, чтоб уговорил шведов Новгороду утесненья не делать. Кончились споры о закладных городах; русские послы стали требовать, чтоб из уступленных шведам городов было отпущено духовенство; шведы соглашались выпустить только монахов, а не белых священников, ибо в таком случае останутся у них только одни стены: русским людям как без отцов духовных быть? Русские послы настаивали, чтоб внесено было условие: Москве и Швеции на польского короля стоять заодно, но шведы не согласились. Осталось еще два затруднения: шведские послы требовали, чтоб королю их писаться ижерским и чтоб для окончательного скрепления договора царь отправил своих послов к английскому королю, который должен к договору приложить свою руку и привесить печать; русские никак на это не соглашались, а шведы без этого не хотели съезжаться и грозились уехать в Ладогу. Наконец 19 февраля 1617 года шведы согласились не требовать ручательства английского короля и написать договор с короткими титулами, с условием, однако, что если государи пожелают внести в договорную грамоту полные титулы, то в титуле шведского короля будет название: ижерский. 27 февраля написан был договор вечного мира: шведы обязались отдать и очистить Великий Новгород, Старую Русу, Порхов с их уездами и Сумерскую волость, в присутствии Мерика или назначенных от него дворян, две недели спустя после того, как договор будет утвержден великими послами; три недели спустя будет отдана и очищена Ладога с уездом, причем шведы обязаны никаких русских людей не выводить, насильства им и грабежа не чинить и наряду не вывозить, а Гдову с уездом и людьми побыть в стороне короля Густава-Адольфа на время, пока договор будет утвержден королевскою клятвою и царским крестным целованьем, межи уложены и прямо размежеваны будут и послы от обоих государей с добрым довершенным делом назад до рубежа дойдут. Всем монахам с их имением, также всем дворянам, детям боярским и посадским людям с женами, детьми, домочадцами и всем имением вольно выходить в царского величества сторону в продолжение двух недель от утверждения договора в Столбове, но все уездные попы и пашенные люди в уступленных королю городах и уездах должны остаться и жить под Свейскою короною, равно те дворяне, дети боярские и посадские люди, которые не выйдут в продолжение двух недель. Королю Густаву Адольфу взять у царя Михаила Феодоровича 20 000 рублей деньгами готовыми, добрыми, ходячими, безобманными серебряными новгородскими; тотчас как скоро мирное постановление между послами совершится, деньги эти отдаст шведским послам великий посол короля английского Джон Мерик. Пушки, воинский запас, колокола и все другое, что вывезено из русских городов, взятых королем до 20 ноября, остается за шведами; но тот наряд, который теперь в городах, возвращенных царю, там и остается. Для размежевания границ к 1 июня 1617 года должны съехаться полномочные послы, по три человека с обеих сторон, между Орешком и Ладогою, на устье реки Лавуи в Ладожское озеро, на этой реке среди моста, а к 1 июля съехаться другим послам на рубеже между Корельским уездом Соломенского погоста и Новгородского уезда Олонецкого погоста, у Ладожского озера; этим межевальным послам прежде дружного окончания дела не разъезжаться. Царь Михаил Феодорович отказывается от всякого права на Лифляндскую землю и Корелу и от титула в пользу шведского короля и его потомков. Торговля должна быть вольная и беспомешная между обоими государствами всюду; шведские купцы получают прежние дворы свои в Новгороде, Москве и Пскове, где вольно им отправлять свое богослужение в хоромах, а церквей по своей вере не ставить; русским же купцам отдается их двор в Колывани, также даются им дворы в Стокгольме и Выборге; в этих городах они отправляют свое богослужение в хоромах, а в Колывани имеют церковь, как исстари было. Старые долги купцам с обеих сторон выплачиваются. Послам, посланникам и гонцам шведским вольно через земли Московского государства ездить в Персию, Турцию, Крым и другие страны, которые в мире с царским величеством, но торговых людей с товарами с собою не возить; также русским послам, посланникам и гонцам вольно ездить через Швецию к Римскому царству, в Великую Британию, во Французское королевство, в Испанию, Датскую, Голландскую и Нидерландскую земли и другие страны, которые с королем в мире, а торговых людей с товарами не возить. Все пленники с обеих сторон освобождаются на рубеже без всякого окупа; которые же захотят добровольно остаться, таким воля. С обеих сторон подданных не подзывать и не подговаривать; перебежчиков выдавать. Из-за порубежных ссор и досадительств мира не нарушать, ссоры эти решаются на рубеже тамошними воеводами, а которые поважнее, отсрочиваются до посольского съезда. К 1 числу будущего июня на прямом рубежном разделении, между Орешком и Ладогою, на реке Лавуе съехаться великим полномочным послам обоих государств, показать и дать прочитать друг другу подтвержденные грамоты, потом взять друг у друга прямые с них списки, а подлинные отдать назад и идти шведским послам в Москву, а московским - в Стокгольм для окончательного подтверждения. Если корабли или суда подданных обоих государств разобьет бурею и принесет к берегу или Соленого моря, или Ладожского озера, то их отпускать без замешки со всем имением, которое сберегут, а прибрежным людям им помогать и беречь их имение. Королю польскому и его сыну друг на друга не помогать и другими государями не умышлять и не подыскивать.

          5 марта великие послы прислали в Новгород царскую грамоту с известием о заключении мира: царь писал, что "отторженную искони вечную нашу отчину Великий Новгород со всеми вами, православными христианами, опять нам, великому прирожденному христианскому государю, в руки бог дал: шведский король ее нам отдал, а вас милосердый бог от таких нестерпимых бед и от иноверцев тем нашим царским о вас многим промыслом и беспрестанным попечением освободил и вместо скорбей, бед и зол благое, полезное и радостное вам подает, что уже и сами видите подлинно. И вы бы, видя такую неизреченную милость божию и наше царское к себе призрение, молили бога о нашем здравии, об отце нашем и матери и о всем государстве, и нашего царского жалованья ожидали к себе с радостию; а пока отчину нашу Великий Новгород очистят и шведских людей выведут, вы бы стояли крепко и мужественно. Ты бы, богомолец наш, митрополит, и весь духовный чин, православных христиан утверждали, чтоб жили в Новгороде, на нашу царскую милость были надежны, шведским людям не передавались и в сторону не ходили: мы во всем всех жаловать и льготить хотим, и деньги, что дать за вас за всех шведским послам, мы собрали и к великим послам прислали, и ни за чем уже нашему делу на съезде замедленья не будет. А которые русские люди немецким людям прямили и на русских людей посягали или у которых дворян и детей боярских поместья и вотчины в тех городах, которые остались за шведским, или вновь кому шведский король или Яков Пунтусов в тех городах или в своих поместья и вотчины подавал, вы бы и тех уговаривали и нашим жалованьем обнадеживали, чтоб они попомнили православную веру и нас, природного христианского государя, родителей своих гробы и свою природу, к иноверцам немецким людям не приставали, были на нашу милость надежны и своей бы братьи, православных христиан, не смущали, того бы греха на свои души не брали, к немцам никого не перезывали и сами из Новгорода в Колывань и в другие города, которые остаются за шведским, жить не ходили, всякую боязнь нашей царской опалы оставили: если чья и вина была, то мы ни на ком не поищем, все вины покроем нашим царским милосердием, тем дворянам и детям боярским, у которых поместья и вотчины в шведских городах, пожалуем за них поместья и вотчины в наших городах и, сверх того, станем их жаловать нашим царским жалованьем. Сами мы знаем подлинно, кто что ни делал, делал от боязни немецких людей, боясь смертного убийства, грабежа и разоренья: были в их руках, то как было воли их не творить и им не служить? Никто б ни в чем нашей опалы не опасался, все бы, от мала до велика, были на нашу царскую милость надежны; мы Великий Новгород от неверных для того освободили, чтоб вас всех, православных христиан, видеть в нашем царском жалованье попрежнему, а не для того, чтоб наши царские опалы на кого-нибудь класть. Ни на какую прелесть шведских людей вам бы не прельщаться: теперь в чем-нибудь поманят, посулят или дадут, чтоб от нашей царской милости отвести и в свои города под свою власть привести; но вперед от них всякого лиха и насильств не миновать, сами вы все это знаете. Да кроме того, за отступление от истинной христианской веры и от нас, прирожденного государя своего, от своей единокровной братьи и прародительских гробов, душами своими от бога навеки погибнуть, и хотя после в раскаяние и придут, но помощи себе никакой уже не получат".

          Через две недели по заключении договора Новгород был очищен, и 14 марта великие послы, Мезецкий и Зюзин, вошли в него с чудотворною иконою богородицы, взятой из Хутыня монастыря; за полверсты от города икону встретил митрополит Исидор с крестным ходом и со всем народом, с великим слезным рыданием и радостию; когда вошли все в Софийский собор, то послы митрополиту и всем людям государево милостивое слово сказали, о здоровье их от государя спрашивали и подали грамоту, в которой государь писал: "О вас, богомольце нашем Исидоре митрополите, слышали мы от истинных сказателей, о вашем благоподвизательном страдании и о исправительном словесному стаду пастырстве, как вы за православную веру и за христианские души много раз многоболезненными постами и страданиями подвизались, многие ереси и неправды обличали, христианские души к свету благоразумия наставляли: многие христианские души, отпадшие от православной веры, которых насильники германского рода приводили к крестному целованию на королевское имя, прочих же в свою землю идти прельщали и понуждали, ты, добрый пастырь, со всем освященным чином, простерши духовную мрежу, уловили в нетленное благоразумие, многих своим учительством и наказанием душевно освободили, и это ваше о христианских душах многое попечение и усердие и страдание не будет забвенно пред богом. А вас, дворян, дьяков, детей боярских, гостей и всяких людей Новгородского государства, за ваши терпенья и скорби хотим жаловать, всякого по достоинству; вас, гостей, торговых, посадских и уездных людей, льготить во всем хотим, смотря по вашему разоренью и бедности. А которые люди, будучи у свейских людей, им доброхотали и служили и во всем были им покорны, и волю их творили волею и неволею, и тех по нашему царскому милостивому нраву жаловать хотим, никто бы ничего от нас не опасался; как было, будучи у свейских людей в руках, воли их не творить?"

          За новгородскую службу, что немецкие послы Новгород отдали, государь пожаловал князю Мезецкому боярство, Зюзину - окольничество из дворян. Оставалось трудное дело - удовлетворить третьего, англичанина Мерика, за его труды при заключении мира. Боярин Федор Иванович Шереметев, назначенный быть с ним в ответе, говорил ему от имени государя: "Ты, князь Иван, по наказу брата нашего любительного Якуба короля, будучи на съезде, нам, великому государю, служил, о наших делах радел и промышлял и с нашими послами советовал, как бы нашему царскому имени было к чести и к повышенью, и мы брату нашему любительному за ту его любовь и дружбу будем нашею царскою любовию и дружбою также воздавать, как нашему царскому величеству будет возможно. А тебя за твою службу и раденье похваляем и нашим жалованьем жаловать тебя хотим против твоей к нам службы и к брату нашему любительному о той твоей службе и раденье отпишем и вперед ту твою службу и раденье учиним памятными вовеки". Мерик возобновил прежнюю просьбу, чтоб позволено было английским купцам ездить Волгою в Персию. Шереметев отвечал: "Наши русские торговые люди оскудели, теперь они у Архангельска покупают у англичан товары, сукна, возят их в Астрахань и продают там кизиль-башам (персиянам), меняют на их товары, отчего им прибыль и казне прибыль; а станут англичане прямо ездить в Персию, то они у Архангельска русским людям продавать своих товаров не будут, повезут их прямо в Персию, и кизиль-баши с своими товарами в Астрахань ездить не станут, будут торговать с англичанами у себя. Да и потому нельзя: шах за Иверскую землю на государя досадует, и в тех местах, через которые надобно проходить в Персию, война - воюет персидский с турецким; да и по Волге проезд страшен, кочуют Большие ногаи; и это дело надобно теперь отложить до другого времени, пока государь с польским королем управится. Московское государство от многих убытков поисправится, и у шаха с государем, а у турского с шахом мир станет". Мерик возражал, что русским торговым людям будет прибыль, захотят с английскими торговыми людьми торговать сообща, то англичане государевых людей станут ссужать товаром, смотря по людям и по промыслам, на тысячу, две, шесть тысяч и больше без росту; которыми товарами государевы люди станут торговать с персидскими людьми, теми товарами англичане торговать не будут: известное дело, где больше съезду торговым людям, тут больше товаров и таможенных пошлин, и все дешевле: ведь из Английской земли ходить в Персию, а из Персии в Английскую землю государевою землею. Бояре говорят, что путь страшен, но английские купцы скоро не сберутся, пройдет год, другой, и пойдут, когда государь прикажет, только бы государь дал теперь жалованную грамоту. Бояре отвечали, что англичане русским людям своих товаров продавать не станут, а хотя и станут, то цену положат вдвое или втрое; отговаривали бояре всякими мерами, но отговорить не могли: спросили о подробностях, как будут торговать англичане с Персиею, и Мерик обещал прислать все на письме.

          Потом князь Иван Ульянович стал просить позволения отыскать Обью рекою ходу в Индию и Китай. Бояре отвечали, что Сибирь далеко, до первых городов с полгода ходу, и то зимою; сами туземцы не знают, откуда Обь река вышла и куда вошла, сторона та самая студеная, больше двух месяцев тепла никак не живет, а на Оби всегда лед ходит, никакими судами пройти нельзя, а вверх по Оби, где потеплее, там многие кочевые орды; про Китайское государство сказывают, что не великое и не богатое, добиваться к нему нечего. Государь из дружбы к Якобу королю пошлет в сибирские города нарочного к воеводам, велит проведать, откуда Обь-река вышла, куда пошла, в какое море, какими судами можно по ней ходить, какие орды у верховья Оби, какие реки в нее впали, где Китайское государство и как богато, есть ли чего добиваться, а теперь, не зная про то подлинно, как о том говорить и делать? Бояре и по этому делу спрашивали подробностей, как англичане будут в Индию ходить? Мерик обещал отвечать на письме. На просьбу его дать лопарей в Новую землю государь согласился. Потом Мерик просил, чтоб смолу не отпускали за море никуда, даже и в Англию, потому что от вывоза смола вздорожала и англичанам в судовой поделке убытки большие: просил позволения англичанам брать алебастр, находящийся в 150 верстах от Холмогор; просил, чтоб между прочими иноземцами не ссылали в Казань некоторых англичан; на это бояре отвечали ему, что их ссылают не в опале, а потому что в Москве дороговизна большая, а в Казани все дешево, и им там будет жить гораздо удобнее. Мерик бил челом также, чтоб отпустили домой английского дворянина Астона, который болен от ран, и на его месте будет служить сын его: бояре отвечали, что издавна повелось из государевой службы никого не отпускать, а здесь князь Артемий Астон пожалован всем по его достоинству; Мерик бил челом, чтоб отпустили по крайней мере жену его, потому что у них уже больше детей не будет; бояре отвечали: неслыханно, чтоб мужа с женой развести. Наконец Мерик бил челом на голландского посланника, Исака Аврамова: приходил на английский двор брат Исака Аврамова торговать сукна, слово за слово с англичанами разбранился и в той брани непригожее слово молвил про государя их Якуба короля, применил его к себе, сказал: "Король ваш все равно, что я: и он человек, и я человек". Ему, князю Ивану, за великую кручину, что такой мужик про такого великого государя такое непригожее слово молвил, только бы такое слово он молвил в их земле, то никак бы виселицы не избыл. Бояре отвечали: царскому величеству о том известно, царское величество о том кручинился, пришел он в большой гнев, что такой мужик, неведомо кто, про такого великого государя такое непригожее слово говорил; царское величество велел выговорить за это с великою кручиною, и дьяк Романчуков Исаку Аврамову говорил, что он в Нидерландской земле самый последний худой человек, брат же его - хуже и не сыскать, и про такого великого государя такое слово молвил, из этого и видно, что они люди худые, ничего не знают. Исак в том винился, говорил, что брат его сдуровал простотою, и он за то брата своего бранил и бил.

          Мерик удовольствовался и спустя несколько времени подал обещанное письмо о том, как ездить англичанам в Персию: ездить им из Архангельска до Ярославля сухим путем, а оттуда - по Волге; суда делать близ Устюжны Железной, и прежде здесь же делали, и лес к тому годный здесь есть, царь Иван Васильевич волю им в том лесе дал; для волжского хода англичане будут делать струги крытые, а для морского - корабль, спустят из Ярославля корабль на низ весною, в полую воду; мастер корабельный будет англичанин, плотники - русские, наемные; для обороны на Волге привезут наряду, пищалей, пороху, свинцу и ядер. При царе Иване Васильевиче, когда английские гости шли в Персию мимо Астрахани, Астрахань была осаждена турскими людьми, и англичане, человек 100, заодно с русскими службу свою показали, и царское величество службу их гораздо похвалил. Мерик выставлял на вид, что английские купцы никогда не торгуют в розницу и не отнимают промыслу у русских купцов, как то делают голландцы, которые не только сами продают товары свои врознь, но еще посылают товары свои мелким обычаем по всему Московскому государству и тем у подданных царского величества хлеб изо рта вырывают, за что при царе Феодоре им не велено было ездить дальше Архангельска. Что касается до проезду в Китай, то дорога на восток и к полуночи русским людям очень известна, они дальше Енисея ходили, об этом письмо было дано бывшему царю Борису Федоровичу; у него, Мерика, есть письмо о том же, только не переведено. Наконец Мерик объяснял, почему не должно допускать вывоза смолы: если смолу повезут за море, то и пеньку туда же посылать, и царского величества людям никакой прибыли из того не будет, государи и власти не позволяют товар неизготовленный и неисправленный из своей земли отпускать и у людей своих промысл отнимать; из Английской земли в прежние годы шерсть баранью вываживали в другие государства, и от того в Английской земле многие люди обнищали было; рассудив то дело поразумнее. королевское величество заказал шерсть вывозить из земли и тем опять бедных людей воскресил, сукна в своей земле делать велел, и теперь лучше этих сукон ни в которых государствах не делают, этим иноземцев-мастеров в Английскую землю привели, землю и подданных обогатили так, что славнее и богаче нашего государя нет между окрестными. И теперь недавно королевское величество заказал из Английской земли белые сукна возить в другие государства, потому что прежде иноземцы наши сукна красили и справляли, от того богатели, а теперь это поворотилось к королевским подданным.

          По выслушании письма в Думе было положено отвечать гладостью, что такого дела теперь решить без совету всего государства нельзя ни по одной статье, а как скоро решат, то государь даст знать королю, а теперь бы королю на царское величество мненья за то не держать, вперед то все их братскою дружбою и любовью исправится. Гостей и торговых людей теперь же расспросить: если дать дорогу английским гостям в Персию и позволить им Обью-рекою искать дороги в Китайское государство, то государевой пошлине и им, торговым людям, убытка от того не будет ли? Также спросить о железной руде, о смоле и белом камне. Гости отвечали: думают они, что английским гостям не Персия дорога, проискивают дороги в Индейское государство; ходят они в Индейское государство морем на Турцию и Персию, и этот путь им очень тяжек, а государевою землею ходить им будет легче; только от того государю прибыли не будет, потому что с них и с их товаров, по государеву жалованью, пошлин не берут и товаров у них не пересматривают, а русским людям в том изъян будет: здесь гости привели ту же причину, какую приводили бояре Мерику. Русским людям, продолжали гости, сообща с англичанами торговать нельзя, англичане люди сильные и богатые, у них с нашими ни в чем не сойдется. О дороге в Китай гости сказали, что они Китайского государства не знают, мало про него и слыхали, в Сибири не торговали, а слыхали они, что давно уже англичане туда дороги ищут, да не найдут, и вперед им туда не дорога ж, поискав да и покинут. Про железную руду гости сказали: только государь велит искать английским людям руды железной на пустых местах, то убытка государю и никому из них не будет, убытки и завод весь англичан, а как только найдут, то русским людям кормленье от того будет и железо будет дешевле, потому что из государевой земли за море железо нейдет, а идет железо в государеву землю от них из-за моря, а если найдут железо, которое льется, как медь, то это будет в Московском государстве диковина. Английские же люди завели и канатное дело, и от того было кормленье многим русским людям бедным, которые у них работали, да и научились у них русские люди канаты делать. Про лен, что около Вологды сеять, и про пеньку гости сказали: думают они, что английские гости за этот промысл хватаются для того, что из Пскова лен теперь к ним нейдет, а из Вязьмы, Смоленска и Белой пеньки также нет; русским людям, которые торгуют пенькою и льном, помешка будет, а что хотят делать полотна на парусы, и на то они привозят полотна с собою, а русские полотна на парусы не годятся, за море русские полотна нейдут, а лен, посконь и пряжа идут; которые этим торгуют, тем убыток будет, а бедным людям у англичан от того кормленье будет, как станут завод заводить и работать. Но некоторые торговые люди, именно Юдин, Булгаков и Котов, сказали, что русским людям убытка не будет, а только лен в Московском государстве подешевле будет да и английским гостям тут прибыли будет мало, ведь им не 500 четвертей семени льнянова сеять и на свой им судовой обиход льну и поскони не напахать, да и земли тут нет такой, чтоб пеньку родила, и лен обойдется им дорого, а если русские люди увидят у них тут какой-нибудь промысл, то и сами за тот же промысл ухватятся. О смоле сказали: если смолы за море не отпускать, то смола дешевле и государевым людям прибыли меньше; когда смолу отпускают за море, тогда бочка смолы стоит рубль, а, как ее за море не отпустят, тогда та же бочка - две гривны и государевой пошлине убыток. Но другие торговые люди, которые у Архангельска бывали в таможенных головах, сказали, что, напротив, если смолы не отпускать, то пошлине прибыльнее будет, потому что пойдет три пошлины: 1) с крестьян, которые торговым людям продают; 2) когда купцы продают ее к канатному делу; 3) с канатов весовая пошлина; а отпускать смолу за море, то с нее пошлины меньше, а с канатов никакой, станут возить сырую пеньку да смолу и станут канаты смолить за морем, канатное дело за смолою остановится, бедным людям кормиться будет не с чего, и мастера канатные переведутся; на этом основании бояре приговорили: без государева указа смолы за море пропускать никому не велеть, а у Архангельского города вольно всем иноземцам смолу покупать. Об алебастре гости сказали, что его горы большие, лет в 50 еще не выбрать; когда его от берега будут брать, то судам легче ходить, и как станет у англичан какой промысл, то и государевы люди станут тем же промышлять.

          Согласно с этими ответами гостей Мерику предложены были статьи докончания; он соглашался на все, но отклонил от себя заключение наступательного союза английского короля с царем на польского короля, хотя и обнадежил крепко, что если государь сошлется об этом с его королем, то Иаков поможет ему на Сигизмунда. В заключение Мерику предстояло отделаться еще от одного требования бояр. Мы видели, что московский посланник Зюзин должен был требовать от английского правительства возвращения тех русских, которые были отправлены Годуновым для науки. Ему их не отдали; потом подьячий Грязев, отвозивший царскую грамоту королю Иакову в 1615 году, доносил, что англичане скрывают этих русских людей и привели их всех в свою веру; одного из них, Никифора, поставили в попы и живет у них в Лондоне, а другой - в Ирландии секретарем королевским, третий - в Индии в торговле от гостей; Никифор за английских гостей, которые ходят на Русь, бога молит, что вывезли его из Руси, а на православную веру говорит многую хулу. Бояре приступили к Мерику с вопросом об этих четырех ребятах, которых он сам при Годунове вывез из Москвы в Англию. Мерик отвечал, что они выучились и их хотели отпустить в Россию, но они сами не хотят. Бояре отвечали: "Как же их не отпустить, ведь они нашей веры? Если им сюда не быть, то и от веры отстать?" Мерик отвечал: "Есть теперь один из них в Англии, Никифором зовут, другой - в Ирландии, два - в Индии; как будут в Англии, то их пришлют".

          При отпуске, когда бояре сказали Мерику, что государь пожалует его за его службу, то он отвечал: "Царских мне милостей и жалованья много, а служить я царскому величеству рад, что я должен делать: у себя я в Английской земле родился, а на Руси взрос; столько хлеба не едал в своей земле, сколько в Московском государстве, и мне как не служить?" Мерик получил за свои хлопоты на съездах с шведскими послами: цепь золотую с парсуной (портретом) царского величества, ковш с каменьем, платно персидское, шелк лазорев да червчат с золотом на соболях, образцы низаны жемчугом с каменьем, шапку лисью черную, кусок бархату, кусок атласу, камку, пять сороков соболей, 5000 белки.

          Неизвестно, был ли доволен князь Иван Ульянович своим делом и его следствиями, по крайней мере в Москве и в Стокгольме были очень довольны Столбовским миром: возвращение Новгорода и избавление от шведской войны при опасной войне с Польшей делали нечувствительною потерю нескольких городов: теперь было не до моря! Густав-Адольф с своей стороны был очень доволен по причинам уже известным; он так говорил на сейме 1617 года: "Великое благодеяние оказал бог Швеции тем, что русские, с которыми мы исстари жили в неопределенном состоянии и в опасном положении, теперь навеки должны покинуть разбойничье гнездо, из которого прежде так часто нас беспокоили. Русские - опасные соседи; границы земли их простираются до Северного, Каспийского и Черного морей, у них могущественное дворянство, многочисленное крестьянство, многолюдные города, они могут выставлять в поле большое войско, а теперь этот враг без нашего позволения не может ни одного судна спустить на Балтийское море. Большие озера - Ладожское и Пейпус, Нарвская область, тридцать миль обширных болот и сильные крепости отделяют нас от него; у России отнято море, и, бог даст, теперь русским трудно будет перепрыгнуть через этот ручеек".

          Для окончательного подтверждения мирного договора король назначил полномочными послами в Москву Густава Стейнбока, Якова Бата и секретаря Монса Мартенсона; с русской стороны в Стокгольм были назначены дворянин князь Федор Борятинский, дворянин Осип Прончищев и дьяк Кашкин. В сентябре 1617 года московские послы по договору съехались с шведскими на рубеже, на реке Лавуе, на мосту, чтоб показать свои грамоты, так ли написаны. Оказалось, что не так, начались споры за титул, и дело затянулось, начали посылать к государю на обсылку, тогда как государю нужно было как можно скорее кончить дело: он написал к Борятинскому, что польский королевич Владислав Дорогобуж взял, хочет идти на Москву; послы по его наказу должны были говорить шведским послам и, будучи в Стекольне (Стокгольме), шведским думным людям, чтоб король Густав-Адольф помог царю, послал свое войско в Ливонию, а царь после воздаст за это; Борятинский должен был говорить шведам, что Владислав, доступя Москвы, хочет доступать и Швеции, что Владислав называет Густава-Адольфа изменником своим: шведские послы отказали: "Велено нам о том говорить, как будем у государя на Москве, а с вами нам о том говорить не велено".

          Только 15 февраля 1618 года послы двинулись с рубежа: одни - в Москву, другие - в Швецию. Борятинского с товарищами долго держали в Упсале, не везли в Стокгольм, отговариваясь тем, что дороги нет и что король хоронит брата своего Иоанна; только 2 июня пошли из Упсалы в Стокгольм. Здесь Борятинскому удалось выговорить, чтоб король писался не государем Ижерской земли, но государем в Ижере, на том основании, что не вся Ижерская земля за шведами. Густав-Адольф согласился заключить договор, чтоб стоять на польского короля заодно и не мириться одному государю без желания другого, но требовал, чтоб царь не писался никогда ни к кому ливонским, отказался от всех притязаний на эту землю, чтоб шведским купцам отведены были особые торговые дворы в Москве, Новгороде, Пскове и в других местах, где они будут просить, чтоб шведским купцам позволено было ездить во все русские города, торговать в Архангельске, Холмогорах, на рыбной ловле в Белом море, на Лопском берегу, в устье Колы и около Онежского озера, ездить в Онежское озеро на своих судах, чтоб вольно было им ездить в Персию и Татарскую землю, в Крым и Армянскую землю и обратно, чтоб послов, гонцов и купцов не запирать в дворах по московскому обычаю, ходить им просто и вольно, быть им, как у друзей, а не как пленникам. Послы отвечали, что они на заключение такого договора полной мочи не имеют, и король решил послать с ними в Москву нарочно для этого секретаря своего. Послы настаивали, чтоб король с ними же договорился стоять на польского короля заодно с Москвою и войско на него послать, а о других статьях пусть шлет договариваться в Москву; им отвечали: государя нашего люди в лифляндских городах против поляков стоят, а нам Сигизмунда короля, здесь живучи, бояться нечего, живем на острову, около нас вода; только впредь польский король нашему королю лиха не учинит, то государю нашему для чего на польского короля людей своих посылать и его взять добровольно на свои головы? Послы возражали, что статьи, из которых дело останавливается, уже внесены в Столбовский договор и их переговаривать нечего, а других статей им без наказа утвердить нельзя. Канцлер отвечал: "Правда, что статьи внесены, но не подробно и так не делается, как уговорились, надобно снова подтвердить". Ясно было, что шведы или хотели новых уступок за союз против Польши, или хотели дождаться, чем кончится борьба у поляков с Москвою. Она кончилась без их вмешательства.


    ГЛАВА ВТОРАЯ

    ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА

          Военные действия против Литвы. - Затруднительное положение русских воевод под Смоленском. - Действия князей Сулешова и Прозоровского. - Приготовления королевича Владислава к московскому походу. - Сношения его с донскими козаками. - Речь архиепископа-примаса. - Вступление Владислава. - Шеин и Новодворский в Смоленске. - Занятие Дорогобужа и Вязьмы. - Грамота Владислава к жителям Москвы. - Князь Д. М. Пожарский в Калуге; его действия против Чаплинского. - Действия князя Д. М. Пожарского. - Неудачные сношения о мирных переговорах. - Неудачные приступы поляков к Борисову. - Движения воевод: Черкасский и Лыков в Можайске, Пожарский в Боровске. - Отступление Черкасского и Лыкова из Можайска к Москве. - Решение в польском стане. - Вторая грамота Владислава в Москву. - Собор в Москве. - Приближение гетмана Сагайдачного. - Болезнь Пожарского. - Неудачные действия князя Волконского против Сагайдачного. - Воровство козаков. - Королевич в Тушине. - Сагайдачный у Донского монастыря и беспрепятственно соединяется с королевичем. - Ужас в Москве. - Комета. - Переговоры о мире. - Неудачный приступ к Москве. - Смерть Чаплинского и Коная Мурзина. - Переговоры на Пресне. - Движение королевича на Переяславскую дорогу и Сагайдачного к Калуге. - Победа князя Тюфякина. - Деулинские переговоры и перемирие. - Размен пленных на Поляновке. - Возвращение Филарета Никитича в Москву (1616-1619)

          После прекращения переговоров под Смоленском, 1 июля 1616 года, государь указал идти воевать Литовскую землю воеводам: князю Михайле Конаевичу Тинбаеву да Никите Лихареву с отрядом тысячи в полторы человек; они повоевали окрестности Суража, Велижа, Витепска и другие места. С другой стороны, по вестям, что литовцы пришли под Стародуб, против них выступили воеводы: Михайла Дмитриев и Дмитрий Скуратов с отрядом около 5000 человек. В декабре Скуратов дал знать, что у них с литовцами был бой под Болховом и воеводу Дмитриева убили; на место убитого был послан князь Иван Хованский, которому, между прочим, наказано было: "Писать от себя и словом приказывать в литовские полки к русским людям, чтоб они, помня бога и православную веру, невинной христианской крови не проливали и в муку вечную душ своих не предали, от польских и литовских людей отстали, великому государю Михаилу Федоровичу вину свою принесли и ехали в его полки без всякой боязни: великий государь вины их им отдаст и пожалует своим жалованьем, станет их держать в своей царской милости незабвенно, посылать к ним лазутчиков добрых, кому можно верить и приведши ко кресту; лазутчики должны были раздавать русским людям грамоты от духовенства, в которых владыки писали: "Знаем мы, господа и братья, что вы волею и неволею служите ищущим нашей погибели, не рассуждая, где вы стояли и куда ниспали! Не льстите себя, что вы христиане: если четыре конца мира вопиют на мудрствующих с папою, то вы как будете христианами, поклоняясь зверю, которого Даниил пророк и Иоанн Богослов видели глаголющего глаголы хульные на бога вышнего? Не верьте нам, но узнайте от житий св. отец прежде бывших ваших, которых не только тела, но и перст чудеса несказанные творит: за что они подвизались и с кем единомудрствовали в вере - с патриархами и со всею вселенною или с западом и с папою? О мудрые о себе! Воззрите на прежние роды, где ваши родители, где вы родились, в какой вере крестились и выросли и чья память осталась - благочестивых или нечестивых? Когда узрите одесную Христа стоящих Петра, Алексия, Иону, многострадального Михаила Черниговского с Феодором и в любви скончавшихся Бориса и Глеба, то к ним ли тогда прибегнете, благословение и мир получите или из объятий и от поцелуев Формосовых чад в вечную погибель отойдете? И где скроетесь от заступников российской церкви? Горе будет тогда вам, от таковых отцов отступившим! Того ради молим вас, пока время не пришло погибели общей, вашей и нашей, перестаньте от такого злого умышления и повинитесь богу и его святым угодникам, да восхитят вас от адова мучительства; обратитесь к истинной христианской вере, данной нам от бога, и к государю царю Михаилу Федоровичу, а в отступлении вашем мы вас простим и разрешим и государю царю будем бить челом своими головами: еще же совет царский и милость вам возвещаем, всеми благами земными одарит вас, как сыновей и братьев примет".

          Князь Хованский и Скуратов писали к государю, что литовские люди, повоевав карачевские и кромские места, пошли к Курску, а они, воеводы, - за ними: литовцы пошли к Осколу, взяли его внезапно и сожгли, потом пошли к Белгороду и пробрались за рубеж. Важнее были дела под Смоленском: воеводы, стоявшие под этим городом, Михайла Бутурлин и Исак Погожий, писали от 22 октября, что Гонсевский с польскими и литовскими людьми хочет идти Московскою дорогою, обойти смоленские остроги и стать на Московской большой дороге в Твердилицах. По этим вестям государь велел князю Никите Борятинскому идти изо Ржевы в Дорогобуж, отсюда помогать смоленским таборам, промышлять над литовскими людьми и посылать под Смоленск хлебные запасы из Дорогобужа. В ноябре князь Борятинский дал знать, что он со всеми ратными людьми пришел в Дорогобуж, а Гонсевский пришел и стал между Дорогобужем и Смоленском в Твердилицах, дороги все от Смоленска отнял. Бутурлин из-под Смоленска писал то же самое и что с запасами приезду к ним ниоткуда нет, долгое время сидят они от литовских людей в осаде, хлебными запасами и конскими кормами оскудели, так что иные ратные люди начинают есть кобылятину; литовские люди с двух сторон, из Смоленска и из Твердилиц, приходят к острожкам каждый день и тесноту им чинят великую. Так прошел 1616 год. 6 января 1617 года государь велел идти из Москвы в Дорогобуж выезжему крымскому татарину, боярину князю Юрию Яншеевичу Сулешову, да стольнику князю Семену Прозоровскому с 6000 войска для соединения с Борятинским. 30 марта Сулешов писал из Дорогобужа, что он посылал голов Бояшева и Тараканова на литовских людей: эти головы встретили полковника Вишля, побили его наголову, взяли в плен вместе со многими другими поляками, забрали знамена, трубы и литавры; в Москве сильно обрадовались. Сулешову и Прозоровскому, также всем ратным людям, которые были в бою, послали золотые. Но в мае пришли другие вести: Сулешов писал, что Гонсевский, соединившись с полковником Чаплинским, приступил к смоленским острожкам и вытеснил Бутурлина и Погожего, которые отступили к Белой; Чаплинский подошел было и к Дорогобужу, но был разбит наголову и потерял 240 человек; Сулешов с товарищами опять получил золотые и приказ идти к Москве, оставя в Дорогобуже, Вязьме и Можайске воевод и ратных людей, сколько пригоже, и наполня эти города хлебными запасами, устроив осады совсем, чтоб в них было сидеть бесстрашно. В Дорогобуж был отправлен стольник князь Петр Пронский с товарищем Иваном Колтовским; но они дали знать царю, что в Дорогобуж пройти им нельзя: город осажден литвою; государь приказал им быть в Вязьме и отсюда помогать Дорогобужу, над литовскими людьми промышлять. В июле вести еще хуже: литовские люди пришли в Ржевский уезд, сбираются воевать Старицу, Торжок, Устюжну; в июле писали воеводы из Кашина, Бежецкого Верха, из Углича, что литва уже у них, идет в вологодские и белозерские места: нужно было всюду посылать войско, а между тем давали знать, что сам королевич Владислав, величая себя царем русским, идет прямо на Москву.

          Еще в июле 1616 года варшавский сейм определил отправить против Москвы королевича Владислава, для совета которому придано было 8 комиссаров: епископ луцкий Андрей Липский, каштелян бельцкий Станислав Журавинский, каштелян сохачевский Константин Плихта, канцлер литовский Лев Сапега, староста шремский Петр Опалинский, староста мозырский Балтазар Стравинский, сын люблинского воеводы Яков Собеский (отец знаменитого Яна) и Андрей Менцинский. Комиссары обязаны были смотреть, чтоб Владислав не противодействовал заключению славного мира с Москвою, ибо война предпринята была для испытания расположения московского народа к королевичу, чтоб имел в виду преимущественно выгоды республики, а не вверял своего дела неверным случайностям войны; если же Владиславу посчастливится овладеть Москвою, то чтоб не забыл об отце своем и отечестве и клятвенно подтвердил условия, которые подписал собственноручно; эти условия были: 1) соединить Московское государство с Польшею неразрывным союзом; 2) установить между ними свободную торговлю; 3) возвратить Польше и Литве страны, от них отторгнутые, преимущественно княжество Смоленское, а из Северского - города Брянск, Стародуб, Чернигов, Почеп, Новгород Северский, Путивль, Рыльск и Курск, также Невель, Себеж и Велиж: 4) отказаться от прав на Ливонию и Эстонию. Всего войска, могшего выступить с Владиславом, было не более 11000, несмотря на все старания Льва Сапеги, который вошел в большие долги и настоял, что с Литвы взята была новая подать для похода. Главным начальником войска большая часть сенаторов хотели назначить гетмана Станислава Жолкевского, как прославившегося в войне московской, свидетеля присяги москвитян Владиславу и пользовавшегося у них большим уважением; но Жолкевский отказался, боясь, что в Московском государстве его встретят не с тем уважением, с каким проводили, а скорее с упреками в клятвопреступлении; предлог же к отказу найти было ему легко: ждали нападения на Польшу турок, раздраженных козацкими набегами. Вследствие отказа Жолкевского главным начальником Владиславова войска был назначен гетман литовский, Карл Ходкевич, которому также была знакома дорога в Москву и из Москвы.

          1616 год прошел в приготовлениях к войне; думали о других средствах к успеху: король поручил сенаторам уговорить князя Василия Васильевича Голицына, чтоб написал к боярам в Москву о Владиславе, но Голицын отказался. Польские писатели говорят, что являлись к Владиславу с приглашением от бояр князья Трубецкие, какой-то старый Готикон и дьяк Осипович: по всем вероятностям, это были старые приверженцы Владислава, остававшиеся в Польше, князь Юрий Никитич Трубецкой с товарищи, принявшие теперь на себя значение депутатов от бояр московских. Но встрепенулись козаки, почуяв войну и смуту: донцы прислали к Владиславу атамана Бориса Юмина и есаула Афанасья Гаврилова объявить, что хотят ему правдою служить и прямить. Владислав 26 ноября 1616 года отвечал им, чтоб совершили, как начали. В апреле 1617 года двадцатидвухлетний Владислав выступил из Варшавы, причем архиепископ-примас говорил ему речь: "Господь дает царства и державы тем, которые повсюду распространяют св. католическую веру, служителям ее оказывают уважение и благодарно принимают их советы и наставления. Силен господь бог посредством вашего королевского высочества подать свет истины находящимся во тьме и сени смертной, извести заблужденных на путь мира и спасения, подобно тому как привел наши народы посредством королей наших Мстислава и Ягелла. Впрочем, в таком важном деле, на которое должны быть устремлены все заботы и попечения, ваше королевское высочество должны держаться той умеренности, которая так необходима в новых государствах, и привлекать этот жестоковыйный народ к единению и св. вере не принуждением и насилием, не вдруг, но мало-помалу, примером благочестия как своего, так и священников, которые будут находиться при вас. Вы будете благодетельствовать родине, защищать ее при всяком случае, присоедините к ней то, что несправедливо отторгнуто от ее пределов, и будете стараться о том, чтоб, получив при помощи божией тамошний престол, соединить оба народа посредством прочных договоров в одно нераздельное общество для большей пользы и защиты христианской республики. Мы не только будем молить господа бога, чтоб он благословил ваше королевское высочество в этом деле, но также, если окажется нужда в дальнейших пособиях, будем стараться, чтоб республика наша помогала вам; только, ваше высочество, старайтесь направлять дела к ее благу". Владислав отвечал: "Я иду с тем намерением, чтоб прежде всего иметь в виду славу господа бога моего и святую католическую веру, в которой воспитан и утвержден. Славной республике, которая питала меня доселе и теперь отправляет для приобретения славы, расширения границ своих и завоевания северного государства, буду воздавать должную благодарность".

          Владислав направил путь в Луцк, назначенный сборным местом для его войска; на дороге, во Владимире Волынском, в день Вознесения, он слушал обедню в русской униатской церкви; тут освящено было знамя с московским гербом и вручено одному из москвичей, какому-то Евдокимову (Витовтову?). Говорят, что это привело в восторг русских жителей Владимира. Принужденный уделить часть своего войска Жолкевскому, готовившемуся отражать турок, Владислав возвратился в Варшаву, откуда в августе приехал в Могилев на Днепре, а отсюда отправился в Смоленск с Шеиным и другими москвичами. Говорят, что в Смоленске очень занимали королевича и всех его окружавших разговоры Шеина с мальтийским кавалером Новодворским, принимавшим деятельное участие во взятии Смоленска; Новодворский рассказывал, как он брал, а Шеин - как он защищал город; оба соперника так подружились, что поклялись друг другу в вечном братстве. В конце сентября Владислав оставил Смоленск и соединился с Ходкевичем, который уже осаждал Дорогобуж. Страх напал на воевод московских, когда они узнали, что сам королевич при войске. Дорогобужский воевода Иванис Ададуров сдал свой город Владиславу, как царю московскому. Королевич торжественно принимал своих новых подданных, прикладывался к образам и крестам, которые вынесло ему духовенство, одарил стрельцов и позволил им разойтись по домам; Ададуров же с дворянами и детьми боярскими присоединился к его войску. Занявши Дорогобуж, Владислав, по совету Ходкевича, хотел было уже располагаться на зимние квартиры, как пришло известие, что вяземские воеводы, князь Петр Пронский и князь Михайла Белосельский, узнавши о сдаче Дорогобужа, бросили свой город и убежали в Москву; козаки ободрились, увидав, что опять пришло их время, и бросились от Пронского грабить Украйну; в меньшой Вяземской крепости сидел воеводой князь Никита Гагарин; он хотел было остаться, но, видя, что посадские люди и стрельцы бегут из города, заплакал и сам поехал за ними. Владислав в конце октября торжественно вступил в Вязьму; Ададуров с смолянином Зубовым отправлены были в Москву возмущать ее жителей, к которым повезли грамоту: "От царя и великого князя Владислава Жигимонтовича всея Руси в Московское государство, боярам нашим, окольничим" и проч. Владислав писал, как по пресечении Рюрикова дома люди Московского государства, поразумев, что не от царского корня государю быть трудно, целовали крест ему, Владиславу, и отправили послов к отцу его Сигизмунду для переговоров об этом деле, но главный посол, Филарет митрополит, начал делать не по тому наказу, каков дан был им от вас, прочил и замышлял на Московское государство сына своего Михаила. В то время, продолжает Владислав, мы не могли сами приехать в Москву, потому что были в несовершенных летах, а теперь мы, великий государь, пришли в совершенный возраст к скипетродержанию, хотим за помощию божиею свое государство Московское, от бога данное нам и от всех вас крестным целованием утвержденное, отыскать и уже в совершенном таком возрасте можем быть самодержцем всея Руси, и неспокойное государство по милости божией покойным учинить. Владислав обещает милости в случае немедленной покорности, "а о Михайле, Филаретове сыне, как, даст бог, будет на царском своем престоле, на Москве, в то время наше царское милосердие будет по прошенью всей земли". Владислав заключает: "Мы нашим государским походом к Москве спешим и уже в дороге; а с нами будут Игнатий патриарх да архиепископ смоленский Сергий, да бояре князь Юрий Никитич Трубецкой с товарищами". Но грамота эта не произвела никакого действия в Москве: Ададурова и Зубова схватили и разослали по городам, малодушных воевод вяземских, Пронского и Белосельского, высекли кнутом и сослали в Сибирь, недвижимое имение у них отняли для раздачи другим. А между тем движение Владислава было остановлено явным возмущением его войска, которое, не получая долго жалованья, не хотело переносить голода и холода. Надобно было разместить его по квартирам в Вязьме и окрестностях.

          В то время как главное войско Владислава сидело здесь, дожидаясь жалованья, действовали лисовчики под начальством Чаплинского: страшно опустошая все на своем пути, они взяли Мещовск и Козельск, но не могли взять Калуги, куда, по просьбе жителей, был отправлен 18 октября князь Дмитрий Михайлович Пожарский, у которого было в распоряжении 5400 человек войска. Чаплинский засел в Товаркове, в расстоянии одного перехода от Калуги, которой не было от него покоя; Пожарский также не оставался в бездействии; борьба шла сначала с переменным счастьем, но Пожарскому удалось наконец ворваться к полякам в Товарковский городок и истребить там у них все запасы. Другой Пожарский, князь Дмитрий Петрович, был послан оборонять Тверь; на дороге в Клину осадил его пан Соколовский. Пожарский бился в осаде, отсиделся и провел государевы запасы в Тверь; Соколовский пришел и под Тверь: Пожарский отсиделся и здесь от него; после Соколовского пришел под Тверь полковник Копычевский, стоял под городом две недели и не сделал ему ничего. Белая также не сдавалась полякам. Попытка Владислава овладеть внезапно Можайском не удалась: тамошние воеводы Федор Бутурлин и Данила Леонтьев знали о движении неприятеля и были готовы встретить его. Узнавши об этой готовности, узнавши, что город сильно укреплен и что к нему на помощь идет сильный отряд из Москвы, Владислав не решился ни вести войско на приступ, ни осадить город в зимнее время, в декабре, и возвратился в Вязьму, потерявши от холода много людей, особенно немцев. Когда в Москве узнали об опасности, грозящей Можайску, то отправили туда воевод, боярина князя Бориса Михайловича Лыкова и Григория Волуева, с отрядом около 6000 человек, Волок был занят стольниками, князьями Дмитрием Мамстрюковичем и Василием Петровичем Черкасскими, с 5000 войска.

          Так прошел 1617 год. В конце его паны-рада напомнили комиссарам, что лучше было бы окончить войну переговорами, и вот в конце декабря отправился в Москву королевский секретарь Гридич с предложением назначить съезд от 20 января до 20 апреля 1618 года и в это время не быть неприятельским действиям с обеих сторон; также немедленно разменяться пленными; бояре отвечали посланному, что, не видя у него верющей грамоты от короля и Речи Посполитой, не могут входить в сношения с комиссарами, что русские полномочные послы без охранных листов от Владислава вступить в переговоры не могут, что срок до апреля очень короток, что на прекращение неприятельских действий нельзя согласиться до тех пор, пока поляки не выйдут из Московского государства, что пленными нельзя размениваться до тех пор, пока поляки не освободят митрополита Филарета и князя Голицына, что как скоро королевич пришлет охранный лист, то они, бояре, отправят к комиссарам своего посланца, который уговорится о месте переговоров и о числе уполномоченных.

          Прошли три первые месяца 1618 года, нового задора от Владислава не было, а между тем поляки не переставали опустошать московские области и королевич не отступал из Вязьмы назад в Литву: с весною грозили новые опасные движения врага к столице. В таких обстоятельствах в Москве решили сами задрать поляков о мире, и в начале апреля приехал в польский стан дворянин Кондырев с дьяком и объявил, что готов вести переговоры с комиссарами о месте съезда уполномоченных и о числе их: требовал, чтоб поляки вышли из московских пределов, и в таком случае заключено будет трехмесячное перемирие. Комиссары отвечали, что войско их не выйдет из московских пределов прежде окончания переговоров, которые могут начаться 16 июня, что о месте переговоров и числе провожатых посольских должны условиться особые комиссары за две недели до съезда. Прошла весна; получено было известие из Варшавы, что сейм определил сбор денег для продолжения войны, но немного и с условием, чтоб война непременно была окончена в один год. В начале июня польское войско двинулось из Вязьмы и стало в Юркаеве на дороге между Можайском и Калугою; здесь на военном совете Ходкевич предлагал перенести войну к Калуге, в край менее опустошенный, и потеснить самого знаменитого московского воеводу князя Пожарского, заставить его перейти на сторону Владислава, к чему он, по мнению гетмана, был готов: наконец под Калугою легче было соединиться с войском, которое через Украйну шло на помощь от Жолкевского. Но комиссары требовали идти прямо к Москве, что заставит жителей ее передаться королевичу, как было во время Шуйского; они представляли, что удаление к Калуге даст московским воеводам возможность овладеть Вязьмою и отрезать поляков от Смоленска.

          Это мнение превозмогло, но, прежде чем идти к Москве, нужно было овладеть Можайском, чтоб не оставить у себя в тылу князя Лыкова. Взять Можайск приступом не было никакой надежды по неимению осадных орудий, а потому решили идти к Борисову Городищу, взять его силою или заставить Лыкова выйти из Можайска и сразиться в чистом поле, где поляки, по опыту, надеялись верного успеха. Два раза польское войско ходило на приступ к Борисову и два раза было отбито. В конце июня Лыков писал к государю, что королевич стоит под Борисовым Городищем; Михаил велел князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому перейти из Волока в Рузу, оттуда ссылаться с Лыковым и по вестям идти к нему в Можайск: Пожарскому велено было выйти из Калуги в Боровск и помогать оттуда Можайску, из Москвы к Боровску велено двинуться Курмаш-мурзе-Урусову с юртовскими татарами и астраханскими стрельцами. 30 июня Лыков опять писал в Москву, что накануне, 29-го, королевич и гетман приходили из-под Борисова Городища к Можайску, но русские люди из острога против них выходили, литовских людей от Можайска отбили, языков взяли, и королевич пошел назад под Борисово Городище. Прошло двадцать дней. Черкасский пришел в Можайск и 21 июля писал государю, что накануне пришли из-под Борисова Городища под Можайск многие польские и литовские люди, разъезжают место под Лужецким монастырем по Московской дороге к Рузе, и надобно думать, что хотят отнять Московскую дорогу от Можайска; князь Лыков писал, что, по словам перебежчика, королевич и гетман пришли со всеми людьми из-под Борисова к Можайску на осаду. Государь немедленно созвал бояр и приговорил: можайское стоянье, и промысл, и отход, положить на воевод князей Лыкова и Черкасского: если им, смотря по тамошнему делу, можно в Можайске быть, то они бы, прося у бога помощи, над литовскими людьми промышляли и с князем Дмитрием Михайловичем Пожарским ссылались, чтоб над литовскими людьми вместе им промышлять, как бог вразумит. А если узнают, что королевич и гетман и литовские люди пришли под Можайск на осаду и почают от них крепкой осады и дорожной отнимки, то они бы в осаде не садились, шли бы в отход к Москве со всеми людьми, которою дорогою бережнее и куда можно, и советовались бы об отходе тайно, чтоб никто не знал. А на которую дорогу отход свой приговорят, и они бы послали от себя к боярину князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому, тайно же, чтоб он на ту дорогу подставлялся, остроги или полки подводил и помогал им. А как в отход пойдут, и они бы в Можайске оставили с воеводою Федором Волынским осадных людей к прежним в прибавку, чтоб в Можайске в осаде сидеть было бесстрашно.

          29 июля Лыков доносил, что литовские люди к их острожкам приходят каждый день, из наряду и мушкетов стреляют и ратных людей побивают, и 27 числа ранили воеводу князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского; и теперь литовские люди шанцев прибавляют позади Якиманского монастыря и за рекою Можаею поставили против их острожков наряд, бьют из шанцев в оба острожка и тесноту чинят великую. По польским известиям, у русских побито было более 1000 человек. Была беда и другого рода: ратные люди, подстрекаемые ярославцем Богданом Тургеневым, смолянином Тухачевским и нижегородцем Жедринским, приходили на воевод с большим шумом и указывали, чего сами не знали, едва дело обошлось без крови. Тогда государь уже решительно приказал остаться в Можайске осадным воеводою Волынскому, а Черкасскому и Лыкову со всеми людьми отходить к Москве, как лучше и здоровее. Пожарский, стоявший в Боровске, получил приказ идти к Можайску на то место, где воеводы ему присрочат, и помогать им, а из Борисова свести к себе осадных людей со всеми запасами в то самое время, как Черкасский и Лыков пойдут в отход; когда же они от Можайска отойдут, то Пожарский должен был возвратиться в Боровск. В первых числах августа, выбравши темную бурную ночь, при проливном дожде, Черкасский и Лыков вышли потихоньку из Можайских острожков и 6 числа достигли Боровска, откуда двинулись к Москве. Поляки немедленно заняли покинутый и сожженный русскими Борисов. Сюда к ним приехал Лев Сапега, который ездил в Варшаву за деньгами; вместо денег он привез одно только обещание, и тогда войско, в котором иные двенадцать дней не видали куска хлеба, взбунтовалось и толпами начало покидать стан. С большим трудом комиссары успели успокоить его, обещавши выплатить жалованье 28 октября, и несмотря на то, четыре хоругви оставили стан, не считая уже вышедших поодиночке.

          В таких обстоятельствах Ходкевич опять предлагал расположиться между Калугою и Боровском, в краю менее разоренном. Но комиссары никак не соглашались: они хотели во что бы то ни стало кончить войну к сроку, а из этого годичного срока оставалось теперь менее пяти месяцев, и потому они решили идти прямо на Москву, отправивши туда грамоту, в которой Владислав писал, что это только советники Михаила Романова уверяют, что он идет на истребление православной веры, а у него этого и на уме нет. Получивши весть из Можайска, что Владислав идет на Москву, Михаил 9 сентября созвал собор и объявил, что он, "прося у бога милости, за православную веру против недруга своего Владислава обещался стоять, на Москве в осаде сидеть, с королевичем и с польскими и литовскими людьми биться, сколько милосердый бог помочи подаст, и они бы, митрополиты, бояре и всяких чинов люди, за православную веру, за него, государя, и за себя с ним, государем, в осаде сидели, а на королевичеву и ни на какую прелесть не покушались". Всяких чинов люди отвечали, что они все единодушно дали обет богу за православную веру и за него, государя, стоять, с ним в осаде сидеть и биться с врагами до смерти, не щадя голов своих. И тут же сделаны были все распоряжения, кому и с кем защищать разные части Москвы. Опять пошли из Москвы грамоты по городам, чтоб жители их, памятуя бога, православную веру, крестное целование и свои души, усердно помогали государству в настоящей беде людьми и деньгами.

          Не один Владислав с своим небольшим войском приближался к Москве: шел на нее с другой стороны малороссийский гетман Конашевич Сагайдачный с 20000 козаков, разорив на дороге Путивль, Ливны, Елец, Лебедянь; последний город был взят потому, что уездные люди воевод не послушались, в осаду не пошли; Елец был взят потому, что воеводе его, Полеву, ратное дело было не за обычай; Сагайдачный обманул его: скрыл в одном месте засаду, а сам с остальными людьми пошел на приступ; воевода вывел против него все свое войско, а между тем засада вошла в город и овладела им. Но Михайловом Сагайдачному не удалось овладеть. Услыхав о приближении Сагайдачного, царь приказал идти против него Пожарскому из Боровска; Пожарский выступил по дороге к Серпухову, но сильно занемог, ратные люди остановились и не хотели идти против неприятеля с больным воеводою; козаки воспользовались этим случаем и стали воровать. Тогда государь велел больному Пожарскому ехать в Москву, а товарищу его, князю Григорию Волконскому, велел стать на Коломне и не пропускать Сагайдачного через Оку; но Волконский не был в состоянии удержать гетмана от переправы и должен был заключиться в Коломне, где в полках у него стала рознь между дворянами и козаками; последние ушли из Коломны, стали во Владимирском уезде, в отчине князя Мстиславского, и оттуда много мест запустошили. 17 сентября королевич стоял в Звенигороде, Сагайдачный - в селе Бронницах Коломенского уезда. 20 сентября королевич стал в знаменитом Тушине; Сагайдачный появился у Донского монастыря и начал пропускать обозы свои для соединения с королевичем; бояре с войском вышли было из Москвы, чтоб воспрепятствовать этому соединению, но на московских людей, по словам летописца, напал ужас великий, и они без бою пропустили гетмана мимо Москвы в таборы к Владиславу. Ужас москвичей увеличила еще комета, которая головою стояла над самым городом: царь и все люди, смотря на звезду, думали, что быть Москве взятой от королевича. Между тем под Москвою шли переговоры: Владислав требовал подданства, называя себя царем московским, бояре вымарывали в грамотах дегтем этот титул королевича и тянули дело, поджидая союзников - голод и холод. Но поляки не хотели дожидаться и в ночь на первое октября повели приступ; осажденные были предуведомлены из неприятельского стана и готовы к отпору. Кавалер Новодворский сделал пролом в переднем городке и дошел до самых Арбатских ворот, но здесь, прикладывая к ним петарду, был ранен в руку из мушкета. Вслед за этим русские сделали вылазку из ворот и схватились с неприятелем, обстреливаемым со всех сторон: поляки держались до света, но, не получая помощи от своих, отступили. Арбатские ворота и места от Арбатских до Никитских ворот ведал во время приступа окольничий Никита Васильевич Годунов, с 457 человеками, а в Арбатских воротах и на воротах начальствовали Данила Леонтьев, Иван Урусов и дьяк Антонов. Приступ к Тверским воротам был еще менее удачен, потому что лестницы, принесенные поляками, были слишком коротки. Тверские ворота и пространство от Тверских до Петровских ворот, до Трубы и до Сретенских ворот были поручены князьям Даниле Мезецкому и Григорью Волконскому с 562 человеками пехоты, с 22 конницы, в самых же Тверских воротах и на воротах начальствовали Василий Монастырев, Семен Дунилов и дьяк Головин. Поляки, по их известиям, потеряли у Арбатских ворот 30 человек убитыми и более 100 ранеными. В неуспехе, разумеется, обвиняли главного вождя Ходкевича: зачем не была соблюдена тайна насчет приступа? Зачем поверили лазутчикам, давшим неверное показание о высоте стен? Зачем Новодворскому не было подано помощи, потому что русские у Арбатских ворот показали было тыл, но их удержала немецкая пехота, стоявшая у Никитских ворот? Но, по русским официальным известиям, у Никитских ворот не было немцев.

          Знаменитый польский наездник Чаплинский погиб на Вохне от служек Троицкого монастыря после неудач под этим монастырем; но зато и с русской стороны погиб также знаменитый наездник, причинявший много вреда литовскому войску, Канай Мурзин, в крещении названный князем Михаилом. Начались опять переговоры: решили, что уполномоченные, с русской стороны - бояре Федор Иванович Шереметев, князь Данила Мезецкий, окольничий Артемий Измайлов и дьяки Болотников и Сомов, а с польской - князь Адам Новодворский, бискуп каменецкий, Константин Плихта, Лев Сапега и Яков Собеский, - съедутся на реке Пресне 20 октября. Русские послы, отправлявшиеся от бояр и от всей Думы, получили наказ: "Против королевского имени шапки снимать только в том случае, когда литовские послы станут снимать шапки к государеву имени. Говорить литовским послам: сами вы писали, что доброго дела и покою христианского хотите, а теперь вы такое несходительство к доброму делу объявили, великого государя нашего имени в речах своих не именуете: и тут какому доброму делу быть и чьи мы на обе стороны послы? вы нашего государя имени в речах своих не именуете, а мы вашего короля именовать не станем!" - и таким образом с ними о всяких делах говорить и в речах своих короля не называть, разве случится королевское имя вымолвить, говоря о разоренье Московского государства. Когда литовские послы станут просить городов или королевских и королевичевых подъемов и накладов, или каких-нибудь убытков, то послам отвечать: какие убытки учинились от государя вашего и от польских и литовских людей в Московском государстве, того и в смету нельзя положить, что объявилось по записке и что Федька Андронов сказал, что отослано к королю всяких узорочей и что по королевским грамотам дано на рыцарство, депутатам и немцам, полковникам и ротмистрам и Сапегина войска депутатам, и по договору гетмана депутатам же и Сапеге, и послам литовским и польским, - на приказные расходы, и к Александру Гонсевскому на двор, и полковникам, и ротмистрам, по Александровым картам, и русским людям и пушкарям и стрельцам московским, которые были у вас, золотом и серебром и всякою рухлядью по меньшей цене на 912113 рублей и 27 алтын, а золотыми польскими 340379 золотых 13 грошей.

          Уполномоченные съехались и говорили, т. е. спорили, не сходя с лошадей: Лев Сапега начал говорить о правах Владислава на московский престол, вычислял выгоды для Москвы от его принятия, невыгоды, если не захотят принять. Московские уполномоченные отвечали: "Не дали вы нам королевича тогда, когда мы все его хотели и долго ждали; потом кровь многая была пролита, и мы другого государя себе выбрали, крест ему целовали, венчан он уже венцом царским, и мы не можем от него отступить; хотим заключить перемирие между государями на 20 лет, если вы уступите нам Смоленск, Рославль, Дорогобуж, Вязьму, Козельск и Белую". Поляки, смеясь над этими требованиями, продолжали толковать о королевиче; московские уполномоченные отвечали: "Скажите вы нам, если мимо королевича хотите доброе дело делать, то и мы будем к доброму делу сходительны и хотим вместе с вами искать всяких мер, как бы с обеих сторон покой установить; если же о королевиче говорить не перестанете, то уже мы с вами съезжаться больше не будем". Поляки возражали: "Вам же хуже, если переговоры порвете: государь королевич пойдет с войском за столицу, и, что еще остается у вас не спаленного и не опустошенного, от того останется только земля да вода". Следующие съезды, 23 и 25 октября, прошли в спорах о городах, которые Москва должна уступить Литве и о сроке перемирия. Поляки требовали много городов и назначили слишком краткий срок перемирию.

          Между тем наступили холода; Владислав снял стан и двинулся из Тушина по Переяславской дороге, вследствие чего съезд уполномоченных 27 октября был уже не на Пресне, а за Сретенскими воротами по Троицкой дороге, и так как здесь не последовало соглашения, то съезды должны были прекратиться, ибо литовские послы не могли оставаться под Москвою по удалении королевича. В таких обстоятельствах князь Новодворский с товарищами отправил от себя послов в Москву - Христофора Сапегу, Карсиньского и Гридича, которые и заключили здесь предварительный договор с условием, чтоб окончательно утвердить его на съезде с великими послами.

          Русские согласились уступить Смоленск, Белую, Дорогобуж, Рославль, Городище Монастыревское (Муромск), Чернигов, Стародуб, Попову Гору, Новгород Северский, Почеп, Трубчевск, Серпейск, Невль, Себеж, Красный да волость Велижскую с тем, что к той волости исстари потянуло. По польским известиям, в это время в Москве происходили сильные волнения между чернью; по известию нашего летописца, козаки, не хотя долее сидеть в Москве и не терпя быть без воровства, взбунтовались ночью в числе 3000, проломали острог за Яузой и побежали; царь послал за ними князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Данилу Ивановича Мезецкого уговаривать их возвратиться; князья успели их воротить; но козаки остановились у острога и никак не хотели входить в город, боясь наказания. Тогда царь послал других бояр уговорить их, и козаки вошли в город. 19 ноября Шереметев и Мезецкий получили наказ: ехать на съезд к бискупу каменецкому с товарищами и закрепить перемирные договорные записи, боярину Федору Ивановичу ехать в Троицкий монастырь и оттуда обослаться с комиссарами и съездное место приговорить. На съезде требовать, чтоб поляки отдали боярина князя Ивана Ивановича Шуйского да князя Юрия Никитича Трубецкого с женою и детьми, если они сами захотят, и всех московских людей, которые теперь при королевиче, а которые в Литве и захотят ехать в Московское государство, то отпустить. Если будет можно, то Шереметеву сослаться с князем Шуйским и другими и спросить, надобно ли о них говорить по договорным записям, если они будут государеву жалованью рады и захотят, чтоб послы о них говорили, то говорить: а если русские люди прикажут, чтоб об них не говорить, то и не говорить.

          Королевич, отступя от Москвы, пошел к Троицкому монастырю, но на требования сдачи архимандрит и келарь с братиею велели бить из наряда по польским войскам. Королевич отступил и стал за 12 верст от монастыря в селе Рогачеве. Гетман Сагайдачный прямо от Москвы отправился под Калугу и на дороге взял острог в Серпухове, но крепости взять не мог. В Калуге точно так же он успел выжечь острог, но в крепости от него отсиделись. Королевич распустил своих людей в галицкие, костромские, ярославские, пошехонские и белозерские места, но в Белозерском уезде поляки были настигнуты воеводою князем Григорием Тюфякиным и побиты. Между тем уполномоченные - Новодворский, Лев Сапега и Гонсевский занимали Сватково, в 10 верстах от Троицкого монастыря. Приехавши в монастырь, Шереметев послал в Сватково Солового-Протасьева спросить уполномоченных литовских о здоровье и пригласить на съезд; Сапега и Гонсевский отвечали Протасьеву с сердцем, что посланников их, Христофора Сапегу с товарищами, великие послы в Москве задержали долго и вымогли на них неволею, что искони вечный лучший северский город Брянск оставили в своей стороне к Московскому государству и написали в своем перемирном образцовом списке за Брянск Попову Гору, а они такого города, Поповой Горы, не знают и не слыхивали; также у Велижской волости рубежей не описали. Протасьев отвечал, что за Брянск уступлено три города: Серпейск, псковский пригород Красный да в Северской стране город Попова Гора, да еще Велижская волость. Лев Сапега сказал на это: "С вами нам теперь об этом говорить нечего, станем говорить с вашими великими послами, как будем на съезде". Протасьев отвечал: "Только вам, великим послам, то конченное дело начинать теперь сызнова, то царского величества великие послы, сверх того договора, о чем с вашими посланниками договорились и уложили, ни о чем с вами говорить не станут". Гонсевский продолжал с сердцем: "Я сам в Пскове бывал и псковские пригороды все знаю, в Красном не только что города, давно и закладни никакой нет, все пусто". Потом литовские послы начали говорить, чтоб на другой день с обеих сторон съехаться дворянам и разыскать съезжего места да чтоб людей было при съезде по 100 человек конных да 50 пеших с каждой стороны. Лев Сапега прибавил: "Как вы приедете к вашим великим послам, то поговорите о нас, чтоб они нам прислали рыбки". Протасьев отвечал: "К великим послам рыбы никакой из городов за вашими литовскими людьми к Москве не прихаживало ниоткуда".

          Дворяне приискали съездное место в Троицкой деревне Деулине по Углицкой дороге, от Троицы в трех верстах, от Сваткова в пяти, и 23 ноября был первый съезд. Литовские послы начали говорить, что московские послы вымогли силою у их посланников Брянск: "Вы в записи своей написали, что мы вам говорили о королевиче, и вы то дело ставите минувшим: так вам бы этого дела минувшим не называть, то дело божие; прошлую пятницу видели вы на утренней заре звезду с лучом, стояла она над вашим Московским государством, и вы по той звезде увидите, что над вами сделается за такие неправды". Московские послы отвечали: "Знаменье небесное бывает всякими различными образами, и о том рассуждать никому непригоже; бог не дал знать, которому государству что от того будет. Мы думаем, что это знамение совершится над вашим государством; небесное знамение - тварь божия, ему, творцу, и работает, а рассуждать про то никому не надобно. А если вы посланников своих договор станете переговаривать, то вперед чему же верить?" Литовские послы стали говорить с сердцем, а поощрял их на всякое зло Александр Гонсевский. "Вы на наших посланниках вымогли многие статьи не против нашей образцовой записи!" - кричали поляки. Московские послы отвечали: "Если уже ваша посольская верющая грамота, что дали вы вашим посланникам, не пряма стала, то вперед чему верить? А нам тех обеих записей переменить отнюдь нельзя, сверх договора и сверх совета братьев наших, великого государя бояр и всех его думных людей и всего великого Российского государства". Гонсевский стал говорить: "Какое ваше сходительство к доброму делу? Многие бельские волости оттягиваете ко Ржеву, а велижские многие волости написаны к Торопцу, и за бельские волости да за велижский рубеж еще крови много литься. А теперь вы приехали к нам с указом и велите делать по-своему, так же как и посланникам нашим; не дай бог литовским послам и посланникам у вас в Москве никогда бывать, хорошо с вами съезжаться на поле, тут вы нам не указываете, потому что у нас с вами все ровное, а в Москве литовским послам переговоры вести - несчастье: все вымогаете силою; я был у вас в Москве при царе Василии и едва с головою выехал, а многие статьи через мою волю государь ваш на мне силою вымог, чего было мне делать нельзя. Прежде того царь Борис на канцлере Льве Ивановиче перемирье на 20 лет вымог силою, а вы теперь на посланниках наших вымогли силою то, чего было им делать не наказано, мы бы с вами на столько лет перемирья не сделали". Московские послы отвечали, что в Москве всем послам честь оказывают, никогда ни у каких послов силою ничего не вытягивали: "Вы это говорите, покрывая свои неправды, потому что никогда по договору перемирных дел не сдерживаете и крестное целованье нарушаете". Лев Сапега сказал на это: "Птичку хотя в золотую клетку посади да маком и сахаром ее корми, а воли и свету видеть не давай, то ей все ни во что: так и человек, будучи в неволе, что и не годится, делает. Я к вашему царю Борису приходил от короля в послах и был у него задержан долгое время, бояре ваши вымогали на мне перемирные большие лета силою, а вы нас теперь приехали обманывать, но мы еще на своей воле, а не в вашем задержаньи". И говорил много сердитых, непристойных речей. Тогда московские послы, видя, что литовские послы сердиты, и бояся от них разрыва, взяли у них тетрадь с их записью, чтоб сравнить с своею, и нашли во многих статьях многие прибавочные слова, например: прибавлено в королевском титуле название черниговский; к статье: отпустить смоленского архиепископа Сергия - прибавлено: если захочет; в записи у московских посланников было сказано о государе: "Которого у себя теперь (русские) великим государем московским имеют", а в польской тетради оказалось: "Которого у себя теперь государем московским именуют". Последнюю перемену, впрочем, литовские послы обещали выпустить, и на том разъехались.

          Когда Шереметев донес об этом царю, то получил наказ стоять накрепко, но если захотят разорвать, то допустить эти прибавки. Исполняя наказ, московские послы на втором съезде начали стоять крепко против прибавок. Польские послы отвечали им с сердцем, грозили, что полки гетмана Радзивилла, занятые прежде шведскою войною, теперь, после перемирия со шведами, стали свободны и придут на помощь к королевичу: "Еще вам кровь христианская не надокучила; будто с нами послуете (посольство отправляете), а на самом деле только маните да обманываете; но мы никаких ваших обманов не боимся, а надеемся на волю божию, на свою перед вами правду и на свое рыцарство, можем с вами управиться; если доброе дело между нами не сделается, то навесть вам этими своими указами такой на себя покой, что ни одного младенца в Москве и в других городах не останется. Нам так не писать: "Кого вы теперь великим государем имеете"; много государю вашему от нас и той чести, что мы в своей записи написали: "Которого у себя ныне великим государем именуют". Московские послы возражали, что поляки сами на первом съезде обещали оставить по-старому о государе: имеют, а не именуют: "Вперед уже чему верить? Как вам таким великим и честным людям не стыдно: что приговорите, и на том не стоите!" Польские послы отвечали: "Если бы вы все в Московском государстве захотели себе добра да добили челом государю своему королевичу, тогда бы всем вам всякий покой был и кровь христианская унялась бы; а то вы, забыв государя своего, причитаетесь неведомо к кому", - и говорили про великого государя непригожие речи. Московские послы отвечали: "Мы про вашего государя такие же непригожие речи говорить станем, и за то будет еще больше крови литься". Литовские послы кричали с сердцем: "Мы в вас никакой правды не чаем, все делаете проволокою. Мы еще из Варшавы писали к вам о посольстве и послали Яна Гридича, чтоб вам съехаться с нами и говорить о добром деле на границе, а вы Гридича задержали у себя долгое время и к нам его отпустили ни с чем; приехавши в Вязьму, мы опять к вам писали, а вы отвечали, что съехаться между Вязьмою и Волоком; мы ждали вас долго и не дождались; пришедши под Можайск, опять к вам писали, и вы отвечали, что будете на съезд на реку Истру, но и тут вас не дождались; потом писали, чтоб съехаться на Химке, но вы и на Химке съезжаться не захотели, а прислали, чтоб съехаться под Москвою на реке Пресне, и тут едва на съезд поехали; вы нас изволокли мало не два года; теперь вы нас затруднили в зиму, а на нас приходит все войско с шумом, кричат, что они зимою из вашей земли идти не хотят, хотят королевичу служить всю зиму без денег". Лев Сапега кричал: "Присягаем вам, что больше с вами делать не станем, завтра же затянем на вас людей, а сами поедем в Литву на сейм". Московские послы отвечали: "Грозите нам войною и, сверх договора своих посланников, хотите опять кровь начинать; но рать - дело божие, кому бог поможет; в городах теперь много людей в сборе, а на весну и из других государств на помощь много людей придет". Явилось и новое затруднение: литовские послы не ручались, что запорожцы, лисовчики и полк Чаплинского послушаются их приказа и выйдут немедленно из Московской земли по заключении договора. Московские послы говорили, что они об этом и слушать не хотят; поляки соглашались написать, что выведут с собою лисовчиков и полк Чаплинского, но отказывались вывести запорожцев. Во время этих споров к съезжей избе к окну, подле которого сидели московские послы, подошел Соловой-Протасьев и сказал, что говорил ему литвин Мадалинский: "Этою ночью приезжал в Сватково к литовским послам королевич и говорил, что пришел к нему из Польши лист, чтоб с московскими послами скоро не мириться, а хочет он, королевич, полякам дать гроши на две четверти года". Услыхав эту весть, московские послы начали уступать, но съезд кончился ничем; Гонсевский говорил: "Хотя мы, помирясь, из вашей земли и выйдем, но ваши козаки иного вора добудут, к нему наши воры пристанут, так у них и без королевича будет другой Дмитрий". Московские послы ему отвечали: "Тебя еще не насытила кровь христианская, без отмщенья тебе от бога не пройдет!" Шереметев с товарищами находился в тяжком положении. Весть за вестью, одна хуже другой, приходили к ним в Троицкий монастырь: миру не бывать, приходит к королевичу рыцарство и говорит, что оно миру с московскими людьми никак не хочет, и черкасы, Сагайдачный с товарищами, присылали к королевичу козака путивльца, чтоб им из Московской земли вон не ходить, да и донцы с королевичем ссылаются, что все хотят ему служить. Во время съезда подъезжали к посольским провожатым козаки и говорили: поляки и литва и все рыцарство стоят за королевича и мириться мешают, а они все козаки хотели отъехать к государю в Москву, но приехал к ним Левка Пивов и сказал, будто на Москве их братью козаков, которые выедут из Литвы, казнят и в тюрьму сажают: и они оттого к государю и не поехали. Поляки, подъезжая к посольским провожатым, говорили: приезжают к ним козаки московские, которые теперь в воровстве, и просят дать им чаплинцев, лисовчиков и черкас, говорят: "Вы, поляки, лежите на леже, а мы будем промышлять под Владимиром, Суздалем и другими городами". Поляки же говорили дворянам вслух: есть у них калужского вора сын, учится грамоте в Печерском монастыре, и на Москве повесили не его, его унесли козаки, и грозили поляки дворянам: если послы доброго дела не сделают, то быть нашим саблям на ваших шеях.

          Пришлось послам делать доброе дело во что бы то ни стало. 1 декабря на съезде они согласились на все перемены, внесенные поляками в московскую запись, но открылось опять затруднение: поляки не соглашались написать, что отдача городов в их сторону и отпуск митрополита Филарета произойдут в один срок, 2 февраля 1619 года, представляя, что Филарет не скоро приедет из Мариенбурга. Литовские послы встали уже и пошли из избы, объявляя, что разрывают, московские послы воротили их и, наконец, убедили докончить дело. Поляки говорили: "Для покоя христианского и для вашего, великих послов, прошенья, видя ваше к доброму делу сходительство, уступаем, чтоб в перемирных записях написать отпуск митрополита Филарета Никитича и князя Василья Васильевича Голицына с товарищами, полоняникам размену и городам очищенье и отдачу на один срок, на 15 число февраля по вашим святцам, а по нашему римскому календарю февраля 25". На этом покончили, и все были очень довольны, кроме Гонсевского, который во время крестного целованья плакал и говорил: "Я у крестного целованья выговариваю: только не развести прямых рубежей между Велижем, Белою и Торопцом, то мне свои рубежи всегда оборонять, я их выслужил у короля кровью". Сказавши это, Гонсевский положил под крест память рубежам, но московские послы бумагу с блюда скинули и сказали: "Это к нашему посольскому делу не пристойно". Гонсевский поцеловал крест и заплакал. Когда записями с обеих сторон разменялись, то литовские послы стали очень веселы и говорили с царскими послами мирно и тихо, гладко и пословно.

          В записи говорилось: "Божиею милостию великого государя царя и великого князя Михаила Феодоровича всея Русии самодержца (титул), его царского величества бояр и всех его царского величества думных людей и всего великого Российского царствия великих государств великие послы (имена) говорили с (имена), о королевиче Владиславе отказали накрепко, что то ныне и вперед статься не может (т. е. чтоб ему быть на московском престоле); а паны-рада и великие послы то дело на суд божий положили; приговорили между великого государя нашего великими российскими государствами и между великими государствами - Короною Польскою и Великим княжеством Литовским перемирье на 14 лет и на 6 месяцев: мы, великого государя бояре и всего великого Российского государства великие послы, по повелению великого государя нашего, по совету бояр и всего великого Российского государства всяких чинов людей поступились городов (имена); отдать города с нарядом со всякими пушечными запасами, с посадскими людьми и с уездными с пашенными крестьянами, кроме гостей и торговых людей, а гостям и торговым людям дать волю, кто в которую сторону захочет, а духовенство, воевод, приказных и служилых людей выпустить в Московское государство со всем имением.

          По упомянутому выше наказу, Шереметев послал к князю Ивану Ивановичу Шуйскому и к Василью Янову, находившимся в обозе у королевича, спросить их: хотят ли ехать к государю? и сказать, чтоб были надежны на государево жалованье, ехали в Московское государство безо всякого спасенья. Шуйский и Янов отвечали: "Ведают бояре и сами, что мы Московскому государству не изменники, в Польшу и Литву из Москвы не отъехали, меня, князя Ивана с братьями, выдали, а то я и сам знаю, что выдали меня не все люди Московского государства, многие люди о том и не ведали. Судом божиим братья мои умерли, а мне вместо смерти наияснейший король жизнь дал и велел мне служить сыну своему, великому государю царю и великому князю Владиславу Жигимонтовичу, и я ему на том и крест целовал; если б мне не только великие комиссары позволили ехать в Московское государство, хотя бы и сам король позволил, то я бы его не послушал, потому что я целовал крест не ему, королю, а сыну его". Василий Янов сказал: "Меня послали к государю королю все бояре с послами, князем Юрием Никитичем Трубецким да с Михайлою Глебовичем Салтыковым, просить на Московское государство сына его, и я ему, государю, крест целовал". Князь Шуйский прибавил: "Если уже мои братья бояре, жалуя нас, к нам присылают, чтоб мы ехали в Москву, то они бы посылали к государю нашему, королевичу Владиславу, чтоб он с нас крестное целование снял, и если снимет, то мы в Москву поедем". Чем на этот раз дело кончилось, неизвестно.

          В назначенный срок размена пленных не последовало; дело протянулось до половины июня 1619 года. Московские уполномоченные, те же самые, которые заключили Деулинское перемирие, жили в Вязьме, дожидаясь польских уполномоченных с Филаретом, Шеиным и другими пленными. Князь Василий Васильевич Голицын не увидел родной земли, он умер на дороге, в Гродне, и, по приказанию королевскому, был похоронен в Вильне, в братской церкви св. Духа 27 января. Архимандрит монастыря, Леонтий Карпович, говорил надгробное слово на текст: "Приидет час, в оньже вси сущии во гробех услышат глас сына божия", но в основании слова легло изречение греческого философа, что жизнь человеческая подобна комедии. Почтенный отец был в большом затруднении: как хвалить покойника при известных отношениях его к королю; проповедник вышел из этого затруднения, отказавшись говорить о жизни Голицына, потому что не знал этой жизни, и призвал слушателей благодарить бога за доброго короля, который позволил похоронить Голицына так хорошо, как не могли бы похоронить его и в Москве; оратор призывал и самого покойника благодарить короля за то, что приготовил ему такое мягкое ложе на такой долгий сон! Тело Голицына, впрочем, было перенесено на родину.

          Когда московские уполномоченные узнали, что Филарет выехал уже из Орши, то послали к нему Андрея Усова с таким наказом: если дадут видеться с митрополитом без приставов и без литовских людей, то спросить его, ожидает ли он, государь, себе размены вскоре, не будет ли какого задержания, нет ли у литовских людей какого умышления и не чает ли на размене какой беды, чтоб он, государь, пожаловал, обо всем этом приказал боярам, и как велит собою, государем, промышлять, лучшими ли людьми наперед разменяться или всеми вдруг, и как велит съезжаться и со многими ли людьми, а литовских пленников будет с боярами человек 300; обо всем бы пожаловал, приказал к боярам подлинно, о всяких вестях, а государь царь велел боярам о том докладывать его государя, и нет ли ему, государю, какого утеснения и скудости? Зачем литовские послы разменом замедлили, о чем в Литве у панов радных был сейм? Но Усов не мог добиться тайного свидания с Филаретом. Между тем отыскали место, удобное для съездов: по большой Дорогобужской дороге пустошь Песочну, от большой дороги в сторону версты с две, а под пустошью течет речка Поляновка, от Вязьмы до пустоши 17 верст.

          Когда литовские уполномоченные приехали в Дорогобуж, то начались переговоры о съездах. Здесь опять Гонсевский начал жаловаться: бояре делают не по договору, литовских пленников везут на размен не многих, а на Москве по боярским дворам и по тюрьмам много их пленников засажено, а иных бояре и дворяне разослали по своим поместьям и вотчинам; бояре делают неправдою, чего никогда в христианстве не делается: иных пленников роздали в подарки татарам в Крым, иных - в Персию и к ногаям; так разве христиане делают, христиан поганцам отдают? В одной тюрьме держат по 150 человек, принуждают креститься в московскую веру и целовать крест государю. А которые королевские люди, немцы, французы, англичане, испанцы, нидерландцы, взяты в плен, тех бояре на размен отдать не хотят, и все это будет посольскому договору нарушенье. Гонсевскому отвечали, что все это речь затейная. Литовские уполномоченные назначили съезд на 27 мая, но московские отказались на том основании, что не обозначено было, как велико должно быть число провожатых. Это рассердило Филарета, и он сказал дворянам, присланным к нему от уполномоченных: "Для чего бояре с литовскими послами в четверг 27 мая съезд отложили и присрочили съезд в воскресенье 30? Нам и так уже здешнее житье наскучило, не год и не два терпим нужду и заточенье, а они только грамоты к нам пишут и приказывают с вами, что им подозрительно, отчего из Дорогобужа к ним от меня никакой грамоты не прислано; а нам о чем уже больше к ним писать? И так от меня к ним писано трижды; боярам давно уже известно, что меня на размен привезли, а если бы меня на размен отдать не хотели, то меня бы из Литвы не повезли или бы из Орши назад поворотили".

          Если послы от уполномоченных московских ездили к Филарету, то гонцы от литовских комиссаров ездили видеться с Струсем в Вязьму. В одно из этих свиданий Струсь напился пьян; когда гость долго у него засиделся, то приставы начали говорить, что пора ему домой. Струсь вместо ответа одного пристава ударил в щеку, другого в грудь; гость встал и вышел; приставы начали говорить Струсю: "Бояре, жалея тебя и оказывая к тебе свою добродетель, присылают к тебе литовских гонцов видеться, а ты, напившись пьян, так дуруешь и нас, царского величества дворян, так позоришь! Нам с тобою драться не честь, а кликнем с караула стрельцов и велим тебя опозорить, если уже ты сам над собою чести держать не умеешь; завтра же над тобою тесноты прибудет, и вперед так напиваться и дуровать не станешь". Струсь рассердился еще больше, рвался к сабле; польский гонец говорил приставам: "Мы его давно и в Литве знаем: как напьется, то не знает сам, что с сердца делает". После этого не велено было Струсевых пахолков пускать на торг ни за чем, а для покупки велено посылать стрельцов, с кабака покупать ничего не велено и приставам запрещено ходить к нему; если же литовские пахолки станут с стрельцами о чем-нибудь задираться, то стрельцам велено их бить ослопами.

          30 мая уполномоченные съехались. Гонсевский опять начал, что многих польских и литовских людей бояре похолопили и крестили силою, женили и держат неволею, а именно боярин князь Дмитрий Пожарский многих людей их разослал по своим поместьям и у себя держит на цепях, скованных неволею; а которые из тюрем выпущены, тех всех в морозы злые отпустили нагих и босых и всех поморили. Бояре отвечали, что все это баламутство и смута, объявляют они христианскою правдою, что ничего этого не бывало. Потом литовские послы начали требовать новых условий, между прочим, чтоб была вольная дорога мимо Брянска между уступленными Польше городами; Шереметев с товарищами не согласились на это требование, как новое, и съезд кончился. Московские уполномоченные немедленно послали сказать Филарету, что литовские послы всчинают новые статьи, и доложить, как он, великий государь, укажет - разменять ли его наперед на Струся с некоторыми именитыми его товарищами и после того всех отпустить? Филарет, выслушав гонца, заплакал и сказал: "Велел бы мне бог видеть сына моего, великого государя царя, и всех православных христиан в Московском государстве!" Что же касается до новых статей, то он ничего не сказал, потому что в шатре у него было много литовских людей. Потом спросил гонца: "Есть ли с боярами какая-нибудь от сына моего присылка, соболи или что другое? Надобно мне почтить тех поляков, которые оберегали мое здоровье, и если у бояр есть соболи, то чтоб они прислали мне их сегодня же". А Томила Луговской подошел к гонцу и сказал ему именем митрополита: "Если бояре станут соболей посылать, то они бы написали им цену с убавкою в половину перед указною ценою, а зачем - про то уже мы здесь знаем". Бояре исполнили приказ, выбрали 17 сороков, цену им положили с убавкою и в тот же день отослали к Филарету.

          Чтоб подвинуть дело, литовские уполномоченные прислали к московским с угрозою, что если все их требования не будут исполнены, то они на съезд не поедут, отправятся с Филаретом назад и начнется опять война. Московские послы отвечали: "Вы приехали к нам с угрозами и вымогаете на нас силою новые статьи, а нам этого, мимо наказа великого государя и без совета бояр, братии своей, сделать нельзя; угроз мы никаких не боимся, ратных людей у нас самих в сборе много, да и ближе вашего". Но такая храбрость была только на словах, без Филарета уполномоченным нельзя было возвратиться в Москву, и потому они прибавили: "Которые новые статьи нам будет можно написать, и мы, переговоря между собою, напишем их и пришлем; но чтоб быть дороге сухим и водным путем к вашим городам мимо Брянска и чтоб сыскивать и отдавать назад людей и наряд, которые были прежде в уступленных городах, а теперь нет, этого нам никак сделать нельзя, это дело новое". Посланные, уезжая с этим ответом, свидетельствовались богом, что их уполномоченные без исполнения всех статей размена делать не будут, и прибавили: "Ваши же про вас говорят, что есть между вами и такие люди, которые не хотят преосвященного митрополита на Московском государстве видеть, потому и доброго дела не делаете, хотите того, чтоб митрополита Филарета Никитича повезли назад". Послы отвечали: "Эти речи говорите вы не от себя, а по вымыслу своих великих послов, а если такие речи вы затеваете от себя, то нам, великим боярам, не только от вас, но и послов ваших слышать этого не годится; вам бы пригоже говорить по своей мере, а у нас на Москве ни в каком чине нет таких людей, кто бы не хотел великого государя преосвященного митрополита Филарета Никитича".

          Между тем Шеин дал знать Шереметеву, чтоб прислали к нему человека его, если с боярами есть его человек в острожке, или человека повинных его, Салтыковых или Морозовых. Уполномоченные велели человеку Морозовых (Бориса и Глеба Ивановичей), Поздею Внукову, ехать к литовским послам в обоз, а приехав, велеть про себя сказать боярину Михаилу Борисовичу Шеину. Последний через дворянина Коробина велел сказать Внукову, чтоб уполномоченные никак не медлили разменом, потому что у литовских послов чаять мирному договору и размену нарушенья, да чтоб в обозе у бояр было бережно и осторожливо. Уполномоченные испугались, согласились на все, и последовал размен. 1 июня митрополит Филарет приехал к речке Поляновке в возке, а Шеин, Томила Луговской, все дворяне и пленные шли за возком пеши. На Поляновке сделаны были два моста: одним должен был ехать Филарет со своими московскими людьми, а другим - Струсь с литовскими пленниками. Подъехав к реке, Филарет прислал литвина Воронца сказать уполномоченным, чтоб отпустили к нему Струся наперед безо всякого спасенья, а остальных пленных с обеих сторон будут пересматривать по списку. Но уполномоченные, опасаясь обмана, отказали Воронцу: "Струся нам прежде великого государя Филарета Никитича отпустить никакими мерами нельзя, а пересматривать по росписи всех пленных на лицо некогда, время уже вечернее, и если на обеих сторонах пересматривать, то дело втянется в ночь; мы верим вашей росписи, кого по росписи и не объявится, то мы за ними тотчас в обоз пришлем". Филарет прислал в другой раз к уполномоченным, чтоб выслали наперед Струся и дурна никакого не опасались. Тогда они отправили Струся, а сами с стольниками, стряпчими, дворянами московскими, жильцами и выборными из городов дворянами дожидались Филарета у съезжего моста пеши, и как скоро Филарет, Шеин, Луговской и все дворяне по мосту пошли, то бояре велели всем литовским пленникам идти по своему мосту. Переехавши мост, митрополит вышел из возка, а Шереметев начал говорить ему речь: "Государь Михаил Феодорович велел тебе челом ударить, велел вас о здоровье спросить, а про свое велел сказать, что вашими и материнскими молитвами здравствует, только оскорблялся тем, что ваших отеческих святительских очей многое время не сподоблялся видеть". Потом Шереметев же правил челобитье от матери царской, Марфы Ивановны. Филарет спросил о здоровье царя и о спасении его матери и потом пожаловал, благословил Шереметева и спросил его о здоровье. За Шереметевым подошел князь Мезецкий и правил челобитье от бояр и всего государства: "Бояре, князь Федор Иванович Мстиславский с товарищами, окольничие и вся царского величества дума и все великое Российское государство вам, великому государю, челом бьет и вашего государского прихода ожидает с великою радостию". Филарет благословил Мезецкого и спросил о здоровье всех послов. Третий уполномоченный, Измайлов, подошел к Шеину, спросил от государя о здоровье и говорил речь: "Служба твоя, раденье и терпенье, как ты терпел за нашу православную христианскую веру, за св. божий церкви, за нас, великого государя, и за все православное христианство московских великих государств, ведомы, и о том мы, великий государь, радели и промышляли, чтоб вас из такой тяжкой скорби высвободить". Дьяк Болотников спрашивал о здоровье Луговского и всех дворян.

          Филарет ночевал в острожке, потому что размен происходил поздно вечером. На другой день, июня 2, он приказал послать от себя жалованье польским людям конным и пехоте, корм в почесть - баранов, кур, вина, меду, калачей и пошел в Вязьму. В Можайске встретили его рязанский архиепископ Иосиф, боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский да окольничий князь Волконский; под Звенигородом в Саввине монастыре встретили: архиепископ вологодский, боярин Василий Петрович Морозов и окольничий Пушкин. В селе Никольском, что на Песках, от Звенигорода в 10 верстах - митрополит крутицкий, боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и окольничий Бутурлин. По переезде через речку Ходынку встретили московские власти, все бояре, дворяне и приказные люди: после бояр встречали гости, торговые и всякие жилецкие люди. 14 июня, не доезжая речки Пресни, встретил митрополита сам царь и поклонился отцу в ноги. Филарет сделал то же самое перед сыном и царем, и долго оба оставались в этом положении, не могши ни тронуться, ни говорить от радостных слез. Поздоровавшись с сыном, Филарет сел в сани, а государь со всем народом шел пешком напереди, за Филаретом шел Шереметев с товарищами.

          Патриарший престол после Гермогена оставался праздным: дожидались Филарета, дожидался его иерусалимский патриарх Феофан, приехавший в Москву за милостынею. Вместе с владыками русскими Феофан предложил патриарший престол Филарету, "ибо знали, что он достоин такого сана, особенно же потому, что он был царский отец по плоти, да будет царствию помогатель и строитель, сирым защитник и обидимым предстатель". После обычных отрицаний Филарет согласился и 24 июня был посвящен.


    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА. 1619 - 1635

          Двоевластие. - Различные отзывы современников о Филарете Никитиче. - Судьба царской невесты Марьи Хлоповой. - Посольства в Данию и Швецию с предложениями о сватовстве. - Поднятие дела о Хлоповой. - Ссылка Салтыковых. - Женитьба царя на княжне Долгоруковой и кончина царицы. - Женитьба царя на Евдокии Лукьяновне Стрешневой. - Сношения с Крымом и ногаями. - Дела шведские; царские наказы воеводам относительно дел церковных и перебежчиков; сношения с Густавом-Адольфом по поводу Польши; русский человек Рубцов послом от шведского короля; первый шведский резидент Меллер в Москве; отправление шведских послов чрез московские владения к гетману запорожскому. - Сношения с Англиею; вспоможение, оказанное английским королем царю в войне с Польшею; приезд Мерика и переговоры с ним; мнения московских гостей об английской торговле; прекращение вопроса о проезде английских купцов в Персию по Волге. - Первый французский посол в Москве. - Посольства: голландское, датские, венгерское, персидские. - Дела польские: причины новой войны, заключавшиеся в самом Деулинском перемирии; оскорбительные для царя Михаила грамоты пограничных польских державцев; возвращение в Россию князя Ивана Шуйского; перебранка между русскими воеводами и польскими державцами, поляки грозят самозванцем; турки побуждают царя к войне с Польшею; собор 1621 года и приготовление к войне; остановка их вследствие неудачи султана Османа; набег крымцев и оплошность русских воевод; неудачные переговоры с Польшею; наем иностранных солдат и обучение русских ратных людей иноземному строю; смерть короля Сигизмунда; разрыв перемирия; местничество главных воевод, князей Черкасского и Лыкова; назначение Шеина и Измайлова; наказ этим воеводам; сбор денег и съестных припасов для войска; счастливое начало войны; осада Смоленска Шеиным; прибытие короля Владислава на помощь к осажденным; договор Шеина с Владиславом; сдача русского обоза королю; события в Москве во время смоленского несчастия; кончина Филарета Никитича; собор и его решения; суд над воеводами и казнь их; взгляд хронографа на дело Шеина; упорная защита Белой; стесненное положение короля; паны предлагают мир боярам; переговоры на Поляновке; вечный мир; посольство князя Львова в Польшу для закрепления мира; дело о гетманском договоре; церемония присяги; потеха королевская; возвращение тела царя Василия Шуйского в Москву (1619-1635)

          С возвращением Филарета Никитича в Москву начинается здесь двоевластие: было два великих государя, Михаил Феодорович и отец его святейший патриарх Филарет Никитич, и это была не одна форма: все дела докладывались обоим государям, решались обоими, послы иностранные представлялись обоим вместе, подавали двойные грамоты, подносили двойные дары. Об отношениях обоих великих государей друг ко другу можно получить некоторое понятие из их переписки, когда один ездил на богомолье, а другой оставался в Москве. Так, в 1619 году Филарет Никитич писал сыну: "О крымском, государь, деле, как вы, великий государь, укажете? А мне, государь, кажется, чтоб крымским послам и гонцам сказать, что вы, великий государь, с братом своим, с государем их с царем, в дружбе и братстве стоишь крепко, посланника с поминками и с запросом посылаешь и их всех отпускаешь вскоре". В 1630 году царь Михаил писал к отцу: "Написано, государь, в твоей государевой грамоте, что хотел ты, великий государь, отец наш и богомолец, быть в Москву в Троицын день; но в Троицын день тебе быть в Москву не годится, потому что день торжественный, великий, а тебе, государю, служить невозможно, в дороге порастрясло в возке, а не служить от людей будет осудно. Так тебе бы, великому государю, в пятдесятный день отслушать литургию в Тонинском и ночевать там же, а на другой день, в понедельник, быть к нам в Москву с утра; и в том твоя, великого государя отца и нашего богомольца, воля, как ты, государь, изволишь, так и добро. Молимся всемогущему богу, да сподобит вас, великого государя, достигнуть к царствующему нашему граду Москве на свой святительский престол поздорову, а нас да сподобит с веселием зреть святолепное и равноангельное ваше лице, святительства вашего главу и руку целовать, стопам вашим поклониться и челом ударить". Хотя имя Михаила и стояло прежде имени отца его, но понятно, что опытный и твердый Филарет имел очень большую долю в правлении при малоопытном, молодом и мягком Михаиле. Этой неопытностию и мягкостию молодого царя воспользовались люди, которым по заслугам их не следовало быть близко у престола. Иначе пошло дело, когда приехал Филарет; можно принять известие, что некоторые, привыкшие к своеволию при молодом царе, не желали возвращения Филарета, который должен был положить предел этому своеволию; другие, наоборот, были довольны тем, что с приездом Филарета избавлялись от смутного и тяжкого многовластия. Отсюда два различных отзыва о Филарете, которые мы встречаем у современников: по одному отзыву, Филарет не только слово божие исправлял, но и земскими делами всеми правил, многих освободил от насилия, при нем никого не было сильных людей, кроме самих государей; кто служил государю и в безгосударное время и был не пожалован, тех всех Филарет взыскал, пожаловал, держал у себя в милости и никому не выдавал. По другому изображению, Филарет "был роста и полноты средних, божественное писание разумел отчасти, нравом был опальчив и мнителен, а такой владетельный, что и сам царь его боялся. Бояр и всякого чина людей из царского синклита томил заточениями необратными и другими наказаниями; к духовному сану был милостив и не сребролюбив, всеми царскими делами и ратными владел".

          Одной из главных забот Филарета была, разумеется, женитьба сына, с которою было связано упрочение престола в его доме и спокойствие государства. Еще в 1616 году выбрана была в царские невесты и взята ко двору девица Марья Ивановна Хлопова: уже ей по обычаю переменили имя, назвали вместо Марьи Настасьею, вероятно, в честь знаменитой бабки царя, и стали называть царицею, как вдруг Михаилу донесли, что она опасно, неизлечимо больна, и несчастную невесту вместе с родными сослали в Тобольск. С возвращением Филарета началось движение Хлоповой все ближе и ближе к Москве: в сентябре 1619 года ее перевезли из Тобольска в Верхотурье, в 1620-м - из Верхотурья в Нижний. Но в это время Филарет Никитич еще не думал поднимать дела о Хлоповой: ему хотелось женить сына на иностранной принцессе.

          В 1621 году отправлены были князь Алексей Михайлович Львов и дьяк Шипов в Данию к королю Христиану с предложением: "По милости божией великий государь царь Михаил Феодорович приходит в лета мужеского возраста, и время ему, государю, приспело сочетаться законным браком; а ведомо его царскому величеству, что у королевского величества есть две девицы, родные племянницы, и для того великий государь его королевскому величеству любительно объявляет: если королевское величество захочет с великим государем царем быть в братстве, дружбе, любви, соединеньи и приятельстве навеки, то его королевское величество дал бы за великого государя племянницу свою, которая к тому великому делу годна". Послам был дан наказ: если будут говорить, что королевская племянница для любви супруга своего к русской вере приступит, а креститься ей в другой раз непригоже, потому что она и так христианской веры и крещена по своему закону, - отвечать: "Королевской племяннице в другой раз не креститься никак нельзя, потому что у нас со всеми верами рознь немалая: у иных вер вместо крещения обливают и миром не помазывают; так король бы свою племянницу на то наводил и отпустил ее с тем, чтоб ей принять святое крещение". Если король или думные люди скажут: "Как она будет за великим государем, то пусть сам государь ее к тому приводит, а они у нее воли не отнимают, или пусть послы сами говорят об этом с королевскою племянницею", - то послам отвечать, что им самим говорить о том с высокорожденною королевскою племянницею непригоже, потому что их девическое дело стыдливо, и им с нею говорить много для остереганья их высокорожденной чести непригоже. Послы должны были промышлять, родственникам и ближним людям невесты говорить всякими мерами, веру православную хвалить и на то невесту привести, чтоб она захотела быть с государем одной веры и приняла святое крещение; к людям, которые будут этим промышлять, быть ласковыми и приятельными и если надобно, то, смотря по мере, и подарить, и вперед государским жалованьем обнадеживать. Если король спросит: будут ли его племяннице особые города и доходы, то отвечать: "Если по божественному писанию будут оба в плоть едину, то на что их, государей, делить? Все их государское будет общее, чего она, государыня, захочет, все будет ей невозбранно, кого захочет, того, по совету и повеленью супруга своего, жаловать будет, и тем датским людям, которые будут с нею, неволи и нужды не будет, а чаем, что с ней будут немногие люди, многим людям быть не для чего, у великого государя на дворе честных и старых боярынь и девиц, отеческих дочерей много". Если король согласится на все, просить позволения ударить челом племянницам и, пришедши к ним, ударить челом по обычаю учтиво об руку и поминки королеве и девицам поднести от себя по сороку соболей или что пригоже, причем смотреть девиц издалека внимательно, какова которая возрастом, лицом, белизною, глазами, волосами и во всяком прироженье и нет ли какого увечья, а смотреть издалека и примечать вежливо. Если королева позовет их к руке, то идти, королеву и девиц в руку целовать, а не витаться с ними (не брать за руку) и, посмотревши девиц, идти вон, после чего проведывать, которая к великому делу годна, чтоб была здорова, собою добра, не увечна и в разуме добра, и какую выберут, о той и договор с королем становить, спрашивать, сколько дадут за невестою земель и казны. Сватовство кончилось ничем. Под предлогом болезни король отказался говорить со Львовым, а тот отказался объясняться с ближними королевскими людьми.

          Попытались еще раз: в январе 1623 года отправлено было к шведскому королю Густаву-Адольфу предложение высватать за царя Екатерину, сестру курфюрста бранденбургского Георга, шурина Густаву-Адольфу. Но разность исповеданий явилась непреодолимым препятствием этому союзу, ибо царь непременным условием поставил, чтоб Екатерина крестилась в православную веру греческого закона. Густав-Адольф отвечал, что ее княжеская милость для царства не отступит от своей христианской веры, не откажется от своего душевного спасения и потому он, король, видит, что все труды по этому делу будут напрасны.

          Когда заграничные сватовства не удались, решились поднять дело о прежней русской невесте, которая жила в Нижнем в совершенном здоровье. Призвали доктора Валентина Бильса и лекаря Балцера, которые по поручению кравчего Михайлы Михайловича Салтыкова пользовали царскую невесту. Бильс и Балцер объявили, что у Хлоповой была пустая желудочная болезнь, которая излечивается очень скоро. Тогда взяли к допросу Михайлу Салтыкова: на каком основании он объявил царю Михаилу, что у Хлоповой болезнь неизлечимая? Салтыков начал вертеться, запираться, явно было из всего, что он солгал. Государи призвали на совет самых близких к себе людей: Ивана Никитича Романова, князя Ивана Борисовича Черкасского, Федора Ивановича Шереметева, и на этом родственном совете было решено послать за отцом Марьи, Иваном, и дядей Гаврилою Хлоповыми, чтоб чрез них узнать дело обстоятельнее. Иван Хлопов объявил, что дочь его была совершенно здорова до тех пор, пока привезли ее во дворец; здесь открылась у нее рвота, которая, однако, скоро прекратилась и после того, во время ссылки, не возобновлялась ни разу. Спросили духовника, и тот объявил то же самое. Наконец приехал Гаврила Хлопов и объяснил дело. Однажды государь с своими приближенными, в числе которых были и новые родственники Хлоповы, ходил осматривать вещи в Оружейной палате. Между прочим поднесли царю турецкую саблю, которую все начали хвалить; один только Михайла Салтыков сказал: "Вот невидаль, и на Москве государевы мастера такую саблю сделают". Государь, обратясь к Гавриле Хлопову, подал ему саблю и спросил, как он думает: сделают ли такую саблю в Москве. Хлопов отвечал: "Сделать-то сделают, только не такую". Тогда Салтыков с сердцем вырвал у него из рук саблю и сказал, что он не смыслит дела, потому и говорит так; Хлопов с Михайлою побранился и поговорил с Салтыковым гораздо в разговор, и с тех пор Борис да Михайла Салтыковы стали его не любить; вот почему когда Марья Хлопова занемогла, то Салтыков объявил, что у ней болезнь неизлечимая. Государи этим не удовольствовались, послали боярина Федора Ивановича Шереметева и чудовского архимандрита Иосифа с медиками в Нижний разузнать подлинно, точно ли Хлопова здорова. Следователи прислали ответ утвердительный. Несчастная девушка на вопрос Шереметева: отчего она занемогла? - отвечала, что болезнь приключилась ей от супостат; отец ее Иван утверждал, что ее отравили Салтыковы, дав ей для аппетита какой-то водки из аптеки; но всех умнее говорил дядя Гаврила Хлопов, что его племянница занемогла от неумеренного употребления сладких блюд. Как бы то ни было, однако проделка Салтыковых была явна: их разослали по деревням, мать заключили в монастырь, поместья и вотчины отобрали в казну за то, что они "государской радости и женитьбе учинили помешку. Вы это сделали изменою (говорится в указе об их ссылке), забыв государево крестное целование и государскую великую милость; а государская милость была к вам и к матери вашей не по вашей мере; пожалованы вы были честью и приближеньем больше всех братьи своей, и вы то поставили ни во что, ходили не за государевым здоровьем, только и делали, что себя богатили, домы свои и племя свое полнили, земли крали и во всяких делах делали неправду, промышляли тем, чтоб вам при государской милости, кроме себя, никого не видеть, а доброхотства и службы к государю не показали". Падение Салтыковых не возвратило, однако, Хлопову во дворец; царь объявил, что хотя она и здорова, но он все же на ней не женится: говорят, будто мать царская, которой Салтыковы доводились племянниками, объявила, что ни за что не согласится на этот брак. Хлопову по-прежнему оставили в Нижнем, только корм велели давать перед прежним вдвое. Отказавши Хлоповой, царь женился на княжне Марье Владимировне Долгорукой, но молодая царица в тот же год умерла: летопись утверждает, что она была испорчена: на следующий год царь женился на Евдокии Лукьяновне Стрешневой, дочери незначительного дворянина. Дело Хлоповой всего лучше показывает, что делалось без Филарета во дворце и кто были люди, осыпанные царскими милостями и не хотевшие никого другого видеть у царя в приближении.

          Что касается до внешних сношений, которыми должен был заняться Филарет Никитич по возвращении из плена, то прежде всего надобно было задарить крымского хана, хотя сделать это было очень трудно по истощению казны после войны польской. Московский посланник Амвросий Ладыженский писал государю: "Велел я толмачам проведывать у татар, жидов и бусурман, которые к царю ходят на двор, а у меня прикормлены: что царь говорил с ближними людьми, когда прочел твою государеву грамоту, и пойдет ли царь или калга в Литву? Татары, жиды и бусурманы толмачам сказывали, что царь, прочтя грамоту, говорил: поминки государь московский отложил до зимы, с королем помирился, а ко мне о том не пишет, он нас обманывает, для того и поминки отложил до зимы, что нам зимой к Москве нельзя воевать идти. И если он теперь летом поминков не даст, то зимою и подавно ничего не даст, а отдохнувши, станет стоять на нас, сложась с королем. И приговорил царь послать калгу к Москве войною, а сказать, что идет калга в Литву через Московское государство. И я, - продолжает Ладыженский, - сведав, что царь хочет калгу послать в Московское государство, говорил ближним людям, что великий государь посланника по синему льду с поминками пришлет и, высвободи отца своего и бояр, с королем велит опять войну начать; поминки государь отложил до осени потому, что собрать было нельзя: Москва была в осаде да и за Москвою польские и литовские люди во многих местах и многие города разорили и запустошили, откуда государева казна собиралась, и проезду ко мне, посланнику, во всю зиму не было, а посадские и пашенные тяглые люди многие стали в стрельцы и в козаки, сами жалованья просят. Но ближние люди говорили: "Можно было государю и в одной Москве поминки собрать: татары, которые были в Москве, сказывают, что нынче там люди богаче прежнего, и если калга пойдет сам под Москву, то государь скорее поминки даст". И отговорить у царя походу, чтоб ему не посылать калги в твою государеву землю, я никак не умел. Ибрагим паша мне говорил: "Если государь нынче летом поминки и деньги пришлет, то я царя удержу, к Москве царь и калга не пойдут, а пойдут в Литву; если же государь теперь поминков не пришлет, то мне царя не удержать; царю за смертную досаду стало, что государь с королем помирился и поминки отложил до зимы, насилу я теперь его удержал"". Получив такое донесение от своего посланника, государь приказал: "Деньги в крымскую кладь сбирать и казенные расходы давать изо всех приказов, чтоб ни за чем не стало, и отпустить гонцов поскорее, дня в два или много в три". И после характер отношений к Крыму не изменился: хан за недосылку поминков позволял себе чинить московским послам бесчестье, тесноту и мученье, вымогать у послов записи в платеже денег угрозами, что всех их людей велит продать за море: но послам этим из Москвы присылали наказ: "Говорить гладко и пословно, а не торопко, и где надобно жестоко молвить, то покрыть гладостью, чтоб в раздор не войти".

          Нужно было уладить и отношения к ногаям, которые в Смутное время отстали от Москвы, перенесли свои кочевья с Ногайской стороны на Крымскую и воевали московские украинские города. Воевода князь Алексей Михайлович Львов и дьяк Иван Грязев, отправленные в Астрахань еще в 1616 году, действовали удачно, ногайских мурз и всех улусных людей привели под царскую руку в прямое холопство, перевели их опять с Крымской стороны на Ногайскую, взяли в заложники в Астрахань мурз, их братьев, детей и лучших улусных людей; из дальнего кочевья, из-под Хивы и Бухары, перезвали в Астрахань Албу-мурзу с братьями и племянниками, а с ними улусных людей тысяч до пятнадцати, укрепили их шертью и велели кочевать с астраханскими мурзами и юртовскими татарами; наконец, Львов и Грязев успели выручить у ногаев русского полону тысяч с пятнадцать человек. С Швециею сначала шли долгие споры о проведении границ. Между Московским государством и областями, уступленными Швеции, существовала твердая связь - единоверие, и правительство московское старалось поддержать ее: в 1619 году преемник Исидора, новгородский митрополит Макарий, по царскому указу, разослал по этим волостям грамоты, которых образец писан был в Москве; в грамотах говорилось: "Так как вы прежде были чада церковные и служители Христовой веры, то я не хочу вас отвергать, но более хочу присоединять; хотя вы теперь под державою другого владетеля, однако не должно вам отлучаться духовного порождения. Поэтому напоминаю вам, как прежде вы были чада нашей паствы и сыны церкви, так и теперь, ни в чем не отступая от нашего благословения, крепко стойте, мужайтесь, утверждайтесь, не будьте ничем преткновенны, не умаляя нисколько прежних преданий, держитесь святой апостольской веры, от отцов вам преданной, а по повелению великого государя нашего приезд и отъезд вам в Великий Новгород по духовным делам будет вольный". Шведы смотрели подозрительно на переписку новгородского митрополита с русским духовенством в уступленных им волостях и потому требовали, чтоб митрополит о духовных делах переписывался с шведскими правителями, а не прямо с русскими священниками. Новгородский воевода донес об этом требовании государю, и тот отвечал: "По нашему указу новгородскому митрополиту Макарию велено о попах писать и делать по указу и грамоте отца нашего великого государя святейшего Филарета Никитича; а если о чем-нибудь по этому указу случится писать к шведскому маршалку, то к маршалку писать тебе, боярину нашему, по совету с митрополитом; а митрополиту с маршалком не ссылаться, потому что он человек духовный и чину великого, ему с иноземцами ссылаться непригоже". Впрочем, шведы более всего опасались, чтоб новгородский митрополит вовсе не прервал духовных сношений с православным народонаселением уступленных областей, что заставило бы последнее бежать толпами в русские пределы: вот почему шведское правительство усердно домогалось у московского, чтоб новгородский митрополит посылал священников и освящал церкви в Кореле и других уступленных волостях. Несмотря, однако, на это, русское духовенство плохо уживалось с лютеранами, монахи и священники перебегали в Новгород; шведские державцы в силу договора требовали их выдачи; царь писал по этому случаю к новгородскому воеводе: "Вы бы тех черных и мирских попов и чернецов, которые теперь в нашей стороне живут, да и тех попов и чернецов, которые вперед с шведской стороны перебегут и в нашей стороне объявятся, без нашего указа в шведскую сторону не отдавали; а если шведские державцы станут к тебе писать и их просить, то отвечай, что их до сих пор в нашей стороне не отыскали, а как отыщут, то дадут им знать; да отпиши, чтоб они нашим людям в вере тесноты не чинили и не гнали, а станут в вере теснить и гоненье чинить, то им поневоле будет бегать". При этом царь приказывал воеводе не держать беглецов в порубежных местах, но отсылать их во внутренние области или в Москву. Любопытна также царская грамота к новгородскому воеводе о перебежчиках не из духовенства: "Вы бы с державцами шведских городов ссылались и размен перебежчикам делали, смотря по их ссылке и отдаче, потому что с нашей стороны в шведскую сторону перебежчиков дано много, а с их стороны в нашу сторону - мало, многие не отданы, и держат их, мимо мирного договора, неволею. А которые люди объявились по вашему сыску в нашей стороне, а в шведских росписях имен их нет, то вы этих людей сажайте за нами в дворцовых селах, в волостях, которые от рубежей подальше, подмогу им и льготу давайте, как пригоже, смотря по них и по пашне, а близ рубежей жить им не велеть для того, чтоб про них в шведских городах не ведали и к вам не писали: сажайте их за нами волею и к нашей милости приучайте ласкою, подмогою и льготою, чтоб им за нами на пашнях садиться было охотно: а если их сажать в неволю, то они станут бегать назад и сказывать в шведских городах про других своих товарищей, пойдет ссора и утаить перебежчиков будет уже нельзя". Надобно было распорядиться также относительно русских людей, которые для торговли приезжали из уступленных Швеции городов в Новгород. На этот счет воевода новгородский получил такую царскую грамоту: "Писали вы к нам, что приезжают в Великий Новгород с шведской стороны для торгу русские люди и бьют челом, чтоб позволять им ходить в Каменный город к соборной церкви св. Софии и к новгородским чудотворцам молиться, а у вас о том нашего указа нет. Так вы бы про тех людей велели разведывать, не пошатнулись ли они в вере, не пристали ли к лютеранской вере? Если они в православной вере тверды, то вы б велели их пускать к церквам, которые на посаде, а в Каменный город в соборную церковь их не пускать: если же про которых разведаете, что они в православной вере пошатнулись, таких и на посаде к церквам не пускайте, пуще всего берегитесь, чтоб нашей православной вере поруганья не было". Позволено было русским людям ездить на обе стороны для свидания с родственниками: "Только смотреть, чтоб русские люди для лазутчества в Новгород не приезжали". Насчет шведов, приезжавших в Новгород учиться русской грамоте, воеводе было наказано: "Таких принимать и велеть их учить русской грамоте на посаде церковным дьячкам; а в церковь некрещеных немцев не пускать, о чем дьячкам приказывать накрепко; а кто из немцев захочет креститься в нашу православную веру, таких крестить, а как крестить, то их во свою землю не отпускать (и сказать им еще до крещения, что им отпуску с нашей стороны не будет), присылать их к нам в Москву или велеть им быть в Новгороде, кто к кому пойдет по своей воле: а по тех людях, которые крещеных немцев станут к себе принимать, брать поруки с записями. А которые немцы теперь учатся в Новгороде и захотят ехать в свою землю, таких отпускать с прежними грамотами; принимать иноземцев грамоте учить таких только, которых привезут отцы, братья и дядья, а не таких, которые сбежат бегом".

          С обеих сторон не хотели подавать повода к разрыву: Москва хотела успокоиться, собрать хотя сколько-нибудь свои силы, и то не для войны со Швециею; Густав-Адольф, занятый на западе, желал искренне мира с Москвою, желал союза с царем против Польши. Запорожье волновалось, и Густав-Адольф хотел воспользоваться этим, прислал в Москву великих послов Бремена и Горна с просьбою, чтоб царское величество послал к запорожским козакам свое повеленье и отвел бы их от Польской Короны. Бояре отвечали, что этого сделать невозможно, ибо черкасы запорожские - люди польского короля, а между Московским государством и Польшею заключено перемирие. В 1626 году приехали шведские послы - дворянин Юрий Бенгарт, а другой, к изумлению московского двора, назывался Александр-Любим Дементьевич Рубец, или Рубцов, и по дороге ходил в русскую церковь. Царь послал спросить у пристава: каким языком говорит посол, в постные дни ест ли рыбу, по какому указу пристав пускал его в церковь, как он в церкви стоит и молится и в каком платье ходит? Рубцов отвечал, что он русский человек, пострадал за православную веру от короля Сигизмунда, сидел в Мариенбурге в плену 11 лет и освобожден был королем Густавом-Адольфом. Несмотря на то, пристав в селе Черкизове не пустил Рубцова в церковь, а когда он приехал в Москву, то приставы говорили ему от имени думного дьяка Грамотина: "Ведомо, что ты был человек Московского государства и веры христианской греческой, а после того был в заточении у литовского короля в Малборке; и ты, будучи в Малборке, православную нашу веру держал ли? И в римскую и в иные веры не отступил ли и как ныне православную веру держишь?" После удовлетворительного ответа послу позволили ходить в церковь; потом он бил челом, чтоб позволили ему видеть образ пречистой богородицы, обедню слушать в соборной церкви, святейшего патриарха Филарета Никитича очи видеть и благословение принять: бил челом, что он был в Малборке в заточении за христианскую веру, и отца духовного у него не было долгое время; так бы святейший патриарх пожаловал, велел дать ему запасные дары, где ему случится, в дороге или при смерти, и ему бы тем причаститься, а святейший патриарх его знал в Малборке. Ему позволили быть в Успенском соборе, где он виделся и с патриархом.

          Рубцов, собственно, приехал послом не к московскому двору, а с целию отправиться через московские области в Белую Русь и в Запорожье. В грамоте своей король уведомлял царя о своих успехах в Прусской земле против Сигизмунда польского и прибавлял: "Если ваше царское величество захотите поотомстить за великую неправду, которую польские люди вашей земле и подданным сделали, то ваше царское величество никогда не выберете времени удобнейшего, потому что татары вошли в Польскую землю с одной стороны, а мы с другой, думаем, что и с третьей стороны войдет в Литовскую землю некоторый великий государь: это мы вашему царскому величеству дружелюбно объявляем ради той дружбы, которую оба наши величества между собою имеем". Бояре отвечали: "Что король Густав-Адольф города у недруга своего побрал, тому великий государь порадовался и всегда рад слышать, чтоб государю вашему недруга своего польского короля до конца победить и землями его завладеть. Король посылает Александра Рубцова в Белую Русь и в Запорожье; в Столбовском договоре сказано, что вольно шведским послам через Московскую землю ходить в Персию, Турцию, Крым, в иные страны и восточные земли, которые с его царским величеством не в явной недружбе, а про Белую Русь и Запорожье в договорных записях ничего не написано; Александра пропустить невозможно, потому что между Российским государством и Польшею заключено перемирье. Добрый совет отомстить королю Сигизмунду великий государь принимает в любовь, мыслить о том будет, только теперь, в перемирные лета, сделать этого нельзя, это будет крестному целованью преступленье и на душу грех; а если хотя и малая неправда объявится от польского короля и до урочных лет, то великий государь на польского короля идти готов и с Густавом-Адольфом королем наперед об этом обошлется". С этим послы и отправились назад. Патриарх Филарет разослал грамоты к архиереям тверскому и новгородскому, чтоб они велели в своих епархиях пускать Рубцова в церкви, ибо он страдал в Малборке за православную веру, приговорен был к казни и он, патриарх, его терпенье видел.

          Принявши участие в великой борьбе за протестантизм против Габсбургского дома, Густав-Адольф в начале 1629 года прислал в Москву послов своих Монира и Бенгарта с объявлением, что "в прошлом году бог помог ему против польского короля, можно было ему с своим войском через всю Польшу пройти беспрепятственно, если б не помешка была от римского цесаря и папежского заговора, потому что они с своею великою силою близко пришли и осадили сильный торговый город Штральзунд, который стоит на Варяжском море. Королевское величество, для обереганья себя и своего великого государства, также многих соседей и единоверцев, с большим войском пошел к этому городу на помощь и выручку, в чем и успел. Вашему царскому величеству подлинно известно, что цесарь римский и папежане привели под себя большую часть евангельских князей в Немецкой земле и взяли лучшие морские устья в Датской земле, Мекленбурге и в Поморской земле. Тут они теперь с великим раденьем готовятся, чтобы к будущему лету великосильное корабельное собрание собрать в Варяжском море, и этим не только торговле помешать, но и пограничные государства, Шведское, Прусское и Датское, подвести под себя и под папежскую работу. Его королевское величество напоминает, чтоб ваше царское величество заранее подумали, какая великая опасность вам и государствам вашим над головою висит: если только цесарь с папежскими заговорщиками одолеют Шведскую землю, то станут искать погибели русских людей и искоренения старой греческой веры; так надобно об этом заранее подумать. Надобно думать, что ваше царское величество до урочных перемирных лет с польским королем войны не начнете; а надобно было бы бедным и утесненным людям в Немецкой и Датской земле помочь! Королевское величество хочет со всею своею силою промышлять; но такому великому войску многие запасы надобны, а хлеб в Шведской земле от больших дождей не родился: так просит король позволения купить в ваших землях и вывезть в его войско 50000 ржи и других съестных припасов; а если ваше царское величество захотите помочь мирскому делу деньгами или хлебом, то всемогущий бог ваше царство свыше иных земель одарит. Папа, цесарь римский и весь дом австрийский только того ищут, как бы им быть обладателями всей вселенной, и теперь они к тому очень близки; а когда мы видим, что соседний двор горит, то нам надобно воду носить и помогать гасить, чтоб свое соблюсти; пора уже вашему царскому величеству подумать, чем соседям помочь и как свое уберечь".

          Бояре отвечали: "Великий государь наш крепко о том мыслит и хочет польскому королю против его неправд месть воздавать, государю вашему и другим христианским государствам евангелицкой веры помогать всякими мерами, чтоб кесарева и папежников злого умысла до себя не допустить и вам всем помочь. Великий государь за неправды польского короля и нарушенье мирного договора не хочет ждать истечения перемирных лет, хочет над ним промышлять и государю вашему помогать. Пусть только король ваш напишет, сколько ему надобно съестных припасов, и великий государь велит покупать их беспошлинно в который год хлеб уродится; государь велел подданным своим с подданными вашего государя торговать повольною торговлею, всякими товарами без всякой пошлины". Когда переговоры о государственных делах были кончены, то послы подали жалобы шведских купцов: в новгородской таможне им прямого расчета не делают, только говорят им: "Положите деньги, мы сочтем". А когда шведы по своему счету сметят, то и окажется, что на них много лишнего взято. Шведам нельзя ходить по улицам, потому что им кричат, называют их салакушниками и куриными ворами и другими разными позорными словами. Из Нарвы, Ижоры, Орешка и других порубежных мест нельзя проезжать извощикам в русские города, потому что берут с них большое мыто. Шведам не позволяют в русских городах учиться по-русски. Стрельцы, стоящие у ворот, не пропускают русских купцов к шведским на шведский гостиный двор.

          В начале 1630 года тот же Монир приехал в другой раз в Москву с известием, что Густав-Адольф заключил перемирие с польским королем, дабы тем удобнее обратить все свои силы на цесаря, и с просьбою позволить купить в России беспошлинно хлеба, круп, смолы и селитры. Царь велел отвечать, что он не сердится на короля за перемирие с Польшею, потому что оно было заключено по нужде; повторяет, что с своей стороны не будет дожидаться истечения перемирного срока и пойдет мстить польскому королю его неправды, только просит Густава-Адольфа, чтоб это дело содержалось в тайне. Что же касается до просьбы королевской, то хотя бы и не довелось позволить купить вдруг столько хлеба, потому что в Московском государстве в нынешнем году хлеба недород, но для дружбы и любви государь позволил купить 75000 четвертей ржи и 4000 четвертей проса беспошлинно. И государь бы ваш с царским величеством за такую великую дружбу был в дружбе и любви и совете добром. Позволено было также беспошлинно купить 200 бочек смолы, равно как и селитры, где сыщут.

          И в следующем, 1631 году дано было позволение купить на короля хлеба 50000 четвертей. В этом году впервые явился при московском дворе шведский агент Яган Меллер; объясняя значения агента, король писал царю, что Меллер будет исправлять все дела легче и с меньшими издержками, что такие лица и при иных великих королях и государях живут. Меллер должен был объявить боярам о разных слухах насчет замыслов Польши и вообще католических держав против Московского государства; между прочим агент объявил: в Смоленске русские люди говорят: "Только польский войну поведет, то боярские холопи мало не все передадутся на польскую сторону, рады будут вольности". Агент объявил и слова короля своего: "Если б царскому величеству можно было ко мне в сердце заглянуть, то он бы угадал, как я ему доброхотую"; объявил, что король его в случае войны царя с Польшею уступит ему собственные два полка с добрыми начальниками. В то же самое время шведы, стращая московский двор опасными замыслами короля Сигизмунда и императора Фердинанда, уверяя, что Густав-Адольф с своим войском - передняя стена Московского государства, передовой полк, бьющийся в Германии за Русское царство, убедили царя пропустить двоих шведских посланцев к запорожцам для склонения их к восстанию против Польши. Посланцы эти получили наказ: объявить козакам доброе расположение к ним шведского короля, расположение, основанное на борьбе против общих недругов, на гонении, которое люди греческой веры терпят одинаково с евангеликами от иезуитов; объявить, что король хочет жаловать их своим жалованьем, наслышавшись об их ратных делах; считая их друзьями веры и вольности, король по тому самому считает их врагами папы, прямого антихриста, и короля испанского, который хочет отнять вольность у всех народов. Посланцы должны были объявить козакам, что Густав-Адольф будет давать им жалованья гораздо больше, чем дает король польский, не требуя ничего, кроме преданности к себе, и пусть для окончательных переговоров пошлют они уполномоченных своих в Ливонию. Наконец посланцы должны были закинуть мысль о двух услугах, которых ждет Густав-Адольф от козаков, а именно: помочь ему при избрании в короли польские и выслать войско в австрийские земли.

          В августе 1631 года по указу великих государей в Посольском приказе расспрашивали путивльца Григория Гладкого, можно ли ему из Путивля привести к Запорожскому войску двоих немцев, посланных из Швеции с грамотами к запорожцам, и куда ему их привести - в Киев ли или иной какой-нибудь город черкасский? Гладкий отвечал, что запорожские козаки живут в разных городах, а когда им службу скажут, то они собираются, где приговорят, а больше всего собираются в Маслове Ставу, от Киева верст с полтораста, а место это, Маслов Став, пустое. Если государи прикажут ему ехать с этими немцами к черкасам, то он ехать готов: если спросят у него на дороге, что за люди и куда едут, то он будет говорить, что едут к гетману запорожскому, а зачем - того он не знает, нанялся он у них везти телегу с запасом. И приведет он немцев в слободы Вишневецкого, где живут запорожские козаки, и как немцы скажутся, что едут к гетману, то козаки сами проводят их к гетману Тимохе Арендаренке. который живет в Коневе, или проводят до Киева. Но государи велели сказать Гладкому, чтоб он порадел, провел немцев в Киев, к епископу Исакию луцкому да к Порфирию и Андрею Борецким, братьям митрополита Иова, а они бы там промыслили, как к запорожскому войску отпустить, у гетмана же Тимохи и у козаков, которые служат королю, им не быть. Гладкий отправился с немцами и в октябре возвратился в Москву с вестию, что он в Киеве не застал ни епископа Исакия, ни Борецких, и немцы наняли монастырского служку, чтоб довез их Днепром до нового гетмана Ивана Петрижицкого-Кулаги, потому что старого Арендаренка козаки переменили. Неделю спустя приехал Андрей Борецкий; Гладкий отдал ему государеву грамоту и про прежние грамоты расспрашивал. Борецкий государеву грамоту взял и хотел ее к запорожцам отвезти сам, о прежних же грамотах сказал, что луцкий епископ Исакий на погребении митрополита Иова Борецкого обе грамоты, и государеву, и Кирилла патриарха константинопольского, отдал архимандриту Печерского монастыря, Петру Могиле, но Петр до сих пор этих грамот запорожским козакам не отдал, и когда он, Борецкий, об них ему напомнил, то Петр отвечал: "Достоин ты с этими грамотами кола", после чего он, Борецкий, уже больше говорить об них не смел. Скоро пришло известие в Москву, что гетман Кулага засадил шведских посланцев под стражу и дал об них знать гетману Конецпольскому.

          Но, вступая в тесные сношения с Швециею, надобно было покончить с Англиею, которая считала себя вправе на благодарность московского правительства, именно за возможность тесных сношений с Швециею. Столбовским миром затруднительные обстоятельства Московского государства еще не кончились, ибо во время его заключения грозная туча собиралась над Москвою со стороны Польши. В июле 1617 года отправлены были в Англию дворянин Степан Волынский и дьяк Марк Поздеев с благодарностию за примирение с Швециею и с просьбою о помощи против Польши: послы должны были просить, чтоб Якуб король послал к датскому, шведскому королям и нидерландским владетелям с просьбою стоять заодно с Москвою против Польши, так как самому Якубу королю свою рать посылать на Польшу непригоже за дальностию. А датскому, шведскому и нидерландским владетелям есть за что на польского короля стоять: "под шведским королем он доступает шведского королевства; датскому королю в свойстве курфюрст бранденбургский и Вильгельм князь курляндский, а польский король Прусскую землю всю у бранденбургского князя хочет под себя взять и Вильгельма из Курляндской земли выгнать; на голландских владетелей ссылается с папою римским, также всякое зло хочет над ними, над их и над вашею английскою верою делать, а про государя вашего польский король непригожие слова говорит". Послы должны были настаивать, чтоб английский король непременно помог великому государю казною, просить казны тысяч на 200 и на 100, по самой последней мере на 80000 и 70000 рублей, а меньше 40000 не брать. Если будут требовать у послов крестного целования в том, что царь отдаст деньги королю, то не соглашаться на закрепление, отзываясь неимением наказа, а просить, чтоб король слал своих послов в Москву: указывать, что царь Феодор послал большую казну императору, а никакого письма и укрепления между ними не было. По самой конечной мере послы должны были дать письмо и требовать помощи денежною казною, ефимками и золотыми, чтоб ратным людям можно было давать вскоре. Наконец, послам было наказано говорить накрепко, всякими мерами, чтоб велено было ребят, отданных при Годунове в ученье, сыскать и отдать: а как их отдадут, взять к себе и держать с великим береженьем, тесноты и нужды ни в чем не делать, их этим не отогнать, во всем их тешить.

          Вследствие этого посольства в 1619 году приехал в Архангельск английский посол Дюдлей Дикс с деньгами, но, узнав, как видно, об осаде Москвы поляками, возвратился из Холмогор, сдавши дела дворянину Финчу и купеческому агенту Фабину Смиту, которые и отправились в Москву. Царь сначала не принял их как послов, потому что в верющей королевской грамоте они не были названы, но потом принял: деньги, 20000 рублей, были у них взяты на время, с обещанием отдать назад. Когда война с Польшею была окончена, в июле 1620 года приехал в Москву Мерик и был принят царем и патриархом: патриарх сидел подле царя по правую сторону, бархатное место его было сдвинуто с государевым местом, но образ над патриархом был особенный с застенком, по правую сторону патриарха на окне стоял крест на золотой мисе; митрополиты, архиепископы и епископы сидели от патриарха по правую сторону, а бояре, окольничие и дворяне большие сидели по-прежнему от государя по левую сторону в золотых шубах и черных шапках; по правую сторону на окольничьем месте, поотодвинувшись от духовенства немного, сидел окольничий Никита Васильевич Годунов да казначей Траханиотов, потому что Годунов встречал и являл посла, а Траханиотов являл поминки. Годунов, являя посла, обращался к обоим великим государям, но руку целовал посол только у одного царя. Посол говорил речи и царю и патриарху: когда патриарх, выслушав речь, встал, поклонился по обычаю и спросил про королевское здоровье, то царь в это время для отца своего встал же, грамоты посол подал две - царю и патриарху. Мерик говорил царю и патриарху особо (называя царя кесарским величеством), что король обрадовался заключению мира с Польшею и освобождению Филарета; потом подал поминки двойные - царю и патриарху: царю - солонку хрустальную, обложенную золотом с дорогими каменьями и жемчугом, инорога серебряного вызолоченого, льва серебряного вызолоченого, птицу струса (страуса) серебряную вызолоченую, пять кубков серебряных вызолоченых, две фляги серебряные вызолоченые, лохань да рукомойник серебряные вызолоченые, сосуд каменный, покрышка и поддонник у него золотые, разные шелковые материи и сукна, два попугая индейских, зверя индейского антилопа; патриарху - сосуд хрустальный, обложенный вызолоченым серебром, четыре кубка с вызолочеными покрышками, рукомойник да лохань серебряные вызолоченые, бархат, атлас, кресла, обитые бархатом вишневым, шитые золотом канителью.

          При переговорах с боярами Мерик объявил, что Дюдлей Дикс привез государю на вспоможенье 100000 рублей, но что Финч и Смит всех этих денег не отдали, а дали только малую долю - 40000 ефимков, или 20000 рублей: король, посылая деньги, не велел просить никакого заклада, велел только говорить о письме за царской печатью для укрепленья. Потом Мерик жаловался, что английские купцы потерпели большие убытки (именно 144000 рублей) от Смутного времени, от грабежа и от того, что обедневший народ не покупает их товаров, наконец, от того, что деньги русские стали легче весом: прежний рубль равнялся 14 шилингам английским, а теперь тот же рубль стоит всего 10 шилингов; кроме того, убыток от прикащиков и слуг, которые исхарчили много их гостиных денег, да сосватались и поженились на московских урожденках или вступили в службу к государю, нарочно подданство приняли, чтоб гостям английским кривду учинить и отчета господам своим никакого не отдать: вследствие этого Мерик просил, чтоб ни одному прикащику и слуге нельзя было в России жениться и в службу вступать без ведома и позволения большого гостя английского, чтоб сперва они ехали в Англию для счета с гостями, а потом уже могут вступать в царскую службу. Наконец, Мерик опять начал просить дороги Волгою в Персию. Опять государь велел собрать гостей московских, сказать им о просьбе Мерика да прибавить, что англичане за дорогу в Персию дадут в помощь казны, что будет пригоже: "Государь царь и святейший патриарх велели вам, гостям, об этом объявить да вам же велели объявить: ведомо вам всем, что по грехам в Московском государстве от войны во всем скудость и государевой казны нет нисколько: кроме таможенных пошлин и кабацких денег, государевым деньгам сбору нет, а городам разоренным дана льгота; что собиралось казны с вас, гостей и торговых людей, пятинной и запросной деньги, то все государь для вашей легости отставил, а служивых людей, козаков и стрельцов в городах прибыло, жалованье им дают ежегодно, докуки государю и челобитье от служивых людей, от дворян и детей боярских большие, а пожаловать нечем. Если по грехам будет который недруг, то казны готовой нет и вперед завести неоткуда: а если дать английским гостям дорогу в Персию, то не будет ли от того московским гостям и торговым людям помешки и оскуденья?"

          Гости и торговые люди отвечали: "Бьем челом за милость великих государей, а в том: дать ли дорогу англичанам в Персию или нет? - их государская воля: они, гости и торговые люди, будут говорить по своему крайнему разумению, только б государь милость показал, за то на них опалы не положил, что они будут говорить спроста". Боярин князь Иван Борисович Черкасский и дьяк Грамотин сказали им, чтоб говорили прямо, без всякого спасенья, и начали спрашивать гостей порознь, по одному человеку. Гость Иван Юрьев сказал, что если уступить англичанам путь по Волге в Персию, то убыток будет государю и гостям русским, ибо теперь московские и понизовых городов торговые люди ходят в Персию многие, москвичи, ярославцы, костромичи, нижегородцы, казанцы, астраханцы, а с тезиков, которые приезжают в Астрахань, берут с рубля по 4 алтына; когда же англичане станут ездить в Персию, то тезики перестанут ездить в Астрахань. Если с англичан брать пошлину, то государевой казне прибыль будет большая, а у торговых людей промыслы отнимутся, потому что им с англичанами не стянуть; если только от того государю будет помощь большая, англичане станут платить пошлину большую, то волен бог да государь, а им для собрания государской казны на время и потерпеть можно, хотя и убыточно. Гость Григорий Твердиков говорил: "В том государская воля: сами они, гости, видят, что государь мыслит об этом для скудости: пусть государь только велит англичанам торговать указными своими товарами заморскими, а русскими товарами торговать им с персиянами не велит: русские товары туда ходят: соболи, кость, рыбий зуб, цки бельи, кожи-юфти: да в Московское же государство привозят из немецких государств ефимки, и от того государевой казне и им, гостям, прибыль большая, пошлина с ефимков сходит многая: а теперь если ефимки пойдут в Персию, то государевой казне будет убыль многая, а им оскуденье, в Персии лучший товар ефимки и деньги старые московские, а в Московском государстве серебра будет мало и торговым людям помешка и оскуденье". Григорий Никитников говорил: "Как стало разоренье Московскому государству и думали, что быть ему за польским королем, то голландцы тотчас послали к литовскому королю, давали 100000 рублей, чтоб король дал им одним дорогу в Персию. Если и англичане теперь дают в государеву казну много, в том его государская воля, а даром давать дороги в Персию не для чего. Государю было бы прибыльнее поторговаться с англичанами и голландцами вместе, они одни перед другими больше дадут. Брать с них небольшую пошлину и думать нельзя, потому что московским торговым людям быть от них без промыслу, и государю, думать надобно, челобитье будет от всей земли, потому что теперь за персидские промыслы торговые люди взялись многие и от того богатеют, а государю идет пошлина большая". Родион Котов сказал: "Боятся наша братья того: только англичанам дать дорогу в Персию, и их промыслы станут; но этого не угадать, всякому своя часть: и большим товаром торгуют, и малым промышляют, как кто сможет. Вот и у Архангельского города торг неровный: сначала приезжают мелкие люди с небольшими товарами и торгуют ими, а после приходят с большими товарами и также торгуют, меньшие не остаются же, а всякий по своей мере исторгуется, так и тут: иные персияне станут с англичанами торговать в Персии, а другие поедут в Астрахань, одним англичанам своими товарами как Персию затворить? много в Персии охочих торговых людей, поедут за русскими товарами". Остальные гости были против позволения, разве только англичане дадут большие деньги в казну; говорили также, что надобно спросить купцов ярославских и нижегородских, потому что они больше всех торгуют с Персиею.

          Вследствие этих ответов бояре спросили у Мерика: какие товары английские гости повезут в Персию? Какие будут там покупать и где им этими товарами торговать - в Московском ли государстве или возить за море? Какая прибыль будет от того государевой казне и какую пошлину станут платить или сколько денег дадут в казну? Мерик отвечал, что англичане будут привозить в Персию сукна, ефимки, олово сухое и другие английские товары, а в Персии покупать шелк сырой, краски, ревень, кисеи, миткали, дороги камки, а те товары, которые привозили в Московское государство, и вперед будут провозить, дороги эти товары не будут". Бояре сказали: "Это так, но какая прибыль казне государевой, потому что торговля будет в Персии?" Мерик отвечал: "Если царское величество велит устроить торговым людям иных государств съезд и торг в Астрахани, то в таможенной пошлине будет прибыль большая". Бояре спросили: "Какую пошлину английские гости будут платить?" Мерик отвечал: "Об этом мне не наказано. А если вы, бояре, думаете, что от нашей торговли с Персиею государевой казне и людям убыток будет, то я и говорить об этом перестану, король мой убытка государю и его людям не желает".

          Таким образом, вопрос о пошлине разом остановил все дело, ибо англичане надеялись беспошлинно провозить свои товары в Персию. Начали говорить о других делах; на жалобу Мерика, что новые деньги делаются легче весом, бояре отвечали: "После царя Феодора Ивановича в Московском государстве учинилась смута, многое разоренье и земли запустение, царская казна разграблена, а служивых людей умножилось, и жалованья дать нечего; государи христианские пограничные помощи не подали; так поневоле деньги стали делать легче, чтоб государство было чем построить и служивых людей пожаловать, да и не новое то дело: во многих государствах то бывало в воинское время, не только золотые или деньги бывали дороже или легче прежнего, во многих государствах торговали медными или кожаными деньгами, и теперь медными деньгами торгуют мало не везде: а как скоро которое государство поисправится, то опять и деньги поправляются, а укоризны в том нет никакой. Английские гости всякие товары стали продавать дороже прежнего: при прежних государях продавали золоченое серебро в деле гривенку но три рубля, а белое и без четверти, а теперь продают гривенку по пяти рублей и больше, а серебро в сосудах провозят не самое чистое, мешанное с медью, также и сукна привозят перед прежним хуже, поставы меньше, короче и уже и в мочке сукон убывает много, а ценою дороже перед прежним мало не в полтора раза, да и не одни английские гости в Московское государство приезжают, торгуют и других земель торговые люди, но они убытков себе в деньгах никаких не сказывают". Мерик отвечал: "Голову свою дам и честь свою отложу, если серебро хуже старого; а об сукнах от короля крепкий заказ: велено сукна делать добрые и поставы по прежней мере, король не хочет обманом жить". Насчет приема в службу английских прикащиков и слуг бояре отвечали: "У нас иноземцев в царскую службу неволею не берут, силою никого не женят и в Московском государстве неволею не оставляют никого; а кто царскому величеству бьет челом в службу, таких великий государь не оскорбляет, ко всяким иноземцам милость свою показывает и от своего царского жалованья не отгоняет. А вот при царе Борисе Федоровиче были посланы в Английскую землю для науки молодые дети боярские, и они там задержаны неволею, а Никифор Алферьев и от веры нашей православной отступил и, неведомо, по какой прелести, в попы стал; король бы непременно их прислал, чтоб братской дружбе и любви нарушенья не было". Мерик отвечал, что один из них умер уже, двое - в Индии: как приедут, так их пришлют, а Никифор объявил, что он ехать в Москву не хочет, неволею же послать король не произволил. "Да и говорить теперь об этом нечего, - прибавил Мерик, - со мною об этом деле не наказано". Мерик просил, чтоб к английским гостям был назначен особый попечитель из бояр: на это ему отвечали, что ведают и будут ведать английских гостей в одном Посольском приказе, а о делах их будут доносить царю думные посольские дьяки. Мерик просил, чтоб государь отдал назад 20000 рублей, присланные ему королем на вспоможенье против поляков, просил на том основании, что король нуждается в деньгах, должен помогать зятю своему Фридриху Пфальцскому, королю богемскому. Деньги отдали. От пустых земель, выпрошенных прежде Мериком, теперь он сам отказался: "Королевское величество решил, что в чужой земле пашню пахать неприлично".

          Отделались от англичан; явились французы с теми же требованиями. Еще в 1615 году царь отправил во Францию посланников - Ивана Кондырева и подьячего Неверова с объявлением о своем восшествии на престол и с просьбою о помощи против поляков и шведов: "Послали мы к вам, брату нашему, - говорилось в царской грамоте, - наше государство обвестить, Сигизмунда короля и шведских, прежнего и нынешнего, королей неправды объявить. А вы, брат наш любительный, великий государь Людвиг король, нам бы, великому государю, способствовал, где будет тебе можно". Понятно, что Людвиг XIII ничем не способствовал. Но осенью 1629 года приехал в Москву в первый раз французский посол Людвиг Деганс (Де-Гэ Курменен). По царскому указу новгородский воевода послал навстречу к нему пристава Окунева с лошадью. Пристав хотел ехать по правую сторону посла, но тот с левой стороны не поехал и не трогался с того места, где встреча была; пристав ему говорил, что у государя бывают турские, персидские, немецкие и другие послы и по левую сторону ездят; француз отвечал, что Турция, Персия, Крым - земли не христианские, а его король христианский и потому ему по левую сторону не ехать, у него о том от короля приказ. Пристав ему говорил: для чего он об этом прежде не объявил до въезда в землю государеву? Посол отвечал, что он русского обычая не знает, потому и не писал, и хотел ехать назад в Юрьев Ливонский, с той лошади сошел, которую прислал ему воевода, подводу, на которой ехал, покинул, стал в телегах да и говорит, что ему учинен позор и он за свой позор смерть примет. Ему говорили, что из государевой земли без государева указа его не отпустят; он отвечал: "Если меня назад и не отпустят, то я буду стоять, корм и питье стану покупать на свои деньги, а с левой стороны не поеду", и стоял до вечера. Наконец француз придумал средство: пусть едут два пристава: один - по левую, а другой - по правую сторону, а он - в середине; Окунев, посоветовавшись с псковским архиепископом, согласился, сам ехал по правую сторону посла, а по левую ехал один сын боярский в виде пристава. Окунев доносил, что французы, едучи дорогою, государевым людям чинили насильства и обиды, посол их не унимал, а пристава не слушались.

          Приехавши в Москву, посол бил челом, чтоб государь велел ему давать вина французского да рейнского, а что им идет государева жалованья, питья, и они к тому питью не привычны, да бил челом еще об уксусе. Вина и уксусу дали. Потом он стал требовать, чтоб на представлении государю ему быть при сабле, и Кондырев пред его королем был в сабле; чтоб, изговоря царского величества титул, речь говорить ему в шляпе; наконец, чтоб дали ему возок. Во всем этом отказали. В ответе бояре прежде всего начали говорить, что титул царский в королевской грамоте не сполна написан. Посол отвечал: "У государя моего в государстве повелось изначала, что он ко всем великим государям в грамотах своих имен и титулов не пишет, также и своего королевского имени и титула не пишет, и новостей вводить нельзя". Бояре сказали: "Отчего же с Кондыревым прислана грамота и в ней царское именованье написано сполна?" Посол отвечал, что король велел это сделать по просьбе Кондырева: "Если так писать, как государев титул говорят, то в титуле написаны многие места, всего нам и не упомнить". Бояре говорили, что до сих пор такого образца не бывало ни от которых государей. Посол отвечал: "Если угодно, то государь его вперед царское именование и титул велит описывать, в том он клянется именем божиим и королевскою головою". Когда кончились споры о титуле, то посол объявил статьи: 1) король хочет с царем быть в крепкой дружбе и любви, что царю годно в его государстве, товары или какая сила, то король ни за что не стоит. 2) Торговля подданных обеих сторон без явки и без пошлины. 3) У французских купцов в Московском государстве вольности не отнимать и взаперти не держать: держать им священников и учителей своей веры; быть у них начальному человеку и ведать их во всем. 4) Есть в их странах дом австрийский, в нем князь особый (король испанский), цесарю друг и цесарева рода, и с польским королем они стоят заодно, помощь чинят немалую; королю французскому тот австрийский князь недруг, а царю недруг польский король; прибыль себе те князья получают от того, что посылают торговать в восточную землю, и тем польскому королю помогают; так если царь с французским королем будет в дружбе и любви, торговлю велит францужанам в Московском государстве дать повольную, то государь его станет австрийский дом теснить и торговлю их восточную отнимет, у них силы убудет и польскому королю помогать перестанут. 5) Царское величество позволил бы францужанам ездить в Персию чрез свое государство; от того царю и его подданным будет прибыль большая: англичане, голландцы и брабантцы покупают товары во Французской земле, в Московском государстве продают их дорогою ценою и товары привозят обычные, а францужане станут товары привозить самые добрые и продавать по своей прямой цене. Царское величество - глава и начальник над восточною страною и над греческою верою, а Лудовик король французский - начальник в полуденной стране, и когда царь будет с королем в дружбе, любви и соединенье, то у царских недругов много силы убудет: цесарь римский с литовским королем заодно, а царю с королем французским потому же надобно быть в дружбе и на недругов стоять заодно. Французский король турскому султану друг; зная, что царскому величеству турский султан друг, а над православною христианскою греческою верою царское величество начальник, зная это, король наказал послам своим в Царе-граде, чтоб они русским людям и грекам, которые при них будут, в Царе-граде во всяких делах помогали. Такие великие государи - король французский и царское величество везде славны, других таких великих и сильных государей нет, и подданные их все люди во всем им послушны; не так, как англичане и брабантцы делают все по своему хотенью, что есть дешевых товаров, скупят в Испанской земле, да русским людям и продают дорогою ценою, а францужане будут продавать все дешево. Бояре отвечали отказом в беспошлинной и в персидской торговле, говоря, что французы могут покупать персидские товары у русских купцов, кроме заповедных - белого шелка сырого и селитры; отказали и в учителях веры для французов, потому что у других иноземцев таких нет в Москве, хотя посол и утверждал, что в Париже 12 церквей греческих и у французов обычай бывать у отца духовного по четыре раза в год, так без отцов духовных быть им нельзя. Таким образом, Курменен уехал, не добившись ничего нового.

          Вслед за французским в августе 1630 года явились послы голландские - Альберт Конрад Бург и Иоган Фелтдриль, били челом великим государям, Михаилу и Филарету, за то, что они жалуют торговых голландских людей, и объявили от имени Штатов и принца Генриха Оранского, что они начали войну с королем испанским и его советниками, папою римским и цесарем. Король испанский, папа римский и цесарь ищут всюду ввести свою проклятую папежскую веру, а православную христианскую искоренить, и царскому величеству они недоброхоты же; так, Штаты и принц Генрих велели царскому величеству объявить, что они хотят иметь с ним дружбу и соединение и торгу в Московском государстве хотят прибавить: а когда они с царским величеством будут в дружбе и торговля их будет прибавлена и укреплена, то папежанам всем будет поруха большая. Голландцы ведут торговлю в Литовской земле, в Данциге покупают пепел и золу и лен и пеньку дорогою ценою и польскому королю платят пошлины большие, литовским торговым людям от того барыши большие, но Штатам и принцу Генриху известно, что товары эти идут в Литовскую землю из Московского государства, так царское величество учинил бы заказ, чтоб московские люди этих товаров - золы, льну и пеньки в литовские города не возили, а возили бы к Архангельскому городу, а голландцы эти товары станут у них покупать, царской казне будет прибыль большая, а польскому королю ежегодного убытка будет по 100000 ефимков больших, и подданные его будут без промыслу и в скудости; когда царское величество на это согласится, то Штаты и принц Генрих закажут своим подданным накрепко, чтоб они в Данциг на кораблях за товарами не ходили, а ездили бы к Архангельскому городу. Кроме того, Штаты и принц Генрих велели царскому величеству объявить: государь жаловал иноземцев, велел в Московском государстве хлеб покупать, но тот весь хлеб очутился у них в Голландской земле, иноземцы продали его у Архангельского города голландцам и барыши себе взяли большие, двойные деньги. Государь бы пожаловал, велел голландцам приезжать к Архангельскому городу и в Москву и с русскими торговыми людьми торговать повольною торговлею, а пошлину брать умеренную, как с других иноземцев берут. Да высокие же Штаты приказали просить, чтоб царское величество и его святейшество приказали вывозить в Нидерланды хлеб и селитру, сколько можно, за что Штаты позволят царским подданным вывозить из Нидерландской земли всякие товары, деньги и военные запасы и всякую помощь царскому величеству оказывать.

          Послам отвечали, что многим безымянным голландским торговым людям торговать в Москве и в других городах нельзя, потому что государевым людям от того будет теснота и убытки большие: так они бы, послы, написали именно, скольким их людям голландским торговать в Москве и по городам, ибо и англичане торгуют не многие же люди. Государь и святейший патриарх указали голландцам держать в Москве агента точно так же, как и англичане держат: что же касается до продажи золы, льна и пеньки только голландцам, то, когда будет голландский агент в Москве, он станет уговариваться с московскими торговыми людьми и голландцы будут покупать эти товары в Москве и в указных городах. Послы говорили: "Слышали мы слухом и подлинно знаем, что Московское государство землею пространно, и многие земли, на которых можно хлеб пахать, лежат пусты: если царское величество и отец его святейший патриарх позволят голландским торговым людям приезжать многим, кто захочет, то из них те, которым пашенное дело за обычай, станут великим государям бить челом, чтоб они эти пустые земли пахать позволили, голландцы станут распахивать по своему обычаю и товары всякие готовить, как у них ведется; от этого царской казне будет многая прибыль в пошлинах, а московским торговым людям будут барыши добрые: из Швеции, из восточной и западной Индии и из Голштинии сами присылают и просят у голландских Штатов, чтоб голландским торговым и всяким людям позволили приезжать и пустые места распахивать, но Штаты этого не позволили, а велели просить у царского величества, чтоб голландским всяким людям приезжать в Московское государство для торговли и для пашни". Но в Думе решили: "В пашне отказать и всяким людям мимо письменных торговых людей не ездить". Отказано было и в том, чтоб хлеб и селитру продавали исключительно голландским купцам; государи приказали только продать голландским послам 23000 четвертей ржи из того хлеба, который назначен был в Астрахань. Послы просили, чтоб позволено было голландцам по Двине-реке и у Архангельского города самим лес рубить и у русских людей покупать лес большой дубовый и сосновый, корабли из него делать у Архангельска, а другой лес возить к себе за море. Это было дозволено с условием, чтоб голландцы нанимали русских людей рубить лес и покупали бы его только у русских людей. Наконец, послы просили, чтоб позволено было голландцу Ернесту Филипсу и компании производить тридцать лет исключительную и беспошлинную торговлю с Персиею через Московское государство, за что компания будет вносить ежегодно в царскую казну по 15000 рублей. На это отвечали, что быть тому невозможно. Английскому королю отказано по челобитью торговых людей Московского государства. Бояре спросили послов: только ли им и наказа, что о торговле? Послы отвечали: "Кроме торговли, нам ни о каких других делах не наказано, а торговля дело большое: во всех государствах большая дружба и государям прибыль, а подданным прибытки бывают от торгового промысла". Бояре сказали на это: "Между государями и государствами дружба и любовь бывает не для одной торговли".

          За голландцами явились датчане с теми же предложениями. В июне 1631 года приехал в Москву полномочный датский посол Малтеюл Гизингарский для заключения мирного докончания и с требованиями: 1) чтоб между обоими государствами была беспошлинная торговля; 2) в 1630 году позволено было датчанам купить хлеба 3000 ластов: хлеб куплен, но не сполна, так теперь бы позволено было докупить беспошлинно и вперед бы с хлеба пошлин не брать: 3) чтоб голландскому купцу Давиду Николаеву позволено было быть агентом над датскими торговыми людьми, дать ему жалованную грамоту, написать гостиным именем; 4) чтоб дана была дорога датским купцам в Персию; 5) чтоб позволено было ему, послу, посмотреть гроб королевича Иоанна. Послу отвечали, что в шахову землю дороги никому давать не велено; об агенте указ будет после мирного докончания; хлеба велено купить в три года 75000 четвертей ржи, по 25000 на год: пусть так и будет; о беспошлинной торговле отказано; что же касается до мирного докончания, то для этого царь отправит своих послов к датскому королю. К ответу своему бояре присоединили жалобу, что в 1623 году приходили в государеву землю, в Кольское становище, шесть датских кораблей и царских подданных погромили, причем датчане говорили, что делают это по повелению своего короля за пожитки немчина Клима Юрьева, который приезжал в Кольский острог в 1620 году. А тот немчин Клим Юрьев, будучи в Кольском остроге, воровал, говорил про великого государя и про его землю непригожие слова, делал многую ссору и хотел без царского повеления идти в Пустоозеро; за это его взяли на время к Архангельскому городу, пожитки его были переписаны, а потом его за море отпустили и пожитки отдали.

          Посол просил, по крайней мере, чтоб позволено было на будущие годы покупать хлеб сверх прежде позволенного, чтоб взятые пошлины с хлеба возвратили и вперед не брали; ему отвечали: в будущие годы каков хлебу будет урожай и какова цена, этого теперь знать нельзя; с недокупленных 25000 четвертей, которые пойдут на 1632 год, пошлин брать не велено. Наконец, посол обратился к главному. "Я прислан, - говорил он, - для заключения мира, и не понимаю, зачем это дело откладывалось до других послов, которых отправят в Данию?" Бояре отвечали, что он прислан один, без товарищей, и потому при нем одном царь не будет креста целовать на докончанье, так не повелось. Посол возражал, что король его всюду посылает по одному послу, и ему верят по грамотам королевским. Но в Москве боялись, чтоб мирное докончанье с Данией не повредило дружественным отношениям к Швеции, и потому бояре отвечали послу: "Закрепить с тобою нельзя еще потому, что тебе ничего не наказано о друге царском, короле Густаве-Адольфе: хочет ли король Христиан быть в такой же дружбе с шведским королем Густавом-Адольфом, как и с нашим государем?" Бояре предложили написать договорные грамоты и послу целовать крест, чтоб задора, обид и неправд никаких с обеих сторон не было, пока вечное докончание совершится: посол согласился, но когда надобно было писать грамоты, то вышел спор: посол никак не согласился в своей записи написать имя королевское после царского, почему и был отпущен без грамоты и без ответного списка за его упрямство, при отпуске ему не позволено было ничего сказать в свое оправдание, у руки царской он был, но скамейки ему не было, за его упрямство царь и патриарх сесть ему не велели, также и стола ему не было.

          Вслед за этим упрямцем отправились в Данию (в декабре 1631 года) московские послы, дворяне Василий Коробьин, Иван Баклановский и дьяк Грязев, с наказом настаивать, чтоб имя царское было написано прежде королевского: если скажут, что шведский король имя свое пишет в грамотах прежде царского, то отвечать: "Шведский король царскому величеству друг, показал великому государю нашему многую дружбу, любовь и правду, великий государь наш шведскому королю подвижен своею царскою дружбою и любовью против его многого добра, а докончанье учинено с шведским королем в то время, как Московское государство было в разоренье, и шведский король во всем ищет царскому величеству чести и повышенья".

          Послов ждал дурной прием: их поставили в Копенгагене у купца, двор был очень худ и тесен, самим им и малых покоев не было, запасов положить и людям деться негде; у посольского двора поставили сторожей, многих людей, солдат с ружьем, и берегли накрепко, государевым людям со двора и к послам на двор никакому человеку ходить не велели. Послы спрашивали у толмачей, что это значит. Те отвечали, что теснота учинена по жалобам посла Малтеюла и особенно толмача Клима Блома, будто им в Москве на приезде и на отпуске было оскорбленье великое, будто были заперты и во всем была им скудость, и отпущены ни с чем. После представления король обедать послов не позвал, а прислал корм к ним на дом, причем секретарь королевский объявил, что они, датчане, будут пить наперед чашу королевскую, а потом царскую и патриаршескую, по московскому обычаю пить прежде здоровье своего государя; послы не согласились, здоровья королевского не пили, пили одни датчане, а потом послы царской чаши уже не предлагали. Начали говорить о вечном докончании: король не согласился, чтоб его имя было поставлено после царского, и послы были отпущены только с любительными грамотами, не сделав ничего.

          В 1630 году приехали в Москву послы от Бетлем-Габора, называвшегося королем венгерским. То были два француза - один Карл Таллеран, маркиз Дасседевиль, другой Руссель. Последний обнес своего товарища перед московским правительством в злых умыслах, и несчастного Дасседевиля засадили в Костроме за пристава. Герцог Соассонский, принимая участие в судьбе Дасседевиля, просил английского короля Карла 1 исходатайствовать у русского царя освобождение ему; король согласился и вместе с Генрихом Нассауским прислал об этом деле грамоты к царю и патриарху в 1632 году. Грамоты привез француз Гастон де-Шарон и получил такую ответную грамоту к английскому королю: "Присылал к нам послов своих Бетлем-Габор, король венгерский, о дружбе и любви и в своих грамотах писал, что отправил к нам послов своих, Карлуса Тулрандуса, которого ваше величество пишете теперь маркизом, и Якова Русселя. Когда эти послы были у нас, то пришла весть, что венгерского короля Бетлем-Габора не стало, и посол его Карлус хотел ехать из нашего государства к испанскому королю и хотел турецкого султана Мурада с испанским королем ссорить; но так как мы с турецким султаном в дружбе и любви, то мы этому Карлусу велели побыть в нашем Московском государстве до времени, чтоб он султана с королем испанским не ссорил; и теперь, не сославшись с султаном Мурадом и не сыскавши об этом деле допряма, освободить его нельзя". Уже в 1635 году сам король Лудовик XIII прислал в Москву грамоту, в которой просил царя отпустить Таллерана, и просьба была исполнена.

          Мы видели, что царь Михаил начал очень дружественные сношения с персидским шахом Аббасом, который прислал даже денег ему на помощь. В 1618 году поехали из Москвы в Персию князь Михайла Петрович Борятинский, дворянин Чичерин и дьяк Тюхин с благодарностию за присланное и с просьбою прислать еще денег ратным людям на жалованье по случаю войны польской. Эти послы были встречены сухо; шах велел призвать к себе младшего из них, дьяка Тюхина, и тот должен был выслушать сильную выходку против обычного в Москве обращения с иностранными послами, - обращения, против которого тщетно до сих пор протестовали правительства европейские: Аббас говорил Тюхину с сердцем: "Приказываю с тобою словесно к великому государю вашему, и ты смотри ни одного моего слова не утаи, чтоб оттого между нами смуты и ссоры не было: я государя вашего прошенье и хотенье исполню и казною денежною его ссужу, но досада мне на государя вашего за то: когда мои послы были у него, то их в Москве и в городах в Казани и Астрахани запирали по дворам как скотину, с дворов не выпускали ни одного человека, купить ничего не давали, у ворот стояли стрельцы. Я и над вами такую же крепость велю учинить, вас засажу так, что и птице через вас не дам пролететь, не только вам птицы не видать, но и пера птичьего не увидите. Да и в том государь ваш оказывает мне нелюбовь: воеводы его в Астрахани и Казани и в других городах моим торговым людям убытки чинят, пошлины с них берут вдвое и втрое против прежнего, и не только с моих торговых людей, но и с моих собственных товаров, и для меня товары покупать запрещают: грошовое дело птица ястреб, купил его мне мой торговый человек в Астрахани, а воеводы ястреба у него отняли и татарина, у кого купил, сажали в тюрьму, зачем продавал заповедный товар! Вы привезли мне от государя своего птиц в подарок, а я из них только велю вырвать по перу да и выпущу всех - пусть летят, куда хотят. А если в моих землях мои приказные люди вашего торгового человека изубытчат, то я им тотчас же велю брюхо распороть".

          После этого послов долго не отпускали: князь Борятинский и умер в Персии, а Чичерин и Тюхин возвратились в 1620 году с шаховым послом Булат-беком. В грамоте, поданной последним, Аббас писал: "Желаем, чтоб между нами, великими государями. дружба, любовь и соединение были по-прежнему, а если какое дело ваше случится у нас в государстве, то вы нам о нем объявите, и мы станем его с радостью исполнять. Пишем к вам о дружбе, любви и соединении, кроме же дружбы и любви ничего не желаем". На ответе посол объявил боярам о желании шаха, чтобы царь велел поставить в Кумыцкой земле города, вследствие чего между шахом и царем никого другого в соседях не будет, и недругам своим оба будут страшны. Посол жаловался также на обиды, делаемые персидским купцам воеводами, таможниками и толмачами. Думный дьяк Грамотин в свою очередь жаловался на дурной прием, который был сделан в Персии московским послам князю Борятинскому с товарищами, жаловался и на то, что шаховы войска разорили Иверскую и Грузинскую землю, несмотря на то что земли эти православные и находятся под властию государя московского. С этим Булат-бек и отправился; а между тем несчастный дьяк Тюхин дорого платился за то, что ездил к шаху один и выслушивал его выходки. Когда Чичерин и Тюхин из Астрахани дали знать царю, как у них делалось дело в Персии, то государь говорил с боярами, что Тюхин, ездивший без своих товарищей один к шаху, сделал это вопреки прежним обычаям неведомо для какой меры, и потому чаять в нем воровства. Вследствие этого подозрения указал государь послать навстречу к послам дворянина доброго, который должен встретить их на дороге между Казанью и Нижним, взять у Тюхина все пожитки и письма, переписать и перепечатать и самого Тюхина привезти в Москву. Несмотря на то, что Чичерин и толмач оправили Тюхина, показав, что он ездил к шаху по неволе, бояре нашли разные другие грехи и приговорили: "Михайлу Тюхина про то про все, что он был у шаха наедине, к приставу своему Гуссейн-беку на подворье ходил один и братом его себе называл, польских и литовских пленников из московской тюрьмы взял с собою и в Персии принял к себе обосурманившегося малороссийского козака, - расспросить и пытать накрепко, ибо знатно, что он делал для воровства и измены или по чьему-нибудь приказу". Было несчастному 70 ударов, две встряски, клещами горячими по спине жгли, - а в измене и воровстве не признался: о литовских пленниках сказал, что дали ему их из разряда по челобитной; черкашенина взял к себе в Персии для толмачества; пристав называл его кардашом (братом), и он называл его кардашом, без хитрости. Несмотря на то, бояре приговорили дьяка Тюхина за измену и воровство сослать в Сибирь и посадить в тюрьму в одном из сибирских пригородов.

          Иной прием, чем Борятинский с товарищами, получили московские посланники, отправленные в Персию в 1621 году, Коробьин и Кувшинов: Аббас осыпал их любезностями, поднимая руки и глаза к небу, говорил: "Государство мое, и люди мои, и казна моя - все не мое, все божие да государя царя Михаила Феодоровича, во всем волен бог да он, великий государь". В 1624 году шаховы послы, Русан-бек и Булат-бек, поднесли патриарху Филарету драгоценный подарок, срачицу Христову, похищенную в Грузии. Но персиянам в Москве и русским послам в Персии не счастливилось. На Русан-бека царь жаловался шаху, что он делал всякие непригожие дела и был у царского величества в непослушании, и Русан поплатился за это головою. Вместе с Русан-беком приехали в Персию московские послы, князь Григорий Тюфякин, Григорий Феофилатьев и дьяк Панов; на них шах жаловался царю, что когда они пришли в Персию, то он, Аббас, находился в то время под Багдадом и просил послов прислать к нему туда кречетов, но они не прислали, и когда потом представились ему, то поднесли птиц живых две или три, да поднесли птичьи хвосты и перья; потом присланы были с ними от царя к шаху оконничные мастера, и они этих мастеров не прислали вовремя, по шаховой просьбе, не пошли представляться к шаху на том основании, что не могут представляться вместе с другими послами; когда шах звал их на площадь смотреть конское ученье, то они не послушались, не поехали; наконец не пошли к шаху в том платье, которое он им подарил. Во всем этом послы поступили по букве наказа, и бояре объявили шахову послу, что Тюфякин с товарищами не виноваты; несмотря на то, однако, царь верит шаху, что послы прогневили его, и потому велел положить на них наказанье великое. Действительно, положена была на послов опала за то, что когда за столом у шаха пили царское здоровье, то князь Тюфякин не допил своей чаши. За такую вину послов следовало бы казнить смертью, сказано в приговоре, но государь для сына своего царевича Алексея и по просьбе отца своего, патриарха Филарета Никитича, велел только посадить их в тюрьму, отобравши поместья и вотчины. Кроме этой вины нашлись еще другие: в городе Ардебиле князь Тюфякин велел украсть татарчонка, которого продал в Кумыцкой земле, а в Кумыцкой земле велел украсть девку и вывез ее тайком, положивши в сундук.

          С Австриею не было сношений и после Деулинского перемирия; в начале 1632 года приехал было на границы посол императора Фердинанда II, ноне был принят, потому что двор его состоял из поляков, с которыми уже готов был разрыв. Хронограф, который, как мы видели, не очень приязненно отзывается о Филарете Никитиче, упрекает его и в том, будто он был виновником второй польской войны, ибо желал отомстить полякам за претерпенные от них притеснения. Мы не имеем возможности определить чувства Филарета относительно Польши, но должны заметить, что, каковы бы ни были эти чувства, война была неминуема. На Деулинское перемирие согласились в Москве, не имея средства с успехом вести войну, желая отдохнуть хотя немного, собраться с силами и освободить отца государева из заточения; но долго оставаться в том положении, в какое царь Михаил был поставлен Деулинским перемирием, было нельзя: Владислав не отказался от прав своих на московский престол, польское правительство не признавало Михаила царем, не хотело сноситься с ним, называть его, - и это при беспрерывных столкновениях, беспрерывных сношениях двух соседних государств! Русские никак не могли войти в подобные отношения, требовали, чтоб польские державцы называли в своих грамотах великого государя Михаила Федоровича, те отказывались, но одного отказа было мало; некоторые из них осмеливались писать про Михаила непригожие речи, называть его полуименем, порочить его избрание! Нужна ли была еще к тому мстительность Филарета Никитича, чтоб начать войну при первом удобном случае?

          Уже в сентябре 1619 года царские вяземские воеводы писали к королевским дорогобужским воеводам, жалуясь, что они не называют Михаила царем: те отвечали: "Мы, по наказу и правде, пишем царский титул великого государя Владислава Жигимонтовича всея Руси, да и вперед писать будем, потому что всемогущий бог даровал ему это и вашими душами, душами всего народа московского, всяких людей утвердил; справедливо ли вы поступаете, что мимо его, истинного государя своего, называете государем московским Михаила Федоровича Романова? Мы, однако, с вами об этом не спорим и ссоры не начинаем, пока господь бог волю свою совершит. Говорили много об этом великом деле великие послы, когда нынешний мир постановляли, но и они это не отговорили и не замирили, титула и прав королевичевых на Московское государство не оставили, а еще и утвердили, потому что дело это положили на суд божий, чтоб бог всемогущий, который сам начал, сам же и кончил, о чем и в перемирных грамотах написано; поэтому и дожидаемся суда божия". Бояре в 1619 же году отправили к панам радным посланника Киреевского с грамотою, в которой писали: "Вы бы, паны радные, вперед того остерегали, прошлого, минувшего, отказного дела, за которое кровь христианская лилась, чего государя вашего сыну бог не дал, не начинали, из мысли бы то выложили, и королевича Владислава чуждого государства государем не описывали. А что вы в своем листе писали о боярине князе Иване Ивановиче Шуйском и о Юрии Трубецком, будто они стоят в правде крепко, королевичу служат, от него милость и жалованье принимают, то нам известно, что князя Ивана Шуйского и других в Московское государство не отпустили вы неволею и сделали это против посольского договора; а королевичеву милость и жалованье к князю Ивану и к князю Юрию мы также знаем: князь Иван ходит пешком и служит себе сам, по временам и за сторожами у гайдуков бывает; князю Юрию немного получше, содержат его побогаче, только и он часто от пахоликов ваших бывает в страхе".

          Паны отвечали, что по их челобитью король велел князя Шуйского отпустить в Москву; но относительно главного дела неудовольствия увеличивались. Еще боярам, отправлявшимся на Поляновский съезд, дан был наказ: "В городах, которые уступлены в литовскую сторону, державцами сделаны Московского государства изменники: в Дорогобуже Ларька Корсаков, в Серпейске Юшка Потемкин, на Невле Ивашка Мещеринов; пишут они государевым воеводам листы о всяких делах, но царского величества воеводам с изменниками ссылаться непригоже. Когда бояре будут с панами на съезд, то поговорить им, что в уступленных городах державцами посажены Московского государства изменники и всему Московскому государству они грубны: если им быть в украинских городах, то без смут и ссоры в порубежных делах не обойдется". Представление это осталось без действия, и в августе 1620 года Мещеринов прислал к великолуцкому воеводе грамоту, в которой Михаила Феодоровича писал без государского именованья; воевода донес об этом в Москву и оттуда получил грамоту, которую должен был переслать к Мещеринову от имени великолуцкого городового прикащика; в грамоте говорилось: "Пишете в своем листе не по-пригожу, великого государя описываете без государского именованья, чего не только тебе, мужику-вору, и великим государям писать и богом дарованную честь отнимать не годится. Царского величества воевода очень удивляется товарищу твоему, что он пишет не по-пригожу, и мирного постановления не остерегает, а на тебя, бесного пса, пенять нечего, когда ты забыл бога, православную веру и свою природную землю: на тебе какого добра пытать? ты за свое воровство не только в будущем веке божия праведного суда, и здесь мщенья не убежишь: до того у вас недолго, что тебя, крестопреступника, христианского изменника, худой гайдук или сельский мужик, как пса, на корчме или ином каком-нибудь злодействе убьет".

          Но мало того, что державцы, указывая на мирное постановление, не хотели называть Михаила Феодоровича царем, некоторые из них начали требовать, чтоб и русские воеводы не называли его царем, а сами начали называть его уничижительным полуименем и заподозривать законность его избрания. Литовский серпейский державца писал московскому мосальскому воеводе Хитрову: "Ты к нам пишешь грамоты не по мирному постановлению, своего М. величаешь царем, как будто не знаешь, что все государство Московское, думаю и сам ты и М. тот, королевичу нашему крест целовали; мир заключен был между государствами, а не с М., посланник Киреевский приходил в Литву не от М., но от панов-рад государства Московского!" На эту грамоту отвечал калужский воевода Вельяминов: "Из вашего письма видно, что вы не шляхетского, а холопского неучтивого ложа дети, и по своей неучтивой, последней, наипростейшей природе скверные ваши уста на великого государя нашего, помазанника божия, отверзаете подобно бешеному псу; на такого помазанника божия вам, собакам, непристойно было хульных своих уст отверзать и таким простым именем его государя злословить". Эта грамота вызвала ответ, еще более дерзкий: "Описываешь М. Романова, жильца государя царя Владислава Жигимонтовича всея Руси, которого воры, козаки, посадили с Кузьмою Мининым на Московском государстве без совета с вами, боярами и дворянами. Ныне он не на своем престоле сидит, а на того, который искони государь и сын государев, а не монашеский". Вельяминов отвечал: "Вы нынешнего короля свого называете шведом; королеву его бесчестите и браните неучтивыми речами и детей их; у вас повелось издавна, с государями вашими как хотите, так и делаете; они на вас за то не гневаются, потому что вспихнете их на королевство, а потом сами и спихнете, как сделали с Генрихом королем, а после того и Стефана короля отравили, который вами хотел владеть, как годно государям. Мы великим государям своим никогда такой измены не делывали... И прежде великий государь патриарх Филарет Никитич в мире был великий и ближний сенатор. Владиславу вашему того великого государства бог не дал за отца его и за его неправды, за вашу собацкую ложь и за лакомство, и вперед Владиславу государства Московского не видать никогда; пошатавшись по чужим землям, может и даром сгинуть, или отправит его на тот свет мачеха, а его родная тетка по матери, что у вас не новое". Серпейский державца не остался в долгу, ругательства усиливались все более и более, дело дошло до последней брани...

          Бояре послали к панам список с грамоты серпейского державцы, объявляя, что подобных вещей терпеть не будут, и требуя наказания баламутам. Паны отвечали, что они мирного постановления не нарушают ни в чем, и давали знать, что самозванцы готовы, хотя король им и не благоприятствует: "Сами знаете, что из вашего народа московского некоторые, называясь государскими сыновьями, опять грамоты рассылают и людей вольных военных к себе призывают, с запорожскими и донскими козаками ссылаются и по примеру Дмитрия войною государства Московского доступать хотят: оттого великая смута на вашей украйне была, но король заказ крепкий учинил, чтоб никто из людей его не смел идти". Относительно царя Михаила паны отвечали, что он написан в перемирной записи Михаилом Феодоровичем, а не государем, потому что Владислав от своих прав не отказывался. Относительно же грамоты державца серпейского паны писали: "Мы этот список вычитали и видели, что они как солдаты, служивые люди, не зная письменного обычая, как в чужие государства пишут, попросту писали". В октябре 1620 года приехали в Москву посланники от панов Александр Слизень и Николай Анфорович с теми же речами: "Владислав прав своих на Московское государство не оставил, и вас всех и с вами Михаила Федоровича, которого вы теперь государем у себя называете, от крестного целованья не освободил". Опять паны писали о воровских заводах для угрозы боярам, желая показать, что от короля зависит сдержать и наслать самозванца на Московское государство: "В то время, - писали паны, - как комиссары на Орше платили жалованье войску, разводили его из полков и войско разъезжалось, объявился новый завод: начали метать войску грамоты от имени Ивана Дмитриевича, царевича московского, московским письмом и за московскою печатью, пишут в грамотах, что он жив и просит войско, чтоб оно, помня к себе жалованье отца его, шло в Московскую землю и помогало ему доступать отчины, государства Московского, а он им обещает добрую награду. Многие в войске этому поверили и хотели было на службу к нему идти, но комиссары доказывали рыцарству многими словами, что это выдумка, и пригрозили именем королевским, чтоб никто из них за такое воровское дело не брался; отецкие дети все их послушались, по домам разъехались, а козаки и пахолики некоторые пошли к запорожским козакам, чтоб с ними вместе провожать того Ивана в землю Московскую; тогда король тотчас разослал листы во все украинские места и запорожцам послал приказ с угрозою, чтоб все разъехались с границ".

          В таком положении находились польские дела, когда в августе 1621 года приехал в Москву турецкий посланник, грек Фома Кантакузин. Если верить донесениям французского посланника в Константинополе де-Сези, об отправлении этого посольства хлопотал византийский патриарх Кирилл, голландский посланник и несколько турецких вельмож. Султан Осман писал, что он идет с войском на литовского короля: так чтоб царь воспользовался этим случаем отомстить полякам и закрепить дружбу с ним, султаном, шел бы немедленно со всем своим войском на короля. Великий визирь Гуссейн прислал от себя особую грамоту любительному другу своему, московскому королю, в которой писал, что пришло время подпоясаться воинским храбрым поясом, и чтоб царь такого времени не пропускал. Константинопольский патриарх Кирилл писал о том же Филарету Никитичу. Кантакузин объявил от имени султана: "Слух до него дошел, что сын ваш польскому королю послал денег на помощь и сам хочет идти: так он бы этого не делал, а стоял бы с нами на польского короля вместе; а когда султан Польскую землю повоюет и города поберет, то русские города - Смоленск и другие сыну твоему отдаст даром совсем. Ведомо великому государю, сыну вашему, и тебе, великому святителю, - продолжал Кантакузин, - что теперь в Немецкой земле у цесаря рознь великая с люторами и земли у него отошли многие; на Угорской и Семиградской земле султан Осман посадил Бетлем-Габора, на Волошской - сына Михны воеводы, на Молдавской земле - моего тестя, велел им всем стоять против цесаря, чтоб цесарю не дать помогать польскому королю; цесарю теперь стало до себя, и себя ему не оборонить. Султан Осман нарочно послал сюда меня, человека греческой веры, чтоб вы во всем мне верили и на государя моего были надежны: он подлинно стал на польского короля на десять лет и пошел уже в поход, а меня отпустил с дороги; да и цареградский патриарх Кирилл велел вашему святительству говорить накрепко, чтоб сын ваш с султаном стоял заодно и помощи польскому королю не посылал; в том я вам, государям, душу даю, что Осман султан с великим государем, сыном вашим, хочет быть в крепкой братской дружбе и любви, и на польского короля стоять с ним заодно".

          Филарет Никитич отвечал: "Бояре с панами радными заключили перемирье, и города некоторые Литве отданы: перемирье это сын мой велел заключить только для меня, между сыном моим и польским королем и сыном его ссылки и любви теперь нет, неправды их и московского разоренья забыть нам нельзя: мы того только и смотрим: хотя бы в малом в чем польский король мир нарушил, то сын мой для султановой любви пошлет на него рать, и людям ратным велено быть наготове, а помощи против султана сын мой польскому королю никогда не давал и не даст, чтоб султан верил в этом моему слову, да и святейшему патриарху Кириллу извести, что наше слово никогда не переменится". С этим Кантакузин и был отпущен.

          12 октября 1621 года был у великих государей собор в золотой большой Грановитой палате: на соборе было три митрополита - новгородский, ростовский и крутицкий, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, соборные старцы, протопопы и весь освященный собор: бояре - князь Федор Иванович Мстиславский с товарищами, окольничие, думные люди, стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки, жильцы, дворяне из городов, выборные приказные люди, головы, сотники и дети боярские всех городов, гости и торговые люди, донские атаманы, козаки и всяких чинов люди всего Московского государства. Говорили великие государи о неправдах и крестопреступлении искони вечного врага Московскому государству Жигимонта короля, сына его Владислава, польских и литовских людей. "Жигимонт король мирное постановление нарушил; из многих литовских порубежных городов урядники пишут не по посольскому договору, королевича Владислава называют царем всея Руси, и задоры с литовской стороны делаются многие: в Путивльском, Брянском, Великолуцком и Торопецком уездах литовские люди начали в государеву землю вступаться, остроги и слободы ставят, села и деревни, леса и воды освоивают, селитру в Путивльском уезде в семидесяти местах варят, будники золу жгут, рыбу ловят и зверь всякий бьют, на пограничных дворян и детей боярских наезжают, бьют, грабят, побивают, с поместий сгоняют, пленников не всех отпустили, держат в неволе и поруганье. Из Серпейска урядники литовские в листу своем писали не по-пригожу, со многою укоризною, чего не только им, собакам, и королю их писать не годилось. По злому же умышлению литовского короля в прошлом году паны-рада прислали к государевым боярам посланников своих и в грамотах писали непристойным обычаем нарочно к нарушению мирного постановления, государево имя писали без государского именованья, и от царского сродства государя отчитывают, царя Ивана Васильевича не велят писать ему дедом и царя Федора Ивановича дядею. И если Жигимонт король и паны-рада в своих неправдах не исправятся, то великий государь, прося у бога милости и по благословению отца своего, за святые божии церкви и за православную христианскую веру, за свою честь и за всех людей Московского государства против литовского короля и сына его начнет стоять, своей чести доходить и всех людей Московского государства неправды мстить. А теперь прислал к ним, великим государям, турский Осман салтан послов своих, чтоб они были с ним заодно на общего недруга, литовского короля, и крымский царь на Литву также пошел. Шведский Густав-Адольф король присылал не однажды, чтоб на польского короля стоять с ним заодно. И они, великие государи, еще жалея о христианстве и не хотя видеть кровопролития, указали боярам послать от себя к панам-раде с грамотою обо всех этих делах; если паны к боярам гонца отпустят без дела, государево имя станут писать без государского именованья или станут писать непригожие слова, королевича писать царем и в обидных делах расправы не учинят, то за такие великие неправды они, великие государи, больше терпеть не станут, сославшись с турским и крымским и с шведским королем, пошлют свою рать на Литву. А если польскому королю теперь смолчать, и если они теперь в своем упадке гордости и неправды не убавят, когда им война и теснота от турок, татар и шведов, то вперед, когда им от недругов хотя немного пооблегчает, еще больше станут на Московское государство умышлять и всякие неправды делать. Да и того надобно опасаться: если теперь государям с турским салтаном, крымским царем и шведским королем на польского короля не стать, то вперед бы с турками, татарами и шведами в большую недружбу не войти". Собор бил челом государям, чтоб они за святые божии церкви, за свою государскую честь и за свое государство против недруга своего стояли крепко; а они, освященный собор, будут молить бога о победе и мире; а они, бояре, окольничие и т. д. и всякие служилые люди, за них, государей, и за их государство ради биться, не щадя голов своих. Да били челом дворяне и дети боярские, чтоб государи их пожаловали, велели их в городах разобрать, кому можно государеву службу служить, чтоб ни один человек в избылых не был. Гости и торговые люди били челом, что они в помощь государевой казне ради с себя давать деньги, как кому можно, смотря но их прожиткам.

          Вследствие этого бояре, дворяне и дьяки отправлены были по городам для разбора дворян, детей боярских и иноземцев, кто из них годен на службу. На третий же день после собора отправлен был от бояр к панам гонец Борняков с такою грамотою: "Только вперед великого государя нашего именованье станете писать не по его царскому достоинству или станете его укорять, или порубежных городов державцы станут писать не по его царскому достоинству, не по тому, как написано в нынешних посольских записях, а ваши послы с таким полным именованьем у московских послов запись взяли, да и в своей записи ваши послы государя нашего именовали великим государем, а королевича написали везде королевичем, а не царем: и только теперь королевича станут писать не по посольскому договору, то мы, царского величества бояре, последнее вам объявляем, что мы, бояре, и все люди Московского государства больше того вам терпеть не будем и, прося у бога милости, за честь великого государя стоять и ваши неправды мстить будем. 2 февраля 1622 года возвратился Борняков из Литвы и привез боярам грамоту от панов: в этой грамоте король был написан не по прежнему обычаю, с прибавочными титулами и обладателем; о королевиче написали, что его выбрали царем бояре и вся земля и крест ему целовали, "и теперешний государь ваш Михаил Феодорович, будучи стольником, с вами и с другими стольниками, товарищами своими, королевичу присягнул на верность и подданство", и этого у королевича отнять нельзя, если же боярам надобно, то они бы об этом королевичу били челом и просили сами. Царь Михаил Феодорович написан был в грамоте просто, без государского именованья; про царя Ивана Васильевича написаны укорительные слова, что он родился от княжны Глинской, которой отец польскому королю изменил, и теперь Глинские князья служат королю. На пограничных урядников, которые о государе писали непригоже, паны управы не дали и в грамоте своей ничего об них не писали; в задорных делах и обидах также расправы не сделали, писали только, что если бояре хотят вести переговоры о государских титулах, о королевичевом именованье и о вечном докончанье, то пусть высылают для этого великих послов на рубеж между Вязьмою и Дорогобужем.

          По получении этой грамоты, 14 марта, государь указал послать в города свои грамоты о неправдах литовского короля и панов радных; в этих грамотах объявлялось, что уже после приезда Борнякова брянские воеводы прислали список с листа почепского державцы, в котором также государь назван непристойным обычаем - полуименем, а королевич написан царем всея Руси, поэтому государь приказывал боярам, воеводам, дворянам и детям боярским всех городов и всяким служилым людям быть готовыми на службу тотчас и ждать царских грамот. Но грамоты о выступлении в поход не приходили; предприятие султана Османа против Польши кончилось неудачно; Осман возвратился в Константинополь и был убит янычарами; Польша отдохнула с этой стороны; с победоносными в Лифляндии шведами также было заключено перемирие, а без союзников московское правительство не могло решиться начать войну с Польшею. Как слабы были его средства, видно из того, что крымские разбойники в мае и июне месяце 1622 года в небольших толпах безнаказанно пустошили уезды Епифанский, Донковский, Одоевский, Белевский, Дедиловский, а воеводы спокойно сидели в городах. Государь послал Ивана Вельяминова сказать воеводам: "Вам и без вестей надобно было быть со всеми людьми наготове, потому что вы воеводы походные, и как скоро про татар весть придет, то вам было тотчас идти наспех и воевать им не дать. Да и то сделали простотою и глупостью: пришедши к татарским станам близко, ничего опять им не сделали, в станах их не застали, подъездов за ними не послали, сами по сакме не пошли, отворотных воинских людей нисколько не ожидали и устеречь их не умели. Татары пришли под Дедилов немногие люди, были от посаду за три версты, а князь Гагарин из Дедилова на них выйти не смел, послал сотни и сам пошел, как татары, навоевавшись, назад пошли. Эта татарская война учинилась их воеводскою оплошкою и нераденьем, или, быть может, они для посулов ратных людей распустили по домам, и оттого им над татарами промышлять было не с кем. И они бы вперед так не делали".

          При таких обстоятельствах вместо войска отправлен был на литовский рубеж на съезд посол князь Василий Ахамашукович Черкасский, паны выслали князя Самуила Сангушку; съезжались только один раз, и Сангушка о больших делах - о титуле и о ворах, которые присылали листы с укоризнами на государя, называя его полуименем, не говорил, отозвавшись неимением наказа, говорил только о порубежных спорных делах. Разъехались без дела. Но и после этого войны не было 9 лет; к ней приготовлялись: видели несостоятельность русского войска и положили нанять иноземцев: мало того, сделали шаг решительный, чего при прежних государях не бывало, велели русских ратных людей учить иноземному строю. В январе 1631 года отправлен был старший полковник и рыцарь Александр Ульянович Лесли в Швецию нанимать 5000 охочих солдат пеших; туда же в Швецию отправлены были посланники - стольник Племянников да подьячий Аристов купить 10000 мушкетов с зарядами да 5000 шпаг; если полковник наймет в Швеции меньше 5000 человек, то для найма остальных велено ему ехать в Данию, Англию и Голландию; то же должен был сделать и Племянников, если бы не удалось ему накупить всего оружия в Швеции. Лесли должен был также приговорить немецких мастеровых охочих людей к пушечному новому делу, что делал на Москве пушечный мастер голландец Коет, кузнеца, станочника, колесника, да мастера, который бы умел лить пушечные железные ядра. В феврале отправлен был полковник фан-Дам нанять ригимент добрых и ученых солдат. Всех ратных людей в Московском государстве в 1631 году было 66690 человек. В июне 1631 года государь, посоветовавшись с отцом своим св. патриархом и поговоря с боярами, указал послать к Дорогобужу и Смоленску бояр и воевод князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского да князя Бориса Михайловича Лыкова. Когда этим воеводам сказана была служба, то они больше всего начали смотреть немецких полковников, Александра Лесли с товарищами, начальных людей их полков и немецких солдат, смотрели и к службе строили. Прошел почти год; в апреле 1632 года умер король Сигизмунд, наступило междуцарствие в Польше, избирательный сейм, смуты; надобно было пользоваться временем, но вот в апреле же бил челом великим государям князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский на боярина князя Бориса Михайловича Лыкова: "Князь Борис Михайлович с ним, князем Дмитрием, в товарищах быть не хочет, говорит, будто им, князем Дмитрием, люди владеют, и обычай у него тяжел, и что он, Лыков, перед князем Дмитрием стар, служит государю сорок лет, лет с тридцать ходит своим набатом, а не за чужим набатом и не в товарищах". Государи указали боярину князю Андрею Васильевичу Хилкову и дьяку Дашкову допросить боярина князя Черкасского, при ком Лыков ему говорил, что с ним быть не хочет и что люди им владеют. Черкасский отвечал: "Государям самим ведомо, что князь Борис Лыков в прошлом году и ныне им бил челом, что с ним, князем Дмитрием, в товарищах быть не хочет, и тем его обесчестил, а он, князь Дмитрий, на их государскую службу готов: и они бы, великие государи, его пожаловали, велели ему на князя Лыкова дать оборону". Великие государи велели сказать князю Лыкову: "В прошлом году сказана ему служба, велено быть в товарищах с князем Дмитрием Мамстрюковичем Черкасским: и он, князь Борис, тому ныне год, как приходил в соборную церковь к великому государю св. патриарху Филарету Никитичу и говорил в соборной церкви ему, государю, такие слова, что всякий человек, кто боится бога и помнит крестное целование, таких слов говорить не станет, и наряжался он на государеву службу год. А как службе время дошло, и он для своей бездельной гордости и упрямства и непрямой службы бил челом на боярина князя Черкасского, что ему на службе быть с ним нельзя, что у князя Дмитрия Мамстрюковича нрав тяжелый, и прибыли не чает от того, что быть ему вместе с ним в государевом деле, и тем своим гордостным бездельным челобитьем службу свою отказал, князя Дмитрия Мамстрюковича обесчестил и в государевой службе учинил многую смуту. Потому великие государи указали князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому на князе Борисе Лыкове доправить бесчестье, оклад его вдвое, 1200 рублей". Два месяца думали, кем заменить Черкасского и Лыкова, наконец в августе назначили боярина Михайлу Борисовича Шеина и окольничего Артемья Измайлова; войска с ними выступило 32082 человека с 158 орудиями; другие воеводы выступили из Ржева Володимирова, из Калуги, из Севска. Воеводам дан был наказ: неправды польскому и литовскому королю отмстить, и города, которые отданы Польше и Литве за саблею, поворотить по-прежнему к Московскому государству. Воеводы должны были послать сперва легкие отряды резвых людей захватить Дорогобуж врасплох; если не удастся, то идти к этому городу всеми полками, промышлять всякими мерами, но под Дорогобужем долго не стоять, послать тайно грамоты к его жителям, русским людям, чтоб они помнили православную веру и государево крестное целование, государю послужили, над литовскими людьми промыслили и город сдали. Если не удастся взять Дорогобуж скоро, то, оставя под ним меньших воевод, Шеин и Измайлов должны были идти под Смоленск и промышлять над этим городом точно так же, как над Дорогобужем. Поход был предпринят с намерением возвратить Смоленск и Дорогобуж с уездами Московскому государству; поэтому наказано было воеводам, чтоб они, как скоро придут под Смоленск, тотчас отписали в Смоленский и Дорогобужский уезды, к старостам, целовальникам и всяким людям, что они пришли для очищения Смоленска и уезда его к Московскому государству по-прежнему, и потому пусть всякие уездные люди едут к ним в стан с запасами и продают их, как цена поднимет; ратным людям наказать не один раз накрепко, чтоб они ни у кого даром не брали, никого не грабили и не били, уездов не пустошили и уездных и всяких людей теми своими насильствами не разогнали; для сыску над виновными по челобитьям уездных людей выбрать пополам особых судей, которым приказать накрепко, чтоб они по челобитным сыскивали вправду, ратным людям ни в чем не норовили, и самим воеводам надсматривать над судьями.

          Так как ратным людям дано было жалованье большое, русских и немецких солдат полковникам, ротмистрам и пешим людям положены были кормовые деньги помесячно без перевода, и вперед без дополнительной большой рати с литовскими людьми разделаться не было надежды, то государи советовали со всяких чинов людьми, чтоб они дали денег ратным людям на жалованье, чтоб с торговых людей взять пятую деньгу, а с бояр, окольничих, стольников, стряпчих, дворян, дьяков и всяких приказных людей взять, кто сколько даст. Крутицкий митрополит и некоторые другие архиереи и игумны тут же на соборе объявили, сколько дают своих домовых и келейных денег; остальное духовенство и светские люди объявили, что денег дадут, а кто что даст, тому они принесут росписи. Сбор денег поручен был в Москве князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому, симоновскому архимандриту Левкию, Моисею Глебову и двоим дьякам; по городам собирали архимандриты, игумны и дворяне добрые, гости и торговые люди должны были выбрать из себя людей прямых, которые, давши присягу, должны были объявлять, сколько у кого из них имения и промыслов; все собранные таким образом деньги присылались в Москву к князю Пожарскому, который записывал их в приходные книги порознь, по статьям. Кроме того, собраны были с сох хлебные и мясные запасы - сухари, крупа, толокно, солод, масло коровье, ветчина. Наблюдение за сбором этих запасов и распоряжение ими поручено было князю Ивану Борятинскому да Ивану Огареву. Всяких чинов люди дали также подводы везти эти запасы под Смоленск.

          Война началась счастливо: 12 октября сдался Серпейск голове князю Гагарину; 18 октября сдался Дорогобуж голове Сухотину и полковнику Лесли. Государи велели Шеину идти из Дорогобужа под Смоленск и, чтоб не было обычной помехи успешному ходу дел, приказали всем воеводам, головам и дворянам быть без мест до окончания войны с тем, что при последующих случаях разряды этой войны не будут иметь значения. Белая сдалась князю Прозоровскому, сдались Рославль, Невль, Себеж, Красный, Почеп, Трубчевск, Новгород Северский, Стародуб, Овсей, Друя, Сураж, Батурин, Ромен, Иван-Городище, Мена, Миргородок, Борзна, Пропойск, Ясеничи и Носеничи; посад полоцкий был взят и выжжен с помощью русских православных горожан; взяты были посады под Велижем, Усвятом, Озерищем, Лужею, Мстиславлем, Кричевым. Шеин с Измайловым осадили Смоленск; губернатор его, Станислав Воеводский, отбивался 8 месяцев, наконец готов был уже сдаться по недостатку припасов, как получил помощь: в эти 8 месяцев дела в Польше устроились, в короли был избран сын покойного Сигизмунда, Владислав, первым делом которого было идти на помощь Смоленску; собрано было 23000 войска, козакам позволено вторгнуться в московские владения и пустошить их, к тому же подущены и крымцы. "Не спорю, - говорит литовский канцлер Радзивилл в своих записках, - не спорю, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо". Действительно крымцы опустошили московскую украину; многие ратные люди, бывшие в войске Шеина, услыхав, что татары воюют их поместья и вотчины, разъехались из-под Смоленска. 25 августа 1633 года король Владислав пришел под этот город и стал на речке Боровой, в семи верстах от него. Прежде всего Владиславу хотелось сбить русских с горы Покровской, где укрепился полковник русской службы Маттисон, а подле стояли в острожке князья Прозоровский и Белосельский. 28 августа гетман коронный по Зарецкой стороне нижнею дорогою двинулся под этот острог, но был отбит с уроном, в то же время король пробрался по Покровской горе в Смоленск, откуда осажденные сделали вылазку и овладели шанцами Маттисона, но были вытеснены из них сотнями, присланными Прозоровским и Белосельским. 11 сентября последовало новое нападение на Маттисона и на острог Прозоровского, бились два дня и две ночи, наконец воеводы, поговоря между собою и с полковниками, что государевым людям польские и литовские люди не в мочь и городка на Покровской горе не удержать, полковника Маттисона вывели ночью к себе в большой острог, причем немало иностранцев перебежало к полякам. Получивши донесение об этом, царь писал Шеину: "Мы все это дело полагаем на судьбы божии и на его праведные щедроты, много такого в военном деле бывает, приходы недругов случаются, потом и милость божия бывает. Ты бы нашим царским делом промышлял, чтоб наряд уберечь; а если окольничему князю Прозоровскому в своих таборах от приходу королевского стоять нельзя и в земляных городках пешим людям сидеть нельзя, то ты бы, боярин наш Михаил Борисович, велел князю Семену Васильевичу (Прозоровскому) со всеми людьми идти к себе в обоз и стоять бы вам со всеми нашими людьми в одном месте". На это Шеин отвечал донесением, что Прозоровский перешел в большой обоз за Днепр, причем покинуто было в окопах несколько пушек и запасы; русские, уходя, зажгли было их, но дождь погасил; по уходе русских сам король осматривал покинутые ими окопы: по словам поляков, огромные валы, равнявшиеся высотой стенам смоленским, насыпаны были с изумительным трудом; если б их добывать приступом, то много пролилось бы крови. Царь писал Шеину и Прозоровскому: "Вы сделали хорошо, что теперь со всеми нашими людьми стали вместе. Мы указали идти на недруга нашего из Москвы боярам и воеводам, князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому и князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому со многими людьми; к вам же под Смоленск из Северской страны пойдет стольник Федор Бутурлин, и уже послан к вам стольник князь Василий Ахамашуков Черкасский с князем Ефимом Мышецким; придут к вам ратные люди из Новгорода, Пскова, Торопца и Лук Великих. И вы бы всем ратным людям сказали, чтоб они были надежны, ожидали себе помощи вскоре, против врагов стояли крепко и мужественно".

          Но в это самое время поляки в тылу Шеина взяли и сожгли Дорогобуж, где были сложены запасы для войска. Шеин доносил, что 6 октября король со всеми людьми с Покровской горы перешел на Богданову околицу вверх по Днепру и стал обозом позади их острогу по Московской дороге с версту от острога, а пеших людей и туры поставили против большого острога на горе. 9 октября Шеин вывел свои войска против неприятеля; польская конница обратила в бегство часть русской пехоты, но от другой принуждена была бежать, и наступавшая ночь остановила дело; по польским известиям, русские потеряли 2000 убитыми, у поляков было очень много раненых, убито людей немного, но много погибло лошадей. Шеин писал, что дороги московские неприятель занял все, и проезду ниоткуда нет. С конца октября русские начали терпеть недостаток в съестных припасах, особенно в конском корму. Стрельба продолжалась между обоими обозами; поляки стреляли с горы Сковронковой на русский стан, русские стреляли снизу и потому не причиняли вреда неприятелю, но когда начали бить картечью, то ядра долетали до наметов королевских. Шеин созвал военный совет и требовал мнения, можно ли попытаться ударить на королевский обоз и с которой стороны. Полковник Лесли, главный между иноземцами, советовал ударить на неприятеля; полковник Сандерсон, англичанин, говорил противное, Лесли разгорячился и назвал Сандерсона изменником, едва Шеин успел их развести; решено было принять мнение Лесли; но 2 декабря русские, терпя от холода, пошли в лес за дровами; поляки напали на них и 500 положили на месте. Когда узнали об этом несчастии в обозе, то Лесли уговорил Шеина поехать на место и самому счесть, сколько погибло русских; с Шеиным и Лесли поехал и Сандерсон; Лесли, вдруг обратившись к нему и показывая рукою на трупы, сказал: "Это твоя работа, ты дал знать королю, что наши пойдут в лес". - "Лжешь!" - закричал англичанин; тогда Лесли, не говоря ни слова, выхватил пистолет и положил Сандерсона на месте в глазах Шеина.

          Вследствие голода и холода в русском стане открылась сильная смертность. Узнав об этом, король в последних числах декабря послал Шеину и чужестранным офицерам грамоты с увещанием обратиться к его милости, вместо того чтоб погибать понапрасну от меча и болезней. Шеин долго не хотел позволить, чтоб иноземные офицеры взяли королевскую грамоту, утверждая, что иноземцы не могут участвовать ни в каких переговорах, ибо это наемные слуги, и указывал на пример самих поляков, которые не допускают у себя наемным иноземцам сноситься с неприятелем. Поляки отвечали, что у них дело другое, у них иноземцы находятся в полном подчинении гетману, а у русских этого нет: Лесли, убивши Сандерсона, не поддался под суд Шеина и остался ненаказанным. После долгих споров русские уступили: полковник Розверман взял лист королевский от имени иноземцев, а Сухотин взял лист от имени Шеина. Прочитавши лист, воевода отослал его назад без всякого ответа на том основании, что в нем были непригожие речи, и когда поляки не хотели брать листа назад, то посланные бросили его на землю и. уехали. Но в половине января 1634 года Шеин, под видом переговоров о размене пленных, начал обнаруживать готовность свою вступить и в мирные соглашения с королем, особенно понуждаемый, как говорят, иностранными наемниками, которые не привыкли сносить голод и холод, как привыкли к тому русские. Шеину отвечали, что единственное средство к тому - через гетмана литовского и других сенаторов бить челом королю о милосердии, отдаваясь на всю его волю; эта воля состояла в следующем: Шеин должен прежде всего выдать всех польских перебежчиков; освободить всех пленных: иноземцы получают свободу: или возвратиться в отечество, или вступить в службу королевскую; русским людям также позволено вступить в службу королевскую, кто из них захочет; иноземцы должны присягнуть, что никогда не будут воевать против короля и королевства Польского или каким-либо другим способом вредить ему, русские также должны присягнуть, что до истечения четырех месяцев не будут занимать никаких крепостей и острогов, не соединятся ни с какими московскими войсками и не предпримут ничего неприязненного против короля; они должны выдать без утайки все знамена, весь наряд и оружие всякого рода, оставшееся после убитых ратных людей; оставшиеся в живых ратные люди выходят с тем оружием, с каким кто служил, люди торговые выходят с саблями, а у кого нет сабли, то с рогатиною, также должны оставить в обозе все жизненные припасы. Шеин согласился. 19 февраля русские выступили из острога с свернутыми знаменами, с погашенными фитилями, тихо, без барабанного боя и музыки; поравнявшись с тем местом, где сидел король на лошади, окруженный сенаторами и людьми ратными, русские люди должны были положить все знамена на землю, знаменоносцы отступить на три шага назад и ждать, пока гетман, именем королевским, не велел им поднять знамена: тогда, поднявши знамена, запаливши фитили и ударивши в барабаны, русское войско немедленно двинулось по Московской дороге, взявши с собою только 12 полковых пушек, по особенному позволению короля; сам Шеин и все другие воеводы и начальные люди, поравнявшись с королем, сошли с лошадей и низко поклонились Владиславу, после чего, по приказанию гетмана, сели опять на лошадей и продолжали путь.

          Что же во все это время делалось в Москве? Князья Черкасский и Пожарский стояли в Можайске, как видно, потому, что еще не все ратные люди собрались. Денег также не было. Патриарх Филарет умер 1 октября 1633 года: на его место был возведен псковский архиепископ Иоасаф, "по изволению царя Михаила Федоровича и по благословению патриарха Филарета, потому что был дворовый сын боярский: нравом и жизнию он был добродетелен, но к царю не дерзновенен, как говорят хронографы. 28 января 1634 года царь Михаил созвал собор и объявил, что польский король, видя крепкое стояние боярина Шеина, всех воевод и ратных людей, видя под Смоленском тесноту, на своих людей победу, накупил на Московское государство крымского царя, который прислал сына своего со многими ратными людьми, и они украинские города многие повоевали и пожгли; а дворяне и дети боярские украинских городов, видя татарскую войну, слыша, что у многих поместья и вотчины повоеваны, матери, жены и дети в полон взяты, из-под Смоленска разъехались, и остались под Смоленском немногие люди. Литовский король, послыша, что государевы люди начали разъезжаться, пришел под Смоленск; государевы люди литовских людей многих побили, языки, знамена и литавры побрали, и языки в расспросе сказывали, что король Владислав и литовские люди пришли для того, чтоб им боярина Михаила Борисовича Шеина отбить, Смоленск за Литвою удержать по-прежнему, и хотят идти в Московское государство, чтоб, по умышлению проклятого папы римского, православную веру превратить в свою еретическую и Московское государство до конца разорить. После того король государевым ратным людям тесноту учинил и дороги заступил. Теперь государь посылает на литовских людей князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского с товарищи, и тем ратным людям, которые посланы с ними и которые стоят под Смоленском без съезду, без жалованья на службе быть нельзя, а государева денежная казна, которая собрана была в прошлых годах государским рассмотрением, а не поборами с земли, и та денежная многая казна роздана всяким ратным людям; а которая денежная казна есть теперь, та идет беспрестанно на жалованье ратным же людям и на месячный корм, и вперед денежной государевой казне на жалованье и на корм ратным людям без добавочной казны быть нельзя. В прошлом году, по соборному уложенью, собирали пятую деньгу; но гости и торговые люди многие давали пятую деньгу неправдою, не против своих промыслов и животов. В прошлых годах Московское государство было в разоренье, денег в казне ничего не было, но когда была назначена пятая деньга, то собрано было против нынешнего гораздо больше, хотя люди тогда были скуднее; после того Московское государство в тишине и покое было многое время и перед прежним во всех своих животах люди очень пополнились: так вам бы дать денег". Всяких чинов люди отвечали, что денег дадут, смотря по своим пожиткам, что кому можно дать. Государь велел сбирать эти запросные и пятинные деньги боярину князю Борису Михайловичу Лыкову, окольничему Коробьину и чудовскому архимандриту Феодосию.

          1 февраля пробрался в Москву дворянин Сатин с вестями от Шеина, что государевым людям от литовских людей утесненье, в хлебных запасах и в соли оскуденье большое; воевода писал, что польские полковники говорят о перемирье, соглашаются, чтоб оба войска отступили каждое в свою сторону, а большие послы съедутся между тем говорить о мире; государь послал сказать Шеину, что соглашается на перемирие, если король со всеми людьми отойдет в Польшу и если поляки позволят соединиться с Шеиным государевым подхожим людям, которые должны наряд и всякую казну отпровадить. В то же время государь отправил окольничего князя Григорья Волконского в Можайск посоветоваться с боярами князьями Черкасским и Пожарским, как бы им поскорее помочь государевым людям под Смоленском. Можно ли им идти к Вязьме и Дорогобужу? Бояре отвечали, что можно, и государь велел им готовиться к выступлению; но 3 марта Черкасский дал знать государю, что Шеин помирился с королем и отпущен в Москву. На другой же день, 4 марта, отправлен был Моисей Глебов навстречу к Шеину с запросом: на каких статьях он помирился с королем? Сколько отдал королю наряду и всяких пушечных запасов? Сколько идет с ним ратных людей и сколько осталось под Смоленском больных и на королевское имя? Шеин мог догадаться, что в Москве ждет его прием неласковый: ему Глебов не привез никакого привета, а всем ратным людям сказал, что служба их, раденье, нужда и крепкостоятельство против польских и литовских людей, как они бились, не щадя голов своих, государю и всему Московскому государству ведомы. Шеин прислал статьи договора и список ратных людей, потерянных и оставшихся у короля; последних было очень мало - только 8 человек, и из них 6 донских козаков; всего вышло из-под Смоленска с Шеиным 8056 человек, из этого числа многие повезены больные и в дороге умерли, другие оставлены в Дорогобуже, Вязьме и Можайске. Немцы многие изменили, пошли к королю и в дороге померли, но сколько именно изменило и померло, то неизвестно, потому что воеводы несколько дней просили у немецких полковников росписей их людям, но полковники росписей не дали; больных осталось под Смоленском 2004 человека. По приезде Шеина в Москву его осудили как изменника и казнили смертью: перед плахою дьяк читал ему следующие обвинения: "Ты, Михайла Шеин, из Москвы еще на государеву службу не пошед, как был у государя на отпуске у руки, вычитал ему прежние свои службы с большою гордостью, говорил, будто твои и прежние многие службы были к нему, государю, перед всею твоею братьею боярами, будто твои братья бояре, в то время как ты служил, многие за печью сидели и сыскать их было нельзя, и поносил всю свою братью перед государем с большою укоризною, по службе и по отечеству никого себе сверстников не поставил. Государь, жалуя и щадя тебя для своего государева и земского дела, не хотя тебя на путь оскорбить, во всем этом тебе смолчал; бояре, которые были в то время перед государем, слыша себе от тебя такие многие грубые и поносные слова, чего иному от тебя и слышать не годилось, для государской к тебе милости, не хотя государя тем раскручинить, также тебе смолчали". За этим следовали обвинения Шеина и Измайлова в медленности, что они потеряли лучшую пору, истомили ратных людей и, дождавшись ненастных дней, пошли в дальнейший путь, не слушая государева и патриаршего указа, и этой медленностию своею дали полякам возможность укрепиться в Смоленске; о дурном положении дел к государю не писали, а если и писали, то кратко и несправедливо; дождавшись подкопов, приступали к городу не вовремя, в дневную пору; на приступах Шеин велел в государевых людей стрелять из наряда, отчего много их было побито; русских ратных людей и немцев не слушал, сам государевым делом не промышлял и другим промышлять не давал; лучшие села и деревни Шеин и Измайлов разделили по себе и брали с них всякие доходы, а ратным людям ничего не давали. Поставлено в вину строгое исполнение наказа царского, чтоб ратные люди не смели ничего брать даром и вообще обижать жителей Дорогобужского и Смоленского уездов: "Которые служивые люди от великой скудости и от голоду езжали в Смоленский и Дорогобужский уезд для своих и конских кормов, тех ты приказывал бить кнутом без милости, а Смоленский и Дорогобужский уезды уберег литовскому королю со всеми запасами". Заметим при этом, что ратные люди могли разъезжать по Смоленскому и Дорогобужскому уездам, когда в обозе у них никакой скудости не было, скудость же началась, когда уже нельзя было выезжать из обоза. "Вы, - продолжает обвинительная сказка, - мимо государева указа, изменою и самовольством королю крест целовали, наряд и всякие запасы отдали, только выговорили отпровадить в государеву сторону 12 пушек, да и те пушки ты, Шеин, изменою своею отдал литовскому же королю совсем; да вы же отдали 36 человек поляков и литвы, которые переезжали на государево имя от короля; да вы же отдали королю русских людей, которые государю служили, ходили беспрестанно в королевские таборы для всяких вестей и в Москву с государевыми делами прихаживали, и всех этих людей король велел казнить смертью. А когда вы шли сквозь польские полки, то свернутые знамена положили перед королем и кланялись королю в землю, чем сделали большое бесчестье государскому имени". Наконец любопытное обвинение: "Будучи в Литве в плену, целовал ты крест прежнему литовскому королю Сигизмунду и сыну его королевичу Владиславу на всей их воле. А как ты приехал к государю в Москву, тому уже пятнадцать лет, то не объявил, что прежде литовскому королю крест целовал, содержал это крестное целование тайно; а теперь, будучи под Смоленском, изменою своею к государю и ко всему Московскому государству, а литовскому королю исполняя свое крестное целование, во всем ему радел и добра хотел, а государю изменял".

          Отрубили голову и второму воеводе, Измайлову; виноватее всех, если верить предсмертной сказке, был сын Измайлова, Василий: "Ты, Василий, - говорилось в сказке, - будучи под Смоленском, воровал, государю изменял больше всех, съезжался с литовскими людьми, Захаром Заруцким и Меделянским (т. е. Мадалинским) и с государевыми изменниками, Юшкою Потемкиным, Ивашкою Мещериновым и другими, к себе их в стан призывал, с ними пировал, потчевал и дарил, и от них подарки с братом своим Семеном принимал, ночевать их у себя унимал, они у тебя были и ночевали, а приезжали к тебе с своим кормом и питьем и провожали тебя до стану, и ты разговаривал с ними обо всем, что годно литовскому королю. Да ты же, Василий, будучи под Смоленском и из-под Смоленска пришедши в Можайск, хвалил литовского короля, говорил: "Как против такого великого государя монарха нашему московскому плюгавству биться? каков был царь Иван, и тот против литовского короля сабли своей не вынимал и с литовским королем не бивался. Да ты же, Василий, услыша о смерти великого государя патриарха Филарета Никитича, говорил много воровских непригожих слов, чего и написать нельзя". Князей Семена Прозоровского и Михайлу Белосельского приговорили сослать в Сибирь, жен и детей разослать по городам, имение отобрать на государя. От смертной казни эти воеводы освобождены потому, сказано в приговоре, что все ратные люди засвидетельствовали о раденьи Прозоровского и болезни Белосельского! Сын главного воеводы, Иван Шеин, виновный только по вине отца, освобожден от смертной казни по просьбе царицы, царевичей и царевен, но с матерью и женою сослан в понизовые города. Другой сын Артемия Измайлова, Семен, бит кнутом и сослан в Сибирь в тюрьму за то, что, будучи под Смоленском, воровал, с литовскими людьми съезжался, говорил многие непригожие слова и литовских людей дарил. Тому же наказанью подвергся Гаврила Бакин за то, что, будучи в Можайске, хвалил литовского короля и литовских людей перед русскими, называя последних плюгавством; бит кнутом и сослан в Сибирь в тюрьму Любим Ананьев за то, что жил все во дворе у Шеина, был у него в шишах (шпионах) и подслушивал, кто что про него говорил, ссорил воеводу со многими знатными людьми. Тимофей Измайлов, родной брат Артемия, был у государева дела в Москве на казенном дворе, у большой казны в суде, и по государеву указу ему, Тимофею, на казенном дворе быть не велено, а велено его с женою и детьми для измены брата его Артемья сослать в Казань.

          Участь Шеина объясняется легко. Военная история Московского государства давно уже обнаружила несостоятельность русского войска в борьбе со шведами и поляками, по недостатку искусства ратного; правительство очень хорошо понимало это и старалось помочь беде; призваны были иностранцы, русских стали учить иностранному строю; но эти первые слабые шаги в деле, разумеется, не могли тотчас же повести к важным результатам. Собравши войско и деньги, нанявши немцев, отправили под Смоленск воеводу, знаменитого защитою этого города; но защищать город и осаждать - две вещи разные; Шеин не успел голодом заставить сдаться Смоленск и скоро сам был осажден королем Владиславом; а тут положение его было совершенно иное, чем прежде в Смоленске: не говорим уже о том, что острожек его не был так укреплен и так выгодно поставлен, как Смоленск, так защищен от убийственных выстрелов Сковронковской батареи, - прежде в Смоленске Шеин был окружен ратными людьми и гражданами, готовыми биться до смерти за священные интересы, а тут в острожке иноземцы дерзко нарушали в его глазах дисциплину, не хотели признавать над собою его власти, не хотели переносить голода, холода, требовали соглашений с неприятелем; русские люди толкуют: где московскому плюгавству сражаться с литовским королем и его людьми? а из Москвы одно обещанье, что идут со всех сторон воеводы на помощь, и в три месяца никакого исполнения обещаний. Измены со стороны Шеина не видно никакой. Но почему же в Москве постарались обвинить Шеина в измене? Причина ясна: Шеин своею выходкою у руки государевой смертельно оскорбил многих сильных людей; тут, как наивно говорит приговор, ему промолчали, потому что имели в нем нужду, да, вероятно, и Филарет не выдал бы своего сострадальца людям, которые за печью сидели: но теперь неудача Шеина затмила его прежние заслуги; Филарета не было в живых, и сильные люди спешили отомстить за свое бесчестье.

          Хронограф, который неблагосклонно отзывается о Филарете Никитиче, так объясняет причины неудачи Шеина: "Царь, по совету, или, лучше сказать, по приказанию патриархову, призывает из Датской и из других немецких земель на помощь себе полковников, именитых людей и храбрых, а с ними множество солдат, отверзает царские свои сокровища, жалует немецких людей нещадно и дает русских вольных людей немцам в научение ратному делу. Сам государь не изволил на поляков идти, потому что был муж милостивый, кроткий, крови нежелательный; если бы возложил упование на вседержителя бога и пошел сам, то думаю, что успел бы в деле. Послали Шеина: тот брал города как птичьи гнезда, потому что поляки не ждали прихода русских людей. Но Шеина бог наказал за то, что, отправляясь из плена, дал королю клятву не воевать против Литвы, и это было известно и царю, и патриарху. Когда боярин Михайла пришел к Смоленску, то поставил острожки близ самого города, туры перед пушками землею наполняет, всякие стенобитные козни устроивает, между воеводами и полковниками рассуждает и немало городской каменной стены из пушек пробивает; немецкие полковники подкопом городские стены взрывают, словом сказать, все к нашему строению делается. Но вот царь и патриарх впадают в кручину и недоверие насчет крестного целования Шеина королю: бояре московские, уязвляемые завистию, начали клеветать на него, а Шеину дают знать в полки, что в Москве на него много наветов: в полках воздвигается на него ропот великий за гордость и нерадение, он же от гордости своей на воевод и на немецких полковников пуще злобился, их бесчестил, ратных людей оскорблял, для конских кормов по селам не велел отпускать, в Москву начал грубо отписывать, а из Москвы к нему грамоты приходили только с осуждением да с опалою; он от этого пуще злобился, и если бы не Артемий Измайлов с сыном Васильем удерживали его от гнева, то он бы в кручине и гордости своей скоро умер. Пришел под Смоленск король Владислав не в очень большой силе, но в промысле усердном, и посылает к Михайле Шеину, напоминает ему крестное целование: Шеин опять унывает, опять на ратных людей гневается и никакого промысла не чинит многое время, а русские люди в острожках от тесноты и скудости в пище оцинжали, и сделался мор большой, из Москвы же им помощи не дают и запасов не присылают".

          Выпустивши Шеина из-под Смоленска, король двинулся к Белой, надеясь легко взять этот город; но вышло иначе. Польское войско пришло под Белую полумертвое от голода и холода; король поместился в Михайловском монастыре в двух милях от города и послал к воеводе с требованием сдачи, указывая на пример Шеина; воевода отвечал, что шеиновский пример внушает ему отвагу, а не боязнь. Король велел опоясать город шанцами и вести мины; но от этих мин была беда только полякам; передовых ротмистров завалило землею так, что едва их откопали; стрельба также не причиняла никакого вреда осажденным. Надменные смоленским успехом, поляки отложили всякую осторожность; этим воспользовались русские, сделали вылазку на полк Вейгера и схватили 8 знамен прежде, нежели поляки успели взяться за оружие. Как тяжка была осада Белой полякам, видно из того, что канцлер Радзивилл советует называть этот город не Белою, а Красною, по причине сильного кровопролития. Голод доходил до такой степени, что сам король половину курицы съедал за обедом, а другую половину откладывал до ужина, другим же кусок хлеба с холодною водою был лакомством; от такой скудости начались болезни и смертность в войске. А с другой стороны приходили вести, что турецкое войско приближается к границам Польши. В таких обстоятельствах королю нужно было как можно скорее заключить мир с Москвою, мир вечный, который бы упрочил за Литвою приобретения Сигизмундовы. Паны первые прислали к боярам предложение о мире; понятно, что это предложение было принято очень охотно, и в марте 1634 года назначены были Федор Иванович Шереметев и князь Алексей Михайлович Львов великими послами на съезд с польскими комиссарами, Якубом Жадиком, бискупом хелминским с товарищами; съезд был назначен на речке Поляновке, там же, где был прежде съезд для размена пленных. Король стоял невдалеке, скрытно.

          Переговоры начались по-прежнему - долгим перекариванием и напоминанием старых дел. Поляки настаивали, что король Владислав имеет право на престол московский и что русские нарушили Деулинское перемирие, пославши Шеина под Смоленск до истечения перемирного срока. Между прочим поляки говорили: "Знаем мы подлинно, что война началась от патриарха Филарета Никитича, он ее начал и вас всех благословил". Московские послы объявили, что если Владислав не откажется от московского титула, то они ни о чем говорить не станут. "У нас, - говорили они, - у всех людей великих российских государств начальное и главное дело государскую честь оберегать, и за государя все мы до одного человека умереть готовы". Тогда поляки, соглашаясь на требования московских послов, предложили вечный мир на условиях мира, заключенного королем Казимиром с великим князем Василием Васильевичем Темным, причем королю Владиславу за отказ от московского престола и титула царь должен давать ежегодно по сто тысяч рублей и заплатить за издержки последней войны. Московские послы отвечали, что эти слова непригожие: "Мы вам отказываем, что нам о таких запросах с вами вперед не говорить; несбыточное то дело, что нам такие запросы вам давать, чего никогда не бывало и вперед не будет, за то нам, всем людям Московского государства, стоять и головы свои положить". Поляки возражали, что Михаил Федорович Густаву-Адольфу дал города и деньги не ведомо за что, а Владиславу даст за отреченье от Московского государства.

          После продолжительных споров поляки сказали: "Когда учиним мирное постановление на вечное докончанье, то королю будем бить челом, чтоб он крестное целованье с вас снял и титул свой государю вашему уступил, а вы объявите, чем вы за то государя нашего станете дарить?" Московские послы отвечали: "Нам этого в уступку и в дар не ставьте, что король хочет титул московский с себя сложить, дарить нам государя вашего за это не за что, потому что великий государь наш на Московском государстве царствует по дару и воле всемогущего бога, по древней своей царской чести предков своих, великих государей, а наше московских людей крестное целованье от государя вашего короля и от ваших неправд в московское разоренье омылось кровью, и мы от него чисты". Наконец стали говорить о настоящем деле: поляки объявили, что без уступки в королевскую сторону всех городов, которые были отданы до Деулинскому перемирию и взяты москвичами при разрыве его, они не станут ни о чем говорить. На каждом съезде московские послы уступали по городу или по два, поляки постоянно требовали всех; из Москвы пришел наказ: за города Дорогобуж, Новгородок, Серпейск и Трубчевск и за уступку титула дать королю денег именно 10000 рублей и надбавлять до 70000, а по конечной неволе дать 100000. В то же время бискуп Жадик прислал сказать Шереметеву, что король отправил уже полк к Можайску, а уговорил короля послать полк Христоф Радзивилл, ибо приехал из Москвы к королю сын боярский с вестями, что на Москве Шеина и Измайлова казнили, и за это учинилась в людях рознь великая, да на Москве же были пожары большие, выгорела Москва мало не вся; в Можайске ратные люди также погорели и разъехались; король хотел над Можайском промышлять и под Москву идти, но он, бискуп, литовских ратных людей остановил, короля от войны удержал, и стал король на реке Вязьме от Семлева в 20 верстах.

          На следующем съезде польские комиссары требовали всех городов, уступленных в Деулине, да еще нескольких новых за освобождение царя и народа московского от присяги Владиславу; московские послы отвечали, что за освобождение царя платить не для чего, царь Михаил креста Владиславу не целовал, потому что в то время он совершенного возраста еще не достиг. Комиссары за уступку титула начали требовать уже не городов, а денег; московские послы отказали; тогда поляки поднялись с шумом и хотели порвать переговоры: московские послы начали предлагать деньги по наказу; поляки остановились: начали между собою толковать, некоторые из них ходили от шатра, где происходили переговоры, к речке Поляновке и, пришедши, начали с товарищами своими опять толковать, а государевым послам сказывали дворяне, что польские комиссары ходили к королю, который лежал на берегу речки Поляновки на траве. Поговорив между собою, поляки не согласились на предложение московских послов; те тоже отказали, что городов не уступят: поляки начали сердиться, опять встали с своих мест, государевы послы тоже встали и из шатра хотели выйти. Больше трех часов говорили послы стоя, то говорили с большим шумом, то покрывали гладостью, как бы к доброму сходству повести, поговоривши с шумом, расходились розно, выговаривали и вычитали с обеих сторон всякие прежние ссоры и неправды; поляки вышли наконец из шатра, давая знать, что хотят разорвать. Тогда московские послы уступили им Дорогобуж, поляки не согласились; уступили Новгород Северский - не согласились; комиссары вышли из шатра, остались только Жадик и Радзивилл, воевода виленский, и продолжали переговоры: из всех городов, отданных по Деулинскому перемирию, они уступали один Серпейск, но требовали Трубчевска и 100000 рублей денег; потом начали спускать деньги и спустили до 20000. На этом и порешили, с условием, однако, чтоб деньги отдать королю тайно, в записи их не писать и в речах не упоминать, будут знать об этом только бискуп Жадик да Радзивилл, а товарищам их не сказывать, и как договор крестным целованием закрепят, то деньги возьмет бискуп один и распишется. Комиссары согласились называть Михаила Феодоровича царем, потому что польское правительство признало этот титул прежде, называя Владислава царем; но не споря о царском титуле, комиссары спорили о титуле всея Руси, они говорили боярам: "Великий государь ваш пишется всея Руси, а Русь и в Московском и в Польском государстве есть: так написать бы в польскую докончальную запись великого государя вашего царем своея Руси, чтоб титулом всея Руси к польской Руси причитанья не иметь, а в московской докончальной записи и вперед в грамотах царских к королям польским писать по-прежнему всея Руси..." Московские послы отказали: "Этого начинать непригоже: ваша Малая Русь, которая принадлежит к Польше и Литве, к тому царского величества именованью всея Руси нейдет, применять вам этой своей Руси ко всея Руси нечего". Покончивши спор о титуле, послы ударили по рукам на вечном докончании. Это было 17 мая.

          Когда надобно было писать условия вечного докончания, то комиссары возобновили попытку Льва Сапеги при Годунове, предложили следующие статьи: 1) быть в вечной приязни, как людям одной веры христианской, одного языка и народа славянского. Московские послы прибавили сюда условие: описывать великого государя с его полными титулами. 2) Иметь общих врагов. Московские послы отвечали: написать именно, кто королю неприятель, по тому и договор будет. 3) С другими народами ко вреду друг другу не соединяться, но сноситься с ними вместе, по совету; если был прежде заключен союз с кем-нибудь ко вреду нового союзника, то его разорвать. 4) В случае неприятельского нападения друг друга оборонять. Ответ: у государя нашего только и пограничных государств, что Швеция да Крым, и с обоими государь в докончании, так помогать на них ему не доведется. 5) Подданным обоих государств вольно ездить к государям на службу при дворе, в войсках и землях, и выезжать назад. Ответ: как государь изволит. 6) Чтоб вольно им было жениться и сродствоваться, вотчины и поместья выслуживать и покупать, по женах и иным всяким обычаем наживать. Ответ: как русским людям у польских людей, так польским у русских жениться за разницею вер нельзя, отчин продавать из государства в государство не годится, да и прежде этого никогда не бывало. 7) Чтоб вольно было подданным обоих государств посылать детей своих на службу или для науки. Ответ: об этом великие государи перешлются между собою. 8) Чтоб поляки, которые будут служить московскому государю, могли ставить церкви своей веры в своих поместьях: чтоб в Москве и других городах были церкви католические. Ответ: церквей иных вер в Московском государстве прежде не бывало, и вперед этому быть нельзя. 9) Король и великий государь московский должны вместе стараться, чтоб был у них наряд пушечный, корабли и люди воинские на море Ливонском и на море Великом, для расширения границ своих. Ответ: государевых воинских кораблей на море Ливонском и на море Великом прежде не бывало и вперед быть негде да и не для чего; а если это понадобится королю, то пусть он обошлется с нашим государем. 10) В знак совершенного соединения должны быть две короны: одна в Польше, ее посол московский возлагает на польского короля при коронации, а другая в Москве, ее польский посол возлагает на голову московского государя. II) По смерти короля паны советуются об избрании нового с государем и со всеми чинами московскими. 12) Если будет избран царь в короли, то два года должен жить в Польше и Литве и один год в Москве. 13) Если у царя не будет сына, то царем становится король польский. На все эти статьи один ответ: пусть государи перешлются между собою.

          В образцовой царской грамоте было написано: "Которые люди начнут перебегать на обе стороны, тех не отдавать для того: только перебежчиков отдавать, то в этом будет большая ссора, душевредство, и исполнить этой статьи никак нельзя, потому что Московское государство и Польское велики и пространны, перебежчики станут жить в дальних и украинских городах тайно, так что не только их самих, и мест их сыскать будет нельзя". Вследствие этого уполномоченные уговорились статью о перебежчиках из докончальной записи вычеркнуть, а постановить: воровских людей, которые от воровства станут перебегать, тех на обе стороны сыскивать и отдавать. Польские комиссары требовали, чтоб патриарх за настоящего государя, за будущих и за всю землю крест целовал на вечном докончании, а притом должны еще целовать крест по два человека из порубежных городов. Московские послы отвечали: "Великий господин святейший патриарх правит церковь божию, а до царственных, до градских (политических) и ни до каких мирских дел он не касается; также и порубежных городов людям крест целовать не для чего, потому что вечное докончанье крепко будет нашим посольским крестным целованьем, да сверх того великие государи сами закрепят, а городские люди без воли государя нашего ничего сделать не могут". Польские комиссары настаивали, чтоб целовать крест патриарху, властям духовным, боярам и изо всех чинов людям за себя, за детей, внучат и за всю землю; говорили, что и у них в Польше все крест целовать будут; московские послы отвечали: "Ваш архиепископ и епископы должны целовать крест, потому что они вместе и сенаторы, а наш патриарх и духовенство ни в каких делах креста не целуют. Да и того в Московском государстве никогда не бывало, чтоб вместе с великим государем боярам или иным людям крест целовать, и теперь тому быть нельзя, крепко будет докончанье государскими душами, а за бояр и за всяких людей мы, великие послы, закрепим". Польские комиссары возражали, что сенаторам и боярам нужно крест целовать на случай смерти королевской или царской; московские послы отвечали: "То дело нестаточное, что боярам вместе с государем нашим крест целовать: все мы холопи великого государя нашего и во всей его царской воле, и нам без царского повеленья браться за это нельзя". Поляки все настаивали, чтоб патриарх целовал крест; московские послы отвечали: "Патриарху тут быть нельзя, потому что по закону нашей греческой веры не повелось, чтоб у крестного целованья быть патриарху: они чин духовный, великие слуги христовы первейшие, всем архиепископам и епископам вышние, и ни у какой клятвы человеческой быть им невозможно". Московские послы отговорили также не целовать креста боярам и порубежным людям.

          Уговорились, что царь и король пошлют к пограничным христианским и бусурманским государям объявить о своем вечном докончании; уговорились насчет посольских провожатых; послы с обеих сторон должны приезжать со 100 провожатыми, посланники с 30, гонцы с 6; послов и посланников больше двух месяцев не держать. Польские комиссары требовали, чтоб обоим государям вольно было нанимать ратных людей - королю в Московском государстве, а царю в Польше; московские послы отложили эту статью до обсылки с государем, потому что дело новое. Поляки требовали, чтоб запорожским козакам шло жалованье от государя ежегодно, как им на то грамота дана и на самом деле в прошлых годах бывало. Московские послы отвечали: "Козакам запорожским какое жалованье и за какую службу давалось и какая у них грамота есть, - того не упомним; думаем, что то могло быть, когда запорожские козаки великим государям служили, и теперь если начнут служить, то им государево жалованье будет по службе".

          Во время переговоров к послам пришла из Москвы грамота, чтоб они потребовали у польских комиссаров наряда, взятого у Шеина под Смоленском, потребовали бы этого в знак любви государской: "За то бы стояли и говорили не торопко, потому что полякам разорвать переговоров уже нельзя: ведомо государю подлинно, что турский салтан наступил на Польшу, в Польше и Литве от турского великое страхованье и король пошел назад к себе в Литву; если б государь об этом знал вовремя, то он бы им, послам, с такою уступкою на стольких городах делать не велел. Главные послы, боярин и окольничий, должны говорить сердито, а остальные унимать и покрывать гладостью и разговором, чтоб договора не разорвать и бесславными не быть же". Исполняя наказ, московские послы стали говорить комиссарам о возвращении пушек, сказали и о тех двенадцати пушках, которые король отдал Шеину, но тот не взял изменою своему государю. Комиссары отвечали, что донесут об этом королю, причем гетман литовский Радзивилл прибавил: "Вы нам говорили о двенадцати пушках, которых не взял Шеин, будто бы изменою своему государю: так вам бы такого слова не говорить и в письме не писать, потому взял весь наряд государь наш своею ратною силою, а не по чьей-нибудь измене, двенадцать же пушек, которые были Шеину отданы, он подарил мне по любви, а не по неволе, и те пушки у меня, а не у короля, и отдать их назад непригоже, потому что Шеин ими меня подарил". Польские комиссары требовали, чтоб купцам их можно было торговать в Москве и в замосковных городах, но московские послы согласились только позволить им торговать в пограничных городах: что же касается до торговли в Москве и других городах, то это дело отложили до тех пор, пока польские послы будут у царя в Москве. Уговорились - пленников всех отпустить с обеих сторон без ограничения, причем поляки не согласились на требование московских послов, чтоб не отпускать тех, которые приняли православную веру или женились в России. В образцовой докончальной грамоте, присланной из Москвы, было внесено условие, чтоб в уступленных Польше городах не трогать православия. Польские комиссары говорили об этом с великою досадою: "Какое вы в нас безверство узнали? всякий человек себя остерегает, а чужого дома строить не замышляет; у нас никакому человеку свою веру держать не запрещают, мы обещаем это под клятвою, а в докончальную запись это внести зазорно, королю и нам это будет в стыд, как будто мы разорители вер". И отказали с шумом. Образцовая грамота московская начиналась укоризнами, что поляки нарушили перемирие и т. п.; комиссары объявили, что они такой грамоты допустить не могут. "Заключен вечный мир, - говорили они, - а в начале грамоты будут укоризны! мы вас укорять не хотим, и вы нас не укоряйте". Два часа спорили об этом и наконец порешили оставить укорительные слова.

          Все было окончено 4 июня. На прощанье польские комиссары говорили: "Такое дело великое и славное сделалось, чего прежние государи сделать не могли; так на том бы месте, где такое великое и славное дело совершилось, где стояли шатры, для вечного воспоминанья насыпать два больших кургана и сделать на них два столпа каменных, один на московской, а другой на королевской стороне, и на тех столпах написать государские имена, также год и месяц, каким образом и посредством каких послов такое великое дело учинилось". Шереметев с товарищами не согласились на предложение, они отвечали: "В Московском государстве таких обычаев не повелось и делать этого не для чего; все сделалось волею божиею и с повеления великих государей и написано будет в посольских книгах". Шереметев дал знать об этом в Москву и получил такой ответ: "Государевы послы сделали хорошо, что у литовских послов отговаривали, потому что они начинают дело новое, и впредь литовским послам отказывать, что дело нестаточное бугры насыпать и столпы ставить, быть тому непригоже и не для чего, потому что доброе дело учинилось по божией воле, а не для столпов и бугров бездушных".

          В начале 1635 года для закрепления вечного мира присягою королевскою отправлены были в Польшу великие послы, боярин князь Алексей Михайлович Львов-Ярославский с товарищами; ему дан был наказ: "Непременно за то стоять накрепко, чтоб король поцеловал в крест, а не в блюдо". Еще любопытнее вторая статья наказа: "Когда король велит положить на запись крест, то послам смотреть, чтоб этот королевский крест был с распятием, а если король закона люторского, то ему целовать евангелие, разведать подлинно, какой веры король". Если будут настаивать, продолжает наказ, чтоб польские купцы ездили торговать в Москву и замосковные города свободно, то отвечать: "Это дело нестаточное, потому что многие польские и литовские купцы станут приезжать в Москву и в другие города, станут привозить с собою учителей римской веры и приводить людей в свою веру, а наша истинная православная христианская вера греческого закона до сих пор стоит крепко и непоколебимо и вперед также стоять будет, богом хранима и соблюдаема вовеки, и других никаких вер у нас не принимают. Да в Московское же государство приезжают иноземцы - торговые люди люторского и кальвинского закона, а у римлян с ними за ту веру рознь: так их римской веры купцам с люторами и кальвинами будет ссора, и без брани между ними за веру не обойдется. Но, стояв накрепко, согласиться, чтоб польские купцы приезжали в Москву".

          Паны потребовали от послов еще новой статьи, чтоб в обоих государствах были одинакие деньги; послы отвечали: "Одной цены установить нельзя: у вас в Польше и Литве золотым и ефимкам всегда цена бывает неровна; золотой у вас теперь идет русскими деньгами по рублю по двадцати одному алтыну по четыре деньги, а на Москве золотой покупают по тридцати алтын; ефимок у вас покупают по тридцати алтын, а на Москве до шестнадцати алтын; да и потому нельзя, что в Польше и в Литве торгуют золотыми и ефимками, а для мелкой покупки - грошами и шелегами медными, в Московском же государстве - русскими копейками и московками, хотя они и дробны, зато сделаны из чистого серебра".

          Когда все переговоры были кончены, открылось для московских послов сильное затруднение. Еще на Поляновском съезде между Шереметевым и Жадиком было договорено, что поляки отдадут подлинный договор Жолкевского об избрании Владислава и все другие бумаги, относящиеся к Смутному времени, но теперь паны-рада прислали сказать Львову, что этого договора ищут, но нигде отыскать не могут. Послы отвечали: "Пока нам гетманский договор и всякое письмо не отдадут, мы никаких дел делать не станем и у короля при крестном целовании не будем; удивительное дело! Давно ли то крестное целование было, ваши великие послы и сенаторы клялись, крест целовали, что гетманский договор и всякое письмо будут отданы царского величества послам в Варшаве, а теперь говорят, что договора не сыщут". Приехали к послам Христоф Гонсевский с Альбрехтом Гижицким и говорили: "Мы королю и панам-раде сказывали, что вы без гетманского договора никаких дел делать не будете; король от этого стал печален и паны-рада все кручиноваты, велел король во всех скарбах своих искать договора". Потом приехали к послам Якуб Жадик - канцлер коронный, Альбрехт Радзивилл - канцлер литовский, Александр Гонсевский и говорили, что договора в королевской казне не сыщут; когда этот договор гетман Жолкевский под Смоленск к Жигимонту королю привез, то неизвестно, взял ли его у него король или нет, одно известно, что Жигимонт король сыну своему Московского государства не прочил; думают они, что договор о том или у Жолкевского, или у Льва Сапеги, или у писаря Соколинского, которые все померли, и теперь король послал искать договора в Жолкву, отчину Жолкевского, также к сыну Сапеги и к Соколинским, а если договора не сыщут, то король укрепится крестным целованием, что вперед ему и по нем всем будущим королям гетманским договором к Московскому государству никакого причитанья не иметь и не вспоминать вовеки, также и панам-раде и всей Речи Посполитой; а укрепленье об этом договоре напишут, как вы сами, великие послы, прикажете. Послы отвечали: "О гетманском договоре хотите письмо дать за руками, но вы об нем письмо давали и крест целовали, да солгали: и вы, паны-рада, как такие неправды делаете, чего в христианских государствах не делается? Ведь вы, зная про тот договор, что он есть у короля в казне, крест целовали? А теперь сказываете, что его не сыщете!" Паны отвечали: "Нам самим большой стыд, что договора не сыщут, только это случилось без хитрости, не обманом, бог то видит, убей нас бог душою и телом, если мы договор утаиваем; отпишите к великому государю своему об указе, а государь наш к царскому величеству гонца своего пошлет, отпишет, что он, король, на том крест целует, руку свою и печать приложит и они, сенаторы, всею землею руки свои приложат же, что договору не сыскали". Послы продолжали говорить: "Видим мы, что вы этого письма нам не хотите отдать неправдою, а у нас это начальное дело". Паны продолжали клясться, наконец положили, что отпишут об этом к государю.

          Царь прислал ответ, что согласен на сделку относительно гетманского договора, но с тем, чтоб король отписал об этом во все государства. 23 апреля назначено было днем королевской присяги: костел был великолепно убран, у большого алтаря горело шесть свечей в золотых подсвечниках, распятие и статуи на алтаре были из того же металла, музыка гремела на четыре хора. Начались толки, как московские послы должны идти в костел, перед королем или за ним, или вести короля под руки, как был обычай. Они объявили, что вести короля под руки непригоже, грех большой вести кого-нибудь к присяге, тем более короля; согласились идти перед маршалком. Когда уже процессия двинулась, послы стали требовать, чтоб король в присутствии всех собственною рукою подписал обещанное утверждение. Король исполнил их желание, и они очень обрадовались, говорили: "Теперь видим, что вы искренно с нами поступаете, будет вечный мир". Они просили, чтоб король и царь всегда называли друг друга братьми; последовало и на это согласие. Король шел в костел с многочисленною свитою: кроме придворных, было при нем два архиепископа 16 светских сенаторов. Помолившись перед большим алтарем, король сел в кресла; архиепископ начал проповедь; так как по обычаю он часто вставлял латинские тексты и сентенции, то один из послов сказал литовскому канцлеру Радзивиллу, чтоб запретил проповеднику употреблять латинские слова, непонятные для них, послов; Радзивилл внутренно улыбнулся простоте этого народа, как сам рассказывает. По окончании проповеди архиепископ подал королю крест и присягу; король громко прочел присягу и, прибавя условие о гетманском договоре, поцеловал крест, но послы потребовали, чтоб о гетманском договоре была особая присяга, и король в другой раз должен был целовать крест, что очень утешило послов; за королем присягнули шесть сенаторов. По окончании присяги король, взявши грамоты, подал их князю Львову и сказал: "Надеюсь, что за божией помощию будет у нас крепкая и вечная приязнь с государем вашим, братом моим; отдайте в его руки этот задаток нашего братства и кланяйтесь ему от моего имени по-приятельски". Послы низко поклонились; архиепископ начал петь "Те Deum", и в то же время раздалась пушечная пальба. На эту невиданную до того времени церемонию смотрели с хор папский нунций и посол флорентийский.

          Послы обедали у короля, были у него и на потехе, "а потеха была, как приходил к Иерусалиму ассирийского царя воевода Алаферн, и как Юдифь спасла Иерусалим". Но после потехи послы должны были исполнить печальное поручение: Михаил приказал им выпросить у короля тела Шуйских, царя Василия, его брата Димитрия и жены последнего; в наказе говорилось: "Если за тело царя Василия поляки запросят денег, то давать до 10000 и прибавить, сколько пригоже, смотря по мере, сказавши однако: "Этого нигде не слыхано, чтоб мертвых тела продавать, а за тело Димитрия Шуйского и жены его денег не давать: то царскому не образец". Когда послы сказали об этом панам, те отвечали, что донесут королю, и прибавили: "Отдать тело не годится; мы славу себе учинили вековую тем, что московский царь и брат его лежат у нас в Польше и погребены они честно, и устроена над ними каплица каменная". Послы сказали на это: "Царя Василья тело уже мертво, прибыли в нем нет никакой, а мы вам за то поминки дадим, что у нас случилось", и посулили послы канцлеру коронному Якобу Жадику десять сороков соболей, и другим поминки посулили немалые. Тогда паны сказали: "Мы донесем об этом королевскому величеству и советовать ему будем, чтоб тело отдать". Скоро послам дали знать, что король согласен; Жадик и Александр Гонсевский сказали им: "Королевское величество велел вам сказать, что он тело царя Василья Ивановича и брата его велел отдать, любя брата своего, великого государя вашего, а если б был Сигизмунд король, то он бы ни за что не отдал, хотя б ему палаты золота насыпали, то он и тогда бы ни одной кости не отдал". Посольские дьяки отправились в каплицу вместе с королевским шатерничим и будовничим, которым она была приказана. Гробы находились под полом; когда дьяки велели взломать пол, то увидали под ним палатку каменную, а в палатке три гроба, один на правой стороне, а два на левой, последние поставлены один на другом; одинокий гроб на правой стороне был царя Василья, на левой, наверху, - князя Димитрия, а под ним - жены его. Из земли тела вынули честно, встречали их на дороге из села Ездова к Варшавскому посаду послы, стольники и дворяне со всеми людьми с великою честью; послы велели сделать новые гробы, посмолить и поставить в них старые гробы. Король прислал атлас золотный турецкий да кружева кованые золотные, да гвозди серебряные, велел гроб царя Василия обить, на гроб князя Димитрия прислал бархат зеленый, а на княгинин гроб - камку зеленую, и отпустил король тела с великою честию, но сенаторам и ближним королевским людям за этот отпуск дано соболей на 3674 рубля.

          10 июня с утра в Кремле московском загудел реут, и народ повалил к Дорогомилову навстречу телу царя Василия. От Дорогомиловской слободы до церкви Николы Явленного на Арбате тело несли на головах дети боярские из городов, а за телом шли Рафаил, епископ коломенский, архимандриты, игумены и протопопы, которые были назначены встречать тело в Вязьме; за телом шли послы, князь Львов с товарищами. У церкви Николы Явленного встречал тело Павел, митрополит крутицкий, и новоспасский архимандрит Иосиф, с ними всех церквей деревянного города попы и дьяконы со свечами и кадилами; тут же встречали бояре, князь Сулешов да Борис Михайлович Салтыков, да окольничий Михайла Михайлович Салтыков в смирном (траурном) платье; служилые люди, гости и купцы, встречавшие вместе с боярами, были также все в смирном платье. От Николы Явленного тело несли в Арбатские ворота Вздвиженкою к Каменному мосту (через Неглинную в Кремль) дворяне московские на плечах. Патриарх Иоасаф со всем освященным собором встретил тело у церкви Николы Зарайского (что у Каменного моста деревянный храм), в ризах смирных, и, учиня начало по священному чину, пошел за телом, которое внесли в Кремль через Ризположенские ворота. Когда поравнялись со двором царя Бориса, то зазвонили во все колокола и тело внесли в Архангельский собор в передние двери от Казенного двора; государь встретил у собора Успенского, не доходя рундука, за государем были бояре, думные и ближние люди, все в смирном платье; в Архангельском соборе пели панихиду большую, а погребение было на другой день, 11 июня.


    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА. 1635 - 1645

          Посольства Песочинского и Сапеги в Москву; неудовольствия против Польши по поводу межевых дел, умаления титула и противозаконных поступков литовских купцов; мнения бояр о поступках польского правительства; переход малороссийских козаков на московскую сторону. Сношения с Швециею; первый московский резидент Францбеков в Стокгольме; взгляд московского правительства на резидентов. Несостоявшийся договор с Голштинскою компаниею о персидской торговле. Сношения с Турциею: посольство Кондырева и Бормосова, их затруднительное положение по поводу донских козаков; второе посольство Фомы Кантакузина в Москву и запись, им данная; посольство Яковлева и Евдокимова в Константинополь; третье посольство Кантакузина в Москву; посольство Совина и Алфимова в Константинополь; убиение воеводы Карамышева донскими козаками; опасность послам от них; разбой донских козаков на Каспийском море; посольство Прончищева и Бормосова, Дашкова и Сомова, Коробьина и Матвеева в Константинополь; грамота царская к султану с Буколовым; приезд Фомы Кантакузина на Дон; сборы козаков под Азов; посольство в Москву атамана Каторжного; выступление под Азов; убиение Кантакузина; взятие Азова козаками и защита его от турок; собор в Москве вследствие просьбы козаков государю взять от них Азов; козаки оставляют Азов по приказанию государя; посольство Милославского и Лазоревского в Константинополь. Неудовольствия донских козаков; их намерение уйти на Яик. Сношения с Персиею и Грузиею. Намерение государя вызвать из Дании жениха для царевны Ирины Михайловны; посольство, переводчика Фомина для осведомления о сыновьях короля Христиана IV; посольство королевича Вальдемара в Москву; посольство Проестева и Патрикеева в Данию для сватовства; их неудача; посольство в Данию Петра Марселиса, который улаживает дело; условия брака; приезд королевича Вальдемара в Москву; представление его государю; статьи, поданные датскими послами боярам; разговор королевича с государем; увещание к принятию православия: письмо патриарха к королевичу и ответ Вальдемара; неудачная попытка королевича уехать тайно из Москвы; разговор Марселиса с Вальдемаром; дело Басистова; письмо Вальдемара к царю и польскому послу Стемпковскому. Весть из Турции о самозванце Иване Дмитриевиче. Посольство князя Львова в Польшу и дело о двух самозванцах. Болезнь и кончина царя Михаила (1635-1645)

          Так кончились войны, порожденные Смутным временем; гроб Шуйского с торжеством был поставлен между гробами царей московских, но гробы Годуновых остались в Троицком монастыре, ибо гроб Димитрия загораживал им дорогу в Архангельский собор. Нравственное и политическое успокоение русских людей, которое хотел произвести Шуйский внешними средствами, завершилось теперь на гробе его, привезенном из Польши. Все пошло по-прежнему, но в Смоленске, Дорогобуже и городах северских сидели польские державцы, а в земле Ижерской - шведские. Король Владислав искренно хотел мира и приязни с недавним соперником своим, царем московским, но последний не переставал присылать посольства с жалобами на подданных Владиславовых. В то время как в Варшаве московский посол князь Львов с товарищами был свидетелем присяги королевской в соблюдении Поляновского мира, польские послы - Песочинский, каштелян каменецкий, и Сапега, писарь Великого княжества Литовского, сын знаменитого Льва, были свидетелями царского крестоцелования в Москве. Мы видели, что на Поляновском съезде несколько статей, требуемых польскими комиссарами, было оставлено до того времени, как польские послы будут в Москве; на этом основании теперь Песочинский объявил боярам требование, чтоб после царя целовали еще крест в ненарушении мира бояре и жители порубежных мест, - получил отказ, потом требовал, чтоб в случае смерти одного из государей присяга возобновлялась его преемником, - и в этом получил отказ; требовал, чтоб позволено было королю нанимать ратных людей в Московском государстве, - отказано. "Это дело новое, - отвечали бояре, - прежде этого не повелось; великого государя люди ни в которые окрестные государства не хаживали служить, потому что они православной христианской веры греческого закона и если им ходить на службу в чужие государства, а попов русских с ними не будет и в церкви ходить не станут, то они будут помирать без покаяния". О вольном приезде на службу, пребывании и браках подданным с обеих сторон отказано. "Великий государь наш, - был ответ, - против всякого своего недруга стоит своими людьми, а по времени смотря, прибавляет и посторонних государств людей; теперь великий государь с великим государем вашим учинился в братской дружбе, и потому его царское величество велел отпустить приезжих иноземцев, заплатя им прямые заслуги. Если великому государю понадобятся ратные люди, тогда, смотря по мере, и мысль будет, а теперь принимать и держать у себя ратных людей без дела убыточно; польские и литовские люди в Московском государстве на русских женах прежде не женивались, потому что великое Российское государство православной веры, а в Польше и Литве люди разных вер и быть тому соединенью невозможно".

          Первое затруднение, подававшее повод к пересылкам и жалобам, состояло в определении новых границ. В 1635 году отправлен был к королю посланник Юрий Телепнев жаловаться на польских межевых судей и на польских подданных, поселившихся на русских брянских землях. Ему дан был наказ: "Для того промыслу, чтоб литовские межевые судьи во всех местах земли развели и захваченные места все очистили по посольскому договору, послано с ним, Телепневым, соболей на 500 рублей: так он бы, смотря по тамошнему делу и разведав гораздо, кто из панов радных при короле властию сильнее, сулил и давал соболей, кому сколько пригоже". Но соболи не помогли; межевые дела не оканчивались, к неудовольствию московского государя, а тут еще новое неудовольствие - умаление титула. В феврале 1637 года отправлен был в Польшу князь Семен Шаховской домогаться наказания польским пограничным воеводам за умаление государева титула, также переговорить о межевых делах и о пленных. Относительно преступления пограничных державцев паны радные оправдывались тем, что эти державцы - люди ратные, а не палатные, писать не умеют, а титулы государевы широкие, упомнить их трудно. Московские послы возражали: "Отчего же с нашей стороны ничего подобного нет? Кто когда умалял титул королевский? Оттого, что по заключении вечного мира ко всем пограничным воеводам разосланы были образцовые листы, как писать королевский титул, и приказано писать по ним под великим страхом. А у вас что делается? Мартын Калиновский с товарищами в царском именованьи написал: вместо самодержец - державца всея Руси! Ясно, что умышленьем: не только Калиновскому с товарищами, но и всякому человеку это знать и рассудить возможно. Так королевское величество велел бы им за то учинить наказанье без пощады и тем свою государскую душу от греха освободил". Паны отвечали: "Мартын Калиновский и Лукаш Жолкевский государское именованье писали не по-пригожу, и за то они на сейме перед всей Речью Посполитою похулены, названы людьми простыми, неучеными, и это им за великое бесчестье и наказанье; покарать же таких людей за это нельзя, потому что они сделали это по незнанию, впервые, и бог за грехи не вдруг карает, милосердует, и государь ваш великий, христианский, набожный, милосердый, праведный государь, также над ними казни никакой не захочет, притом королевское величество вольного шляхтича мимо установленного нашего исконного вольного права карать не может без совета Речи Посполитой, а что ведется по московскому обычаю - кнутить, то дело несбыточное, в нашем государстве этого не повелось никогда. Оставим это дело: вперед ничего такого не будет, станем говорить о межеванье". Шаховской возражал: "Оставя такое великое начальное главное дело, просите вы другого дела, но межевое дело перед тем последнее, самое большое дело - государскую честь остерегать. Если вас, сенаторов, кто-нибудь назовет не по отечеству, то вы за себя стоять будете ли и что ему за то сделаете!" Паны отвечали: "Если кто назовет не по отечеству со злости, то за то как не стоять?" Шаховской: "Вы, паны-рада, за свое бесчестье хотите стоять, а великого государя нашего именованье пишут со злою укоризною, называют Михаилом Филаретовичем, Федором Михайловичем: и вы говорите, что их карать не доведется, какая же ваша правда?" Паны: "Карать не доведется, потому что сделано ошибкою, а не со злости, если же станут вперед так делать, то их будут карать". Наконец паны взяли требование послов на письме и сказали, что доложат о нем королю. Ответ последовал такой: "Так как ошибки в титуле сделаны были не хитростию, а по глупости, то царскому бы величеству те их бесхитростные вины отпустить по королевской просьбе, вины эти королевское величество на себя принимает, а как теперь с вами о государских именованьях утвердились, то королевское величество и мы, паны радные, велим царского величества именованье напечатать по-польски и разослать во все порубежные города, и тогда уже никакой ошибки не будет; если же объявится какая ошибка после первого ноября, то уже за нее будет каранье без пощады; а на сейме король станет говорить с нами со всеми, панами радными и послами поветовыми, какое наказанье положить тому, кто вперед сделает ошибку в царском титуле; что на сейме положат, то в конституции напишут и, напечатав, во все порубежные города разошлют".

          Уладивши это дело, начали спор о границах черниговских и путивльских; тут между прочим паны сказали: "В старых летописцах написано, что великий князь Михаил черниговский, происходивший от Олгерда и подчиненный Литве, умер в Москве в заточенье". Послы отвечали: "Неправда: Михаил черниговский замучен в Орде; да и верить летописцам нечего, пишут их не с уложенья; как кто захочет, так и пишет, и летописец с летописцем не сходится, это не святых отец уложенье". Отпуская посланников, паны радные говорили: "Великий государь наш с братом своим, великим государем вашим, хочет быть в крепкой братской дружбе и любви, как есть с истинным прирожденным своим государским приятелем: ему и его детям государь наш всякого добра желает, также и вперед с ним и с его царскими детьми и потомками самому себе и потомкам своим братства, дружелюбности и соединения крепко желает, чтоб их обоих великих государств люди жили в покое и тишине, а поганские бусурманские народы, видя их дружбу и любовь, были в страхе и на христианских людей не посягали: мы, паны радные и урядники, за великого государя своего и за всю Речь Посполитую под присягою обещаем, что великий государь наш и мы, паны радные, и урядники, и вся Речь Посполитая ищем вседушно и со всяким прилежанием желаем, чтоб между государями нашими братская дружба и любовь множилась, а не умалялась, а ссоры и нелюбья с королевского величества стороны отнюдь не будет. Также и вас, царского величества посланников, просим: донесите это до его царского величества и боярам, и думным людям, братьи нашей, говорите усердно, чтоб они великого государя своего наводили на то, чтоб он с братом своим, великим государем нашим, был в братской дружбе и любви неподвижно".

          В доказательство искренности этих желаний в июле 1637 года приехали в Москву польские посланники, Ян Оборский и князь Самойла Соколинский, с известием о намерении королевском вступить в брак с Цецилиею Ренатою, сестрою императора. Объявив царю об этом, посланники говорили: "К такому великому честному делу и браку радостному соблаговоли царское величество послов своих отправить и чрез это всему свету показать, что такими радостными потехами короля его милости брата своего истинно тешишься и радуешься. Когда, ваше царское величество, изволишь это сделать, то не только сердце короля его милости в братстве и любви к себе утвердишь, но и подчиненные вам народы возрадуются надеждою согласия и любви, и затем дай бог вовеки неподвижного покоя и тишины; король же, государь наш, также будет уметь показать перед всем светом свою неподвижную братскую любовь и крепкую вечную приязнь". Посланникам отвечали, что царь принимает это в любовь, и осведомились, когда свадьба; послы отвечали, что 6 сентября; на это бояре заметили, что срок мал, послу не поспеть из Москвы в Варшаву; посланники отвечали, что король срок отложит и будет ждать посла. Тогда царь велел советоваться о деле всем боярам, и посланникам был дан такой ответ: "Царское величество удивляется, что вы, посланники, приехали так поздно; теперь государю отправить посла своего к королевскому величеству вскоре некогда, потому что пришло время осеннее, дорога будет дурная, будут грязи, дожди и груды (кочки), поспешить послу никаким образом нельзя будет; хотя бы королевское величество и подождать захотел, все же послу не поспеть к королевскому веселью, а для дружбы и любви великий государь к брату своему пошлет посла для поздравленья, когда зимний путь станет".

          Действительно, по зимнему пути были отправлены в Варшаву окольничий Степан Проестев и дьяк Леонтьев; они повезли новобрачным богатые подарки: королю - братину золотую с кровлею, с яхонтами, лалами, изумрудами и жемчугом, ценой в 2000 рублей, четыре сорока соболей на 1500 рублей да два соболя живых; королеве - золотой окладень с дорогими каменьями, ценою в 600 рублей, три сорока соболей на 935 рублей да два соболя живых. В наказе послам говорилось: "Как велит им король быть у себя на посольстве, а про королеву им скажут, что и та с королем тут же вместе будет, то отвечать, что они на посольство идти готовы, но прибавить: когда у великого государя бывают послы великих государей, то государыня царица тут не бывает, и у прежних великих государей того не бывало же; сказавши это, идти к королю на посольство. Если позовут к королеве особо, то идти, поминки явить и к руке идти, а если королева станет им говорить речь, то ответ учинить и говорить так, как бы государскому имени к чести и к повышенью и государствам его к расширенью. Если король позовет к себе обедать, то дворянам и посольским людям приказать накрепко, чтоб они сидели за столом чинно и остерегательно, не упивались и слов дурных между собою не говорили, а середних и мелких людей в палату с собою не брать для того, чтоб от них пьянства и бесчинства не было, велеть им сидеть в другой палате, а бражников и пьяниц и на королевский двор с собою не брать".

          Но Проестев и Леонтьев отправлялись не для одной учтивости, не для одного показания братства и любви от царского к королевскому величеству; опять им велено было требовать наказания людям, ошибшимся в царском титуле: "Говорить о том панам-раде и на то их наговаривать всякими мерами и многими разговорами и пространными словами. А если паны скажут, что велено за непригожие письма дорогобужского дьячка поучить, а державцу Поплонского с уряду скинуть, то отвечать: про то и слышать стыдно, что за такие великие вины велено учинить малое наказанье; такое малое наказанье чинят за бесчестье простых людей, а не за государское. Бывши у короля и объявя дела по государеву наказу, для большого дела, государевой чести посланникам проситься на сейм ко всей Речи Посполитой, объявить имена тех людей, которые писали в листах царского величества именованье не по его царскому достоинству, требовать, чтоб паны-рада и вся Речь Посполитая о том порадели и тем людям учинили, смотря по их винам, казнь, а иным - наказанье жестокое. Если же не будет этим людям казни, то от таких непригожих ссорных дел между государями какому добру быть? Да и про межевое дело на сейме объявить, что оно продлилось мимо посольского договора многое время за неуступчивостию и упорством королевских судей; на Путивльский рубеж прислан в межевые судьи бискуп киевский, который в этом деле сам истец и делает, что ему надобно, в царского величества земли вступался неправдою, угождая киевским и черниговским людям, которые те земли засели. Говорить, что многие пленники не отпущены, жаловаться, что королевские посланники на возвратном пути из Москвы в Дорогобуже принимали к себе русских людей, свезли из Москвы печатного двора мастера Никиту Нестерова, которого пристав у них взял. Жаловаться на купцов литовских: по вечному докончанию купцам польским и литовским велено торговать в порубежных городах, а в Москву и замосковные города не приезжать, в Москву приезжать только с послами; также и московским купцам приезжать в Вильну и Краков только с послами. Но польские купцы, мимо договора, проезжали в замосковные города и под Москву проселочными лесными дорогами, провозили вино горячее и табак. Которые литовские купцы оставались в Москве после литовских посланников для торгу, будто не исторговались, а иные оставались для сыску пленных, и те купцы начали воровать, продавать вино и табак, и тем в людях многую смуту чинили; табак у них вынут и сожжен перед ними же, чтоб им неповадно было вперед вино и табак на продажу привозить. Литовских купцов, которые приезжали в Оскольский уезд самовольством с вином и табаком, оскольский воевода Константин Пущин ограбил; за это великий государь велел его по сыску казнить смертью, а сыну его и другим 25 человекам, которые также оказались виноваты в этом деле, велел учинить наказанье жестокое при литовских людях, которые для сыску приезжали, и грабежное им отдано. Государь наш и за обычных литовских людей-корчемников не пощадил воеводы и многих людей, а королевское величество и вы, паны радные, за большое начальное дело, за царского величества именованье, казни смертной никому учинить не велели! В Тверь приезжало двое литовских купцов, один - из Вильны, другой - из Смоленска, с вином и табаком; из Твери они высланы назад, и для обереганья послан с ними пристав; но они, отъехав от Твери 5 верст, пристава от себя отбили и поехали самовольством к Ярославлю, многие города объезжая воровством; когда приехали они в Ярославль, то их из Ярославля выслали, а они начали по деревням с вином и табаком ездить; за такое воровство они посажены в Ярославле в тюрьму и потом из тюрьмы выпущены, а заповедного товару бочка с вином у них рассечена и табак сожжен".

          Посланники должны были объявить панам, что крымский хан Богатырь-Гирей послал брата, своего Нурадина на московские украйны за то, что донские козаки Азов взяли, и Нурадин в грамоте своей объявил, что с ним идут днепровские козаки: царское величество крымской грамоте не верит, чтоб королевское величество пустил запорожских козаков к крымскому царю на помощь. Если паны радные скажут, что король за то козаков смиряет, а козаки, избывая наказанья, перебегают на царскую сторону, то отвечать: "В посольском договоре не написано, чтоб перебежчиков не принимать, а что в посольском договоре не написано, о том и вспоминать непригоже". Если спросят, бывает ли у царского величества ссылка с папою римским, отвечать: "С папою римским царскому величеству ссылки не бывало и ссылаться с ним не о чем. Римская область от Московского государства далеко, между ними прошли многие государства и земли, и вперед ссылки быть не для чего". Наконец послам велено в Польше и Литве заказать мастеру написать лица порознь: лицо царя Василия Ивановича Шуйского, лицо патриарха Филарета, лицо Владислава короля и королевы.

          Проестев и Леонтьев представились королю и поднесли ему поминки, которые Владислав велел положить перед собою на землю, на ковре; но послы сказали, что царского величества любительные поминки на землю класть не годится, а достойно их принять честно; тогда король велел поминки принимать ближним своим людям, которые стояли подле него. От короля послы ходили представляться к королеве. Король прислал звать их во дворец смотреть комедии, а по-русски - потеха; послы отвечали, что готовы ехать смотреть комедию, но с тем, чтоб при этом других послов и посланников не было. Пристав уверил, что никого не будет, но когда они приехали уже во дворец, то узнали, что на потехе будет легат папский; паны говорили им: "Легат живет в Варшаве для духовных дел, а не для посольских, во всех государствах дают ему с правой руки место, и вам бы, послам, тем его почтить". Но послы отвечали: "Только папину легату с нами сидеть вместе по правую руку, то мы комедии смотреть не пойдем". Доложили королю, который велел сказать послам, что по правую руку от королевы будет сидеть брат королевский Карл, бискуп Вратиславский, а по левую - сестра королевская Екатерина, а вам, послам, велено устроить место от королевны Екатерины по правую сторону. Послы согласились и в статейном списке написали, что у королевны с левой стороны сидел папин легат, а они, послы, сидели на правой стороне, от королевина и королевичева места с полсажени, вровень с королевичевыми креслами. На посольские статьи о нарушении государевой чести дан был ответ, что панам, виновным в умалении титула, сделан выговор, а об дьячках положено: если шляхтич, то посадить его на полгода в тюрьму, а если простой человек, то бить кнутом. Насчет межевых дел отвечали, что вся правда на польской стороне; о пленниках - что много пленных еще в Московском государстве; о купцах - что сами московские порубежные воеводы от литовских купцов посулы и подарки берут и грамоты проезжие дают, а в других городах, несмотря на грамоты, в тюрьму их сажают; о запорожцах - что Нурадин солгал, запорожцев в турецком войске никогда не бывало. Когда Проестев привез этот ответ в Москву, то царь послал его в Тулу к боярам и воеводам, бывшим на береговой службе, к князю Ивану Борисовичу Черкасскому с товарищами, спросить их, что их мысль? Главный воевода Черкасский отвечал государю: "Мы, холопы твои, к твоим государевым боярам и окольничему писали и выписку с ответного письма панов радных к ним разослали, каждому особый список, чтоб они подумали об этом и мысль свою отписали. И я, холоп твой Ивашка с товарищами, думали о начальном, большом деле, о твоем государском титуле, о том, какое наказание сделано Потоцкому и дьячку: паны написали неправдою, вопреки своему сеймовому последнему приговору; когда были у тебя королевские посланники, то клали перед боярами книгу печатную своего сейма, и в ней написано: кто станет после этого сейма писать твое государево имя с умаленьем, того казнить смертью; а теперь написали малое наказанье". Князь Прозоровский писал, что за государскую честь должно стоять. Иван Шереметев писал: "Как государю угодно, так и сделает, теперь о таком великом государственном деле, не при государских очах будучи, и без своей братьи мыслить больше того не уметь, а за государскую честь должно нам всем умереть". Князь Иван Голицын писал: "Которые литовские города, села и слободы поставлены на государевой Путивльской земле - всего не упамятовать, грехом своим я беспамятен, мысль мне дать на такое великое государственное дело по моему малоумию мысль моя не осяжет. А что они пишут о государевой чести, о титуле, то и нам, его государевым холопам, за наше бесчестье управа больше. А союз польский против крымцев нам не нужен: мнится мне, что никакими мерами нашим русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести, потому: пришлют черкас, будут с ними и поляки, одно лето побывают с ними на службе, и у нас на другое лето не останется и половины русских людей, не только что боярских людей, останется, кто стар или служить не захочет, а бедных людей не останется ни один человек". Князь Дмитрий Пожарский писал к Черкасскому: "Мне, князь Иван Борисович, одному как свою мысль отписать? прежде всего нужно оберегать государское именованье; о гонцах и купцах написано в утвержденных грамотах, а про межеванье и про писцов его государская воля, как ему, государю, годно и как вы, бояре, приговорите; а хорошо, если б межевое дело бог привел к концу, чтоб ему, государю, было годно и бескручинно и всем бы православным христианам быть в покое и тишине".

          Выслушавши эти ответы бояр своих, государь указал послать к королю Владиславу гонца с грамотою, в которой предлагал спорные земли измерить и поделить пополам; кроме того, царь требовал, чтоб король позволил сыскивать в Литве русских пленных. Гонцу был дан наказ: "Если будут говорить: черкасы королевскому величеству были не послушны, и королевское величество велел их за то смирить и за вины наказанье учинить, и те многие черкасы пошли в царского величества города, этим царское величество учинил брату своему, королю, нелюбовь, что таких воров и самовольников велел принять". Если король станет об этом писать к царскому величеству, то государь ваш велит ли их отдать? На это гонец должен был отвечать: "Вам самим ведомо, что в договоре не написано перебежчиков отдавать, а сколько черкас перешло, о том из городов грамоты не бывали, и слух есть, что во многие места черкасы разошлись, кроме государевых городов; а если не спросят, то самому не начинать". Король отвечал, что не может согласиться на дележ спорных земель пополам. После нескольких незначительных пересылок в феврале 1640 года приехали в Москву королевские посланники Стахорский и Раецкий. По случаю их приезда земский приказ получил память: "Ведомо государю учинилось, что литовские купцы, которые приехали теперь с литовскими посланниками, привезли с собою на продажу вино горячее и табак, продают их самовольно всяким людям и этим между людьми ссоры чинят; государь заказал всяким людям накрепко под смертною казнию, чтоб не покупали". Посланники объявили, что пишущие неправильно царский титул будут наказаны по уложенью жестоко, без пощады, но после этого объявления подали затруднительную статью о запорожских черкасах; козаки, разгромленные королевскими войсками, тысяч с 20 и больше, из разных городов и мест пошли и много людей с собою в неволю захватили, которых в разных местах продавали, например двух сыновей и двух дочерей пана Длуского и множество других людей продали или отдали путивльскому воеводе Никифору Юрьевичу Плещееву; этих людей у него отыскивали, но он не отдал и теперь держит у себя в Москве. Те же изменники козаки засели новые слободы царского величества в степях, а именно на Усерди, под Ливнами, под Яблонновом, под Новосилем, под Мценском, под Осколом, под Валуйками, под Воронежем, под Михайловом, под Дедиловом, под Гремячим, под Дудинском, под Рыльском, под Курском, под Путивлем, под Севском и под иными старыми городами царского величества. До королевского величества дошел слух, что самые большие изменники и заводчики того множества, Яцко Остреница да Андрюшка Гуня, в Азове со многими старшинами засели и живут. Все эти изменники перебежали в московские города с женами и детьми, а царское величество их жалует и на службу свою посылает, а надобно было бы, чтоб по суду божию и по указу королевского величества и колы-то те уже подгнили, на которых бы они посажены были. В докончательных грамотах написано: кто будет недруг королевскому величеству, тот и царскому величеству недруг, а подданные изменники хуже всякого недруга: так царскому бы величеству тех всех 20000 козаков со старшинами Яцкою Остреницею и Андрюшкою Гунею выдать непременно, чтоб королевское величество всему свету и всем христианским государям не жаловался". Царь отвечал Владиславу в своей грамоте, что он недоволен его решением относительно людей, которые умаляли титул: "Вы, брат наш, этим людям казни и наказания не учинили и, не спрашивая их в таких великих винах, заочно оправдали не делом, вымышляя мимо всякой правды, будто они русского письма и речи не знают". Царь по-прежнему требовал казни виновным. О запорожцах отвечал: "Пришли немногие люди, а не 20000; в докончальных грамотах не сказано, чтоб перебежчиков выдавать, а чего в докончальных грамотах не написано, того делать и вновь начинать непригоже". Таким образом, кроме неудовольствий насчет умаления титула и размежевания границ, со стороны Малороссии поднималась туча, готовая разразиться снова страшною войною.

          С Швециею не было споров ни о титуле, ни о границах, ни о черкасах запорожских, а потому дружелюбные сношения поддерживались и при наследнице Густава-Адольфа, Христине. После заключения Поляновского мира единственный интерес шведского правительства в сношениях с московским состоял в том, чтобы царь позволял шведам покупать в России хлеб по своей цене. Для этого в 1634 году Христина прислала царю в подарок 10 пушек со всеми снарядами да 2000 мушкетов, ценой в 9043 рубля. В Москве после Меллера шведским резидентом был Крузбиорн, которому царь приказал давать корму по 35 рублей в месяц, а в Стокгольм в 1635 году был отправлен русский резидент, или пребывательный агент, Дмитрий Францбеков (Фаренсбах), крещеный иноземец, которому королева велела выдавать такую же сумму, какая выдавалась Крузбиорну в Москве, но писала царю, что у других великих государей не ведется агентам на корм деньги давать, не ведется для всякого неисправленья и ссоры, какая может от того приключиться, и потому королева полагается на царского величества соседское и любительное изволение, получать ли резиденту корм от своего правительства или от того, при котором он находится. Францбеков начал жалобами, что еще на дороге его во многих местах бесчестили, людишек били и рухлядь многую покрали, а в Стекольне поставили его за городом на кабацком дворе; к дворнику приходят немцы пьяные и его, агента, бесчестят; он жаловался королевиным думным людям, но те не обратили на его жалобы внимания; наконец 25 апреля 1635 года ночью пришли на двор немцы и начали его людишек сечь и посекли двух человек; на жалобу его шведские думные люди опять управы не дали, только велели мужика с двора свести, который кабак держал. Францбеков жаловался также, что в Стокгольме выдают ему с товарищами по 70 ефимков в месяц, а хлеб и всякие запасы перед московскою ценою стоят дороже вдесятеро. Он говорил об этом думным людям, но те отвечали, что и шведскому агенту 35 рублей в месяц мало в Москве и ему посылают из королевской казны в прибавку две тысячи ефимков. Королева в свою очередь жаловалась царю, что люди Францбекова так избили на своем дворе одного шведа, что тот скоро после того умер. Царь писал королеве: "Был у нас прежний ваш агент Яган Меллер, жил на Москве четыре года, корм и питье получал ежемесячно, и вы ничего к нам не писали о том, чтоб ему корму не давать; а наш агент отпущен к вам немного больше полугода, и ты пишешь, чтоб агентам на обе стороны быть на своих проторях. Пишешь, что люди нашего агента били вашего служилого человека, от чего он и умер: но задор произошел от вашего человека, который нашего человека по лицу шпагою ранил; мы вашим торговым людям везде дворы добрые отвели, а нашим торговым людям в Стекольне до сих пор двор не отведен". К Францбекову государь писал, чтоб жил смирнее, в обидных делах бил челом королеве, а сам не управлялся: "Ты оказался в чужом государстве таким дурным делом, что и слышать стыдно: самому управляться и до смерти побивать человека непригоже". Положено было, что агенты с обеих сторон будут жить на своих проторях, но Францбеков после того недолго оставался в Стокгольме: в апреле 1636 года он был отозван в Москву такою царскою грамотою: "По нашему указу велено вам быть в Швеции и проведывать всяких вестей, и, каких вестей проведаете, о том велено было вам писать к нам в Москву часто. Вы жили в Швеции немалое время, а к нам о вестях не писывали, если же и писали, то дело небольшое, и потому указали мы вам ехать из Швеции назад в Москву". Но Крузбиорн остался здесь и продолжал подавать в посольский приказ вестовые письма об успехах шведского оружия в Германии во время Тридцатилетней войны. Для доброй дружбы и любви царь велел дать ему взаймы 3000 пуд селитры, потом по верющему письму королевы Христины дано было ему взаймы 1000 рублей денег. Но в Москве тяготились резидентами, как видно из царской грамоты 1642 года к псковскому воеводе, который извещал, что в Ригу от королевы Христины приехал Петр Лоффельт, назначенный резидентом в Москву на смену Крузбиорна: "Про резидентов и агентов в мирном договоре не написано; в прошлых годах приехал к нам славные памяти Густава-Адольфа короля гонец Яган Меллер с королевскою верющею грамотою и для хлебной покупки, и по королевской верющей грамоте велено ему быть на Москве для всяких государственных дел в агентах, и был он на Москве агентом года с два, и как его не стало, то на его место приехал агент Петр Крузбиорн, а от нашего царского величества к государыне их королеве Христине в Стекольню в агенты послан был Дмитрий Францбеков для польских и литовских вестей, потому что у нас в то время была война с Владиславом, королем польским, а теперь между нами и королем Владиславом мирное вечное докончание, также и с другими окрестными государствами покой и тишина, и мы велели нашему агенту Дмитрию Францбекову из Швеции быть к нам в Москву, потому что ему там быть не для чего, и с тех пор наших агентов в Швеции нет и делать им там нечего, да и за шведским агентом, который теперь живет в Москве, государственных больших никаких дел нет, следовательно, и тому новому агенту Петру Лоффельту в наше Российское государство ехать незачем; в посольском договоре про резидентов и агентов, что им жить в наших государствах, не написано, а мимо мирного договора делать не пригоже, чтоб вечному докончанию противно не было". Крузбиорн, однако, оставался в Москве до конца царствования.

          Мы видели, что при Филарете Никитиче ни англичанам, ни французам, ни голландцам не дано было дороги в Персию; но по смерти Филарета Никитича взгляд, как видно, переменился, и в декабре 1634 года заключен был договор с голштинскими послами - Филиппом Крузиусом и Отоном Брюгеманом о дозволении компании голштинских купцов торговать с Персиею и Индиею через Московское государство в продолжение десяти лет. Компания обязалась давать ежегодно в царскую казну по 600000 больших ефимков, за что пошлин она уже никаких не платила, обязалась представлять в Посольский приказ роспись своим товарам, и если которые из них понадобятся в государеву казну, то обязана отдать их туда по прямой цене. Голштинцы должны были покупать в Персии всякие товары, шелк сырой, каменье дорогое, краски и другие большие товары, которыми русские купцы не торгуют, сырого шелку в краску в Персию не давать, крашеными шелками торговле русских людей не мешать, крашеных шелков, бархатов, атласов, камки персидской золотой и шелковой, дороги всякой, кутни всяких цветов, зенденей, киндяков, сафьянов, краски крутику и мягкой, миткалей, кисей, бязи, кумачей всяких, выбойки, бумаги хлопчатой, кушаков, ревеню, корня чепучинного, пшена сорочинского, нашивок, поясков шелковых, саблей, полос, ножей-тулунбасов, луков ядринских и мешецких, поручей и доспехов всяких, ковров, попон, шатров, палаток, полстей, орешков чернильных, ладану и москательных всяких товаров и селитры, которыми прежде торговали русские купцы, - этих товаров не покупать. Голштинцы не могли торговать в России товарами, которые они будут привозить из Персии, должны везти их прямо в свою землю; если голштинцы в Персии и Индии станут покупать краску крутик и мягкую, то они не должны провозить ее мимо Российского государства, но должны отдавать в царскую казну ежегодно по четыре тысячи пудов крутику, если царскому величеству будет надобно, а если будет надобно меньше, то дать, сколько надобно, получая из казны денег по пятнадцати рублей за пуд, потому что эту краску покупают в Индии по два рубля пуд, а в Персии - по семи рублей; ревеню обязаны голштинцы давать в казну по 30 пудов да столько же чепучинного корня, отдавать их в казну и русским торговым людям по той цене, почем они в Персии станут покупать; а если голштинцы станут продавать свои товары, то должны платить пошлину. Быть в голштинской компании торговым людям из разных голштинских городов тридцати человекам, за исключением всяких иноземцев. Для обороны своих кораблей на Волге компания посылает. на десяти кораблях по 400 вооруженных людей, на каждом корабле по 40, имеет на кораблях середние и малые пушечки, ручные самопалы и всякое оружие, но эти пушки и оружие голштинцы не должны оставлять или продавать в Персии, меди никакой не должны возить туда; если случится им на пути грабеж от русских людей или иноземцев, то им того не спрашивать у царского величества; если им понадобятся прибавочные люди, то они могут нанимать русских солдат и рабочих людей, которые захотят добровольно наниматься, но чтоб только это были вольные люди, а беглых с собою на кораблях на низ не возить.

          Корабли строить в земле царского величества и лес покупать у царских подданных вольною торговлею, плотников нанимать царских подданных охочих людей, и от этих плотников корабельного мастерства не таить; к ворам не приставать, лиха на государя не мыслить, что узнают дурного - извещать; костелов своей веры в данных им местах и купленных не строить, божию службу совершать в домах, папежской веры попов и учителей и никаких латинской веры людей с собою в Российское государство не привозить и тайно у себя не держать, под страхом смертной казни. Если компания в котором году не заплатит выговоренной суммы, то взять на ней за то вдвое; а если царскому величеству торговля компании будет не прибыльна, то вольно ему, выждав года два или три, а по большой мере пять лет, отказать и герцогу Фридриху голштинскому за то на него нелюбья не держать.

          Предложение было принято, голштинские послы съездили в Персию, получили позволение от шаха, и было постановлено, чтоб десятилетний срок компании считать от дня их возвращения из Персии в Москву, т. е. от 2 января 1639 года; по истечении семи месяцев от этого срока, т. е. 2 августа 1639 года, они обязались внести половину годовой суммы в казну царскую, если бы даже голштинские товары и не прибыли к этому времени в Ярославль. Когда это дело было улажено, голштинские послы подали жалобу, что именитый гость Василий Шорин был у бояр и говорил им сверх иных страшных речей и то, будто у герцога голштинского денег нет и заплатить уговорной суммы он в царскую казну не может, послы его у русских и немецких людей деньги занимают на еду; бояре отвечали Шорину и товарищам его, что они много врут, подали бы свои речи на письме, которое будет представлено царскому величеству. Послы объявили, что речи Шорина и товарищей его бесчестят герцога голштинского, и они, послы, об этом молчать не могут и требуют наказания Шорину. Кроме Шорина, послы жаловались на дьяка Назарья Чистова, который объявил послам, что царь без его Назарьевой думы ничего не решит о персидской торговле; послы посулили ему 2000 ефимков, поставили поруками иностранных гостей Петра Марселиса и Андрея фон-Рингена, кроме того, дали в заклад запону в 3000 ефимков, но когда Марселис принес ему 2000 ефимков, чтоб выкупить запону, то Чистой стал просить 3000, и когда послы отказали, то начал грозить им, запону удержал у себя и стал вместе с Шориным и его советниками умышлять против голштинцев, писать неправедные и позорные челобитья. Но Чистой заперся, что никакой запоны не брал, и послы уехали, не получивши удовлетворения. После отъезда их голштинский агент Демушерон явился к боярам и объявил, что герцог его просит царское величество пропустить в Персию голштинского посла с товарами на 80 возах, за что компания заплатит в царскую казну 25000 цесарских ефимков, а когда назад привезут в Москву купленные в Персии товары, то еще заплатят 25000 ефимков. Бояре отвечали, что это дело несхожее, не заплатя уговорных ефимков, договариваться вновь мимо дела; он бы, агент, объявил, какие товары из Голштинской земли теперь с послами на 80 возах повезут и что за пропуск их дадут, и прежние уговорные ефимки, 300000, теперь заплатят ли, потому что срок уже прошел, а денег не заплачено, а без этого прежнего платежа пропустить непристойно и вперед верить нечему. Агент отвечал, что повезут сукна, ефимки и другие товары, а какие именно, не знает, уговорным же ефимкам платеж будет, когда с шахом нынешние послы утвердятся. Бояре запросили 100000 ефимков за пропуск, обещая дать за это подводы до Москвы, а от Москвы до Астрахани - суда и гребцов; агент давал только 60000, бояре согласились, и царь уведомил об этом герцога своею грамотою в марте 1640 года, объявляя, однако, что уговорные ефимки должно заплатить по посольскому утверждению; в этой же грамоте Михаил жаловался на голштинских послов: "Послов твоих какая правда, будто они в посуленых ефимках дали Назару Чистову запону в 3000 ефимков, но они пришли к нам, великому государю, посольским обычаем, так им, мимо бояр наших и думных людей, промышлять тайно и подкупать таких наших обычных людей не следовало, и тебе, Фридерику князю, довелось вины класть за такие неправды на своих послов, а бояр наших и думных людей не бесчестить". В сентябре гамбурец Петр Марселис подал в Посольский приказ грамоту от герцога голштинского к царю; герцог писал, что посол его Отон Брюгеман заключил договор мимо его, герцогского, наказа и писем, которые он утаил от своего товарища, за что и казнен смертию, а заключенного им договора он, герцог, никак подтвердить не может; точно так же ложно и последнее предложение о 80 возах товаров, сделанное агентом Демушероном по тайному письму Брюгемана, и так как Демушерон умер, то на его место назначается датский прикащик, Петр Марселис, которому и дан подлинный наказ, как уговариваться насчет персидской торговли. Царь отвечал герцогу: "То твоя, Фридриха князя, какая правда? Ты дело послов своих, договорные письма утверждал сам и закреплял своею рукою и печатями; посол у тебя был большой Филипп Крузиус, а Брюгеман был с ним в товарищах, и верено во всем твоей княжеской руке и печати и посольскому договору, а ты хочешь это дело нарушить мимо всякой правды. Нигде не ведется, чтоб утвержденные с обеих сторон договоры назад отдавать, а если такое великое утвержденье не крепко, то вперед чему верить и чем больше того крепиться? А нам, великому государю, от этого дела никак не отступаться". Герцог отвечал, что он хорошо знает, как вести себя с христианскими государями, которые в дружбе и свойстве с ним находятся, и потому пусть царь не велит вперед писать ему таких писем; у всякого государя могут быть неверные слуги, которые преступают свое полномочие, и государь за это не отвечает; что же касается до персидского дела, то он, герцог, отлагает его до другого, более удобного времени. Тем дело и кончилось.

          С Польшею и Швециею был вечный мир, и близкого разрыва не предвиделось: постарались избежать и разрыва с страшными турками. Мы оставили турецкие дела с тех пор, как султан Осман присылал Фому Кантакузина с предложением воевать вместе Польшу. В 1622 году вместе с турецкими посланниками государь отправил в Константинополь своих посланников Ивана Кондырева и дьяка Бормосова. Приближаясь к Дону, посланники дали знать в Москву: "Ждем себе задержанья многого на Дону, потому что донской атаман Епиха Радилов, приходя к нам, говорил: "Призывали меня в Москве к боярам, и бояре приходили на меня с шумом, меня и войско все лаяли и позорили; а наше войско - люди вольные, в неволю не служат, и вы, посланники, на Дон идете к началу, как войско изволит, так над вами и сделают". Посланники доносили, что на Дону живут черкасы запорожские, возвратившиеся с Черного моря; что в козачьих городах нашли они, посланники, волжских воровских козаков, атамана Богдана Чернушкина с товарищами человек с 50, ходят в рубашках тафтяных, в кафтанах бархатных и камчатых, а были они на море и громили персидские суда; донской атаман Епиха Радилов взял их с собою на низ, и когда посланники сказали ему, чтоб он таких воров к себе не принимал, то Епиха отвечал: "Если их не принимать, то они познают чужую землю". Когда посланники приехали в козачьи юрты, то нашли их почти пустыми: козаки отправились на море, да и оставшиеся козаки вместе с атаманом Епихою Радиловым поехали также на море в присутствии посланников. Козакам, однако, не хотелось потерять и царского жалованья, и потому атаман Исай Мартемьянов присылал сказать Кондыреву, что они, козаки, стоят на морском устье, дожидаются турецких караванов, чтоб не пропустить их в Азов, и что скоро будут в Монастырский городок, где остановились посланники, так чтоб они их дожидались и никому царского жалованья не отдавали. Козаки действительно возвратились в Монастырский городок, но когда посланники в их кругу объявили обычное царское требование, чтоб они жили с азовцами мирно до возвращения их, посланников, из Константинополя, то козаки отвечали, что они государеву жалованью рады, но с азовцами, не управившись, помириться не могут, почему нельзя скоро отпустить туда и посланников. Давши такой ответ, козаки взяли у посланников жалованье, деньги, сукна, хлебные и пушечные запасы и вино вместе с судами, на которых эта казна была привезена, запасы из судов выгрузили, положили у часовни середи площади, а суда из реки выволокли к себе на берег. Посланники велели сказать им, чтоб они запасы устроили где-нибудь на другом месте, а не на площади, чтоб турецкие люди про запасы не знали, да и судов бы к себе не брали. Козаки отвечали, что, кроме площади, запасов положить негде, а судов они прежде никогда с Дону не отпускали. Пробыв только один день в Монастырском городке, козаки опять отправились на море, в 50 стругах, а в струге человек по 30 и 40, с ними вместе отправились приезжие люди из Белгорода, Курска, Оскола, Путивля, Ливен, Ельца и московские торговые люди, приехавшие на Дон с товарами. На морском устье козаки сошлись с турецкими караванами, шедшими в Азов, бились с ними, взяли корабль, две комяги и с добычею возвратились в Монастырский городок; шли они к себе в курени мимо стана турецких посланников и показывали им погромную рухлядь, стреляя из ружей. Тщетно посланники говорили им, чтоб помирились с азовцами, козаки отвечали: "Если азовцы пришлют к нам, то, может быть, и помиримся, а сами не пошлем, ссылайтесь с ними вы мимо нас". Посланники отправили в Азов сына боярского объявить о своем приезде. Посланный возвратился с известием, что азовцы приходили к нему с великим шумом и говорили: "Пусть посланники придут в Азов: мы с ними управимся!" Но азовские начальные люди дали знать посланникам, что прежние посланники, идя в Царь-град, замиряли козаков с азовцами; так хотят ли козаки помириться и теперь? Посланники обратились с этим вопросом к козакам, и те отвечали, что они с азовцами помирятся и их, посланников, в Азов отпустят, когда товарищи их придут с моря, а товарищей их теперь на море человек с тысячу и больше. Вскоре после этого, 8 августа, пришли с моря донские и запорожские козаки в 25 стругах, человек 700, под начальством запорожского атамана Шила и рассказывали, что они были за морем, от Царя-града за полтора днища, повоевали в цареградском уезде села и деревни и многих людей посекли, но из Царя-града высланы были на них каторги, и турки побили у них человек с 400. После этого козаки отпустили посланников в Азов; в Кафе Кондырев уверял пашу по обычаю, что если козаки вперед станут ходить на море, то государь из дружбы к султану стоять за них не будет; паша отвечал на это: "Донских козаков каждый год наши люди побивают многих, а все их не убывает, сколько бы их в один год не побили, на другой год еще больше того с Руси прибудет; если б прибылых людей на Дон с Руси не было, то мы давно бы уже управились с козаками и с Дона их сбили".

          В Константинополе посланники нашли страшную смуту: султан Осман был убит янычарами, и на его место был возведен дядя его - Мустафа; в Багдаде встали за это на янычар и перерезали их; услыхавши о судьбе своих собратий в Азии, константинопольские янычары взволновались; паши прямо велели объявить посланникам, что теперь им не до них. Но этого мало: на посольский двор явились янычары с жалобою, что козаки погромили их корабль с товарами, и требовали, чтоб посланники заплатили им за убытки, посланники не велели пускать их к себе; тогда янычары стали шуметь и браниться, кричали: "Даром мы вам этого не спустим, приходите все с обманом, а не с правдою, козаков на море посылаете, корабли громить велите, здесь в Царе-граде невольников крадете; и за это станем у вас резать нос и уши". Янычары вошли в посольские комнаты, искали всюду невольников, пересматривали рухлядь и, не нашедши ничего, ушли с бранью. Посланники послали жаловаться визирю на такое бесчестье; визирь отвечал: "Теперь мне не до послов, хотят меня переменить". Действительно, визирь был сменен. Новый визирь Гуссейн прежде всего потребовал у посланников шубы лисьей черной да соболей добрых на шубу. У посланников шуб не было, и они послали одни соболи; визирь рассердился и встретил их укорами за козацкие разбои; посланники жаловались, что им уже недель с пять корму не дают: визирь отвечал: "Вам и без корму можно быть сытым, соболей у вас много, а мне ничего не пришлете, соболи у вас родятся на Москве и с Москвы ходят во все государства; в Литве соболей не родится, приходят из Москвы, а литовский посол прислал мне сороков с 50 и больше: так вам бы промыслить, купить мне соболей хотя сороков с 20 или больше". Посланники отвечали, что у них соболей нет, все они роздали прежнему визирю и султановым ближним людям; а если он, визирь, государевым делом станет промышлять, то они хотя займут, а соболей ему еще промыслят сорока два или три. Визирь обещал промышлять государевым делом. Посланники отправили к нему три сорока соболей, но он рассердился, соболей не взял и сказал: "Еще они в Царе-граде живут не долго, а как поживут года с два или с три, то дадут мне и не в честь столько же, сколько литовский посол дал". Посланники прибавили еще пять сороков, ценою в 200 рублей, да и дворецкому визиреву послали подарки. Визирь удовольствовался, и посланники были отпущены с ответом, что султан Мустафа помирился с литовским королем, хочет быть в мире и с московским государем и азовцам запретить нападать на московские украйны; если же литовцы договор нарушат, если запорожцы выйдут в море хотя на одном стругу, то султан немедленно начнет с королем войну и даст знать государю в Москву. Французский посланник де Сези был очень рад, что Кондырева отпустили ни с чем. Поведение этого посланника представляет любопытное явление в истории европейской дипломатии. В описываемое время христианнейший король, борясь с своими протестантами внутри страны, не усомнился соединиться с протестантскими державами Северной Европы, чтоб противодействовать опасному для Франции усилению габсбургского дома; король польский был в союзе с этим домом, следовательно, французский посланник в Константинополе должен был действовать против Польши. Но де Сези прежде всего был ревностный католик; ему ужасна была мысль, что если турки в союзе с Москвою и Бетлем-Габором трансильванским одолеют Польшу, то польские протестанты могут воспользоваться этим и провозгласить королем своим Бетлем-Габора, протестанта. Вот почему он старался уверить свое правительство, что Франции нечего опасаться союза Польши с Австриею, ибо народ польский питает сильное нерасположение к последней, что, следовательно, нет нужды поднимать турок на Польшу. С другой стороны, де Сези хлопотал о свержении константинопольского патриарха Кирилла, в котором видел деятельного противника католицизму; он доносил Людовику XIII, что Кирилл - опасный еретик, кальвинист, который имеет одну цель - истребление католицизма и распространение кальвинизма в Греции и на всем Востоке, что для этого Кирилл назначает на свое место одного из своих родственников, который изучал кальвинизм в Англии. В 1623 году де Сези удалось свергнуть Кирилла, но через несколько месяцев Кирилл опять успел занять свой прежний стол, и де Сези продолжал враждовать с ним; по его донесениям, Кирилл напечатал в Виттемберге под именем ученика своего Захария и распространил по всему Востоку наставление, наполненное мнениями кальвинскими и лютеранскими.

          В Кафе ждала посланников беда: сюда дали знать из Азова, что донские козаки вышли в море; посланников по этим вестям задержали. Кафинский народ грозился их убить; но вести о козаках не подтвердились, и посланников отпустили из Кафы; но когда они пришли в Керчь, то под этот город явились 1000 донских козаков в 30 стругах, стали против города, взяли комягу; в городе встало волнение, посланников схватили из корабля, повели в город и засадили в башню, грозя убийством. Кондырев послал сказать козакам, чтоб они сейчас же шли назад на Дон, иначе их, посланников, убьют; козаки отвечали, что им без добычи назад на Дон не хаживать, и пошли мимо Керчи на Черное море, за Кафу. Посланников выпустили из башни, но велели им ехать степью по черкасской стороне. Под черкасским городом Темрюком пришли на них запорожцы с криком, что донские козаки, идучи мимо Темрюка, погромили комяги, взяли в плен сына таманьского воеводы и отдали его на ок.уп за 2000 золотых: так посланники сейчас же отдали бы эти деньги, иначе их убьют. Турецкий посланник и азовский воевода, провожавший посланников, вступились было за них; но козаки поворотили и посланника и воеводу назад в Кафу, а Кондырева с товарищем оставили в Темрюке и посадили в башню. Тогда воевода и посланник дали им подарки и едва уговорили отпустить всех из Темрюка в Азов. Потом в степи посланники должны были отбиваться от ногаев, причем брат второго посланника Бормосова был взят в плен; ногаи кричали, что весною приходили на их улусы донские козаки, побрали жен их и детей, лошадей и животину; так если козаки отдадут полон назад, то и они отпустят пленников: насилу азовский воевода и турецкий посланник уговорили их отдать пленника.

          После таких приключений посланники добрались наконец до Азова, но не на радость: только что они успели расположиться на посольском дворе, как ворвались туда азовские люди с криком и угрозами: одни кричали, что посланников надобно убить, другие - что обрезать нос и уши и отпустить на Дон, потому что донские козаки не перестают разбойничать и теперь стоят на Донском устье, дожидаются каравана из Кафы. Посланники написали на Дон, чтоб козаки помирились с азовцами и свели свои струги с устья Дона, иначе их, посланников, убьют в Азове. Козаки исполнили это требование, прислали мириться, но не согласились в условиях: когда в Азове узнали, что козаки не мирятся, то к посланникам в окна полетели каменья и бревна, наконец козаки согласились помириться, как хотели азовцы, и посланников выпустили из Азова.

          Осенью 1627 года приехал в Москву в другой раз грек Фома Кантакузин в послах от султана Мурада IV. Султан писал царю: "Вам бы попомнить прежнюю дружбу и любовь и быть с нами в сердечной дружбе и в любви и в послушании, как были предки ваши; о прямой своей сердечной дружбе к нам отпишите и послов своих к нам с грамотами посылайте без урыва, и если вам нужна будет какая помощь, то мы вам станем помогать". Кантакузин (выучившийся говорить по-русски без толмача) объявил Филарету Никитичу, что султан Мурад хочет государя Михаила Феодоровича иметь себе братом, а его, святейшего патриарха, хочет иметь отцом: они, государи, будут между собою два брата, а ты, великий государь, будешь им отец, и никто их братской любви не может разорвать. Цель такой братской любви была прежняя: воевать вместе землю короля Сигизмунда. Филарет Никитич отвечал: "У сына моего с султанами Ахметом, Османом и Мустафою ссылка о дружбе была без урыву, и никакой помешки дружбе их не бывало; а с султаном Мурадом у сына нашего ссылки не бывало, потому что случилась помешка от воровства крымского калги Шан-Гирея, который побил наших послов, ехавших к султану Мустафе. Узнавши о воцарении Мурада, сын наш хотел послать его поздравить, но не послал затем, что не знал, куда посылать: на Азов послать опасно, чтоб и над этими послами Шан-Гирей не сделал того же, что над прежними, а морем послать было нельзя, потому что во всех немецких государствах была война. А сын наш с Мурадом султаном в дружбе и любви хочет быть больше прежнего; Шан-Гирей вместе с русскими послами побил также и турецких и, что взял у них казны, отослал к шаху: так за это сыну нашему на султана Мурада сердиться не за что, случилось это не по султанову приказанью, а с королем Сигизмундом за его неправды сыну нашему в мире и дружбе никакими мерами быть нельзя, не отомстивши ему за его неправды". Кантакузин продолжал: "Когда я был у вас в первый раз и о чем ни говорил, то все польскому королю сейчас же стало известно; какие-то люди из Москвы писали ему, это нам известно подлинно, только не знаем, кто писал". Филарет Никитич, не отвечая на это, обратил разговор на неисправность в титуле, все султан пишет королю Михаилу Феодоровичу вместо царю. Посол кончил просьбою, чтоб государь запретил донским козакам нападать на турецких людей и земли; Филарет Никитич отвечал обычною речью, что на Дону живут воры и государя не слушают. По окончании посольских речей Филарет Никитич начал расспрашивать Кантакузина, как давно султан Мурад царствует, сколько ему лет, каков возрастом и какой был веры, также и паши какой были веры? Кантакузин отвечал, что Мурад сидит на государстве четвертый год, лет ему семнадцать, возрастом велик и дороден и смышлен, был греческой веры, потому что мать его была за попом, очень смышлена, и султан ее слушается. Визирь Гассан-паша греческой веры был, султан его слушает и жалует, другой визирь, Резен-паша, также греческой веры.

          После этих разговоров с Кантакузиным взяли запись: "Целую животворящий крест за великого государя своего Мурада султана на том, что государю моему с великим государем царем Михаилом Феодоровичем быть в дружбе, любви и братстве навеки неподвижно, послами и посланниками ссылаться на обе стороны без урыва; государь мой будет помогать царскому величеству ратями своими на недругов его и на польского короля стоять заодно; крымскому царю, ногаям и азовским людям на Московское государство войною ходить не велит; в грамотах своих царского величества именованье велит писать сполна". Кантакузин требовал, чтоб царь с своей стороны целовал крест на подобной же записи, но ему отказали на том основании, что если государь поцелует крест, то это пронесется в окрестных государствах.

          Вместе с Кантакузиным в 1628 году отправились в Константинополь царские послы - дворянин Яковлев да дьяк Евдокимов - и повезли по обычаю донским козакам жалованье: 2000 рублей денег, сукна и разные запасы. По-прежнему послы узнали на Дону, что козаки под начальством атамана Ивана Каторжного промышляют на море над турскими людьми и что козаки живут с азовцами не в миру. По обычаю послы потребовали от козаков, чтоб они помирились с азовцами и свели своих товарищей с моря; козаки отвечали: "Помиримся, турецких судов, сел и деревень громить не станем, если от азовцев задору не будет, если на государевы украйны азовцы перестанут ходить, государевы города разорять, отцов наших, матерей, братью, сестер, жен и детей в полон брать и продавать; если же азовцы задерут, то волен бог да государь, а мы терпеть не станем, будем за отцов своих, матерей, братью и сестер стоять. И в том волен бог да государь, что наши козаки с нужды и бедности пошли на море зипунов добывать, стругов с 30, до вашего приезда, не зная государева нынешнего, указа и жалованья, а нам послать за ними нельзя и сыскать их негде, они в одном месте не стоят". Пришел Каторжный с моря и объявил, что турки погромили его под Трапезунтом. Помирив козаков с азовцами, послы отправились в Константинополь, встречены были очень ласково, но пришли вести из Крыма, что донские козаки напали на Крым, взяли и выжгли два города - Карасу и Минкуп. Обращение переменилось, и на отпуске визирь сказал послам: "Ступайте поздорову, хотя бы вас и не следовало так отпускать за ваших людей, козаков унимайте и государю своему известите, чтоб их унял, а не уймет, то доброго дела не будет". Послы отвечали: "Если царь велит нас отпустить с добрым делом, то сделает хорошо; а если бы над нами за козаков какое дурно сделал, то этим бы себе нечесть сделал, и так дурна и тесноты много, а неведомо за что; если за козаков такая нам теснота, так за это не за что нас теснить и голодом морить; если козаки на море воруют, то пиши на них к великому государю нашему, и великий государь наш станет их от воровства унимать, а нас не за что теснить и морить голодом".

          В мае 1630 года приехал в Москву в третий раз Фома Кантакузин с объявлением, что султан уже послал рать свою на днепровских козаков, и с просьбою, чтоб царь с своей стороны наступал на польского короля, султан просил также, чтоб царь отправил и в Персию свое войско, которое должно там соединиться с турецким; наконец просил унять донских козаков. Филарет Никитич отвечал послу, что царская рать на Польшу будет готова, ибо государь, сын его, до перемирных лет польскому королю терпеть не будет. Посол объявил, что султанов сердарь с войском стоит на Узе совсем наготове и ждет московского гонца с грамотами: как только гонец приедет с указом, так сердарь и пойдет на польского короля весною по траве. Филарет Никитич заметил тут об одном неприятном обстоятельстве: шведский король Густав-Адольф заключил с польским королем перемирие, но зато, прибавил патриарх, теперь у поляков с черкасами бои великие за веру: поляки черкас хотят привести в папежскую веру, а черкасы не хотят отстать от своей христианской веры, и за то между ними великие бои. Шведский Густав-Адольф король завел войну с цесарем, и с шведским королем вместе стоят на цесаря короли английский, датский и французский, да Голландские штаты, а цесарю помогать хочет польский король: так от этого перемирье между Швециею и Польшею непременно разорвется. Кантакузин отвечал, что неправды поляков во всех государствах ведомы и многие поляки прямят султану Мураду, а из Киева Русь и кальвины присылают к султану с тем: как придут в Литву турецкие ратные люди, то они, Русь и кальвины, будут с ними вместе на поляков готовы. Потом Филарет Никитич расспрашивал посла о донских козаках; Кантакузин отвечал: в прошлом, 1626 году донские козаки с запорожскими черкасами разгромили монастырь Иоанна Предтечи, на море, от Царя-города верст с 200, и много казны взяли; султан послал на них воевод, которые отняли у козаков семь стругов и привели в Константинополь; султан велел расспросить пленных, по чьему приказу ходили они войною на то место, и козаки сказали, что они ходят воевать сами по себе, а царского повеленья на то нет; султан велел всех их казнить. Посол прибавил, что наши сердятся на московского государя за донских козаков, но Капитан-паша ему радеет и даже предлагает давать донским козакам жалованье с обеих сторон, и с московской и с турецкой, чтоб войны от них и ссоры между государями не было, или даже перевести их на Мраморное море.

          Вместе с Кантакузиным в июле того же года отправлен был в Константинополь посол Андрей Совин и дьяк Алфимов. Совин повез донским козакам грамоту, в которой им приказывалось идти на польского короля в сход к турецким пашам, стоящим на Узе. Козаки, прочтя грамоту, отвечали послу: "Исстари при прежних государях не бывало, чтоб нас, козаков, на службу в чужие земли одних без государевых воевод посылали; кроме московского государя, чужим государям мы, атаманы и козаки, никогда не служивали; а турским людям никто так не грубей, как мы, донские козаки, и у нас с турскими людьми какому быть соединенью? Мы им сами грубнее литовских людей. Если государи укажут нам идти на польского короля без турецких пашей с своими государевыми воеводами, то мы на государскую службу идти все готовы; на море ходят черкасы запорожские, а мы, донские козаки, на море не ходим, пишут, на нас затевая, азовцы по недружбе, а хотя бы мы и ходили на море, то нам прокормиться другим нечем, государского жалованья нам не присылывано давно и теперь не прислано". В провожатых у послов был воевода Иван Карамышев; из Москвы и из Валуек на Дон пришли вести, что этот Карамышев сам напросился на Дон козаков побивать и вешать; по этим вестям козаки бросились с пищалями и рогатинами к воеводе, прибили его до крови, выволокли из струга и повели к себе в круг. Послы вступились в дело, говорили козакам, чтоб они не убивали воеводу, не верили затейным речам, а писали бы об этом в Москву к государям. Козаки отвечали бранью и угрозами. "Нам дело не до вас, - кричали они послам, - ступайте к себе в стан, пока и над вами того же не сделаем". Карамышева втащили в круг, били саблями, кололи рогатинами, поволокли за ноги к Дону и бросили живого в реку, но послов отпустили спокойно в Азов.

          Московские послы приехали в Константинополь, когда уже польский посол успел заключить мир с турками, а с другой стороны, персияне брали верх над последними в Азии; наконец крымский хан присылал с вестями, что на весну донские козаки, сложась с черкасами, сбираются выйти в Черное море. Поэтому визирь отвечал Совину и Алфимову: "Теперь у нас недруги не одни польские люди, со всех сторон недругов у нас умножилось, и нам теперь не до поляков, управиться нам с ними за их неправды не время". В очень учтивых выражениях, но в том же смысле отвечал государю и султан в своей грамоте.

          Послы отправились назад и, не доезжая до Кафы, встретились с донскими козаками, от которых насилу ушли; в Кафе встречены они были очень дурно: народ с шумом подходил к судну, где находились послы, и рвался на него с тем, чтоб убить Совина и Алфимова за воровство донских козаков; насилу их уняли: с одной стороны, приходили в Кафу вести, что донские козаки погромили Синоп с окольными селами и деревнями, потом пошли к Царю-городу и громили места верст за сто от него; с другой стороны, пришли в Кафу из Азова два судна с русскими пленниками, которых взяли азовцы в украинских московских городах, Воронеже, Валуйках, Осколе, Белгороде, Ельце и Курске. В Керчи послам был точно такой же прием от народа, что и в Кафе; а в Азове послы нашли царскую грамоту, в которой говорилось, чтоб они до государева указа на Дон не ходили, потому что донские козаки хотят их убить. Действительно, юртовский астраханский татарин, приехавший с Дона, рассказал послам, что после убийства Карамышева и отпуска их послов в Азов съехались козаки с моря и из городов всем войском, шумели на атамана Волокитку Фролова: "Ты-де у нас отпустил послов! Все равно уже мы заворовали; побить было всех, а как они будут назад из Царя-города, то мы их и тогда побьем, все равно наша служба государю не во что, выдает нас в руки недругам нашим, турецким людям; хотя с Москвы пришлют на нас и сто тысяч, то мы не боимся, даром нас не возьмут, сберемся в один городок и помрем все вместе, а если государь сошлется с турским и крымским царями и придут на нас ратные люди со всех сторон, то мы отойдем к черкасам в Запороги, они нас не выдадут". И в самом деле послали сказать днепровским козакам, что если придут на них из Москвы ратные люди, то чтоб их не выдали и приходили к ним на помощь тотчас; а сами приговорили изо всех городов собраться в один, боясь прихода на себя царского войска. В это время приезжали на Дон из украинских городов торговые люди покупать погромную рухлядь, которую козаки привозили из-за моря, и при этих мужиках козаки грозились часто на послов: "Ушли-де они у нас, сюда едучи, но не уйдут, назад едучи, непременно всех их побьем". А лазутчики у них во всех украинских городах. Наконец несчастные послы были выручены из Азова московскими ратными людьми, посланными на Дон под начальством князя Борятинского.

          В 1632 году донские козаки на Черное море не ходили; зато пошли на Яик и вместе с тамошними козаками выплыли на Каспийское море и погромили береговые персидские области. Летом того же года, когда Шеин готов был выступать в поход под Смоленск, дворянин Афанасий Прончищев и дьяк Бормосов отправились послами в Константинополь и были приняты с большою честию. Послы объявили визирю, что донские козаки в 1632 году на море не ходили и крымских улусов не громили, теперь многие из них пошли на государева недруга, польского короля, и с азовцами мирны, но азовские люди приходили войною на государевы украйны, а потом приходили войною крымские многие люди. Послы объявили также, что царское величество послал рати свои на польского короля, и Мурад-султан писал бы в Польшу, чтоб там посадили королем друга царского, шведского короля Густава-Адольфа, за его правду и любовь к государю царю. Визирь отвечал: "Думаю, что шведский король и сам не захочет быть на Литовском королевстве; был у нас шведский посол, и при нем пришла весть, что польского короля Сигизмунда не стало; я дал ему об этом знать и спрашивал, не думает ли он, что король его будет искать Польского королевства; посол думал долго и сказал: "Может быть, в прежнее время король и стал бы искать Польского королевства, до войны с цесарем, а теперь - не думаю, потому что над недругами его бог руку возвысил высоко во всем". Да у нас, продолжал визирь, весть подлинная, что выбрали на Литовское королевство королевича Владислава. Послы отвечали: "Если королевича Владислава в короли выбрали, то и от него Мураду-султану правды никакой не будет ни в чем, и он станет так же делать, льстить во всем, как и отец его. И теперь Владислав пришлет сюда послов объявить султану о своем избрании, и литовские послы по прежнему своему обычаю станут молить, сулить казну многую, да не дадут ничего, верить им ни в чем нельзя: что ни говорят, все лгут". Визирь сказал на это: "Мы и сами про неправды литовских людей и лукавство их знаем, а если литовские послы, будучи здесь, станут в чем-нибудь лукавствовать, то это узнать можно". Наконец послы предложили, что государь их отправит послов своих в Персию, чтоб помирить шаха с султаном, если султан будет стоять с царским величеством заодно на польского короля. На это визирь промолчал.

          Прончищев и Бормосов всю зиму прожили в Константинополе; весною визирь объявил им, что будет султана уговаривать, чтоб послал из ближних мест войско свое на Литовскую землю этим же летом. А при отпуске послам объявили, что султан приказал крымскому хану и Кантемир-мурзе из Белгорода идти войною на Литву с крымцами и ногаями; пленников, захваченных в 1632 году на Руси, велено всех отпустить; кроме того, на Литовскую землю на войну велено быть готовыми Абазе-паше с турецкими людьми да молдаванам, волохам и буджакским татарам. Но только что Прончищев и Бормосов сели на корабль, как пришла весть в Константинополь, что донские козаки на 25 стругах вышли на Черное море, в Кафинском уезде повоевали села и деревни, на море взяли два корабля. От визирева запроса по этому делу послы кой-как отделались, но когда корабль их принесло бурею к Синопу, то жители его пришли с шумом к ним на корабль, крича, что десять дней тому назад донские козаки приходили к городу Иконии, взяли его, выжгли, людей побили и в плен побрали, что жители со всей Анатолийской стороны идут в Царь-город бить челом султану, что от донских козаков вперед в тех местах жить нельзя, приходят на них войною каждый год, города берут, села и деревни жгут, а из Москвы послы ходят в Царь-город беспрестанно, будто для доброго дела, а ходят они все для лазутчества, в городах крепости всякие рассматривают и козакам потом рассказывают, а козаки потому и на море ходят. Послы отвечали синопцам, что не могут быть донские козаки, а должно быть запорожские черкасы; синопцы сказали на это, что они донских козаков от черкас отличить умеют, а от московских послов добра никакого нет. В Кафе чуть не убили послов за тот же подвиг козацкий.

          На смену Прончищеву и Бормосову приехали в Константинополь летом 1633 года двое других московских послов, дворянин Дашков и дьяк Сомов. Они начали дело жалобою, что крымский хан Джанибек-Гирей, наруша свою шерть, в прошлом году посылал своих людей на московские украйны, что теперь с ними, послами, встретились в степи тысяч восемь азовских и ногайских людей, пошли войною на государевы украйны, напали на них, послов, приступали к их обозу два дня и две ночи; подлинно известно также, что крымский хан хочет сам идти или сына своего послать на государевы украйны по наущению из Литвы: поэтому послы требовали, чтоб султан велел сменить крымского хана. Потом послы получили грамоту из Москвы, что в июле 1633 года крымский царевич с семнадцатью мурзами напал на московские украйны, переправился через Оку, приступил к Серпухову. По получении этой грамоты послы еще сильнее начали настаивать на смену хана; визирь отвечал, что к хану послан приказ идти немедленно со всею ордою на Литву, несмотря на зимнее время, и если он не пойдет сейчас же, станет отговариваться, то султан пошлет его сменить, а на весну пошлет многие свои рати на Литву. Дашков и Сомов боялись приезда польских послов, которые могли повернуть дело иначе; действительно, в начале 1634 года приехали польские послы и привезли вести, что Владислав московских людей побил и Смоленск очистил. Московским послам очень важно было узнать, что ответит султан на грамоту королевскую, и они добыли перевод с этой ответной грамоты: султан писал, что готов держать мир с королем, если поляки сломают все города и пригородки, поставленные ими близ турецкой украйны, запретят козакам ходить на Черное море, будут присылать крымскому хану то же самое, что прежде присылали, и помирятся с московским государем.

          Еще не дожидаясь возвращения Дашкова и Сомова из Константинополя, туда уже были отправлены весною 1634 года новые послы - дворянин Коробьин и дьяк Матвеев. Визирь встретил этих послов такими словами: "В грамотах государя вашего, которые вы подали султану Мураду, написано, чтоб султан с государем вашим на польского короля стоял заодно; султаново величество еще по прежнему письму государя вашего послал на польского короля рати свои многие, а теперь разнесся слух, что государь ваш с польским королем помирился, не обославшись о том с султаном Мурадом; так султан велел вас спросить: как вы поехали из Москвы, то государя вашего с польским королем ссылка о мире была ли, и думаете ли вы, что государь ваш с польским королем помирился?" Послы отвечали: "С нами от великого государя нашего об этом деле ничего не наказано; известно нам только то, что у великого государя нашего с польским королем был бой, ратные государевы люди воевали польские и литовские города многие, во многих местах литовских людей побили, а когда мы пошли из Москвы, то дорогою слышали, что присылал к великому государю польский король Владислав с великим прошеньем, чтоб ссорные дела отставить и кровь христианскую унять, а он, польский король, в прежних своих неправдах исправится, и великий государь наш по своему милосердому нраву послал на съезд больших послов своих, а сделали ли что государевы послы с литовскими послами или нет - это нам неизвестно, и думаем, что великий государь даст об этом знать султанову величеству".

          Визирь, оставивши это дело, обратился к донским козакам, которые, несмотря на уверения царя, что он запрещает им разбойничать в турецких владениях, и нынешним летом корабли на Черном море погромили и села на берегу опустошили. Послы отвечали, что с козаками делать нечего: "Государь послал к ним воеводу Карамышева, которому велено учинить им наказание за то, что они вопреки государеву указу ходили на Черное море, но воры воеводу убили до смерти; пусть султаново величество велит послать на этих воров своих ратных людей, а государь наш за них не станет".

          В следующее свидание визирь сказал послам: "Султаново величество узнал наверное, что государь ваш с польским королем помирился, а прежде обещал, что без султанова ведома не помирится; султану очень досадно, что государь ваш с польским королем помирился". Послы отвечали: "Если государь наш в самом деле с польским королем помирился, то думаем, что в этом деле виноват крымский царь Джанибек-Гирей, который напал на государевы украйны; ратные люди из этих мест, узнавши, что их отцы, матери, жены и дети побиты или в плен взяты и домы пожжены, все с государевой службы пошли врознь, отчего государеву ратному делу учинилась большая поруха". Визирь отвечал: "Может быть, это и так было; теперь государь послал приказ крымскому царю не нападать на ваши украйны, а ваш бы государь донских козаков унял".

          С этим Коробьин и Матвеев и были отпущены, и когда уже сбирались садиться на корабль, 2 ноября, визирь дал им знать, что донские козаки и днепровские черкасы приступали к Азову, из пушек по городу били, во многих местах город испортили и едва его не взяли. Послы велели отвечать визирю: "Не в первый раз донские козаки без государева ведома, а азовцы без султанова ведома между собою ссорятся и мирятся". Но послы должны были предугадывать, что их ожидало впереди: в Балаклаве и Кафе их морили голодом и холодом, позорили, насилу они откупились от кафинского паши десятью сороками соболей. Они возвратились в Москву уже осенью 1635 года.

          Вечный мир с Польшею отнял в глазах московского правительства важность у турецких сношений; не послы или посланники, а толмач Буколов в начале 1636 года отвез из Москвы грамоту к султану, в которой царь писал к Мураду: "Вы, брат наш, на нас не сердитесь за мир с Польшею: мы его заключили поневоле, потому что от вас помощь позамешкалась, и от крымского царя была война большая". Царь обещал унять донских козаков, но прибавил: "Вам самим подлинно ведомо, что на Дону живут козаки воры и нашего царского повеленья мало слушают, мы за этих воров никак не стоим, что ни велите над ними сделать". В заключение царь жаловался на ежегодные нападения азовцев. Когда Буколов уезжал из Константинополя, то с ним вместе отправился Фома Кантакузин для торговли, но под видом посланника. Приехавши на Дон, Фома послал сказать козакам, будто султан прислал к ним жалованье, 4 кафтана: козаки отвечали: "Прежде к великому государю посыланы были от султана послы и посланники часто, но ничего к нам, козакам, от султана не привозили; ясно, что он, Фома, затевает это сам собою и кафтаны дает нам от себя; у Донского войска государевым жалованьем всего много, и эти его подарки нам не нужны". Но кафтаны были привлекательны, и козаки, помедлив немного, взяли их у Кантакузина.

          В это время козаки замышляли важное дело-промыслить над Азовом; но у них было мало воинских запасов, и вот они отправили в Москву к великому государю атамана Ивана Каторжного с такою грамотою: "В прошлых во многих годах была твоя государская к нам, холопам твоим, милость, жалованье денежное, и сукна и запасы всякие, а в прошлом, 1636 году твоего жалованья не было, и мы помираем голодною смертию, наги, босы и голодны, а взять, кроме твоей государской милости, негде. Многие орды на нас похваляются, хотят под наши козачьи городки войною приходить и наши нижние козачьи городки разорить, а у нас свинцу, ядер и зелья нет. Да в прошлых же годах выхаживали с Дону атаманы и козаки к государю с войсковыми отписками, а на отпуске им давали подводы с Москвы до Воронежа сполна, а с Воронежа - суда и гребцов, а ныне перед прежним подводы и суда у них убавлены, а гребцов им не дают. Да с Дону ж выезжают атаманы и козаки в города по обещанию в монастыри помолиться, кто в какой монастырь оброчник, а как обещанье исполнят (оброк с души сведут) и пойдут назад, купив для себя запасу или продав что-нибудь, то по городам целовальники берут пошлину не в силу. Милосердый государь, царь, пожалуй нас, холопей своих, своим государским жалованьем!" Государь пожаловал, велел исполнить все их просьбы и послать с запасами на Дон дворянина Степана Чирикова, который должен был также встретить турецкого посланника - Фому Кантакузина. Отправивши Каторжного в Москву, козаки начали сбираться в поход, послали в верховые городки и по всем речкам, велели всем быть на съезд в Нижний Городок; которые были от войска в запрещенье и винах, тех всех простили. Съехавшись из всех юртов, козаки приговорили: идти всем войском под Азов, промысл над ним учинить: в то же время пришли на Дон степью на лошадях запорожские черкасы, человек с 1000, думая, что донские козаки пойдут на море; и черкасы эти приговорили также идти вместе под Азов. В 1637 году, на другой неделе после Светлого воскресенья, 21 апреля в середу, союзники выступили в поход к Азову, в числе 4400 человек, оставив Кантакузина на Яру в куренях за крепкими сторожами. Московский толмач Буколов, очевидец всех этих событий, слышал козацкие разговоры: "Если к ним будет государская милость, позволит в Азов приходить к ним с Руси на житье охочим и вольным всяким людям и запасы всякие к нам привозить, то они Азова не покинут, а станут в нем жить".

          Неделю спустя козаки поймали двоих людей Кантакузина на протоке Аксае в стружку и пришли к Фоме с выговором, что он людей своих посылает по речкам самовольством, без их козачья ведома, а войско стоит под Азовом, и они думают, что он, Фома, людей своих посылал в Азов. Кантакузин отвечал, что он людей своих посылал рыбу ловить, но рыболовных сетей у людей его козаки не нашли и дали знать об этом под Азов в войско.

          За две недели до Петрова поста приехали на Дон из Москвы Степан Чириков и атаман Иван Каторжный, который отправился под Азов. В Петрово заговенье вечером Каторжный возвратился оттуда и на другой день, в понедельник первой недели Петрова поста, прислал сказать Кантакузину, что козаки отпускают его к государю и хотят отдать его дворянину Степану Чирикову: так пусть он идет на струги со всеми своими людьми. Фома вышел из куреней, чтоб перебраться на струги, но вот к нему навстречу другой посол; атаманы приказали звать его в круг, хотят с ним проститься. Фома вошел в круг, козаки стояли все вооруженные; выступили два атамана и начали говорить Фоме: "И прежде ходил ты к великому государю от турского султана, накупаясь обманом, в послах много раз, делал между великими государями неправдою, на ссору, и в том великому государю многие убытки и ссору великую учинил, а нас, донских козаков, хвалился разорить и с Дону свесть. И теперь, накупясь, хочешь то же делать; да ты же писал к государю из Азова на атамана Ивана Каторжного, чтоб его повесить в Москве. И за такое воровство донские атаманы и козаки и все войско приговорили казнить тебя смертью". Приговор был исполнен немедленно. Люди Кантакузина и греческие монахи, шедшие с ним в Москву, были также убиты. Расходились козаки: хотели убить и московского толмача Буколова, но тот спрятался в часовне. После Буколов слышал от донских козаков, будто они убили Кантакузина за то, что он посылал в Азов людей своих с грамотами, приказывая азовцам сидеть крепко, потому что у козаков запасов не стало.

          После убийства Кантакузина козаки стояли под Азовом две недели; к ним на помощь пришли из Астрахани юртовские татары, и 18 июня Азов был взят: истребив всех жителей, кроме греков, и освободив пленных христиан, завоеватели засели в городе. 30 июля приехали в Москву послы от козаков с известием, что они турецкого посланника порубили, Азов взяли и ни одного человека азовского на степи и на море не упустили, всех порубили. Царь отвечал: "Вы это, атаманы и козаки, учинили не делом, что турецкого посла со всеми людьми побили самовольством: нигде не ведется, чтоб послов побивать: хотя где и война между государями бывает, но и тут послы свое дело делают, и никто их не побивает. Азов взяли вы без нашего царского повеленья, и атаманов и козаков добрых к нам не прислали, кого подлинно спросить, как тому делу вперед быть". Московскому правительству было неприятно убиение турецкого посла, но взятию важной азовской крепости у бусурман оно радовалось, не желая только явно вмешиваться в дело, чтоб не рассориться с Турциею. В сентябре 1637 года царь отправил грамоту к султану, в которой писал, что козаки Азов взяли воровством, дворянина царского Чирикова держали у себя в великой крепости, никуда не пускали и хотели также убить; государь и прежде писал султану и теперь повторяет, что донские козаки издавна воры, беглые холопи и царского приказания ни в чем не слушают, а рати послать на них нельзя, потому что живут в дальних местах: "И вам бы, брату нашему, на нас досады и нелюбья не держать за то, что козаки посланника вашего убили и Азов взяли: это они сделали без нашего повеленья, самовольством, и мы за таких воров никак не стоим, и ссоры за них никакой не хотим, хотя их, воров, всех в один час велите побить; мы с вашим султановым величеством в крепкой братской дружбе и любви быть хотим". Но ссоры с турками трудно было избежать: в сентябре крымцы опустошили московскую украйну, и хан Богадур-Гирей писал в Москву, что нападение сделано по приказу султана за взятие Азова козаками и что на весну придет еще больше татар на Московское государство. Но все угрозы ограничились мелкою войною с козаками, которые могли спокойно сидеть в Азове, потому что султан был занят персидскою войною. В 1639 году кончилась эта война, и султан Мурад начал приготовление к походу на Азов, но умер в 1640 году, и только в мае 1641 года наследник его Ибрагим 1 двинул под Азов 240000 войска с сотней осадных орудий; козаков в городе было 5367 мужчин и 800 женщин, которых надобно считать, ибо и они усердно помогали мужьям своим при защите города; по другим известиям, осажденных было 14000 мужчин и 800 женщин; предположив возможность прихода козаков в Азов с разных сторон, вспомнив известия из Полыни. что Остраница и Гуня скрывались также в Азове, и, конечно, не одни, мы не можем отвергнуть второго показания. Как бы то ни было, осажденные с отчаянным мужеством отразили 24 приступа; ни один перебежчик не приходил в стан турецкий, ни один пленник, под самыми страшными муками, не сказал о числе защитников Азова. Потерявши 20000 народа, турки 26 сентября сняли осаду, веденную дурно при недостатке искусных инженеров, при ссоре начальников, при скудости жизненных и военных запасов.

          Козаки прислали в Москву весть о своем торжестве, но вместе просили помощи, просили, чтоб государь принял от них Азов. "Мы наги, босы и голодны, - писали они, - запасов, пороху и свинцу нет, от этого многие козаки хотят идти врознь, а многие переранены". Царь отвечал: "Мы вас за эту вашу службу, раденье, промысл и крепкостоятельство милостиво похваляем; пишете, что вы теперь наги, босы и голодны, запасов нет, и многие козаки хотят разойтись, а многие переранены; и мы, великий государь, послали к вам 5000 рублей денег. А что писали к нам о городе Азове и бить челом приказывали, то мы велели дворянину нашему и подьячему города Азова досмотреть, переписать и на чертеже начертить. И вы бы, атаманы и козаки, службу свою, дородство, храбрость и крепкостоятельство к нам совершали, своей чести и славы не теряли, за истинную православную христианскую веру и за нас, великого государя, стояли по-прежнему крепко и неподвижно и на нашу государскую милость и жалованье во всем были надежны". Но, побуждая козаков к крепкостоятельству, царь видел, однако, что дело не могло на этом остановиться, что надобно было или взять Азов под московскую державу и защищать его от турок, или отдать его последним. Через месяц по отослании приведенной грамоты на Дон, 3 января 1642 года, Михаил созвал собор, указав "выбрать изо всяких чинов, из лучших, средних и меньших, добрых и умных людей, с кем об этом деле говорить; из больших статей человек по 20 и по 15, и по 10, и по 7, а не из многих людей человек по 5 и по 6, и по 4, и по 3, и по 2 человека; а кого выберут, тем людям принести имена и им про все объявить подлинно". И объявлено, что писали донцы из Азова, просят принять город от них; но в то же время пришли вести, что сам великий визирь хочет идти весною под Азов, и если не возьмет скоро города, то, осадя его крепко, хочет послать турецкое и крымское войско на Московское государство: "И государю царю за Азов с турским и крымским царем разрывать ли и Азов у донских козаков принимать ли? Если принимать и с турским и крымским разорвать, то ратные люди в Азов, в польские (степные), украинские и поволжские города надобны будут многие, на городовое азовское дело и ратным людям на жалованье деньги надобны же многие, хлебные, пушечные и всякие запасы надобны не на один год, потому что война бывает у турских людей не по один год, и такие великие деньги и многие запасы на те годы где брать? Стольникам, дворянам московским и дьякам, головам, сотникам, дворянам и детям боярским из городов, гостям, гостиные и суконные сотни и черных сотен торговым и всяких чинов служилым и жилецким людям помыслить о том накрепко и государю мысль свою объявить на письме, чтоб ему, государю, про все то было известно".

          Духовенство отвечало: "На то дело ратное рассмотрение твоего царского величества и твоих государевых бояр и думных людей, а нам, государь, все то не за обычай. Если, государь, по настоящему времени твое царское величество изволит рать строить, то мы, твои государевы богомольцы, ратным людям ради помогать, сколько силы нашей будет". Стольники отвечали, что взять Азов или не взять, разорвать с турским или не разорвать, в том его государская воля, а их мысль, чтоб государь велел быть в Азове тем же донским атаманам и козакам, а к ним бы в прибавку указал государь послать ратных людей из охочих вольных людей; сбором рати и запасов государь распорядиться волен, а они, стольники, на его службу готовы, где им государь велит быть. Дворяне также не хотели садиться в Азове с козаками, но, чтоб не обидеть последних, привели особую причину: "Людей в Азов велел бы государь прибрать охочих в украинских городах из денежного жалованья, потому что из этих городов многие люди прежде на Дону бывали, и им та служба за обычай". Гораздо подробнее изложили свое мнение Никита Беклемишев и Тимофей Желябужский: они сказали, что государю известны неправды турецкого султана и крымского хана; последний беспрестанно присягает и беспрестанно изменяет присяге; деньги, посылаемые из Москвы в Крым, ничего не помогают, лучше их не посылать, а употребить на жалованье своим ратным людям. Азов надобно удержать, потому что с тех пор, как он взят, татарской войны не было. Послать на подмогу козакам охочих вольных людей, которым сидеть в Азове заодно с козаками под атаманским начальством, а государевым московским воеводам быть в Азове нельзя, потому что козаки - люди самовольные. Для сбора денег на жалованье ратным людям пусть государь укажет выбрать изо всяких чинов людей добрых человека по два и по три, да чтоб государь пожаловал, сделал при сборе денег разницу между богатыми и бедными: указал брать с больших мест, с монастырей и с пожалованных людей, за которыми поместий и вотчин много; а у иных за окладами много лишней земли, да они же ездят по воеводствам, и бедным людям с такими пожалованными людьми не стянуть. Беклемишев и Желябужский заключили свое мнение так: "Будет Азов за государем, то Ногай большой, Казыевы и Кантемировы улусы, горские черкасы, темрюцкие, кженские, бесленеевские и адинские будут все служить государю; а только Азов будет за турками, то и последние все ногаи от Астрахани откочуют к Азову". Головы и сотники стрелецкие отвечали, что во всем государева воля, "а мы, холопи его, служить рады и готовы, где государь ни укажет". Владимирские дворяне и дети боярские отвечали то же, но прибавили: "А бедность нашего города ведома ему, государю, и его боярам". Нижегородцы, муромцы и лушане (жители города Луха) отвечали то же, но без прибавок о бедности: "Будет ему, государю, годно, и он велит Азов принять, а будет негодно, то не велит; а где людей взять в Азов, в том государь волен, а где денег взять, в том его же воля, а бояре - вечные паши господа промышленники". Но суздальцы, юрьевцы, переяславцы, беличи, костромитяне, смольняне, галичане, арзамасцы, новогородцы Великого Новгорода, ржевитяне, зубцовцы, торопчане, ростовцы, пошехонцы, новоторжцы, гороховцы сказали: "Тебе, благочестивому государю царю, прося у всещедрого бога милости, велеть Азов у донских козаков принять, с турецким и крымским царем велеть разрывать, за их многую пред тобою неправду. Если не изволишь Азова принять, то он будет за бусурманами, и образ Иоанна Предтечи будет у них же, бусурманов: не навесть бы, государь, на всероссийское государство гнева божия и гнева великого светильника Иоанна Предтечи и великого святителя и чудотворца Николы, которыми поручил тебе бог такой дальний, крепкий украинский город, без твоей государевой казны и без подъема твоих больших ратных людей? Да они же, великие светильники, отстояли, подавая свою милость и заступление малым таким людям". Дворяне означенных городов просили брать даточных людей со всех обогатевших и отяжелевших, а с имуществ - деньги, равно и с духовных имений, а за утайку наказывать, причем сказали о дьяках: "Твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем, поместьями и вотчинами, а будучи беспрестанно у твоих дел и обогатев многим богатством неправедным от своего мздоимства, покупили многие вотчины и домы свои построили многие, палаты каменные такие, что неудобь сказаемые: блаженной памяти при прежних государях у великородных людей таких домов не бывало, кому было достойно в таких домах жить. А мы, холопи твои, рады за дом пречистой богородицы и московских чудотворцев, за истинную православную христианскую веру и за тебя, благочестивого государя, за твою великую к нам милость, против нашествия за твою государскую землю таких нечестивых бусурман работать головами своими и всею душою; а бедных нас, холопей своих, разоренных, беспомощных, беспоместных и пустоместных и малопоместных, вели, государь, взыскать своею милостию, поместным и денежным жалованьем, как тебя бог известит, чтоб было чем твою государеву службу служить. Да вели, государь, взять роспись вотчинам и поместьям у всей своей государевой земли, у стольников, стряпчих, дворян московских, жильцов и у нас, холопей своих, у всяких чинов людей, у дьяков и у подьячих, сколько за кем крестьян, с большим твоим государевым допросом, по твоему крестному целованию; а кто крестьян своих утаит, то вели этих утаенных крестьян отписать на себя бесповоротно. Да вели уложить свое государское уложенье, со скольких крестьян служить твою государеву службу без денежного жалованья; а что у кого будет крестьян лишних, то вели с этих лишних крестьян брать деньги в свою казну, по чему укажешь, ратным людям на жалованье. А сколько надобно тебе на всяких служилых людей, тех денег и хлебных запасов будет; если же тебе, государю, казна надобна будет вскоре, сверх твоей казны и того сбора, то вели взять патриархову казну, у митрополитов, архиепископов, епископов, в монастырях лежачую домовую казну; а с своих государевых гостей и со всяких торговых людей, и со всяких черных людей вели с их торгов, промыслов и прожитков взять денег в казну, сколько тебе бог известит, и тут объявится казны перед тобою много. Да вели, государь, приказных своих людей, дьяков, подьячих и таможенных голов на Москве и в городах счесть по приходным книгам, чтоб твоя государева казна без ведомости у тебя не терялась и тебе была бы в прибыль ратным твоим людям на жалованье; а ту свою государеву казну вели сбирать своим государевым гостям и земским людям. А которые люди теперь в твоих городах по воеводствам и по приказам у твоих дел, вели им быть на твою службу против нечестивых бусурман с большою службою, и тут будет вся твоя государева земля готова против таких неистовых бусурман нашествия. То наша, холопей твоих, дворян и детей боярских разных городов, мысль и сказка!" То же самое сказали дворяне и дети боярские южных городов, прибавили только: "А хотя и отдать Азов, тем бусурман не утолить и не задобрить, войны и крови от крымских и от других поганых бусурман не укротить, а турских бусурман только пуще того отдачею на себя подвигнуть; лучше, государь, Азов тебе и всей земле принять и крепко за него стоять. Вели брать деньги и всякие запасы ратным людям со всяких чинов людей, сколько за кем крестьянских дворов, а не по писцовым книгам. А мы, холопи твои, с людьми своими и со всею своею службишкою на твою государеву службу против твоих недругов готовы, где ты укажешь, а разорены мы пуще турских и крымских бусурманов московскою волокитою, от неправд и от неправедных судов".

          Гости и торговые люди сказали: "Мы, холопи твои, гостишки и гостиной и суконной сотни торговые людишки городовые, питаемся на городах от своих промыслишков, а поместий и вотчин за нами нет никаких, службы твои государевы служим на Москве и в иных городах ежегодно беспрестанно, и от этих беспрестанных служб и от пятинные деньги, что мы давали тебе в смоленскую службу ратным и всяким служилым людям на подмогу, многие из нас оскудели и обнищали до конца; а будучи мы на твоих службах в Москве и в иных городах, сбираем твою государеву казну за крестным целованьем, с великою прибылью: где сбиралось при прежних государях и при тебе в прежние годы сот по пяти и по шести, теперь сбирается с нас и со всей земли нами же тысяч по пяти и по шести и больше; а торжишки у нас стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве и в других городах отняли многие иноземцы, немцы и кизилбашцы (персияне), которые приезжают в Москву и в иные города со всякими своими большими торгами и торгуют всякими товарами, а в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод, а торговые людишки, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводского задержанья и насильства в приездах торгов своих отбыли. А при прежних государях в городах ведали губные старосты, а посадские люди судились сами между собою, воевод в городах не было, воеводы были посыланы с ратными людьми только в украинские города, для береженья от тех же турских, крымских и ногайских татар". Подати, необходимые для настоящей войны, торговые люди полагали на государеву волю и говорили, что рады служить своими головами, за царское здоровье и за православную веру помереть: "То за нами, гостишек и гостиные и суконные сотни торговых людишек, речи". Черных сотен и слобод сотские и старостишки и все тяглые людишки сказали то же, жаловались на свое разоренье от пожаров, от пятинных денег, от даточных людей, от подвод, которые с них брали для смоленского похода, от поворотных денег, от городового земляного дела, от великих податей и от целовальнических служб. "И от такой великой бедности, - говорили они, - многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелись розно и дворишки свои мечут".

          Таким образом, дворяне и дети боярские явно выразили свою готовность к войне, указывая на необходимость принятия Азова, высказывая опасения, что в случае непринятия гнев небесный может постигнуть Русское царство: но вместе с тем для успеха дела они требовали сильных мер, требовали прекращения закоренелых злоупотреблений. Торговые люди ясно указывали на свое разорение. Сильные голоса раздались против людей, в руках которых было решение дела; любопытно, что в выписях, сделанных из речей, вероятно, для государя, жалоб на злоупотребления не находится. Сильные возражения против войны найти было легко. В марте приехал в Москву турецкий посланник Мустафа Чилибей. Молдавский воевода Василий Лупул представлял царю, каким бедствиям подвергнется русское войско в случае малейшей неудачи под Азовом, представлял, что на козаков, народ вероломный и непостоянный, полагаться нельзя, а это в Москве знали лучше, чем в Молдавии; наконец, воевода уведомлял, что султан поклялся в случае войны искоренить всех православных в своих владениях. По досмотру Азова оказалось, что город разбит и разорен до основания, скоро его поправить никак нельзя и от воинских людей защищаться не в чем. На этих основаниях 30 апреля царь послал козакам грамоту с повелением покинуть Азов; козаки вышли из города, но прежде не оставили в нем камня на камне. Огромное турецкое войско, явившееся для новой осады, нашло только груды развалин.

          В Константинополь отправились из Москвы послы: дворянин Илья Данилович Милославский и дьяк Леонтий Лазоревский - с объявлением, что великий государь с братом своим Ибрагим-султановым величеством теперь и впредь хочет быть в крепкой братской дружбе и любви и в ссылке свыше всех великих государей навеки неподвижно, что государская мысль об этом крепко утвердилась и слово его никогда не изменится. Послы ехали по зимнему пути до Воронежа, из Воронежа - Доном на судах по полой воде. Они повезли донским козакам государева жалованья 2000 рублей денег, кроме того, сукна, вино и другие запасы; но должны были везти эти деньги, сукна и вино за свое; провожатым должны были заказать накрепко не объявлять никому, что везут жалованье донским козакам, чтоб в Азове про то не узнали, и козакам сказать, чтоб они о присылке жалованья между собою не славили, чтоб им, послам, в Турецкой земле за то утесненья и задержки не было. Если же государево жалованье в Азове не утаится, то послам говорить: "Прислано с нами теперь к козакам государево жалованье небольшое за то, что они государя послушались, из Азова вышли, а за другое не за что им послать". Если донские козаки станут говорить, что им жалованья прислано мало, а они государю служат и дурного от них ничего нет, то отвечать, что прислано жалованье с послами легким делом, больше послать для скорого отпуску было нельзя, чтоб они жалованье приняли, государю служили, а он вперед их в своем жалованье не оставит, что им уже прежде послано много, вперед пришлется еще больше и от турских людей им утесненья никакого не будет; о том царское величество в грамоте своей к султану писал с великим подкреплением, про них же писал, что на море ходить и турецких городов и мест воевать не станут: так они бы, козаки, задоров никаких не делали, государя с султаном не ссорили, чтоб слово государское, которое об них писано к султану, ложным не объявилось, а им, послам, за то не было вычетов, тесноты и задержанья. В Константинополе послы должны были прежде всего видеться с переводчиком, Зелфикаром-агою, отдать ему государеву грамоту и жалованные соболи, посоветоваться с ним о всяких тамошних мерах, как бы лучше. Великому визирю Мустафе-паше должны были сказать, что служба его и раденье великому государю ведомы, памятны и впредь забвенны никогда не будут; за его службу и раденье царское величество прислал ему жалованье десять сороков соболей и вперед будет присылать, смотря по его службе. Впрочем, послы должны были советоваться с цареградским патриархом Парфением, как визирю дать государево жалованье, также и другим пашам и приказным людям, от которых можно надеяться государю служб и правды. Если визирь и другие ближние султановы люди станут говорить про Азов, что донские козаки взяли его по повелению царского величества и помощь им государь посылал, то отвечать: "Вам самим подлинно известно, что донские козаки издавна воры, беглые холопи, живут на Дону, убежав от смертной казни, царского повеленья ни в чем не слушают и Азов взяли без царского повеленья, помощи им царское величество не посылал, вперед за них стоять и помогать им государь не будет, ссоры из-за них никакой не хочет: хотя бы их, всех воров, государь ваш, Ибрагим султан, в один час велел побить, то царскому величеству будет не досадно, потому что они воры, беглые люди и живут в дальних местах воровским кочевым обычаем. Прежде много раз государь посылал к ним говорить, чтоб они от своего воровства отстали, на море не ходили, турским и крымским городам тесноты не делали, а в прошлом, 1632 году государь послал усмирить их воеводу Карамышева, а они его убили до смерти". Если скажут: "Как же вы говорите, что донские козаки государя вашего не слушаются? Когда после азовского взятья приехали они в Москву помощи просить, то государь велел их казнить, и потом, когда государь послал им приказ покинуть Азов, то они покинули? Государь ваш сам писал к нашему султану, что велел казнить смертью тех козаков, которые к нему приезжали после азовского взятья", - отвечать: "Государь об этом к султану никогда не писывал; по дружбе к султану государь несколько раз писал к козакам, чтоб они Азов покинули, и за то сулил им жалованье немалое и в самом деле послал, когда они Азов покинули". Если визирь и паши станут говорить: "Когда султановых посланников с Валуек отпустили в Крым, то их проводили только до Северского Донца, а до Тора не провожали, и на Торе погромили их запорожские черкасы, из которых один, взятый в плен, объявил, что подвел их из Святогорского монастыря старец", - отвечать: "Ратных людей, которые не пошли провожать турецких посланников за Северский Донец, государь велел казнить смертию; черкасы громят не одних турецких посланников, но и царских, люди они польского короля, царского повеленья ни в чем не слушают; а вору Черкашенину верить нельзя: говорил он про святогорского старца, избывая смерти, покрывая свое воровство и желая поссорить великих государей". Послы должны были отдать патриарху Парфению царскую грамоту и пять сороков соболей (на 250 рублей), отдать тайно, чтоб турские люди не сведали. Если визирь и паши будут их задерживать, делать бесчестье и тесноту, то им советоваться обо всем с патриархом Парфением и, как он им присоветует, так и делать, говорить патриарху, чтоб он о царском деле промышлял, визиря, пашей и ближних людей, которые с ним дружны, наговаривал на всякое добро и приходить к патриарху для благословения и для дел чаще, а если Парфений умрет, то к новому патриарху приходить не часто и не советоваться с ним ни о чем; соболи, которые посланы к Парфению, отдать новому патриарху, если он благочестив, если же еретик, то не давать ничего и под благословение не ходить. Александрийскому и иерусалимскому патриархам послано по четыре сорока соболей (по 150 рублей); милостыни на разные святые места послано двадцать сороков соболей. Кроме того, в запас на прибыльных людей, на раздачу для государевых дел и на выкуп пленных послы повезли соболей на 1500 рублей да для всяких покупок - на 3000. Они должны были давать, смотря по тамошнему делу, чтоб даром никому не дать; выкупу давать за пленных: за дворян и детей боярских - от 20 до 50 рублей, а за мелких людей, стрельцов, козаков и черных - от десяти до двадцати. Наконец, послы должны были настоять, чтоб султан писал титул царский как следует, чтоб не писал королем, потому что королей на Московском государстве никогда не бывало.

          Приехав на Дон, послы узнали, что турские люди побрали и сожгли козачьи городки - Маныч, Яр, Черкаск, людей побили и в плен повели; остальные атаманы и козаки перебежали в Верхний Раздорский городок, засели тут и выбрали в старшины атамана Ивана Каторжного. Послы поехали в Раздоры, отдали козакам государеву грамоту и жалованье и говорили речь по наказу; козаки отвечали, что они государской милости и жалованью рады, но с азовцами помириться никак нельзя, потому что турские люди их вконец разорили. На третий же день по приезде послов в Раздоры, июня 6-го, городок этот был осажден турками и татарами, которые, однако, ушли после жестокого боя с козаками; последние помирились с Азовом, и послы отправились в этот город, откуда переехали в Константинополь. Здесь послы встречены были честно: приказные люди молдавского воеводы Василия прислали им баранов, кур и овощей на 20 блюдах; великий визирь послал цареградских овощей 250 блюд да 100 хлебов пшеничных. Чтоб не раздосадовать визиря, послы ездили к нему прежде представления султану; переводчик Зелфикар-ага дал им заметить, что визирь неподатлив, что надобно послать большие подарки любимцу его Резеп-аге; послы отослали Резеп-аге четыре сорока соболей на 215 рублей. Дело пошло на лад: визирь дал слово Резеп-аге, что станет делать посольские дела так, как царским послам годно. Визирю отослано было десять сороков соболей ценою на 2000 рублей, и он дал слово, что султан будет писать государя царем с полным титулом. На отпуске султан сказал послам: "Скажите великому государю, чтоб он для общей нашей братской дружбы и любви велел послать свое повеление к донским козакам, чтоб они на Черное море не ходили, моих сел и деревень не воевали, людей не побивали и в полон не брали, а я пошлю свое повеленье к крымскому хану, к кафинскому паше и к азовскому князю, чтоб они на украйны государя вашего сами не ходили и воинских людей не посылали".

          После отпуска пришел к послам переводчик Зелфикар-ага и сказал, что великий визирь про государево посольское дело говорил все доброе; только он, Зелфикар-ага, думает, что визирь хочет от послов почести; так им бы послать к нему подарок немалый. Послы, поблагодарив Зелфикара за службу и раденье, послали визирю из запасных четыре сорока соболей ценою в 345 рублей; визирь, принявши подарок, отвечал, что он рад служить царскому величеству и его делами промышлять. Хорошие деньги получил визирь также и с молдавского господаря Василия по поводу московского дела: послы, ничего не подозревая, рассказывали прямо, что Василий писал к государю, уговаривая его не разрывать с турками из-за Азова; но визирю очень не понравилось известие о непосредственных сношениях султанского вассала с единоверным государем московским: услыхав об этом от послов, он усумнился и молчал немалое время, а потом послы узнали, что господарь сменен и на его место назначен другой; но у Василия был покровитель, Касим-ага, названный отец визиря; просьба этого Касима была подкреплена тридцатью вьюками ефимков (15000), принесенных к визирю прикащиками молдавского воеводы, и Василий остался на своем господарстве.

          Запасные соболи не остались также без действия: визирь объявил послам, что грамота к царю от султана уже написана с полным царским именованьем, свыше прежнего, что написаны грамоты к крымскому хану, кафинскому паше и азовскому князю, чтоб они не смели нападать на московские украйны, чтоб крымский хан отпустил всех русских пленников без выкупа и наказал тех воров, которые приходили войною на московские города. Послы были очень довольны, но потом начало их мучить беспокойство, правду ли сказал визирь? Точно ли исполнено главное, начальное дело, грамота написана ли с полным царским именованьем? Послали за переводчиком Зелфикаром: нельзя ли посмотреть черновую грамоту? Тот отвечал, что она должна быть у думного дьяка: послали к думному дьяку, обещали подарок; думный дьяк отвечал, что грамота у визиря; опять начали просить Зелфикара, сулить подарки немалые: нельзя ли достать грамоту от визиря? Зелфикар обещал подкупить ближних визиревых людей, но возвратился с ответом, что никакими мерами достать грамоты невозможно; только бы послы были покойны, он справлялся у думного дьяка, и тот уверяет, что царское именованье написано сполна; но послы не успокоились, бросились к патриарху, чтоб показал свою службу и раденье: нельзя ли посмотреть черновую грамоту? Патриарх отвечал: "Те грамоты ведать нельзя, но, чтоб послы не сомневались, титул написан, как должно, визирь - человек правдивый, что говорит, то и делает". Наконец, Араслан-ага, назначенный послом в Москву, показал Милославскому надпись на султановой грамоте: "В Иисусове законе над всеми великими государями великому государю московскому, царю всея Руси и обладателю, любительному другу Михаилу Феодоровичу". Тот же Араслан должен был отвезти в Крым, Кафу и Азов запрет воевать московские области. Что касается до козаков, то послы, исполняя наказ, повторили визирю: "Хотя их всех воров государь ваш в один час велит побить, то царскому величеству это не будет досадно". Визирь сказал: "Если вашему великому государю это не будет досадно, то наш государь с донскими козаками управится". Потом спросил: "Великому государю вашему своих ратных людей на этих воров послать можно ли, чтоб их от воровства унять?" Послы отвечали: "Когда эти воры были не разорены, то и тогда великому государю своих ратных людей посылать было на них нельзя, потому что эти воры, люди многих разных государств, называясь донскими козаками, жили в дальных местах воровским кочевым обычаем, переходя с места на место, а теперь и подавно ратных людей посылать не на кого, потому что нынешнею весною приходили на их юрты ваши ратные люди и разорили их без остатка: а что эти воры вашими воинскими людьми разорены, то мы тебе объявляем, что великому государю нашему это не будет досадно". Козаки знали, что московское правительство в сношениях с турецким постоянно величало их ворами, и жаловались: "Всегда про нас так пишут, называют ворами, а службы нашей к ним много. На Дону нам не житье, подождем с моря нашу братью, если они придут все поздорову, то мы еще на Дону поживем, а если с моря придет немного людей, то нам на Дону нечего дожидаться, надобно перейти на другое место: на устье Яицком поставлен город, мы этот городок сроем, станем жить на Яике и на море ходить". Узнавши об этом намерении, царь приказал астраханским воеводам, что если донские козаки станут приходить на Яик, то посылать на них ратных людей и промышлять над ними всякими мерами.

          Козаки вмешались и в сношения с Персиею. Еще в июле 1621 года астраханские воеводы дали знать в Москву, что козаки воруют на Каспийском море, служилых, торговых и всяких людей грабят: атаман у них Тренка-ус. В 1641 году посол наследника Аббасова, шаха Сефи, подал челобитную царю: "С вашей государевой стороны всякие набродные, худые люди безыменные, беглые, собравшись, приходят на гилянские и на мазандеранские места, воюют, людей бьют, грабят, в полон берут, то же делают и над торговыми людьми, которые ходят по морю. Государь наш с вами будет стоять на этих набродных козаков, и мы их изведем заодно". Тут же посол жаловался на воевод, которые притесняют персидских купцов; но не одни воеводы притесняли. "Прежним персидским послам, - говорилось в челобитной, - было позволено торговать, продавать и покупать; ворота были у них отворены, всяких чинов люди ходили и торговали без боязни; а мы сидим взаперти, никого к нам не пускают; Григорий Никитников нам приказывает, что торговать велено с ним одним, и мы шаховых товаров до сих пор ни на один алтын не продали, от страху никто к нам не ходит". Послу отвечали относительно козаков, что давно отправлен царский указ воеводам - посылать на козаков ратных людей, побивать их, а взятых в плен казнить; пусть и шах в своей земле этих воров велит ловить и побивать, великий государь за них стоять не будет. Что касается до воеводских обид, то великому государю неизвестно, какие это обиды? В каких городах и от каких именно воевод? Объявите имена, и государь велит сыскать; и русским купцам в Персии от шаховых воевод и приказных людей бывает насилье большое. На третью жалобу отвечали, что действительно приказано торговать с послами гостю Никитникову повольною торговлею: "Неволи вам никакой нет; товары вы у Никитникова смотрели и свои казали, а не торгуете и замедление себе делаете неизвестно для чего". Но персиянин никак не мог понять повольной торговли с одним человеком: "Говорил я приставам прежде много раз и теперь сказываю то же: не уметь мне с Григорьем Никитниковым торговать: поставлена у него товарам цена большая, а я шаховой казны потерять даром и без головы быть не хочу". Посол настоял на своем и получил повольный торг со всякими людьми, под условием только торговать на посольском дворе, а не по улицам. Мы видели, что царь в качестве номинального повелителя Грузии требовал от шаха Аббаса, чтоб тот не опустошал этой несчастной страны. Шах отвечал, что он готов уступить Грузию московскому государю и возвратить грузинскому царю Теймуразу его семейство, если тот оставит сторону турок. Михаил велел объявить об этом послу Теймуразову, епископу Феодосию, бывшему тогда в Москве (1624 год), и прибавить, что царское величество не может разорвать с шахом, не может и помочь Теймуразу деньгами, потому что казна истощена польскою войною. В 1636 году приехал в Москву из Грузии Никифор, протосинкел и архимандрит, который объявил о желании Теймураза быть в подданстве у государя, вследствие чего после долгих рассуждений и осведомлений весною 1637 года отправились в Грузию князь Федор Волконский, дьяк Артемий Хватов и пятеро духовных лиц, с тем чтоб привести Теймураза к крестному целованью. С посланными отправились два иконописца и столяр с материалами, железом, красками. Приехавши в Грузию, Волконский нашел страну в самом жалком положении: после недавнего опустошения, причиненного персиянами, у Теймураза осталась во владении одна только Кахетия. Цель посольства была достигнута, Теймураз целовал крест царю Михаилу, причем посол успел уклониться от всяких обязательств со стороны царя. Теймураз просил, чтоб царь приказал построить крепость в горах для удержания кумыков от нападения на Грузию, просил также прислать лекаря и рудознатца. С ответом был послан в Грузию в 1641 году князь Ефим Мышецкий, который должен был объявить Теймуразу, что в настоящее время крепости построить никак нельзя: в Москве помнили несчастную участь русского войска в горах при Годунове; лекарь был прислан, касательно же рудознатца Мышецкий объявил, чтоб Теймураз прежде прислал в Москву образчики минералов, добываемых в его стране; наконец Мышецкий должен был вручить Теймуразу 20000 ефимков, кроме соболей.

          Но в это время, последнее время жизни, внимание царя Михаила особенно занимали два тяжелые дела - по отношению к Дании и Польше. Мы видели, что прежние сношения с Даниею кончились ничем по причине споров о том, на каком месте ставить королевское имя. В начале 1637 года приехал в Москву гонец Голмер с грамотами короля Христиана IV, который просил отпустить в Данию кости королевича Иоанна: просьба была исполнена, а через несколько лет в Москве решили последовать примеру Годунова, вызвать из Дании же принца в женихи для старшей дочери царской - Ирины Михайловны. 9 июня 1640 года потребован был в Посольский приказ датского короля, прикащик Петр Марселис и допрашиван, сколько детей у датского короля и каких лет? Марселис объявил, что у Христиана IV два сына от первой жены: один, наследник престола, уже женатый, другой помолвил жениться, но есть еще третий сын, Волмер (Вальдемар), от другой, венчальной же жены (от графини Мунк, на которой король был женат с левой руки); этому принцу 22 года; король с матерью его не живет будто бы за то, что хотела его портить, но сына своего Вальдемара король любит. В. ноябре отправили в Данию гонца, переводчика иностранца Ивана Фомина, с жалобою на герцога голштинского, который не исполнял условий договора относительно персидской торговли; этому Фомину велено было проведывать подлинно тайным обычаем, сколько у короля детей от венчальных прямых жен, от королев, и сколько не от прямых жен, и в каких чинах у него эти дети? Проведать допряма про королевича Волмера: сколько ему лет, каков собою, возрастом, станом, лицом, глазами, волосами, где живет, каким наукам, грамотам, языкам обучен? Каков умом и обычаем и нет ли в нем какой болезни или увечья, и не сговорен ли где жениться, чья дочь его мать, жива ли и как живет? Промышлять, чтоб королевича Волмера видеть ему самому и персону его написать подлинно на лист или на доску, без приписи, прямо, промышлять этим, подкупя писца (т. е. живописца), хотя бы для этого в Датской земле и помешкать неделю или две, прикинув на себя болезнь, только бы непременно проведать допряма, во что бы то ни стало, давать не жалея, а для прилики, чтоб не догадались, велеть написать персоны самого короля Христиана и других сыновей его.

          Иван Фомин, возвратившись из Дании, подал записку, что королевич Волмер 20 лет, волосом рус, ростом не мал, собою тонок, глаза серые, хорош, пригож лицом, здоров и разумен, умеет по-латыни, по-французски, по-итальянски, знает немецкий верхний язык, искусен в воинском деле; сам он, Фомин, видел, как королевич пушку к цели приводил; мать его, Христина, больна: отец ее был боярин и рыцарь большой, именем Лудвиг Мунк, и мать ее также боярыня большого родства. Относительно портретов Фомин доносил: "Присылал за мною копенгагенский державца Ульфелт и говорил: "Слух до меня дошел, что ты подкупаешь, чтоб тебе написали портреты короля и королевичей подлинно, без приписи, но ты сам знаешь, что это невозможное дело, потому что живописец должен стоять перед королем и королевичами и на них глядеть; но государь наш на то соизволил, велел себя и королевичей своих написать и послать к вашему государю"". После этого Ульфелт спросил: "Зачем это государю вашему нужны портреты?" Фомин отвечал: "Государевы мысли в божиих руках: мне неизвестно". Потом королевский секретарь повторил тот же вопрос и прибавил: "Если государю вашему королевич Волмер надобен для воинского дела, то король отпустит его к царскому величеству". Летом 1641 года дали знать в Москву, что едет к государю необыкновенное посольство из Дании: в послах едет королевич Вальдемар, граф шлезвиг-голштинский, а вторым послом - Григорий Краббе. Сделаны были распоряжения об особенных почестях; во всех городах воеводы ездили к графу Вальдемару челом ударить. В Москве послов поместили на дворе думного дьяка Ивана Грамотина в Китае-городе, причем велено палаты, поварню, все хоромы и конюшню осмотреть, вычистить, худые места починить, столы, скамьи и окончины поставить, навоз и щепы со двора свозить и посыпать на дворе песком; у средней палаты двери были железные, а мосту перед нею и всходу не было, так велено было сделать мост с перилами и лестницу, колодезь вычистить, в двух палатах да в покоевой задней деревянной горнице лавки и скамьи обиты были сукнами червчатыми, да в тех же палатах и в горнице, где стоял граф Вальдемар, один стол покрыт был ковром, а три - сукнами червчатыми багрецовыми. Приставам дан был наказ: "Вы бы рассмотрели всякими мерами подлинно и у дворян и у посольских людей в разговорах тайно разведали, как графа Вальдемара посол Краббе, дворяне и посольские люди почитают, государским ли обычаем или рядовым обычаем?" Приставы отвечали, что Краббе перед графом шляпу временем снимает, по дороге едучи, и в шляпе с ним говорит, за обедом сидит с ним вместе; думные и дворяне графа почитают, говорят с ним все, снявши шляпы, и в разговоре с ним называют его королевичем, а не послом и во всем его почитают государским обычаем.

          Посольство было принято обыкновенным образом, потому что в грамоте королевской Вальдемар был написан послом, а не королевичем; просьба Вальдемара, чтоб позволено ему было представиться в шпаге, не была исполнена, хотя он и говорил, что будет терпеть за это вечный позор. В ответе с боярами Вальдемар потребовал повольней торговли для датских купцов по всему Московскому государству. Бояре отвечали: пусть датские купцы приезжают по пяти и по шести человек и торгуют свальным товаром, а не порознь, с обычными пошлинами. Вальдемар просил позволения устроить прядильню для канатного дела, бояре отвечали: без смолы прядильне быть нельзя, а смоляной промысл отдан на откуп с 1636 года, когда же урочные откупные годы отойдут, то государь велит смоляной откуп отдать датским людям также на урочные годы. Вальдемар просил позволения датчанам строить дворы и церкви и получил ответ, что двор у датских купцов в Москве есть, а в Новгороде, Пскове и Архангельске пусть купят дворы или поставят на посаде, но киркам не быть; также чтоб и русским купцам было позволено иметь свои дворы в Дании. Вальдемар требовал, чтоб позволено было датчанам иметь в Москве агентов и прикащиков, позволоо иметь одного агента. Требовал, чтоб с разбитых кораблей вещи сыскивались и возвращались хозяевам, а переем был бы мирный, без десятины; согласились с замечанием, что и прежде никогда десятины не брали. Требовал позволения учредить компанию датских купцов для исключительной торговли в России кожами и юфтью, за что компания надбавит пошлин: прежде бралось по 4 со 100, а датчане будут платить по 7 со 100; бояре отвечали, что такой повольной торговле быть непригоже: царского величества подданным в том будет оскорбленье. Вальдемар требовал позволения для датчан покупать ежегодно 1000 ластов хлеба для Дании и столько же - для Норвегии; ему отвечали, что в Российском государстве был хлебный недород не по один год и свои люди хлебом еще не наполнились, а если вперед будет урожай, то позволение дадут. После этих переговоров хотели писать грамоты на вечное докончание, но тут опять неодолимое препятствие: Вальдемар требовал, чтоб в датской грамоте имя королевское было написано прежде царского, бояре не согласились, и послы по-прежнему поехали ни с чем.

          В октябре 1641 года уехали датские послы, а в апреле 1642 г. в Москве признали за нужное отправить в Данию посольство с важным делом. Отправлены были известный уже нам окольничий Степан Матвеич Проестев и дьяк Иван Патрикеев для заключения докончания, причем должны были отвезти подарки королевичу Вальдемару; в запас дано им было соболей на 2000 рублей, велено расходовать, смотря по тамошнему делу, искрепка, без чего быть нельзя, чтоб государское дело совершить добром. Это государское дело состояло в предложении брачного союза между королевичем Вальдемаром и царевною Ириною Михайловною. Тайный наказ послам по этому делу говорил: "Если спросят, есть ли с ними персона царевны, - отвечать: "У наших великих государей российских того не бывает, чтоб персоны их государских дочерей, для остереганья их государского здоровья, в чужие государства возить, да и в Московском государстве очей государыни царевны, кроме самых ближних бояр, другие бояре и всяких чинов люди не видают".

          Послы были приняты в Дании не очень ласково; когда они на представлении королю по обычаю сказали, что великий государь велел королю поклониться, про свое государское здоровье сказать и брата своего здоровье видеть, то король на это смолчал, про государское здоровье не спросил и не встал. Послы, не подавая царской грамоты, долго стояли молча, все ждали, что король встанет и спросит про государево здоровье; наконец Проестев сказал, что они ждут исполнения обычая; тогда король велел канцлеру сказать, что рад слышать про здоровье своего брата. Послы отвечали на это, что царь про королевское здоровье спрашивал сам, вставши; король спросил их: "Как были у вашего государя наши послы, то им у вас что делали?" Проестев отвечал: "Когда были ваши послы у нашего государя, то государь наш у вашего королевского величества чести не умалял, а мы теперь видим тому противное". Король встал, снял шляпу и сам спросил про государево здоровье. Начались переговоры, начались с вопроса: кого прежде писать в грамотах? Канцлер сказал: "Этому делу по вашей мере не быть; государь наш во всей Европе никакому государю своей чести не уступит и такою дорогою ценою ни у которого государя дружбы купить не хочет". И опять дело о докончании кончилось ничем. Началось другое дело: послы стали говорить о государственных великих делах, что великий государь хочет быть с его королевским величеством в приятельстве, крепкой дружбе, любви и соединении свыше всех великих государей и для того велел его королевскому величеству объявить, что его государской дщери царевне Ирине Михайловне приспело время сочетаться законным браком и ведомо ему, великому государю, что у датского Христиануса короля есть доброродный и высокорожденный его королевский сын, королевич Вальдемар Христиан, граф шлезвиг-голштинский. И если его королевское величество захочет быть с ним, великим государем, в братской дружбе навеки, то он бы позволил сыну своему государскую дщерь взять к сочетанию законного брака". Ближние королевские люди спросили: "Как великий государь графа Вальдемара хочет иметь у себя в присвоеньи и в какой чести? Какие именно города и села даст ему на содержание?" Послы ответа на это не дали по неимению наказа, о вере же сказали, что Вальдемар должен креститься в православную веру греческого закона. На это последовал отказ, и послы по обоим делам отпущены ни с чем. Вальдемара в это время не было в Копенгагене, послы отправили к нему царский подарок - пять сороков соболей: когда уже они получили отпуск, то Вальдемар приехал в Копенгаген и пришел к ним бить челом за государское жалованье. "Теперь, - говорил он, - я милость государя вашего к себе незабытную вижу, потому что пожаловал меня своим государским многим жалованьем". Послы королевича почитали и говорили, чтоб сел, но королевич говорил: "Когда вы, послы, сядете, то и я с вами сяду". Послы отвечали: "Ты государский сын, мы по указу государя нашего тебя почитаем, тебе, по твоему достоянью, добро пожаловать сесть, и мы с тобою сядем". Королевич сел посередине стола, а по конец не сел. О сватовстве он сказал: "Отец все мне рассказал об этом деле; с вами много говорить не позволено, да и нечего; во всем положился я на волю отца своего".

          Проестева и Патрикеева ждал дурной прием в Москве; их обвинили, что великое дело делали не по наказу; в наказе было сказано: радеть и промышлять всякими мерами, уговаривать и дарить, кого надобно; а послы, услыхавши первый отказ, сейчас же и уехали, с государем не обославшись; для государева дела послана была с ними казна, соболи, давать было что, а они соболи раздавали для своей чести, а не для государева дела, с ближними королевскими людьми говорили самыми короткими словами, что к делу не пристало, многих самых надобных дел не говорили и ближним королевским людям во многих статьях были безответны. В сентябре возвратились Проестев с Патрикеевым в Москву; в декабре государь отправил в Данию датского же комиссара Петра Марселиса, "веря ему в таком великом деле, потому что его, Петров, отец Гавриил и сам он, Петр, прежде ему, великому государю, служили верно: как был в Польше и Литве отец его, государев, то Гаврила Марселис о его государском освобожденье радел и всякими мерами промышлял, да и другие их, Гаврилы и Петра, к великому государю многие и верные службы были". Марселис должен был объявить королю, что прежние послы, Проестев и Патрикеев, говорили не по царскому наказу и не против ближних людей вопроса о вере и крещенье, говорили и делали нераденьем: им велено было из Копенгагена отписать к его царскому величеству, если объявится какое-нибудь затруднение, но они ни о чем не писали и сами приехали, не сделав ничего; за это царское величество положил на них опалу. Великий государь станет королевского сына держать у себя в ближнем приятельстве и в государской большой чести, как государского сына и своего зятя: ближние и всяких чинов люди Российского государства будут его, королевича, почитать большою честию, и будет он обдарен всем: города, села и денежная казна будет у него многая; государь велел дать ему города большие, Суздаль и Ярославль, с уездами и другие города и села, которые ему, королевичу, будут годны. В вере неволи не будет королевичу, а в православную христианскую веру греческого закона крещение всем людям дар божий, кого бог приведет, тот и примет; а воля божия свыше человеческой мысли и дела. Которые ближние и дворовые люди будут при королевиче и захотят служить при его дворе, тем всем государская милость будет во всем по их достоинству, а неволи им ни в чем не будет.

          Марселису нужно было преодолеть разного рода трудности, опровергнуть разные возражения, но он радел и промышлял всякими мерами. Так многие люди в Датской земле говорили: "Как это королевичу ехать в Москву, к диким людям, там ему быть навеки в холопстве, и что обещают, того не исполнят, можно ему прожить и отцовским жалованьем". Говорили это те люди, которым хотелось, чтоб Вальдемар женился на дочери чешского короля (несчастного Фридриха Пфальцского). Марселис отвечал им: "Если б в Москве люди были дикие, то я бы столько лет там не жил и вперед не искал, чтоб там жить; хорошо, если б и в Датской земле был такой же порядок, как в Москве; никто не может доказать, чтоб царь не исполнил того, что обещал, слово свое он держит крепко не только христианским государям, но и бусурманским". Королевские ближние люди говорили: "В Москве многие бояре не хотят, чтоб царь выдавал дочерей своих за государских сыновей для того, чтоб им самим быть у царя в родстве". На это Марселис отвечал: "Московский государь - самодержец и делает все по своей воле, а знают про это великое дело ближние большие бояре". Шведы и голландцы внушали: "Сперва королевичу в Москве будет большая честь, чтоб отвести его от лютеранской веры, а если он на это не согласится, то и перестанут его почитать". Марселис отвечал, что шведы и голландцы нарочно говорят, не желая такого великого дела; начато оно с добрым рассуждением, добром и кончится. Наконец, сам Вальдемар, вывезя из прежней поездки своей в Москву очень неприятные воспоминания, обнаружил сильное нежелание ехать в другой раз туда женихом и согласился только из боязни рассердить короля-отца. Он упрашивал Марселиса, чтоб все честно делалось; Марселис уверял, что все будет хорошо: "Если вам будет дурно, то и мне будет дурно же, моя голова будет в ответе", - говорил ему Марселис. "А какая мне будет польза в твоей голове, когда мне дурно будет?" - отвечал королевич и прибавил: "Видно, уже так богу угодно, если король и его думные люди так уложили; много я на своем веку постранствовал и так воспитан, что умею с людьми жить, уживусь и с лихим человеком, а такому добронравному государю как не угодить?"

          Король объявил Марселису условия, на которые должны были предварительно отвечать в Москве: 1) в вере королевичу неволи не будет, и церковь ему будет поставлена по его закону. На это в Москве отвечали, что королевичу и его двору в вере и законе неволи никакой не будет; а о том, чтоб дать место для кирхи, договор будет с королевскими послами, которые приедут с графом Вальдемаром в Москву. 2) Чтоб королевичу от всех, высокого и низкого, духовного и мирского чина, почитаемому быть царским зятем, чтоб ему над собою никакого начальства не иметь, кроме великого государя и сына его, государя царевича, их он будет почитать своими государями, а больше никого. На это условие последовало согласие. 3) Королевичу и его прямым наследникам обещанные города иметь вовеки без помешки; если Вальдемар умрет без наследников, то Ирина наследует эти города в пожизненное владение; если же великий государь, кроме городов и земель, изволит дать денежное приданое, то это честнее и славнее будет. Последовало согласие с прибавкою: "Если после Вальдемара останутся наследники, то имения графа в Датской земле должны быть за Ириною и за его наследниками; также мы, великий государь, приданое - всякие утвари и деньгами всего на 300000 рублей - дать изволили. 4) Кроме городов, давать королевичу на дворовое содержание, ибо неизвестны доходы с городов. Ответ: с назначенных городов собирается доходу много, а если окажется мало на дворовое содержание, то мы прибавим городов и сел. 5) Королевич будет одевать свой двор по своей воле; вольно ему слуг принимать из Датской земли и отпускать назад. Последовало согласие, причем определено, чтоб королевич взял с собою в Москву 300 человек.

          Когда Марселис съездил с королевскими условиями в Москву и привез на них удовлетворительные ответные статьи за государскою печатью, то Вальдемар с двумя послами - Олавом Пассбиргом и Стрено Билленом - в октябре 1643 года отплыл из Копенгагена в Данциг, чтоб через польские, а не через шведские владения достигнуть Москвы; в Вильне он был принят с большою ласкою и честию королем Владиславом и удивил польских придворных отличным знанием французского и итальянского языков.

          В декабре 1643 года Вальдемар переехал русскую границу и был встречен под Псковом боярином князем Юрьем Сицким и дьяком Шипулиным. Во Пскове встретил его воевода; гости и посадские лучшие люди встретили его с дарами - с хлебами, соболями и золотыми: соболей было два сорока и сто золотых. Вальдемар сначала не хотел брать даров, но когда дьяк Шипулин, по государеву указу, заметил ему, что он этим оскорбит псковичей, то принял. Сицкому наказано было: "Королевичу Вальдемару Христианусовичу всякое береженье и честь держать великую, здоровье его от русских и от всяких людей остерегать накрепко". Но ото всех неприятностей остеречь было нельзя: так, в Опочке испортили у королевича возок, вырезав бархат у дверей. В Новгороде была королевичу такая же встреча, что и во Пскове. В Москве, куда королевич въехал 21 января 1644 года, поднесли ему хлебы и дары московские, голландские и английские гости и торговые люди, а Вальдемар жаловал их к руке. Когда королевич приехал во дворец (28 января), то середи Грановитой палаты, прешедши столп, встретил его царевич Алексей Михайлович, а явил царевича Вальдемару боярин князь Львов: царевич спросил гостя о здоровье, подал ему руку и потом пошел с королевичем вместе по правую сторону. Тот же боярин князь Львов явил королевича государю, который сошел с своего места, подал королевичу руку (витался) и спросил о здоровье: королевич на государевом жалованье бил челом и правил поклон от короля, отца своего, - сперва государю, потом царевичу Алексею Михайловичу. Послы королевские говорили речь: "Его королевское величество во имя св. троицы послал своего любительного сына, графа Вальдемара-Христиана, к его царскому величеству, чтоб ему по царского величества хотенью и прошенью закон принять (вступить в брак) с царского величества дочерью, великою княжною Ириною Михайловною. Король просит, чтоб его царское величество изволил для большей верности и укрепления договор о сватанье крестным целованьем при его королевских послах укрепить и письмо дать, также принять и почитать королевского сына, как своего сына и зятя, а король накрепко наказал сыну своему царское величество, как отца, почитать, достойную честь и службу воздавать". Думный дьяк от царского имени отвечал: "Желаем, чтоб всесильный бог великое и доброначатое дело к доброму совершенью привел; хотим с братом нашим, его королевским величеством, быть в крепкой дружбе и любви, а королевича Вальдемара Христианусовича хотим иметь в ближнем присвоении, добром приятельстве и почитать, достойную честь ему воздавать, как есть своему государскому сыну и зятю".

          3 февраля датские послы были в ответе с боярами, князем Никитою Ивановичем Одоевским, князем Юрием Андреевичем Сицким, окольничим Васильем Ивановичем Стрешневым да с дьяками Григорием Львовым и Михайлою Волошениновым. Послы говорили о вечном докончанье по статьям: 1) подтвердить старинные договоры о мире, соединении и вольности торгового промысла. 2) Датским и норвежским купцам производить беспрепятственную торговлю по всем местам Московского государства и заводить прядильни. 3) Позволить датчанам иметь свои кирхи и дворы. 4) Вольно королю ставить агентов и прикащиков в каких городах будет надобно. 5) В случае кораблекрушения отдавать товары владельцу их беспошлинно, а тому, кто их переймет, давать за береженье умеренную плату. 6) Вольно королевским подданным покупать в России хлеба ластов 1000 или больше или меньше; также и в Норвежскую землю вывозить по стольку же. 7) Так как между великим государем и королем польским идут споры и ссоры о порубежных делах, то король датский берется быть посредником. 8) Что касается до церковных чинов при венчании королевича с царевною, то они, послы, надеются, что все будет устроено к чести бога вышнего. 9) Послы надеются, что все договоренное с Петром Марселисом будет подтверждено. 10) Хотят они знать, на котором месте будет поставлена церковь для королевича и на котором месте будет у него двор и дворовый чин? II) Король приказал им разведать, сколько доходов с городов Суздаля и Ярославля, чтоб знать, можно ли будет королевичу и его наследникам этими доходами дворовый чин свой содержать, и если нельзя, то чтоб государь по своему обещанию доходов прибавил, иначе королевич войдет в долги. 12) Каким образом королевичу и его наследникам города и земли в своих титулах, гербах и печатях иметь? 13) Как будет поступлено в случае смерти королевича или жены его? 14) В королевских грамотах имя короля Христиана должно писаться выше царского.

          4 февраля государь посетил королевича, который жаловался ему на неправду шведов, вторгнувшихся в Голштинию мимо договора. "Поэтому, - говорил Вальдемар, - всем государям можно знать правду шведов и от них беречься; особенно же надобно крепко беречься от них царскому величеству; об этом он, королевич, напоминает государю потому, что приехал быть с ним в родственном союзе, он государю и всему Российскому государству добра хочет, потому что если государю будет хорошо, то и ему будет хорошо". Михаил Феодорович отвечал: "Есть так, что правды в шведах мало и верить им нечего; только до сих пор ко мне от них задору не бывало, и у меня с шведским королем заключен вечный мир". Королевич сказал на это: "А какую они неправду Московскому государству сделали? Призваны были на помощь от царя Василия и объявились злыми врагами".

          8 февраля по царскому приказу патриарх Иосиф (преемник Иоасафа) прислал к королевичу бывшего в Швеции резидентом Дмитрия Францбекова с такою речью: "Великий святитель со всем освященным собором сильно обрадовался, что вас, великого государского сына, бог принес к великому государю нашему для сочетанья законным браком с царевною Ириною Михайловною: и вам бы, государскому сыну, с великим государем нашим, с царицею и их благородными детьми и с нами, богомольцами своими, верою соединиться". Королевич отвечал, что ему принять веру греческого закона никак нельзя, не будет он делать ничего мимо договора, который заключен Петром Марселисом. Если Марселис царю обещал на словах, что он, королевич, переменит веру, а королю Христиану и ему, Вальдемару, не сказал, то он солгал, обманул и за это ему от короля Христиана и от него, королевича, не пробудет. Если бы он, королевич, знал, что будет речь о вере, то он бы из своей земли не поехал. И если теперь царское величество не изволит дело делать по статьям Марселисова договора, то пусть прикажет отпустить его, королевича, назад к королю Христиану с честию. Францбеков отвечал, что Марселису не было наказано говорить и решать дело о вере; теперь ему, королевичу, назад в свою землю ехать нечестно и он бы не оскорблялся, а гораздо помыслил, да не угодно ли ему поговорить о вере от книг с духовными людьми. Королевич отвечал: "Я сам грамотен лучше всякого попа, библию прочел пять раз и всю ее помню; а если царю и патриарху угодно поговорить со мною от книг, то я говорить и слушать готов".

          13 февраля был королевич у царя в комнате, и Михаил обратился к нему с такими словами: "Послы королевские у нас на посольстве говорили, что король велел тебе быть в моей государской воле и послушанье и делать то, что мне угодно, а мне угодно, чтоб ты принял православную веру". Королевич отвечал: "Я рад быть в твоей государской воле и послушанье, кровь свою пролить за тебя готов, но веры своей переменить не могу, потому что боюсь преступить клятвы отца моего, а в наших государствах ведется, что муж держит веру свою, а жена - другую; и если вашему царскому величеству по договору сделать не угодно, то отпустите меня назад к отцу моему". Царь: "Любя тебя, королевича, для ближнего присвоенья, я воздал тебе достойную великую честь, какой прежде никогда не бывало: так тебе надобно нашу приятную любовь знать, что мне угодно, исполнять, со мною верою соединиться, и за такое превеликое дело будет над тобою милость божия, моя государская приятная любовь и ото всех людей честь. Не соединяясь со мною верою, в присвоеньи быть и законным браком с моей дочерью сочетаться тебе нельзя, потому что у нас муж с женою в разной вере быть не может; Петр Марселис в Московском государстве живет долго и знает подлинно, что не только в наших государских чинах, но и в простых людях того не повелось. Отпустить же тебя назад непригоже и нечестно; во всех окрестных государствах будет стыдно, что ты от нас уехал, не соверша доброго дела. Ты бы подумал и мое прошенье исполнил, да и почему ты не хочешь быть в православной вере греческого закона? Знаешь ли, что господь наш Иисус Христос всем православным христианам собою образ спасения показал и погрузился в три погружения?" Королевич: "И у нас в лютеранской вере погружение было же, а перестали погружать тому лет с тридцать, и погружения не хулю: только теперь мне креститься в другой раз никак нельзя, потому что боюсь клятвы от отца своего; да и при царе Иване Васильевиче было же, что его племянница была за королевичем Магнусом". Царь: "Царь Иван Васильевич сделал это, не жалуя и не любя племянницы своей; а я хочу быть с тобою в одной вере, любя тебя, как родного сына". Королевич просил, чтоб ему с государем сойтись и о вере поговорить иным временем.

          16 февраля королевич прислал государю грамоту с следующими статьями: "1) разве вашему царскому величеству не известно, что вы за два года присылали к отцу моему великих послов о сватовстве, и когда они объявили, что я должен переменить веру, то им прямо отказано? 2) Ваше царское величество на том стоите ли, что вы присылали к отцу моему Петра Марселиса, который по вашему наказу объявил, что мне в вере никакой неволи и помешки не будет? 3) В грамоте вашего царского величества, за вашею печатью присланной, не первая ли статья говорит о вольности в вере? Мы никак не можем верить, чтоб ваше царское величество, государь повсюду славный и известный, решились по совету злых людей что-нибудь сделать вопреки вашему обещанию и договору, что приведет не только нашего отца, но и всех государей в великое размышление и вашему царскому величеству недобрая заочная речь от того будет". Царь отвечал: "И теперь мы вам то же объявляем, что вам в вере никакой неволи нет, а говорим и просим, чтоб вам с нами быть в одной христианской православной вере, в разных же верах вашему законному браку с нашей дочерью быть никак нельзя, и в нашем ответном письме, которое послано с Петром Марселисом к отцу вашему, нигде не написано, чтоб вам с нашею дочерью венчаться, оставаясь в своей вере: нигде не написано также, чтоб нам вас к соединенью в вере не призывать. Мы, великий государь, хотим начатое дело делать так, как годно богу и нашему царскому величеству, и вас к тому всякими мерами приводим и молим с прошеньем, чтоб вам поискать своего душевного спасения и телесного здравия, с нами верою соединиться. Мы совета злоподвижных людей не слушаем, а его королевскому величеству, другим христианским государям и вам мимо дела и правды размышлять непригоже; про наше царское величество недобрых заочных речей быть не в чем, а ссоре бы вам ничьей не верить".

          26 февраля королевич прислал ответ: "Мы ясно выразумели из вашего ответа, что ваше царское величество не по явным словам, как у великих христианских государей во всей Европе ведется, идете, но единственно по своему толкованию и мысли обо всем этом деле становите. Никогда еще не было такого договора, в котором бы его королевского величества, отца нашего, всю основную мысль превратили и явные слова в иную мысль по своему изволенью толковать и изложить хотели, как теперь в этой стране делается". В заключение королевич просил отпуска в Данию. Но отпуска не было. 21 марта королевич пригласил к себе боярина Федора Ивановича Шереметева и просил его похлопотать об отпуске. "Знаю, - говорил королевич, - что ты начальнейший боярин в царстве, ближний, справедливый, великий, и потому бью тебе челом, помоги мне, чтоб царское величество послов и меня отпустил". Шереметев отвечал: "Хорошо было бы тебе с царским величеством соединиться в вере, а, ехав такую дальную дорогу, ехать назад непригоже". Королевич сказал на это: "Тому статься нельзя, а когда царское величество меня честно велит отпустить, то я буду громко его прославлять". Шереметев взялся донести государю о желании Вальдемара. Следствием было то, что 25 марта стража около королевичева двора была усилена: 29 марта бояре объявили датским послам о невозможности совершиться браку королевича на царевне без соединения в вере и требовали, чтобы послы уговаривали Вальдемара принять православие. Послы отвечали, что этого им не наказано и если им хотя одно слово молвить королевичу о соединении в вере, то король велит с них головы снять. "Да хотя бы, - продолжали послы, - королевич с царским величеством и верою соединился, то ему не сойдется в иных мерах, в постах, кушаньях, в питье, платье; теперь мы ясно видим, что нашему начальному делу статься никак нельзя: королевич веры своей не переменит и больше говорить не о чем: так царское величество пожаловал бы, велел нас отпустить назад". 21 апреля явился к Вальдемару посланный с письмом от патриарха и держал такую речь: "Государь королевич, Вальдемар Христианусович! Послал меня к тебе государев отец и богомолец, святейший Иосиф, патриарх московский и всея России, велел о твоем здравии спросить, как тебя Христос милостию своею сохраняет, и велел тебе известить: слух до меня дошел, что ты, государь королевич, у царского величества отпрашивался к себе, а любительного великого дела, для чего приехал, с царским величеством не хочешь совершить. Так святейший патриарх Иосиф о том к твоему величеству советное за своею печатию письмо прислал, чтоб тебе пожаловать вычесть и любительно ответ учинить". В письме патриарх писал: "Прими, государь королевич Вальдемар Христианусович, сие писание и прочти, уразумей любительно и, уразумев, не упрямься; государь царь ищет тебе и хочет всего добра ныне и в будущий век; своей упрямкою доброго, великого, любительного и присвойного дела с его царским величеством не порушь, но совершенно учини во всем волю его, по боге послушай, не от бога тебя он отгоняет, но совершенно богу присвояет: да и отец твой, Христианус король, показал совет свой к его царскому величеству и присвоиться захотел, тебя, любимого сына своего, к его царскому величеству отпустил, чтоб тебе жениться на его дочери, и с послами своими приказывал, что отпустил тебя на всю волю его царского величества: так тебе надобно его царского величества послушать, да будешь в православной Христовой вере вместе с нами. Мы знаем, что вы называетесь христианами, но не во всем веру Христову прямо держите и во многих статьях разделяетесь от нас... И тебе бы, государь королевич, принять св. крещение в три погружения, а о том сомнения не держать, что ты уже крещен: несовершенно вашей веры крещение, требует истинного исполнения, таким образом и будет едино крещение во святую, соборную и апостольскую церковь, а не второе, и у нас второго крещения нет", и проч.

          Королевич отвечал на другой день следующим письмом: "Так как нам известно, что вы у его царского величества много можете сделать, то бьем вам челом, попросите государя, чтоб отпустил меня и господ послов назад в Данию с такою же честию, как и принял. Вы нас обвиняете в упрямстве, но постоянства нашего в прямой вере христианской нельзя называть упрямством; в делах, которые относятся к душевному спасению, надобно больше слушаться бога, чем людей. Мы хотим отдать на суд христианских государей, можно ли нас называть упрямым. Как видно, у вас перемена веры считается делом маловажным, когда вы требуете от меня этой перемены для удовольствия царскому величеству, но у нас такое дело чрезвычайно великим почитается, и таких людей, которые для временных благ и чести, для удовольствия людского веру свою переменяют, бездельниками и изменниками почитают. Подумайте о том: если мы будем богу своему неверны, то как же нам быть верными его царскому величеству? Нам от отца нашего наказа нет, чтоб спорить о мирском или духовном деле; царское величество нас обнадежил, что нам, нашим людям и слугам никакой неволи в вере не будет. Мы хотим вести себя перед царским величеством, как сын перед отцом, хотим исполнять его волю во всем, что богу не гневно, нашему отцу не досадно, нашей совести не противно, и ничего так не желаем, как приведения к концу брачного договора. Но для этого никогда не отступим от своей веры. Вы приказываете нам с вами соединиться, и если мы видим в этом грех, то вы, смиренный патриарх, со всем освященным собором грех этот на себя возьмете. Отвечаем: всякий свои грехи сам несет: если же вы убеждены, что по своему смирению и святительству можете брать на себя чужие грехи, то сделайте милость, возьмите на себя грехи царевны Ирины Михайловны и позвольте ей вступить с нами в брак". Весь апрель прошел в увещаниях. По датским известиям, бояре говорили королевичу: быть может, он думает, что царевна Ирина не хороша лицом; так был бы покоен, будет доволен ее красотою, также пусть не думает, что царевна Ирина, подобно другим женщинам московским, любит напиваться допьяна; она девица умная и скромная, во всю жизнь свою ни разу не была пьяна. 7 мая послы требовали решительно отпуска и назначили день, в который они хотят быть у руки царской на прощанье; требовали, чтоб и королевич был отпущен вместе с ними. Государь отвечал, что такое требование написано непригоже, как бы с указом; так полномочным послам к великим государям писать не годится; что же касается до королевича, то они сами, послы, по королевскому приказу подвели его к нему, государю, и отдали его во всю его государскую волю, и потому отпуску ему с ними не будет, а как время дойдет, то государь велит отпустить к королю Христиану послов его одних. Ответ оканчивается так: "А что станете делать мимо нашего государского веленья своим упрямством и какое вам в том бесчестье или дурно сделается, и то вам и вашим людям будет от себя, а без отпуску послы не ездят".

          9 мая в третьем часу ночи со двора королевича вышло человек пятнадцать его людей пеших, подошли к стрелецкому сотнику, стоявшему на карауле, и начали просить, чтоб он отпустил с ними стрельцов, а они идут за Белый город за Тверские ворота: сотник послал сказать об этом голове, голова отказал, и тогда немцы начали стрельцов колоть шпагами и многих переранили. Того же числа к стрельцам, стоявшим на карауле у Тверских ворот, подъехали на лошадях и пришли пешком немцы, человек с тридцать, хотели силою проломиться в ворота, караульные не пускали их, тогда немцы стали в них стрелять из пистолетов, шпагами колоть и ворота ломать; на крик караульных прибежали другие стрельцы и заставили немцев бежать от ворот. Один из немцев был взят в плен; но когда стрельцы привели его в Кремль и поровнялись с собором Николы Гостунского, то от королевичева двора прибежали пешие немцы и начали стрельцов колоть шпагами, одного убили до смерти, шесть человек ранили и немца у них отбили. 11 числа был у королевича Петр Марселис и говорил: "Вчерашнюю ночь учинилось дурное дело; жаль, потому что от такого дела добра не бывает". Королевич отвечал: "Мне всех людей не в узде держать, а скучают они оттого, что здесь без пути живут; я был бы рад, чтоб им всем и мне шеи переломали". Марселис: "Вам бы подождать и лиха никакого не мыслить, которые люди на дурное наговаривают, тех бы не слушать; а кто так сделал, сделал дурно". Королевич: "Хорошо тебе разговаривать! Ты дома живешь, у тебя так сердце не болит, как у меня; хотят послов отпустить, а меня царское величество отпустить не хочет". Когда Марселис уходил от Вальдемара, то встретил его чашник королевичев, отвел в сад и сказал: "Слышал ли ты, какое несчастье вчерашнюю ночь сделалось? Хотел королевич из Москвы уехать сам и у Тверских ворот был; а знали про это дело только я да комнатный дворянин, послы про то не знали; королевич взял с собою запоны дорогие да золотых, сколько ему было надобно. В Тверские ворота их не пропустили; хотели они от Тверских ворот воротиться назад и пытаться в другие ворота, но стрельцы королевича и дворянина поймали, у королевича шпагу оторвали, били его палками и держали лошадь за узду, тогда королевич вынул нож, узду отрезал и от стрельцов ушел, потому что лошадь под ним была ученая, слушается его и без узды. Приехавши на двор, королевич сказал мне, что мысль не удалась, комнатного его дворянина стрельцы ухватили, но он не хочет его выдать. Сказавши это, королевич взял шпагу да скороходов человек с десять, выбежал из двора и, увидав, что стрельцы ведут дворянина, бросился на них, убил того стрельца, который вел дворянина, и, выручив последнего, возвратился домой". Марселис, выслушавши чашника, пошел опять к королевичу и начал ему говорить, что он это сделал не гораздо; если б ему удалось уйти из Москвы, то он, Марселис, погиб бы от царской опалы, стали бы подозревать, что он знал о побеге. Королевич отвечал: "Большой был бы я дурак, если б об этом деле сказал тебе или другому кому, кроме тех, кого с собой взял". Марселис: "Что-то подумает царское величество, когда узнает, что вы такое дело дерзостно учинили?" Королевич: "Я царскому величеству приказывал, что хочу это сделать и, кто меня станет держать и не пропускать, того убью. И вперед буду о том думать, как бы из Москвы уйти, а если мне это не удастся, то есть у меня иная статья". Из последних слов Марселис заключил, что не хочет ли королевич над собою чего-нибудь сделать, не опился бы смертоносным зельем, и, слыша про такое дело, Марселис не смел царскому величеству не известить, чтоб вперед от него в гневе не быть. 12 числа сам королевич объявил боярину князю Сицкому, что он хотел уехать за Тверские ворота и убил стрельца. Царь, услыхавши об этом признании, послал сказать послам королевским, что и простым людям такого дела делать не годится и слышать про него непригоже, а ему, царю, слышать про это стыдно, и королю Христиану такое дело не честно. Послы отвечали, что у них с королевичем было улажено ехать из Москвы явно, днем, всем вместе, и если бы что случилось, то не от них, а от напрасного задержанья. Если же королевич поехал один, ночью, тайком, то им до него дела нет.

          13 мая королевич прислал царю новую просьбу об отпуске, клянясь, что никогда не переменит веры и, следовательно, жить ему больше незачем. Царь отвечал ему выговором, что он, Вальдемар, за такую его любовь и ласку отплатил таким непригожим делом, о котором скоро будет толк у бояр с послами королевскими. Королевич отвечал, что вина этого дела на тех, которые без всякой причины насильство чинят, и повторял просьбу от отпуске. Призвали послов королевских и требовали, чтоб они вместе с королевичем дали письмо за своими руками и печатями и поцеловали крест, что дело о браке королевича с обеих сторон полагается на суд божий и вперед царю с королем быть в крепкой братской дружбе и любви, и в ссылке навеки неподвижно, после чего королевич и послы будут отпущены в Данию; вечному же докончанию быть по договору царя Иоанна с королем Фридрихом. Послы отвечали: "Если главное дело, свадьба королевича, стало, то нам никакого другого дела делать и закреплять мимо королевского наказа нельзя, хотя бы нам пришлось и десять лет еще прожить в Москве". После этого на несколько просьб об отпуске дан был ответ, что нельзя отпустить без обсылки с королем Христианом, "и когда король отпишет, то мы, великий государь, выразумев из его грамоты, с вами и делать станем, как о том время покажет". Королевич писал, что соседние государи, польский и шведский, принимают участие в его беде, не будут равнодушно смотреть на его плен, ему отвечали: "Мы, великий государь, над вами с приезда до сих пор ведем честь государственную большую, и вам непригоже было писать, будто вы в плену находитесь, мы отпускать вас никогда не обещались, потому что отец ваш прислал вас к нам во всем в нашу государскую волю, и вам, не соверша великоначатого дела, как ехать?"

          Прошел май, июнь, половина июля в бесполезных просьбах королевича и послов об отпуске, в бесполезных ежедневных увещаниях королевичу креститься в православную христианскую веру, в бесполезных спорах о вере придворного проповедника королевича с русскими и греческими духовными. 19 июля вяземский воевода, князь Пронский, прислал в Москву священника Григория из села Большого Покровского. Священник этот объявил следующее: 15 июля приехал из-за рубежа в село Большево сын его с двумя беглыми людьми, Тропом и Белоусом: эти Троп и Белоус сказали ему, попу Григорью, что были они в Смоленске и сведали про государево дело: пришли из Москвы от королевича датского смолянин Андрей Босицкий (или Басистой) сам-друг с Михайлом Ивановым и принесли грамоты. Басистов по дружбе прочитал грамоты им, Тропу и Белоусу; в грамотах писано к воеводе смоленскому о том, можно ли Андрею Басистову верить, что он датского королевича из Москвы проведет в Литовскую землю проселочными дорогами. При них, Тропе и Белоусе, в Смоленске допрашивали мещан лучших людей, мещане воеводе сказали и сказку про Басистого за руками дали, что ему верить можно, и смоленский воевода писал датскому королевичу в Москву, чтоб он Басистову верил. Получивши это известие от вяземского воеводы, в Москве велели попу Григорию опознавать Андрея Басистова тайным образом, а для того, чтобы Басистов не узнал попа, последнему убавили бороды и выстригли усы с обеих сторон. 31 июля поп Григорий поймал Басистова и привел в Посольский приказ. Государь велел тотчас же боярину Федору Ивановичу Шереметеву и думному дьяку Львову Басистова расспрашивать и пытать и на очные ставки с попом Григорьем, с Тропом и Белоусом ставить, чтоб про такое великое воровское дело сыскать допряма. На житном дворе Басистова расспрашивали и пытали: родом сказался он из Вильны, служил козачью службу, а теперь живет в Смоленске и торгует с мещанами; приехал в Москву для своей бедности с табаком, а не для того, чтоб королевича вывести; хотел он вывести ловчего королевича, который посулил ему за это 50 рублей, но солгал, денег не дал, а про королевича он ни от кого и слова не слыхал, и в уме у него того не было, в том его поклепали напрасно. Дали ему две встряски жестокие и пять ударов - повинился: хотел вывесть королевича из Москвы в Смоленск вместе с смольнянином Максимом Власовым, который приехал в Москву уже давно и торгует табаком; уговаривался он вывести королевича с ловчим, сулил ему за это ловчий сто рублей, самого же королевича он никогда не видал; ждал он королевича недели с три и больше, и ловчий ему отказал, что королевичу выехать из города нельзя. Про табак Басистов сказал, что привез в Москву восемь пудов табаку, пуд продал товарищам своим, двоим братьям смольнянам, взял пять рублей, а стоят они теперь на поле с версту или с две от Москвы; два пуда табаку у него украли, а пять пудов спрятал на Ходынке в лесу, закопал в землю. Сейчас же отправили стрельцов схватить литву с табаком, и стрельцы привели пять человек - смольнянина Максима Власова, товарища Басистова, и четверых дорогобужан, прятались они с табаком в гумнах против Бутырок, в деревне князя Репнина. Власов с пытки сказал, что слышал от Басистова о выводе королевича из Москвы, но сам в той думе не был. После этого Басистова снова допрашивали: "Смоленский воевода Мадалинский что с ним приказывал и король с панами радными про то знают ли?" Басистов отвечал: "Мадалинский мне приказывал, чтоб я всей Речи Посполитой сделал добро - королевича в Литву проводил, чтоб вперед из-за королевича литовским гонцам в Москву не ездить через их имения и убытка королевской казне и им не делать, а король и паны радные о том не знают". Потом Басистов признался, что с ловчим королевичевым свел его немец Захар, сткляничный мастер, да зять его Данила.

          До конца ноября не произошло ничего особенного. 29 числа этого месяца датские послы были у государя и подали присланные к ним королевские грамоты: король Христиан требовал, чтоб царь исполнил все то, в чем обязался по договору, заключенному Петром Марселисом, в противном же случае чтоб отпустил с честию королевича и послов. 29 декабря сам царь лично объявил королевичу, что ему без перекрещенья жениться на царевне Ирине нельзя и отпустить его в Данию также нельзя, потому что король Христиан отдал его ему, царю, в сыновья. Королевич отвечал на это письменно 9 января 1645 года: "Бьем челом, чтоб ваше царское величество долее нас не задерживали: мы самовластного государя сын, и наши люди все вольные люди, а не холопи; ваше царское величество никак не скажете, что вам нас и наших людей, как холопей, можно силою задержать. Если же ваше царское величество, имеете такую неподобную мысль, то мы говорим свободно и прямо, что легко от этого произойти несчастию, и тогда вашему царскому величеству какая будет честь предо всею вселенною? Нас здесь немного, мы вам грозить не можем силою, но говорим одно: про ваше царское величество у всех людей может быть заочная речь, что вы против договора и всякого права сделали то, что турки и татары только для доброго имени опасаются делать; мы вам даем явственно разуметь, что если вы задержите нас насильно, то мы будем стараться сами получить себе свободу, хотя бы пришлось при этом и живот свой положить". Получивши такое письмо, царь велел сказать датским послам, чтоб они королевича унимали, чтоб он мысль свою молодую и хотенье отложил; если же по его мысли учинится ему какая-нибудь беда, то это будет ему не от государя и не от государевых людей, а самому от себя. Послы отвечали: "Думает королевич обо всем этом с своим домом, с своими ближними людьми, а не с нами".

          Вступился в дело польский посол Стемпковский; начал уговаривать Вальдемара исполнить царскую волю, стращая, что в противном случае царь может соединиться с Швециею против Дании, заточит его, королевича, в дальние страны. Вальдемар отвечал Стемпковскому письменно: "Могу уступить только в следующих статьях: 1) пусть дети мои будут крещены по греческому обычаю; 2) буду стараться посты содержать, сколько мне возможно, без повреждения здоровью моему; 3) буду сообразоваться с желанием государя в платье и во всем другом, что не противно совести, договору и вере. Больше ничего не уступлю. Великий князь грози сколько хочет - пусть громом и молниею меня изведет, пусть сошлет меня на конечный рубеж своего царства, где я жизнь свою с плачем скончаю, и тут от веры своей не отрекусь, хотя он меня распни и умертви, я лучше хочу с неоскверненною совестью честною смертью умереть, чем жить с злою совестью. Бога избавителя своего в судьи призываю. А что королю, отцу моему, будет плохо, когда великий князь станет помогать шведам против него, то до этого мне дела нет, да и не думаю, чтобы королевство Датское и Норвежское не могли справиться без русской помощи. Эти королевства существовали прежде, чем Московское государство началось, и стоят еще крепко. Я готов ко всему; пусть делают со мною, что хотят, только пусть делают поскорее".

          25 июня Петр Марселис известил, что королевич Вальдемар с 24 числа заболел болезнью сердечною, сердце щемит и болит, что скушает пищи или чего изопьет, то сейчас назад, и если скорой помощи не подать, то может быть удар или огневая болезнь и королевич может умереть. Но 26 числа постельный сторож на королевичеве дворе Мина Алексеев сказал, что 25 числа королевич кушал в саду; маршалок, чашник, дворяне и ближние люди при нем были все веселы, ели и пили по-прежнему; после ужина королевич гулял в саду долго, а маршалок звал к себе в хоромы чашника, дворян и ближних людей всех, потчевал их, пили вино и романею, и рейнское и иное питье до второго часа ночи: были все пьяны, играли в цымбалы, и доктора он, Мина, сегодня у королевича на дворе не видал.

          В то время, как тянулось в Москве это тяжелое для царя дело с королевичем, дурные вести, вести о самозванцах, приходили из Турции, из Польши. В октябре 1644 года греческий архимандрит Амфилохий прислал грамоту из Царя-града, в которой извещал, что в августе месяце двое турок приехали в Константинополь с грамотою к султану, написанною по-русски, и требовали переводчика; им указали Амфилохия; но тот, взявши у них грамоту и взглянувши на ее содержание, ушел с нею в Бруссу и потом переслал ее в Москву. Грамота эта, написанная по-малороссийски, заключала в себе следующее: "Милостивый и вельможный царь! Смилуйся надо мною, бедным невольником! Ты мне отец и мать, потому что не к кому мне прибегнуть другому. Когда я шел из земли Персидской в Польскую, то встретились мне твои люди, казну у меня взяли, самого меня схватили, к тебе не везут, а запродали жидам. Если ты надо мною смилуешься, то будешь отцом и матерью мне, грешному и бедному невольнику, московскому царевичу; если же по милосердию твоему овладею землею Московскою, то будет она мне пополам с тобою". Подписано: "Князь Иван Дмитриевич, Московской земле царевич, рука власная". Но еще прежде пришли вести из Польши о двух других самозванцах.

          В 1643 году отправлены были в Польшу полномочные послы, боярин князь Алексей Михайлович Львов, думный дворянин Григорий Пушкин и дьяк Волошенинов, по старым делам - о титуле и размежевании путивльских земель. Им даны были два наказа - явный и тайный. В первом между прочим говорилось: если паны будут говорить, что приезжали в московские города для торговли литовские купцы, дорогобужане, посадские люди три человека, и их схватили, отослали в Казань, пытали, в тюрьме держали долго, потом именье у них отняли и выбили за рубеж, - то отвечать: "Пойманы эти купцы в Казанском уезде на реке Волге с заповедным товаром, табаком, везли они табаку в понизовые города пудов с 15, сперва ехали из Дорогобужа мимо Вязьмы воровством, тайно, и Москву объезжали, пронимаясь в Оку-реку, а из Оки в Волгу, и ехали проселочными дорогами, сказывались торговыми людьми, москвичами, крестьянами князя Черкасского и других бояр, табак в селах и деревнях всяким людям продавали, и за то довелись они смертной казни; но государь для короля их пожаловал, казнить не велел, велел учинить наказанье небольшое и отпустить в Дорогобуж, а именья у них никакого не брали. После того приезжали в Нижегородский уезд и на Балахну тайно же шесть человек поляков, привезли с собою шесть возов табаку и продавали, а с остальным табаком пойманы, табаку у них взято пудов с 6, а сами высланы в Москву, но на дороге они убили до смерти троих провожатых и пропали без вести". О черкасах велено сказать прежнее, что в мирном договоре не условлено перебежчиков выдавать; черкасы в царского величества стороне побыли немногое время, много бед наделали и опять в королевскую сторону отошли.

          В тайном же наказе велено было сказать панам: "Великому государю стало подлинно известно, что в 1639 году в январе пришел из черкас в Польшу в Самборщину к попу вор лет 30 или немного больше и стал у попа жить в работниках, и жил с неделю; поп увидал у него на спине герб, а по-русски пятно, и отвел его в монастырь к архимандриту, архимандрит же отвел его к подскарбию коронному Даниловичу; подскарбий пятно осматривал и вора допрашивал, вор назывался князем Семеном Васильевичем Шуйским, сыном царя Василия Ивановича, и в доказательство, что он царский сын, - пятно у него на спине; взяли его в плен черкасы в то время, как царя Василия из Москвы повезли в Литву, и с тех пор жил он у черкас. Подскарбий держал его у себя и сказывал про него и про его признаки шляхте и всяких чинов людям: шляхта и вся Речь Посполитая приказали подскарбию его беречь, на корм и на платье приказали ему давать из скарбу; подскарбий отослал вора в монастырь для наученья русской грамоте и языку, и теперь тот вор в Польше. Да государь же ваш Владислав король больше 15 лет держит в Бресте Литовском в иезуитском монастыре вора, которому лет 30, на спине у него между плечами также герб, и сказывается Расстригин сын". Если паны скажут, что вор, который назывался Шуйским, уехал к волохам, а волошский государь прислал его голову в Москву, то отвечать: "Неправда, царскому величеству известно, что вор у них в Польше, и они велели бы его сыскать и им, послам, отдали или казнили бы смертию".

          Дела о титуле и рубежах были покончены: уговорились в порубежных ссылках писать именованье обоих государей на коротких титулах без вычисления городов; касательно межевого дела: два спорные города - Гадич и Сарский - отошли к Польше, за это поляки уступили Москве Трубчевск с уездом и волостями, село Крупец в уезде Новгорода Северского и другие села и деревни по левой стороне реки Клевени, которые вдались в Путивльский уезд; уступлены были также Москве городище Недригайловское, Городецкое, Каменное, Ахтырское и Ольшанское; селу Олешковичам с деревнями положено быть в Комарицкой волости. Но исполнение тайного наказа встретило неодолимые затруднения: паны объявили с самого начала, что ни королю, ни им ничего о самозванцах неизвестно, но что король послал об них сыскивать. Через несколько времени объявили, что сыскано: "Действительно, приходил к подскарбию Даниловичу человек и сказывал про себя, что зовут его князем Семеном Васильевым Шуйским, но подскарбий, зная, что этот вор влыгается в государского сына, велел его бить постромками и от себя его сбил, а куда после того вор этот делся, мы решительно не знаем. О другом же воре пан Осинский нам сказал, что у него такой человек есть и живет у него в писарях, этого человека в шутку называют царевичем московским, а он, слыша про себя такие речи, хочет постричься, сам же он себя царевичем никогда не называет, королевское величество и мы, паны радные, такого баломута за царевича не держим; если бы мы его считали царевичем, то мы бы его не допустили жить у Осинского в писарях и ему служить". Послы отвечали: "Сильно нас удивляет, что вы, паны радные, отринув божий страх и людской стыд, забыв посольский договор, вора укрываете. Нам подлинно известно, что по сеймовому уложенью этому вору из королевской казны корм и жалованье давать велено; и теперь, как мы ехали в дороге, в Бресте Литовском наши люди этого вора видели: он не только что называется государским сыном, но и во всех своих письмах пишется царевичем московским, писем его руки у нас много есть". Паны отвечали, что за самозванцем послано и он будет поставлен перед послами. Король в это время переехал из Кракова в Варшаву, послы отправились за ним и тут опять напомнили панам о ворах, прибавив, что в Кракове к ним приходили королевские дворяне и говорили: "Если у вас, послов, с панами радными в государственных делах соглашения не будет, то у нас Дмитриевич готов с запорожскими черкасами на войну". Приехал к послам коронный канцлер Оссолинский и говорил: "Паны радные по вашим речам королевскому величеству били челом, чтоб выдал вам мужика, который называется царевичем; король нам сказал: для братской дружбы и любви великого государя московского он не постоял бы и не за такого мужика, если бы что не к добру и не к славе великого государя видел, но мужик этот не виноват ни в каком зле и не царевич, он из Подляшья, простого отца сын, а вскормил его поляк Белинский и назвал царевичем, Дмитриевым сыном, будто бы родился от Марины Мнишек; хотел он, Белинский, выслужиться и ставил его перед королем Сигизмундом, король Сигизмунд велел его отослать к Александру Гонсевскому, а Гонсевский дал его учить грамоте и велел его во всем покоить для причины, умышляя над Московским государством, потому что между обоими государствами была тогда война, а как вечное докончание учинилось, то этого мужика ни во что поставили и царевичем его не называют, скитается он без приюта, служит у шляхты, где бы только ему сыту быть, а об Московском государстве и не думает, родом он поляк, а не русский, и хочет быть ксендзом поскорее: а выдать его вам не за что и непристойно; король и мы, паны радные, дадим вам в том на себя запись, какую хотите, а неповинного человека по нашему праву выдать вам непристойно: перед богом грех и перед людьми стыдно; теперь этот мужик приведен в Варшаву, и король велел его для допроса поставить перед вами". Послы отвечали: "Нам в великое подивленье, что такое непригожее и злое дело со стороны вашего государя начинается, и если король и вы, паны-рада, этого вора нам не отдадите, то нам с вами никаких дел кончать нельзя". Самозванец объявил в допросе, что он не царевич и царевичем себя не называет, а зовут его Иваном Дмитриевым Лубою; отец его, Дмитрий Луба, был шляхтич в Подляшье, вместе с маленьким сыном пошел в Москву при войске в Смутное время и был там убит: сироту взял Белинский и привез в Польшу, выдавая его за сына Лжедимитрия и Марины, которого будто бы сама мать отдала ему, Белинскому, на сохранение. Когда мальчик вырос, то Белинский по совету остальной шляхты объявил об нем королю и панам радным на сейме. Сигизмунд и паны отдали мальчика на сбережение Льву Сапеге, назначив ему по 6000 золотых на содержание, а Сапега отдал его в Бресте Литовском в Семеновский монастырь игумену Афанасию учиться по-русски, по-польски и по-латыни, и мальчик пробыл у игумена семь лет. После, во время мира с Москвою, жалованье Лубе уменьшили до ста золотых в год, а когда заключено было с Москвою вечное докончание, то об нем совсем забыли. Несчастный Луба обратился с вопросом к Белинскому: чей же он подлинно сын и по какой причине называли его царевичем московским? Белинский отвечал, что он сын шляхтича Лубы, а называли его царевичем московским для всякой причины, потому как на Москве Маринина сына хотели повесить, то он, Белинский, хотел вместо Маринина сына на повешенье дать его, Лубу, а Маринина сына хотел выкрасть; но на другой же день Маринина сына повесили, выкрасть его было нельзя, и потому вместо Маринина сына называли его царевичем.

          Послы на это объявление сказали панам: "Вор говорит, что царевичем себя не называет, но он говорит неправду, избывая своего воровства; у нас есть письма собственной его руки, где он себя пишет царевичем". При этом послы показали панам письмо, которое дал им в Кракове брестский игумен Афанасий, воспитатель Лубы; канцлер Оссолинский показал письмо Лубе, и тот объявил, что это его рука. Канцлер, прочтя письмо, сказал: "Здесь этот детина приписал своею рукою имя свое - Иван Фаустин Дмитрович, а царевичем себя не называл". Послы отвечали: "В этой грамотке написано, что у царевича на обеде писано в его царевичевом жилище: ваши, панов радных, неправда и умышленье явны: что и написано, и то укрываете; ваше умышленье по всему видеть можно и неправды ваши явно вас обличают, а этому вору и безымянному без королевского повеленья и без ведома вашего, панов радных, и всей Речи Посполитой, как было посметь называться и писаться таким высоким званием, царевичем?" Паны говорили: "Если б ему писаться и называться царевичем московским, то он бы писался не латинским именем; а что написано в жилище царевичеве или на обеде, то часто бывает, что урочища, места и веси называются: царево или королево". Послы: "Стыдно вам это говорить, такого вора укрывать и за него стоять". Паны: "Мы за ним никакого воровства не знаем, зла Московскому государству не умышляем, царевичем его не признаем, а отдать его вам никак нельзя, потому что он польского народа шляхтич". Послы повторяли прежнее; паны говорили, что они на сейме подтвердят и в конституции напечатают, что вперед от Лубы и ни от кого другого под Московское государство подыскиванья не будет. Послы отвечали на это: "Хотя от того вора в Польше и Литве заводу и не будет, но он для воровства куда-нибудь отъедет и приберет к себе воров черкас своевольников или в иное государство отъедет и смуту учинит: тогда на ком будет взять?" Паны отвечали: "Мы дадим укрепленье за своими руками и печатями, что ничего этого не будет". Послы: "Этому верить нельзя, потому что и теперь этот воровской умысел объявляется: когда мы были в Кракове, то приходили королевские дворяне и говорили: если у вас с панами сделки не будет, то у нас на Московское государство Дмитрович с черкасами готов; воровской завод и умышленье тут означились явно". Паны: "Король велел своим дворянам за такие речи по сыску наказанье учинить". Послы повторяли свое: паны говорили с большим шумом и после многих споров и разговоров отказали впрямь, что им мимо своих прав шляхтича отнюдь выдать нельзя.

          На следующем свидании паны сказали: "Вы нам говорили, будто у Лубы на спине между плечами воровское пятно; если у него такой знак есть, что он царский сын, то мы за него не постоим, отдадим его вам". Послы: "Есть ли у этого вора пятно или нет, мы не знаем, мы слышали об этом от многих ваших людей". Паны: "У него на спине никакого пятна нет и не бывало". Послы: "Хотя пятна и нет, однако он называется царевичем, и за это вам надобно казнить его смертию". Паны: "Бог видит, что этот шляхтич царевичем московским себя не называл; убей нас бог душою и телом, если мы неправду говорим". Послы: "Нам это сомнительно, и вы бы этого вора велели казнить смертию или послали его к нашему государю с королевским дворянином". Наконец решили, что послы отправят в Москву гонца за указом; при этом паны говорили, чтоб послы написали своему государю о невинности Лубы, который будет поставлен в ксендзы, и за ним будут наблюдать. Послы отвечали: "Нам этого сделать нельзя потому: хотя он будет и в духовном чине, но если его теперь нам не отдадите, то ему, и в ксендзах будучи, воровать можно: Гришка Отрепьев также был пострижен; только теперь такие воры царскому величеству не страшны, никто им в Московском государстве не поверит, а мы вам напоминаем, что вору духовный чин не смиренье, кроме смерти, усмирить его нечем". Паны отвечали: "Король приказал этого Лубу сослать за приставом в крепкий город Мариенбург в башню года на три или на четыре или на сколько государю вашему годно, и как он эти урочные годы отсидит и сделается ксендзом, то ему ничего дурного помыслить будет нельзя, и мы вам дадим укрепленье за руками и печатями". После этих разговоров приехал к послам референдарь Великого княжества Литовского с объявлением, что король посылает Лубу в Москву с своими великими послами, только чтобы государь казнить его не велел и отослал назад с теми же послами. Князь Львов потребовал от панов укрепленья за их руками и печатями, что король вора к царю с послами своими непременно пришлет, а если вскоре не пришлет, то заключенный теперь договор не в приговор и межи не в межу. Укрепленье было дано, и послы отправились в Москву, где были очень довольны их поведением: князь Львов был пожалован дворечеством с путем, думный дворянин Пушкин - окольничеством, дьяк Волошенинов - думою.

          В ноябре 1644 года приехал обещанный великий посол королевский Гаврила Стемпковский, каштелян брацлавский, с товарищами. Послы были помещены на дворах князей Пожарских - Петра и Ивана: здесь в двух палатах велено обить стены и лавки сукнами червчатыми, то же сделать в деревянной избе подле палат, да на стол дано сукно доброе. Стемпковский привез Лубу; король в грамоте своей просил царя отпустить несчастного шляхтича назад с Стемпковским же; но когда начались переговоры, то бояре объявили послу, чтоб он отдал вора царскому величеству, который велит об нем учинить по своему государскому рассмотренью. Посол отвечал, что шляхтича природного ему отдать нельзя, потому что от короля не приказано. Бояре донесли об этом ответе государю, и тот велел сказать Стемпковскому, что если Луба не будет отдан, то он, царь, боярам и думным своим людям ни о каких делах с ним, послом, говорить и его посольских речей слушать не велит. Посол не отдал и требовал, чтоб позволено было послать гонца на сейм за наказом; государь согласился и отправил своего гонца к королю с грамотою, где писал, что поляки до сих пор не отдают Трубчевска и других уступленных ими мест и что великий посол Стемпковский не отдает Лубу, бьет челом, чтоб нам этого вора не казнить, но нам, великому государю, не приняв этого вора, ни жаловать, ни казнить некого; так вам бы велеть этого вора нам отдать, и как вы его отдать велите, то мы об нем по вашей грамоте и прошенью велим учинить по нашему государскому рассмотрению. Король отвечал, что немедленно посылает своих дворян для отдачи Трубчевска и прочих мест. "А про шляхетного Яна Фаустина Лубу объявляем, что это человек невинный, никакого лиха и никакой смуты не чинил и чинить не будет, но монашеского духовного чина желает, и не для того он при нашем после к вам послан, чтоб его выдать, а только для того, чтоб невинность его и ни к какой хитрости неспособность перед вашим царским величеством была обнаружена: вам, брату нашему, известно, что в наших великих государствах нельзя и не ведется природного шляхтича выдавать, а если окажется виноватым, то его тут же казнят; но на Лубе никакой вины не объявилось; и вам бы при великом после нашем этого Лубу поздорову отпустить, не задерживая". Гонец привез известие, что игумен, который объявил про вора, сидит в Варшаве в оковах: дожидаются, что сделают в Москве над Лубою.

          Дело затянулось с лишком на полгода: решительного ничего не было. Пристав выговаривал Стемпковскому, что приехавшие с ним литовские купцы с вином и табаком ходят по улицам ввечеру поздно и по ночам пьяные, царского величества всяких людей бесчестят, бранят, саблями секут, шпагами колют. Посол в ответ просил, чтоб купцам позволено было торговать вином и табаком, потому что в договоре написано: торговать всякими товарами. Пристав отвечал: "Стыдно такие товары товарами называть и в перемирных записях писать: литовские купцы сами знают, что по царскому указу за такие товары всяким людям чинят жестокое наказанье, носы режут, кнутом бьют без пощады и в тюрьмы сажают". Посол жаловался: "Хорошо было у нас царского величества послам, князю Львову с товарищами: сенаторы их почитали, к себе на пиры звали и дарили; жили они в Польше, как у родных братьев, на поле тешиться ездили и дома у себя тешились; а мне здесь, великому послу, только позор и бесчестье, живу взаперти, никуда выехать не пускают, людей моих не пускают на двор к королевичу датскому". Приставы отвечали, что царское величество болен, за болезнью мало из своих царских покоев выходит, а как его величеству бог даст облегченье, то думный дьяк станет ему докладывать о всех делах.

          Но облегчения не было: неудача в устройстве судьбы дочери нанесла тяжелый удар мягкой природе царя Михаила, пораженного еще в 1639 году семейным несчастием: в течение трех месяцев он потерял двоих сыновей, царевича Ивана и Василия Михайловичей. В апреле 1645 года доктора - Венделин Сибелиста, Йоган Белоу и Артман Граман - смотрели воду и нашли, что желудок, печень, селезенка по причине накопившихся в них слизей лишены природной теплоты и оттого понемногу кровь водянеет и холод бывает, оттого же цинга и другие мокроты родятся. Начали лечить государя составным ренским вином, приправляя его разными травами и кореньями, чтоб производить небольшое очищение, предписали умеренность в пище и питье, запретили ужинать, пить холодные и кислые питья. Лекарство не помогло; 14 мая прописан другой чистительный состав; 26 мая доктора опять смотрели воду: оказалась бледна, потому что желудок, печень и селезенка бессильны от многого сиденья, от холодных напитков и от меланхолии, сиречь кручины, опять прописали пургацию, после которой давали составной сахар, велели мазать желудок бальзамом; 5 июня составили порошок от головной боли; 12 июля, в свои именины (Михаила Малеина), царь пошел к заутрене, но в церкви сделался с ним припадок, и его принесли уже в царские хоромы. К вечеру болезнь усилилась, он начал стонать, жалуясь, что внутренности его терзаются, велел призвать царицу и сына, шестнадцатилетнего Алексея Михайловича, с дядькою его Борисом Ивановичем Морозовым, патриарха: простился с женою, благословил сына на царство, причем сказал Морозову: "Тебе, боярину нашему, приказываю сына и со слезами говорю: как нам ты служил и работал с великим веселием и радостию, оставя дом, имение и покой, пекся о его здоровье и научении страху божию и всякой премудрости, жил в нашем доме безотступно в терпении и беспокойстве тринадцать лет и соблюл его, как зеницу ока, так и теперь служи". Во втором часу ночи, почувствовав приближение смерти, Михаил исповедался, приобщился св. таин, после чего, в начале третьего часа ночи, скончался. Кроме сына Михаил оставил еще трех дочерей - Ирину, Анну и Татьяну.


    ГЛАВА ПЯТАЯ

    ВНУТРЕННЕЕ СОСТОЯНИЕ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА В ЦАРСТВОВАНИЕ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА

          Значение нового царя. - Следствия Смутного времени для вельможества московского. - Местничество. - Судьба Годуновых, Шуйского, Трубецкого, Ляпуновых, Пожарского, Мининых, Томилы Луговского, Грамотина. - Устройство военное. - Состояние городов; торговля и промышленность. - Состояние сельского народонаселения. - Распространение русских владений в Северной Азии. - Состояние церкви. - Законодательство. - Состояние правосудия. - Народное право. - Просвещение и литература. - Путешествие Олеария.

          Смутное время окончилось избранием царя, и престол молодого Михаила был поддержан вследствие того, что люди Московского государства наказались, был поддержан вследствие стремления большинства, стремления земских людей восстановить наряд, нарушенный стремлениями меньшинства, восстановить все по-прежнему, как было при прежних великих государях. Понятно, что при таком стремлении большинства стремления слабого меньшинства к чему-нибудь другому не могли быть успешны. Есть известие, что бояре взяли с нового царя такую же запись, какую дал Шуйский, т. е., "не осудя истинным судом с боярами своими, никого смерти не предать и вместе с преступником не наказывать его родственников". Другое известие говорит, что Михаил обязался не казнить вельмож смертию, а наказывать только заточением. Но судьба Шеина противоречит этому известию, а судьба родных Шеина противоречит и первому известию. Значит, если и была взята запись, то имела силу только в начале царствования. В 1625 году царь извещал воевод: "По нашему указу сделана наша печать новая, больше прежней, для того, что на прежней печати наше государское титло описано было несполна, а ныне прибавлено на печати в подписи: самодержец; а что у прежней нашей печати были промеж глав Орловых слова, и ныне у новой печати слов нет, а над главами у орла корона". Касательно отношения бояр к царю и к остальным частям московского народонаселения в начале царствования Михайлова любопытно дело о бегстве знаменитого Федора Андронова и о поимке его. 14 марта 1613 года князь Федор Иванович Волконский, в доме которого содержался Андронов, дал знать боярам, что 13 числа ночью колодник от него ушел. Бояре тотчас разошлись ловить его, и Андронов был пойман крестьянами и козаками на Яузе за Калининым вражком, от Москвы за семь верст. Донося об этом происшествии царю, бояре пишут: "А казнить его (Андронова) дворяне, атаманы, козаки и всякие люди отговорили, потому что о его побеге писано во все города и теперь про того изменника пишем грамоты во все города, что его поймали, и про него бы во всех городах было ведомо и сомненья бы нигде не было; а как всем людям про того изменника объявим, и его, государь, вершат по его злодейским делам, как всяких чинов и черные люди об нем приговорят". Схвачен был московский торговый человек Григорий Фонарник, который бывал у Андронова во время его заточения и ездил по городам собирать для него деньги. Григорий объявил, что эти деньги Андронов велел к себе привезти на постриженье; через того же Григорья Андронов приказывал к князю Федору Волконскому, чтоб тот упросил бояр позволить ему постричься в Соловках. Князь Волконский отвечал, что это дело не его, в том волен бог да государь, да бояре, а когда он, Федька Андронов, Москву разорял, то в те поры постричься не хотел.

          После этого ни в чем, ни в каких формах и выражениях мы не замечаем перемен в понятиях о значении великого государя: так, мы видим, что послы по-прежнему противополагают значение государя в Московском государстве значению, какое имели короли в Польше; соборы созываются очень часто царем Михаилом, ибо это явление было необходимо по тогдашнему состоянию общества: государственные средства были истощены в Смутное время; государство было очищено от врагов вследствие чрезвычайного напряжения сил народных, но это очищение не было окончательным, ибо ни внешние, ни внутренние враги не оставляли своих притязаний; напряжение сил поэтому должно было продолжаться: новый царь прямо требует этого, требует как исполнения обещания поддерживать престол, содействовать избранному царю в окончательном очищении и успокоении государства: так, по избрании своем Михаил не хочет идти в Москву до тех пор, пока собор исполнит свое обещание, прекратит разбои по дорогам и в городах. Но на этих частых соборах мы не видим также никакой перемены в отношениях земли к государю. Могущественное большинство, значит, смотрело по-прежнему на значение царя, и слабое меньшинство должно было сообразоваться с этим взглядом.

          Меньшинство действительно было слабо. Наследственной аристократии, высшего сословия не было, были чины: бояре, окольничие, казначеи, думные дьяки, думные дворяне, стольники, стряпчие, дворяне, дети боярские. При отсутствии сословного интереса господствовал один интерес родовой, который в соединении с чиновным началом породил местничество. Все внимание чиновного человека сосредоточено было на том, чтобы при чиновном распорядке не унизить своего рода. Но понятно, что при таком стремлении поддерживать только достоинство своего рода не могло быть места для общих сословных интересов, ибо местничество предполагало постоянную вражду, постоянную родовую усобицу между чиновными людьми: какая тут связь, какие общие интересы между людьми, которые при первом назначении к царскому столу или береговой службе перессоривались между собою за то, что один не хотел быть ниже другого, ибо какой-то его родич когда-то был выше какого-то родича его соперника? Мы видели, что князь Иван Михайлович Воротынский, высчитывая по наказу неправды короля Сигизмунда, должен был сказать, что король посажал на важные места в московском управлении людей недостойных, худородных, и в числе последних упомянул двоих князей: так, князь нечиновный в глазах князя чиновного был человек худородный.

          В силу местничества на верху чиновной лестницы постоянно являлись одни и те же фамилии. "Бывали на нас опалы и при прежних царях, - говорит тот же Воротынский польским комиссарам, - но правительства у нас не отнимали". Действительно, и Грозный, заподозревая, опаляясь беспрестанно на вельмож своих, окружив себя опричниною, не отнял у бояр земского управления. Бояре, оставшиеся после Грозного, были, разумеется, не похожи даже на тех, которые пережили опалы Иоанна III и сына его Василия; у этих было еще в свежей памяти прежнее положение князей и дружины; они помнили, что еще Иоанн III обращался с ними не так круто, как сын его Василий, поведение которого поэтому представлялось чем-то новым, еще случайным, но поведение Грозного отняло последние надежды, сломило все притязания, всякое сопротивление. Иные, с иным духом вышли поэтому бояре из тяжелого испытания; но все еще у них оставалась старина: несмотря на опалы, правительства с них не снимали. Понятно, какое важное значение должны были приобресть фамилии, которые постоянно находились у правительственного дела, всякую думу ведали, как они сами выражались: при отсутствии просвещения подобная практика заменяла все; знание обычая, предания, при исключительном господстве обычая и предания, такое знание было верховною государственною мудростию, и люди, которые сами, которых отцы и деды думу ведали, казались нижестоящим, непосвященным, столпами государства, особенно же те из них, которые еще при этом отличались умом и деятельностью. Мы видели, как мелкочиновный по тогдашнему человек, стольник князь Дмитрий Михайлович Пожарский, говорил о великочиновном человеке, боярине князе Василии Васильевиче Голицыне: "Если бы теперь такой столп, как князь Василий Васильевич, то за него бы вся земля держалась и я бы при нем за такое великое дело не принялся". Почему же князь Голицын мог казаться так высок знаменитому воеводе-освободителю? Сам Голицын объясняет нам дело. "Нас из Думы не высылывали, мы всякую Думу ведали", - говорит он.

          Но Голицын не возвратился из неволи литовской, брат его Андрей погиб, отстаивая честь Думы, оскверненной присутствием Федьки Андронова с товарищи; оба они сошли со сцены вследствие событий Смутного времени, которое имеет важное значение в судьбах древней московской знати. Такая буря не могла пройти без того, чтоб не растрясти многого; особенно сильно было потрясение, когда после гибели первого Лжедимитрия началась усобица между двумя царями - царем московским, Шуйским, и царем таборским, или тушинским, вторым самозванцем: последний, чтоб иметь средства бороться с Шуйским, чтоб иметь и двор, и думу, и войско, обратился к людям, которые не могли быть при дворе, в думе, в войске московского царя или, по крайней мере, не могли получить в них важного значения; тушинский самозванец и воеводы его восстановляли не одни самые низшие слои народонаселения против высших, предлагая первым места последних; сильное брожение поднялось во всех сферах: все, что только хотело какими бы то ни было средствами выдвинуться вперед, получить чины высшие, какие при обыкновенном порядке вещей получить было нельзя, все это бросилось в Тушино, начиная от князей, которые из стольников или окольничих хотели быть поскорее боярами, до людей из черни, которые хотели быть дьяками и думными дворянами, и все эти люди получили желаемое. После Клушинской битвы, уничтожившей окончательно средства Шуйского, бояре, чтоб не подчиниться холопскому царю, второму Лжедимитрию, провозгласили царем королевича польского, но тушинские выскочки уже прежде забежали к королю и, готовые на все, чтобы только удержать приобретенное в Тушине положение, присягнули самому королю вместо королевича, обязались хлопотать в Москве в пользу Сигизмунда, и вот бояре, которые готовы были на все, чтоб отделаться от ненавистного Тушина, с ужасом увидали, как тушинцы ворвались к ним в Думу под прикрытием поляка Гонсевского, как торговый мужик Федька Андронов засел вместе с Мстиславским и Воротынским. Это была уже смерть боярам, по их собственным словам, но делать было нечего, они были в плену у поляков; кто из них поднимал голос, того сажали за приставов, как посадили Андрея Голицына и Воротынского. А между тем земля, обманутая королем, поднималась во имя православия; за неимением столпов земля должна была обратиться к людям незначительным, и вот опять пошли вперед малочиновные люди. Начальниками первого восстания были: Ляпунов, один из первых, который воспользовался Смутным временем, чтоб выдвинуться вперед, Ляпунов, враждебно относившийся к боярам и вообще отецким детям, а подле Ляпунова тушинские бояре, князь Трубецкой и козак Заруцкий. "Как таким людям, Трубецкому и Заруцкому, государством управлять? Они и своими делами управлять не могут", - писали бояре из Москвы по областям. Русские люди были согласны в этом с боярами, но никак не хотели согласиться в том, что надобно держаться Владислава, т. е. дожидаться, пока придет сам старый король в Москву с иезуитами, и выставили второе ополчение, главный воевода которого был член захудалого княжеского рода, малочиновный человек, стольник Пожарский, а подле него - мясник Минин.

          Ополчение успело в своем деле; большинство, истомленное смутами, громко требовало, чтоб все было по-старому; старина была действительно восстановлена, но не вполне, ибо в народе историческом никакое событие не проходит бесследно, не подействовав на ту или другую часть общественного организма. В первенствующих фамилиях оказался недочет: Романовы перешли на престол, удалились Годуновы, исчезли Шуйские беспотомственно, за ними - Мстиславские, за теми - Воротынские, изгибли самые важные, самые энергические из Голицыных, а при чиновном составе тогдашнего общества, при малочисленности фамилий, стоявших наверху и хранивших старые предания, исчезновение важнейших из этих фамилий имело решительное влияние. Так Смутное время доканчивало то дело, которое коренилось в первоначальных отношениях государственных органов при самом начале истории и ясно вскрылось в половине XV века, когда сложилось Московское государство. В это время княжеские и старые вельможеские роды, обступившие престол собирателя земли, государя всея Руси, не принесли с собою средств для поддержания своей самостоятельности. Это не были богатые наследственные владельцы целых областей и городов, которые бы могли дать средства к жизни многочисленным подручникам, уделяя им земельные участки, содержа их на жалованье с зависимостию от себя. Князья от старинных княжеств своих принесли только родовые прозвания; отчины же их составлялись из прежней частной собственности князей, которая дробилась все более и более вследствие сильного распложения родов и отсутствия майората, умалялась вследствие обычая отдавать отчины в монастыри на помин души. Один только великий князь, государь всея Руси, имел в своем распоряжении огромное количество земли, раздавая которое в поместья он мог создать себе многочисленное войско, вполне от него зависевшее. Умножение и поддержание этого войска, доставление ему возможности быть всегда готовым становится главным интересом государства, и мы видели, какое влияние имел этот интерес на земледельческое народонаселение в конце XVI века. Для служилых людей, для этой военной массы, для этого болыпинства, интерес поместья был интересом исключительным, и ему государство поспешило удовлетворить. У людей высших чинов были другие интересы, и после долгой и тяжелой борьбы, казалось, этим интересам их будет удовлетворение, когда Шуйский дал известную запись. Но наступила Смута: поднялись козаки; бояре были заперты в Москве, а служилые люди, дворяне и дети боярские, действовали под предводительством своих, очистили государство, прогнали козаков. Опять они на первом плане с своим исключительным интересом, интересом поместья, и с своим нерасположением к людям, которые, имея большие против них выгоды, имеют несоответственные выгодам обязанности и труды. G этим интересом своим, который постоянно сталкивался с интересами людей сильных, богатых и вельможных, с этим соперничеством и нерасположением к ним служилые люди, разумеется, не могли сочувствовать их интересу, не могли поддерживать их стремления. Подле служилых людей в деле очищения государства стояли жители городов, но у этих опять были свои интересы: разгромленные в Смутное время, отбывши своих промыслишков, угнетаемые пятою деньгою, необходимою для окончательного восстановления государства, ведя постоянную борьбу с воеводами и губными старостами, защиту от которых находили в царской власти, не оставлявшей жалоб их без внимания, горожане нисколько не могли сочувствовать интересу тех чинов, к которым принадлежали их воеводы; надобно читать принадлежащее горожанину Псковское сказание о Смутном времени и о царствовании Михаила Феодоровича, чтоб узнать все нерасположение горожан к поступку бояр относительно записи, обеспечивавшей интерес боярский. Наконец, должно заметить, что личность царя Михаила как нельзя более способствовала укреплению его власти: мягкость, доброта и чистота этого государя производили на народ самое выгодное для верховной власти впечатление, самым выгодным образом представляли эту власть в глазах народа; известная доброта царя исключала мысль, чтобы какое-нибудь зло могло проистекать от него, и все, что не нравилось тому или другому, падало на ответственность лиц, посредствующих между верховною властию и народом: то же самое Псковское сказание, которое, конечно, нельзя заподозрить в официальной лести, всего лучше выражает этот взгляд народа на царя Михаила.

          Князь Федор Иванович Мстиславский в первое десятилетие царствования Михаилова по-прежнему занимал первое место в Думе, был именным представителем боярства, ибо по-прежнему писалось: "Бояре - князь Ф. И. Мстиславский с товарищи"; он умер в 1622 году; неспособный, как мы видели, и прежде играть действительно первенствующую роль, князь Мстиславский, разумеется, не мог приобресть важного значения при Михаиле; энергия князя Воротынского ограничивалась, как видно, только протестом против унижения Мстиславских и Воротынских; он умер в 1627 году. И Дума и двор в первые годы царствования Михаилова находились в смутном положении, изобличали беспорядок, бывающий обыкновенно следствием сильных бурь: развалины старины, слабые, беспомощные, лишенные главных подпор своих, низвергнутых бурею; подле них нанесенный ураганом новый слой, также еще не утвердившийся крепко, не вошедший в свое положение. При таком неопределенном состоянии и при отсутствии твердой руки, которая бы все привела в порядок, каждому дала свое место, всего легче людям энергическим, ловким, дерзким и неразборчивым в средствах овладеть волею других и приобресть видное место: таковы были в начале царствования Михаилова Салтыковы, подкрепляемые родственною связью с матерью царской; Филарет Никитич низвергнул их, и во время его правления они были в заточении необратном, но после смерти его немедленно возвращены с прежними чинами, а в 1641 году Михаила Михайлович получил боярство. Есть известие, что во время двоевластия особенно усилился князь Борис Александрович Репнин. Эта сила возбудила негодование в других боярах, к которым по смерти Филарета Никитича пристала и царица. Боярам удалось удалить Репнина из Москвы: его послали воеводою в Астрахань под предлогом утушения ногайского возмущения и во время отсутствия успели очернить перед царем. Достоверно о князе Борисе Репнине нам известно только то, что он пожалован в бояре из стольников в январе 1640 года; в мае 1642 он был отправлен в Тверь искать золотой руды, а в апреле 1643, как мы видели, он действительно был отправлен в Астрахань по вестям об измене ногайских татар. Мы видели также, что при Годунове отец князя Бориса, Александр Репнин, с Федором Романовым и князем Иваном Сицким были между собою братья и великие друзья: поэтому неудивительно, что князь Борис, бывший, как видно, деятельнее и способнее старшего брата своего, князя Петра, мог приобресть большую силу в правление Филарета Никитича.

          Родовой интерес с чиновным началом были по-прежнему на первом плане, и потому, чтоб понять тогдашние вельможеские отношения, мы должны обратиться к их местническим спорам. В 1613 году на праздник Рождества богородицы были приглашены к царскому столу бояре: князь Ф. И. Мстиславский, Иван Никитич Романов и князь Борис Михайлович Лыков. Родной дядя царский, бесспорно, уступал место князю Мстиславскому, но Лыков не хотел уступить Романову и второго места и бил челом, что ему меньше Ивана Никитича быть невместно: государь на князя Бориса кручинился и говорил ему много раз, чтоб он у стола был, что под Иваном Никитичем быть ему можно, и Лыков на этот раз уступил убеждениям царя, но потом раскаялся в своей уступчивости: в апреле 1614 года, в Вербное воскресенье, опять были приглашены к царскому столу князь Мстиславский, Иван Никитич Романов и князь Лыков, и опять Лыков бил челом на Романова; государь напомнил ему, что прошлого года он сидел ниже Ивана Никитича; Лыков отвечал, что ему меньше Романова быть никак нельзя, лучше пусть государь велит казнить его смертью; а если государь укажет быть ему меньше Ивана Никитича по своему государеву родству, потому что ему, государю, Иван Никитич дядя, то он с Иваном Никитичем быть готов". Государь возражал, что ему, Лыкову, меньше Ивана Никитича можно быть по многим причинам, а не по родству, и он бы его, государя, не кручинил, садился под Иваном Никитичем; но Лыков не послушался, за стол не сел и уехал домой; два раза посылали за ним, и все понапрасну, посланным был один ответ: "Готов ехать к казни, а меньше Ивана Никитича мне не бывать". Тогда государь велел его выдать головою Романову. Приехал посол персидский, назначили рынд на представлении посла царю; но рынды стали местничаться, вследствие чего один из них убежал из дворца и спрятался, другой сказался больным; царь долго дожидался - нет рынд! Наконец назначили князя Василия Ромодановского и к нему в товарищи привели Ивана Чепчюгова, который сказывался больным, но Чепчюгов бил челом, что ему с Ромодановским быть невместно. Тут вступился в дело князь Дмитрий Михайлович Пожарский по однородству с Ромодановскими и бил челом, что Чепчюгов весь род их обесчестил, будучи молодого отца сыном, дед его был татарским головою, да и то по случаю, потому что был Щекаловым свой и те его по свойству вынесли; государь велел Чепчюгова бить батогами и выдать головою князю Ромодановскому. С Чепчюговым, молодого отца сыном, легко было сладить Пожарскому, но иначе кончилось его собственное местническое дело с Салтыковыми. Пожаловал государь в бояре известного уже нам Бориса Михайловича Салтыкова, а у сказки велел стоять боярину князю Д. М. Пожарскому; Пожарский бил челом, что он Салтыкову боярство сказывать и меньше его быть не может; началось дело в присутствии государя, и найдено, что родич Пожарского, князь Ромодановский, был товарищем с знаменитым Михайлою Глебовичем Салтыковым, а Михайла Глебович по родству меньше Бориса Михайловича Салтыкова; найдено, что Пушкины ровны Пожарскому и в то же время гораздо меньше Михайлы Глебовича Салтыкова. Когда читались все эти статьи, Пожарский молчал, говорить было нечего; государь потребовал от него, чтоб он сказал боярство Салтыкову, меньше которого быть ему можно, но Пожарский не послушался, съехал к себе на двор и сказался больным. Боярство сказал Салтыкову думный дьяк, а в разряде записали, что сказывал Пожарский, но Салтыков этим не удовольствовался, бил челом о бесчестье, и Пожарский был выдан ему головою. 10 июня 1618 года писал из Калуги к государю боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский, что он лежит болен и ожидает смерти час от часу; государь указал послать к нему с милостивым словом спросить о здоровье стольника Юрия Игнатьева Татищева, но Татищев стал бить челом, что ему к князю Пожарскому ехать невместно; ему отвечали, что ехать можно; но он государева указа не послушал, сбежал из дворца и у себя дома не оказался. Его высекли кнутом и послали к Пожарскому головою. В 1627 году государь указал быть у себя в рындах стольникам, князю Петру да князю Федору, детям князя Дмитрия Михайловича Пожарского, и с ними князю Федору и князю Петру Федоровичам Волконским. Волконские били челом, что они с Пожарскими быть готовы, но чтоб от того вперед их отечеству порухи не было, потому что на князя Дмитрия Михайловича Пожарского били челом Гаврила Пушкин и другие, которые им в версту. Государь велел им сказать, что они бьют челом не делом, быть им с Пожарскими можно всегда бессловно, Гавриле Пушкину в челобитье на Пожарского отказано, а другим было наказанье; Волконские были в рындах, но князь Дмитрий Михайлович этим не удовольствовался, бил челом, что Волконские своим челобитьем сыновей его позорят, тогда как и прадедам Волконским с его детьми не сошлось. Государи приказали послать Волконских в тюрьму. В 1634 году Бориса Пушкина посадили в тюрьму за челобитье на Пожарского.

          Был в это время в царской службе знатный выходец из Крыма, князь Юрий Еншеевич Сулешов; когда вместе с ним назначили рындою Ивана Петровича Шереметева, то последний бил челом, что "князь Сулешов иноземец, а в нашу версту до сих пор никто меньше его не бывал, и в том твоя государева воля, какова ты его, государь, ни учинишь, нам все равно, только бы нашему отечеству вперед порухи от того не было". Тут стали бить челом на Шереметева Бутурлин, Плещеев, князь Троекуров: "Бьет он челом на князя Сулешова, сказывает, будто в его версту с князем Юрием никто не бывал, но мы прежде с князем Юрием бывали, а отечеством мы Ивана Шереметева ничем не хуже, и он нас этим бесчестит". Сулешов бил челом: "Не только Ивану Шереметеву, хотя бы кто и лучше его, то по вашей государской милости и по моему отечеству можно быть со мною: князя Петра Урусова царь Василий развел (сделал ровным) с князем Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским, а наши родственники в Крыму гораздо честнее Урусовых, и то вам, государям, известно". Шереметев отвечал: "Князья Урусовы и Сулешовы крымские роды в Московском государстве, отечество их неведомо, кто кого больше или меньше, это в государевой воле; хочет он, государь, иноземца учинить у себя честным и великим, и учинит, а до сих пор никто в Шереметевых версту с князем Юрием не бывал". Государь велел сказать Шереметеву, что ему можно быть с Сулешовым по иноземству. Но и после этого местнические придирки не оставили Сулешова в покое: так, боярин князь Григорий Ромодановский бил челом, что ему меньше боярина князя Юрия Сулешова быть невместно потому: "Когда я в прошлом, 1615 году послан был на съезд с крымскими послами, то послом в то время был большой дядя князя Юрия Ахмет-паша Сулешов и приезжал он ко мне на съезд, и в государевом шатре у меня был". Государь и патриарх князю Григорию говорили: какие ему с Ахмет-пашою места? Ахмет-паша служит крымскому царю, а князь Юрий служит государю! Ромодановский успокоился. Окольничий Никита Васильевич Годунов бил челом, что ему меньше боярина Василия Петровича Морозова быть нельзя; государь приговорил Годунова послать в тюрьму за бесчестье Морозова; несмотря на то, Годунов возобновил челобитье и указал случай, что под Кромами племянник его, Иван Годунов, был выше Морозова; тогда весь род Морозовы и Салтыковы били челом, что никогда Годуновым с Морозовыми и Салтыковыми не сошлось, а что Годунов упрекает их племянником своим, то царю Борису была тогда воля, по свойству своих выносил, и говорить было против царя Бориса нельзя, ведомо и самому государю, каково было при царе Борисе: многих своею неправдою погубил и разослал. Годунова посадили в тюрьму и выдали головою Морозову. Но, выигравши перед Годуновыми, Морозов потерял перед знаменитым князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким, которому назначено было встречать Филарета Никитича ближе к Москве, чем Морозову; последний при этом объявил, что уступает Трубецкому потому только, что государь приказал всем быть без мест; но Трубецкой за это объявление стал его бранить и позорить перед боярами, называл страдником (мужиком); на это Морозов отвечал, что в 1597 году князь Иван Куракин бил челом о местах на большого брата Дмитриева, князя Юрия Трубецкого, и с ним не был, князь Юрий Трубецкой теперь в измене, служит королю, а прежнее государево уложенье: которые бывали в делах и отъезжали, те у себя и у своего рода теряли многие места. Государи Михаил и Филарет, выслушав челобитье обоих бояр, Трубецкого и Морозова, приказали боярам поговорить об этом деле, и состоялся приговор: сказать Морозову, что он бил челом не делом, и посадить его в тюрьму; но государь для радостной встречи отца своего освободил Морозова от тюрьмы.

          В 1623 году на свадьбе татарского царевича Михайлы Кайбуловича поссорились однородцы Бутурлины: Василий Клепик-Бутурлин бил челом, что ему велено быть на свадьбе в сидячих, а брату его, окольничему Федору Левонтьевичу Ворону-Бутурлину, - в посаженых отцах, и ему в сидячих быть нельзя, потому что он по роду своему больше Федора многими местами; а Федор бил челом, что Василию можно быть меньше его. "В родстве они с нами, - говорил он, - разошлись далеко, служили по Новгороду и отечество свое истеряли; а деды его, Федоровы, родные, и дядя, и отец отечества своего нигде не истеряли, и на свою братью новгородцев этих бивали челом, чтоб ими не считаться; эти новгородцы бывали с их дедами и отцами в товарищах, бывали и в головах, а их отцы и деды знатны были, и во всех государевых чинах бывали, и в родословце описаны все по именам, а новгородцев этих по чему знать: сколько их плодилось и кто у них большой и меньшой брат? И они их не знают, и как им считаться с ними по роду?" Государи, слушав выписки из разрядов и родословца, указали: по разрядам окольничего Федора Бутурлина оправить, а Василия Клепика да Ивана Матвеева Бутурлиных обвинить; а что по родословцу Василий да Иван пошли от большого брата и Федор от меньшого, то после родители Василья и Ивана потеряли многими потерками. На государевой свадьбе в 1624 году произошел спор между лицами познатнее. Чтоб избежать местничества, государь указал быть на своей радости без мест и для укрепленья велел подписать указ думным дьякам и приложить государеву печать. Несмотря на то, боярин князь Иван Васильевич Голицын объявил, что ему меньше бояр князей Ивана Ивановича Шуйского и Дмитрия Тимофеевича Трубецкого быть нельзя, и на свадьбу не поехал; на увещание царя и патриарха отвечал обычными словами: "Хотя вели государь казнить, а мне меньше Шуйского и Трубецкого быть никак нельзя". Государь объявил об этом боярам, и те отвечали, что князь Иван Голицын сделал так изменою и по своей вине достоин всякого наказанья и разоренья. Вследствие этого приговора великие государи указали: у князя Ивана Голицына за его непослушанье и измену поместья и вотчины отписать, оставить за ним в Арзамасе одно вотчинное село, которое поменьше, а его с женою сослать в Пермь. В 1642 году племянник этого Голицына, боярин князь Иван Андреевич, проиграл дело с князем Черкасским; думный дьяк сказал ему: "Был государь при иноземцах в золотой палате, и ты, князь Иван, в то время хотел сесть выше боярина князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского и называл его своим братом и тем его обесчестил: боярин князь Дмитрий Мамстрюкович - человек великий и честь их старая, при царе Иване Васильевиче дядя его, князь Михаил Темрюкович, был в великой чести, и бывали с ним многие". Голицына посадили в тюрьму. Мы видели, что князь Лыков за свой отказ быть с Черкасским должен был заплатить бесчестье последнему; Пожарский соглашался быть с Черкасским в младших воеводах бесспорно; но в 1633 году князья Куракин и Одоевский, назначенные в сход к Черкасскому, били челом, что они быть с Черкасским готовы, но если вперед кто-нибудь из равных или меньших им не захочет быть с ним в товарищах, то чтоб от этого им, Куракину и Одоевскому, и родичам их бесчестья и позору не было, причем Одоевский припомянул о деле Лыкова. Черкасский бил челом на Куракина и Одоевского, говорил, что Лыков бил челом, будто ему в одном полку с ним быть нельзя за тяжелым его нравом, а не за отечеством, да и за это недельное челобитье доправлено на князе Лыкове бесчестье 1200 рублей; а в отечестве князю Лыкову бить на него челом нельзя: при прежних государях с его, Черкасского, ближними родственниками бывали князь Шейдяков и другие многие большие роды, до которых и лучшим в их родах между Оболенскими, Куракиными и Одоевскими в отечестве многими местами недостало. Бояре приговорили Одоевского и Куракина посадить в тюрьму.

          По-прежнему не было почти ни одного назначения на службу, при котором бы назначенные люди не били челом друг на друга; в 1624 году в Тулу были назначены воеводами князья Иван Голицын и Никифор Мещерский, и Голицын дал знать государю, что дворяне приходили к нему в съезжую избу с великим шумом, сотенные и подъездные списки перед ним пометали и сказали, что им в головах от него быть нельзя для товарища его князя Никифора Мещерского. В 1633 году послал государь в Стародуб к воеводе Бутурлину в товарищи воеводу Алябьева, да с ним велено быть дворянам московским, жильцам и дворовым людям; но дворяне и жильцы били челом государю на Алябьева, что у него в полку быть нельзя, потому что и последний дворянин и жилец ему, Алябьеву, в версту; тогда государь указал дворянам и жильцам быть с одним Бутурлиным, а с Алябьевым указал быть дворовым людям: подымочникам, сытникам, конюхам, кречетникам, сокольникам, охотникам и детям боярским царицына чина. Иногда дворянин бил челом, что ему нельзя быть в товарищах у такого-то по местническим счетам, а на деле выходило, что под этим предлогом он только хотел отбыть от службы: так, в 1614 году Кикин бил челом на Михалкова, а потом признался, что ему до Михалковых в отечестве дела нет, да и не сошлось, а бил он челом для того, что он человек бедный, подняться ему было в назначенную посылку нечем, и он думал, что его от этой посылки отставят. В 1618 году стольник Богдан Нагово растравил себе руку, чтоб не быть в рындах вместе с князем Прозоровским. Ревность к поддержанию родовой чести выводила иногда наружу удивительные дела: в 1621 году приехал в Москву с воеводства из Бежецкого Верха Максим Языков и подал в разряд послужные списки, как приходили к Бежецкому Верху черкасы, и в послужных списках написаны от него головы с сотнями: князь Андрей Мордкин, Давид Милюков, Алексей Ушаков: но Мордкин и Милюков подали челобитья, что все это Языков выдумал, они в головах у него не бывали, не сошлось им быть у такого в головах, да и службу свою Языков ложно писал к государю: литовских людей он никогда не побивал и приступу к городу не бывало. По государеву указу обыскивали всем городом и нашли действительно, что Языков литовских людей никогда не побивал, приступу к городу не бывало и в головах у него князь Мордкин, Милюков и Ушаков не бывали; государь велел Языкова за воровство бить батогами нещадно да жалованья денежного убавить 25 рублей и поместного оклада полтораста четвертей, а за бесчестье Мордкина, Милюкова и Ушакова посадить в тюрьму на три дня. Явилась попытка подчинить родовым счетам не только назначение на места, но и повышение в чины: князь Федор Лыков бил челом на брата своего, боярина князя Бориса Михайловича Лыкова, "что меньшой мой брат, князь Борис, в боярах, а мне позорно быть в окольничих". Но государь челобитья его не послушал, велел ему быть в окольничих. Назначение женщин к разным торжествам придворным, на обеды к царице подавало повод также к местническим спорам, и женщинам приказывалось иногда быть без мест.

          Наскучив беспрестанными спорами и челобитными при всяком назначении, даже и при назначении в рынды, велели было назначать туда из меньших статей, из людей неродословных, которым нельзя было считаться службою предков; но и тут не избежали челобитий: так, стряпчий Ларионов, назначенный в рынды вместе с другим стряпчим, Телепневым, бил челом, что его, Ларионова, отец был городовой сын боярский, а Телепнева отец был подьячий, и из подьячих дьяк, и потому государь бы пожаловал, велел сыскать. Ему отвечали, что ему пригоже быть с Телепневым, потому что отец последнего был у государя думный дьяк, а его, Ларионова, отец - рядовой дьяк, и что они оба люди неродословные, и счету им нет: где государь велит быть, тот там и будь. Несмотря на то, Ларионов бил челом в другой раз; государь кручинился, велел его из стряпчих выкинуть и написать с города за то, что он государева указа не послушал; при этом думный дьяк говорил государевым словом, что государь для докуки и челобитья велел из меньших статей выбирать, к чему были и недостойны такие, но и те бьют челом! Но мало того, что неродословные считались с неродословными же, часто неродословные били челом на родословных, что особенно возбуждало негодование бояр, разбиравших местнические дела; при таких челобитьях родословные люди не хотели даже и судиться с неродословными: так, князья Ромодановские на суд не пошли с Левонтьевыми и сказали: "Нам с Левонтьевыми на суд идти неуместно, потому что они люди неродословные, молодые детишки боярские, а неродословным людям с нами, родословными людьми, никогда счета не бывает", и называли Ромодановские Левонтьевых коновалами. Когда в 1635 году Фустов бил челом на князя Борятинского на том основании, что дядя Фустова при царе Иване в немецких походах был больше одного из князей Борятинских, то думный дьяк сказал Фустову: "Ты бил челом не делом: Борятинские - люди честные и родословные, а ты человек неродословный, хотя родственники твои и бывали в разрядах больше Борятинских, только быть тебе меньше Борятинских можно". В следующем году, по поводу челобитья Голенищева на князя же Борятинского, челобитчику было сказано, что ему можно быть с Борятинским, ибо Борятинские князья нарочитые. Когда тут же Мясной бил челом на Ржевского, то ему сказано: "Вы люди нарочитые, а Ржевские нарочитые родословные люди". Неродословным иногда больно доставалось за челобитье на родословных; в 1617 году Левонтьев бил челом на князя Гагарина, за что думный дьяк бил его по щекам. В 1620 году Чихачев бил челом на князя Шаховского; бояре приговорили челобитчика бить кнутом, но думный дьяк, знаменитый Томила Луговской, сказал боярам: "Долго этого ждать", да, взявши палку, стал бить Чихачева по спине и по ногам, а боярин Иван Никитич Романов другою палкою бил также по спине и по ногам, и оба приговаривали: "Не по делом бьешь челом, знай свою меру". Двоевластие подало также раз повод к местническому делу: князь Петр Репнин, посланный от патриарха Филарета потчевать персидского посла, бил челом, что князь Сицкий, посланный прежде потчевать посла от государя, хвалится, что он этим стал больше его, князя Репнина; государь велел сказать Репнину, что каков он, государь, таков же и отец его, государев, их государское величество нераздельно, тут мест нет, вперед бы он об этом деле не бил челом и их, великих государей, на гнев не воздвигнул. В 1621 году государи велели сказать боярам: "Посылаются в разные государства послы, посланники и гонцы из дворян больших и городовых по разным государским делам, и те дворяне бьют челом государю, что им ехать невозможно, потому что прежде посылались в послах и посланниках их же братья дворяне, которые им в версту, а их посылают в посланниках, и в том себе ставят бесчестье и места; а прежде об этом не бивали челом и мест тут не бывало, потому что посылка послам, посланникам и гонцам бывает в разные государства по разным делам, и не вместе посылают и не за одним делом, часто случается быть дворянам в посланниках, потом в послах, а потом опять в посланниках или гонцах, смотря по делу; это челобитье дворяне вводят новое, для своей чести, а государеву делу чинят помешку; счет и челобитье дворянское прежде бывало в одном: кого с кем пошлют вместе на государеву службу". Бояре приговорили: вперед по таким делам ничьего челобитья не слушать.

          Правительство по-прежнему продолжало принимать в службу и раздавать поместья, не обращая большого внимания на происхождение этих новых помещиков. Но городовые дворяне и дети боярские неохотно впускали в свою среду людей низкого происхождения. В 1639 году углицкие дворяне и дети боярские били челом на угличанина же сына боярского Ивана Шубинского: "Верстан тот Иван царским жалованьем, поместным окладом и денежным жалованьем; а потом, не служа государю и не по отчеству, написан он в нашем городе по дворовому списку; а роду их, Шубинских, в нашем городе в дворовом списке не бывал никто при прежних государях и при тебе, государе, а были Шубинские в нашем городе в денщиках, дядя же его, Ивашка, родной был в нашем городе в нарядчиках. Милосердый государь! вели его, Ивана, из дворового списка выписать, чтоб нам от него бесчестным не быть, потому что он пущен в список не по отечеству своему и не по службе". Те же угличане били челом на двоих из своей братьи. Бориса Моракушева и Богдана Третьякова: "Написались тот Борис да Богдан по выбору не за службу, в осаде под Смоленском не сидели и ранены не были; а мы, холопи твои, служим тебе, государю, лет по 30 и по 40, а ложно о выборе не бивали челом. Милосердый государь! вели их из выбору выписать, чтоб нам перед ними в позоре не быть".

          Служба мечом считалась честнее службы пером, и потому для дворян было бесчестно служить в дьяках; дьяк Ларион Лопухин бил челом, что родители его служили искони в городах по выбору, а он до дьячества служил в житье (в жильцах), и потому просил отставить его от дьячества. Государь пожаловал: вперед ему в бесчестье, упрек и случай того, что он в дьяках, его братьи дворянам не ставить, взят он из дворян в дьяки по государеву именному указу, а не его хотеньем.

          Как еще крепко было основание местничества, родовое единство, видно из следующей челобитной: "Царю государю бьет челом холоп твой Степанка Милюков: указал ты, государь, на нас, холопах своих, на всем роде Милюковых, взять князю Сонцеву-Засекину денег сто рублей за его рабу, а за Васькину жену Милюкова и за его Васькина сына, которого он с нею прижил. Те деньги сто рублей платил я один, занимая в кабалы, росты давал большие и одолжал великим долгом, а не платили тех денег: Матвей Иванов сын Старого Милюков, Андрей Клементьев сын Милюков, Иван Федоров сын Милюков, Давыд Михайлов сын Милюков, Андрей, Федор, Яков и Астафий, дети Ивана Михайлова Милюкова, Ермолай Назарьев сын Милюков, Мосей Емельянов сын Милюков, Сергей Ульянов сын Милюков; а по твоему государеву указу велено взять те деньги на всем роду, потому что о том Ваське били мы челом всем родом Милюковых, а не один я".

          Благодаря местническим делам и служебным назначениям, записанным в разрядах, мы можем знать сколько-нибудь о судьбе людей и родов, с которыми так часто встречались в Смутное время. Мы видели, что Годуновы должны были отказаться от тех местнических отношений, на которые давало им право положение их при царе Борисе; один из них, Матвей Михайлович, был боярином при царе Михаиле и воеводою в Тобольске (1620 год); в 1631 году он был послан в Рязань разбирать дворян и детей боярских, а в 1632 был воеводою в Казани; в придворных церемониях, за столом царским нередко упоминается окольничий Никита Васильевич Годунов; жена окольничего Ивана Ивановича Годунова Ирина Никитична, родная тетка царя, была еще жива, упоминается по случаю свадьбы царской в 1626 году. Дочь царя Бориса Ксения, или Ольга, умерла в 1622 году в Суздале; перед смертию она била челом царю, чтоб позволил похоронить ее в Троицком Сергиеве монастыре вместе с отцом и матерью; царь исполнил просьбу. Последний из Шуйских, князь Иван Иванович, возвратившийся из Польши и занявший между боярами следующее ему высокое по отечеству место, упоминается действующим только при одном значительном случае: он присутствовал при чтении обвинительной сказки Шеину перед казнию. Упоминаются между стольниками и воеводами Нагие. Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой после несчастного похода своего против шведов и после победы, одержанной им в местнической борьбе над Морозовым, был послан в 1622 году по литовским вестям в Ярославль для разбора дворян и детей боярских, кому можно быть на государевой службе; в 1625 году был воеводою в Тобольске. Сын знаменитого Прокофья Ляпунова, Владимир Прокофьич, упоминается в 1614 году воеводою в Михайлове, потом вторым воеводою передового полка в Переяславле Рязанском; в 1625 году, по поводу местничества, обозначились отношения Ляпуновых к Рязани, где этот обширный род продолжал иметь важное значение: в Переяславль Рязанский назначены были стольник и воевода князь Петр Александрович Репнин и князь Иван Федорович Чермный-Волконский; в передовой полк на Михайлове воевода князь Федор Федорович Волконский-Мерин да Ульян Семенович Ляпунов. При этом назначении Ляпуновы, Владимир и Ульян, били челом на Волконских, позоря соперников незаконным происхождением. Второй рязанский воевода, князь Иван Волконский, испугался и бил челом государю, что ему с князем Петром Репниным в товарищах быть нельзя, потому что били челом на них Ляпуновы в отечестве, а князь Петр Репнин Ляпуновым свой: дочь Захара Ляпунова за ним, а семья Ляпуновых на Рязани великая, и пожалуй князь Петр станет ему мстить за Ляпуновых. Государь велел отставить Волконского и назначить на его место Ловчикова. Но Ульян Ляпунов бил челом и на Ловчикова, что ему меньше его быть нельзя; бояре приговорили отказать Ляпунову, потому что Ловчиковы в чести давно, а Ульянов отец ни в какой чести и нигде в воеводах не был. Тогда Ляпунов стал бить челом на Михайловского воеводу князя Федора Волконского. Бояре и тут приговорили Ляпунову отказать, потому что Волконские в чести, в окольничих, в стольниках и воеводах, а Ляпунов служил с Рязани, ему и то находка, что теперь велено ему быть в воеводах. Ляпунов на службу приехал, но никакого дела с Волконским не стал делать; послан был из Москвы Гагин заставить Ляпунова дело делать и в случае ослушания посадить в тюрьму; Ляпунов не послушался и был посажен в тюрьму; но Волконский доносил, что Гагин посадил Ляпунова в городню, а не в тюрьму, Ляпунов проломал мост и ходит из городни на башню и живет все на башне своим покоем, а не в тюрьме: тогда отправлен был из Москвы Пущин вынуть Ляпунова из городни и послать на службу, если же не захочет, то посадить в тюрьму вместе с другими тюремными сидельцами, а не в городню; Ляпунов уступил. В 1629 г. Владимир Прокофьич Ляпунов был назначен вторым воеводою сторожевого полка на Крапивне, и был потом отставлен по челобитью дворян и детей боярских тамошних городов, били челом на него недружбою (т. е. что он им недруг).

          Князя Дмитрия Михайловича Пожарского мы встречали часто в царствование Михаила и в важных случаях, в походах и при сборе денег ратным людям. 27 сентября 1618 года был у государя у стола боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский, и была ему речь: "Ты был на нашей службе против недруга нашего литовского королевича, нам служил, против польских и литовских людей стоял, в посылках над ними многие поиски делал, острог ставить велел, многих польских и литовских людей побивал и с этим боем языки к нам часто присылывал, нашим и земским делом радел и промышлял, боярину нашему, князю Борису Михайловичу Лыкову, когда он из Можайска шел к Москве, помогал". За все эти службы Пожарский получил: кубок серебряный позолоченный с покрышкою, весу в нем три гривенки тридцать шесть золотников, шуба - атлас турский на соболях, пуговицы серебряные золоченые. Понятно, что Пожарский, вследствие известного стремления Филарета Никитича награждать людей, потрудившихся в безгосударное время, не мог ничего потерять с возвращением Филарета из Польши. Тотчас после посвящения Филарета в патриархи в сентябре 1619 года даны были ему: село, проселок, сельцо и четыре деревни за крепость и мужество, оказанные им во время последней войны; в 1621 году вотчина, данная Пожарскому царем Василием, пополнена и подкреплена жалованною грамотою. В это время он ведал Разбойный приказ; на свадьбе царя в 1624 году Пожарский был вторым дружкою с государевой стороны; на второй свадьбе в 1626 году он занимал то же место; жена его, княгиня Прасковья Варфоломевна, была второю свахою с государевой стороны, хотя в местнических челобитных и продолжали писать, что Пожарские - люди не разрядные, при прежних государях, кроме городничих и губных старост, нигде не бывали. В 1628 году Пожарский был назначен воеводою в Новгород Великий, где он пробыл 29 и 30 годы; в 1635 году был назначен в судный московский приказ. В последний раз Пожарский упоминается за царским обедом 24 сентября 1641 года; в 1642 году полагают его кончину. Говоря о судьбе князя Дмитрия Михайловича, нельзя не упомянуть о любопытной челобитной, которую он подал царю в 1634 году вместе с двоюродным братом своим, князем Дмитрием Петровичем. Из этой челобитной видна также вся крепость родовых отношений в описываемое время: дядя имеет право бить, сажать на цепь и в железа племянника за дурное поведение, и когда эти средства не помогают, жалуется царю из боязни, чтоб правительство за дурное поведение племянника не положило опалы на дядю, ибо при единстве рода старший родич отвечал за младшего. "Племянник наш, - бьют челом Пожарские, - племянник наш Федька Пожарский у нас на твоей государевой службе в Можайске заворовался, пьет беспрестанно, ворует, по кабакам ходит, пропился донага и стал без ума, а нас не слушает. Мы, холопи твои, всякими мерами его унимали: били, на цепь и в железа сажали; поместьице, твое царское жалованье, давно запустошил, пропил все, и теперь в Можайске из кабаков нейдет, спился с ума, а унять не умеем. Вели, государь, его из Можайска взять и послать под начал в монастырь, чтоб нам от его воровства вперед от тебя в опале не быть". Наконец мы должны упомянуть еще об одном случае, когда было произнесено имя Пожарского с указанием на поведение его во время избрания царя в 1613 году; это указание, впрочем, мы можем только принять к сведению, не имея возможности сказать что-нибудь решительное ни за, ни против. В 1613 году, на размежеванье границ русских и литовских со стороны Псковской области, поссорился стольник князь Василий Большой Ромодановский с дворянином Ларионом Суминым и бил челом, что Сумин у съезжего шатра говорил невместимое слово, а именно, "чтоб он, князь Василий, не государился и не воцарялся, что и брат его, Дмитрий Пожарский, воцарялся и стало ему в двадцать тысяч". Сумина допрашивали, в какое время князь Дмитрий воцарялся и докупался царства? и Сумин отрекся, что никогда ничего подобного не говаривал; но свидетели показали, что говорил.

          С именем Пожарского неразрывно связано имя Минина: за подвиг, за который Пожарский получил боярство, Минин получил думное дворянство, также поместья и вотчину, получил он это "за службу, что он, с боярами и воеводами и ратными людьми пришед под Москву, Московское государство очистил". В 1615 году царь писал нижегородским воеводам: "Бил нам челом думный наш дворянин Кузьма Минич, что живет он на Москве при нас, а поместья и вотчина за ним в Нижегородском уезде, и братья его и сын живут в Нижнем Новгороде, и им, и его людям и крестьянам от исков и поклепов чинится продажа великая: так нам бы его пожаловать, братью его и сына, людей и крестьян не велеть судить в Нижнем Новгороде ни в чем, а велеть их судить на Москве. И как эта наша грамота к вам придет, то вы б на Кузьмину братью, на людей и на крестьян кроме татиного и разбойного дела суда не давали без наших грамот". О деятельности Минина мы не знаем ничего; раз только удалось нам встретить известие о нем в приведенном выше деле о побеге Андронова. Торговый человек Богдан Исаков в допросе показал, что он прихаживал к Андронову по свойству и свез из Москвы сестру Андронова Афимью, жену Василья Болотникова, а пожитков он с нею не вез ничего, только было на ней одно платьишко, что ей дал Кузьма Минин. В 1616 году Кузьмы Минина уже не было на свете; вотчину его, село Богородицкое с деревнями, царь отдал вдове его Татьяне и сыну, стряпчему Нефедью, подтверждена и прежняя грамота, по которой дядья Нефедья, люди и крестьяне могли судиться только в Москве. В 1625 году, по случаю отпуска персидского посланника, Нефед Кузьмин, сын Минин, упоминается в числе стряпчих с платьем на осьмом месте; в следующем году на свадьбе царской он был у государева фонаря; в последний раз упоминается он в 1628 году, по случаю представления персидского посла: в 1632 году отчина его, село Богородицкое, пожаловано в поместье князю Якову Куденековичу Черкасскому; дом Кузьмы Минина в Нижнем отдан был на житье несчастной невесте царской Марье Хлоповой, а после ее смерти, случившейся в 1633 году, отдан князьям Ивану Борисовичу и Якову Куденековичу Черкасским.

          Прославившийся гражданским мужеством в безгосударное время думный дьяк Томила Юдич Луговской возвратился из Польши вместе с Филаретом Никитичем, и мы встретили уже его в 1620 году в короткой расправе с Чихачевым, который хотел местничаться с князем Шаховским; подобная выходка Луговского не должна нас удивлять, ибо при нравственном состоянии тогдашнего русского общества твердость и решительность, составляющие величие человека в случаях важных, соединяются обыкновенно с склонностию к крутым мерам и решительным во всяких случаях. После Луговской был пожалован в думные дворяне и был вторым воеводою в Казани. Неудивительно, что Луговской, с такой хорошей стороны известный Филарету Никитичу, получал повышения; удивительно, что первым дельцом в начале царствования Михайлова был другой думный дьяк, Иван Тарасович Грамотин, который, как мы видели, оставил по себе очень дурную славу в Пскове, откуда перешел в Тушино, из Тушина под Смоленск к королю, и потом в Москве был ревностным приверженцем Сигизмунда, успел вовремя отъехать опять к королю, прислан был с князем Мезецким уговаривать Москву к покорности Владиславу, уже после подвига второго ополчения, и возвратился опять к королю; неизвестно, когда потом явился опять к Москве и успел получить прежнее звание печатника. При Филарете Никитиче и Грамотина постигла опала: 21 декабря назначен был дьяком в Посольский приказ Ефим Телепнев, которому было сказано: "Был в Посольском приказе Иван Грамотин и, будучи у государева дела, государя царя и отца его, св. патриарха, указа не слушал, делал их дела без их государского указа, самовольством и их, государей, своим самовольством и упрямством прогневал, за что на Ивана Грамотина положена их государская опала". Грамотин был сослан в Алатырь, но по смерти Филарета Никитича возвратился в Москву и получил прежнее значение.

          Царствование Михаила ознаменовано было тяжелыми войнами, которые все более и более показывали несостоятельность русского войска, слагавшегося, как нам известно, из дворян, детей боярских, иноземцев, атаманов и козаков, испомещенных в разных областях государства. Следовательно, при открытии военных действий нужно было прежде всего собрать этих ратных людей, этих помещиков и отвести в назначенное место, к известному воеводе. И вот назначался кто-нибудь из московских дворян или людей, носивших придворные чины, ехать в такой-то уезд, собрать и привести ратных людей. Первое препятствие - назначенный чиновник бил челом, что ему по местническим отношениям нельзя отводить ратных людей к такому-то воеводе, который меньше его многими местами: надобно было уладить это дело, сказать, например, челобитчику, что он отведет ратных людей к одному старшему воеводе, который бесспорно больше его. Чиновник успокоивался, ехал и приводил немногих ратных людей: многие объявились в нетях, спрятались, не желали расстаться с теплым, покойным углом и семейством для дальнего, трудного и опасного похода; другие явились к сборщику и пошли с ним к назначенному месту, но с дороги разбежались. Тогда посылали сборщика вторично, с наказом: собрать тотчас дворян и детей боярских по списку, какой ему дан; а если которые дети боярские станут прятаться, то ему, сыскавши их, велеть бить кнутом и брать поручные записи; которых не сыщет, у тех в поместьях и вотчинах брать прикащиков, людей и крестьян и держать в тюрьме, пока сыщет самих помещиков; которые дети боярские государева указа не послушают и, давши по себе поручные записи, не поедут вместе с сборщиком, то сыскивать порутчиков, бить их батогами и приказывать искать тех, за которых поручились; когда сыщут, то сысканных бить кнутом, сажать в тюрьмы и потом уже вести на государеву службу. Кроме помещиков, известных правительству, сборщик должен был привести даточных людей и охочих всяких людей со всякими боями, с огненным и лучным.

          Дворяне, дети боярские и новики должны были являться на службу в сбруях, в латах, бехтерцах, пансырях, шеломах и в шапках мисюрках; которые ездят на бой с одними пистолями, те кроме пистоля должны иметь карабины или пищали мерные; которые ездят с саадаками, у тех к саадакам должно быть по пистолю или по карабину; если люди их будут за ними без саадаков, то у них должны быть пищали долгие или карабины добрые; которые люди их будут в кошу, и у тех, для обозного строенья, должны быть пищали долгие; а если у них за скудостью пищалей долгих не будет, то должно быть по рогатине да по топору.

          Когда слышались вести о походе крымских татар, то отправлялись в украинные города воеводы, которые, приехав в назначенный город, должны были отписать во все украиннные и польские (степные) и рязанские города к воеводам и приказным людям, что пришли они на государеву службу в такой-то город, и с ними велено быть дворянам и детям боярским украинных и замосковных городов, атаманам, козакам, литве, немцам и всяким иноземцам, понизовых и мещерских городов князьям, мурзам и татарам с головами и сотниками, стрельцам и козакам конным и пешим с огненным боем, многим людям для обереганья государевой украйны от крымских и ногайских людей и от черкас. И какие у них в городах про крымских и ногайских людей и про черкас вести будут, то они бы писали к ним наспех: да послать им по дворян и детей боярских высыльщиков. Когда дворяне, дети боярские и всякие служилые люди съедутся, то воеводы должны пересмотреть их по спискам, всех налицо, и списки естей и нетей прислать к государю. Которые дворяне и дети боярские украинных городов будут в нетях, по тех нетчиков посылать высыльщиков, других городов дворян и детей боярских; если нетчики станут скрываться, сыскивать их накрепко, бить батогами, сажать в тюрьму на время, а из тюрьмы давать на крепкие поруки с записями; да на них же брать прогоны: за которыми поместья и вотчины добры, на тех брать по целому прогону, а за которыми худы, на тех брать по расчету, рассчитывая на всех один прогон. Если будут в нетях замосковных городов дети боярские и иноземцы, про тех расспрашивать тех же замосковных городов окладчиков дворян и детей боярских лучших по государеву крестному целованью, сколько за кем поместья и вотчин, кто каков прожитком, можно ли этим нетчикам государеву службу служить с ними в ряд, и от бедности ли кто на государеву службу с ними вместе не приехал или воровством, и каков каждому нетчику поместный и денежный оклад? И что про нетчиков скажут, то все велеть написать на список и велеть окладчикам, дворянам и детям боярским к этим своим сказкам руки приложить, и список прислать к государю, который велит нетчикам указ учинить безо всякой пощады. А которые дети боярские украинных городов у смотру не объявятся и высыльщики их не сыщут, про тех расспрашивать одних с ними городов дворян и детей боярских, где они, побиты или померли, или кто в других городах живет, и кто их поместьями и вотчинами владеет? а выспрося подлинно, написать на список, который прислать государю. Да велеть сыскивать недорослей, которые в службу поспели, и велеть им быть на государевой службе, а имена их прислать в Москву. Как скоро придут вести о неприятеле, то воеводы должны разослать в станы и волости детей боярских, велеть из уезда жен и детей боярских служилых и неслужилых, вдов и недорослей выслать в город в осаду, велеть их переписать и смотреть часто. А как подлинные вести будут про крымцев, то и боярских людей и пашенных крестьян всех велеть выслать в город с женами и детьми и со всем имением до приходу воинских людей заранее, а хлеб велеть молотить и класть по ямам, а у животины велеть оставлять людей немногих; да велеть уездным людям для осадного времени держать в городе всякие запасы. А если по вестям которые дети боярские или их жены и дети и неслужилые дети боярские и вдовы и недоросли в город в осаду не приедут, и возьмут их в плен татары, тем детям боярским выкупаться самим и жен своих и детей из полону выкупать самим же, из государевой казны выкупу и обмену им не будет: бирючам о том велеть кликать по нескольку дней. Если не послушаются, в осаду не пойдут, то велеть их сажать в тюрьму на время, а у вдов брать детей и людей и сажать в тюрьму, а выпустив из тюрьмы, давать на крепкие поруки, чтоб к сроку переехали в город; если же и тут не послушаются, то бить их батогами и сажать в тюрьму, а у вдов брать людей их, бить кнутом и сажать в тюрьму на время. Во всякие посылки, в станицы и подъезды для вестей посылать дворян выборных и детей боярских лучших, чтоб дворяне и дети боярские лучшие во всякие посылки ездили, а даром на службе не жили, а меньшей статьи дети боярские больших статей дворян выборных и детей боярских лучших не ослуживали, чтоб перед лучшими младшим на службе посылок лишних никак не было. Да по вестям же в уезде на засеках и топких местах поставить голов, а с ними ратных людей с пищалями, да головам же велеть около засек собрать всяких уездных людей с пищалями и со всякими боями; худые места на засеках велеть починить, засечь и завалить лесом, а в иных местах рвы велеть покопать, у ворот и башен худые места починить, рвы почистить. Ратных людей ведать, по челобитным их судить и расправу между ними чинить безволокитно, а кормы свои и конские самим и ратным людям в уездах по селам и деревням велеть покупать ценою, как цена поднимет, а грабежом и насильством отнюдь ни у кого ничего не брать. Смотреть воеводам ратных людей в полках часто, по домам до сроку не распускать, посулов и поминков за то ни у кого ничего не брать; беречь накрепко, чтоб от ратных людей воровства, грабежу и убийства, татьбы и разбою и другого никакого насильства не было, корчем и распутных домов ратные люди не держали бы. До сроку ратных людей распускать запрещалось; как же скоро нужда в войске проходила, то государь посылал воеводам приказ распустить ратных людей по волям. Ратные люди, отъехавшие из-под Смоленска от Шеина, когда заслышали о приходе королевском, были наказаны только убавкою денежного жалованья; воевода князь Борятинский, который в 1615 году шел на Лисовского мешкотно и по дороге села и деревни разорял, за такое воровство и измену был посажен в тюрьму. По каким расчетам давалось ратным людям денежное жалованье, видно из следующего: в декабре 1633 года стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы, назначенные в поход против поляков с князьями Черкасским и Пожарским, били челом, что им на государевой службе быть не с чем, поместий и вотчин за иными нет, а за иными и есть, да пусты, крестьян нет, а за иными и есть крестьянина по три и по четыре, по пяти и по шести, и им с тех крестьян подняться и на службе быть никак нельзя: так государь бы их пожаловал, велел им дать денежное жалованье, а они на государеву службу готовы. Государь велел у них в разряде взять письмо за их руками, за кем поместий и вотчин нет, за кем пусты, и за кем сколько крестьян; когда выписки были представлены государю, то он пожаловал: тем, у кого нет поместий или вотчин, или есть, да пустые, дать по 25 рублей; тем, у кого не более 15 крестьян, давать по 20 рублей, а за кем больше 15 крестьян, тем жалованья не давать. Мы видели, что по Судебнику Грозного не велено было принимать в холопи детей боярских служивых и детей их, которые еще не служили, кроме тех, которых государь от службы отставит. Теперь в 1641 году дворяне и дети боярские били челом, что их братья и племянники, дети и внучата, не хотя с ними государевой службы служить и бедности терпеть, верстанные и неверстанные, били челом в боярские дворы к боярам, окольничим, к стольникам, стряпчим, дворянам московским и к своей братье всяких чинов людям. Ответом был указ: всех таких с женами и детьми, если они поженились на крепостных женках и девках, взять из боярских дворов на службу и написать с городами по поместью и по вотчине. А неверстанных детей боярских, которые в государевых службах нигде не объявились и поместных и вотчинных дач за ними нет, таким быть в дворах по-прежнему. Которые дети боярские, по государеву указу и по боярскому приговору, из холопства освободятся, и воровством, не хотя службы служить, станут бить челом в иные боярские дворы и всяких чинов людям, таких отдавать в холопи тем, у кого они прежде нынешнего указа были; а вперед с нынешнего указа дворян и детей боярских детей, племянников и внучат, верстанных и неверстанных, и недорослей в холопи никому не принимать.

          Относительно наследства в отчинах, выслуженных и родовых, постановлено вдовам после бездетных мужей не давать вотчин, отдавать их боковым родственникам. Если после умершего отчинника останутся дети, то вотчины отдавать сыновьям, а дочерям давать из поместий на прожиток, но когда братьев нет, тогда и дочери вотчинам вотчичи. Внуки и правнуки после дедов и бабок родных с дядьями и тетками своими родными в старых вотчинах вотчичи. Касательно наследства в поместьях первое ополчение в 1611 году постановило: после убитых и умерших дворян и детей боярских у вдов и сыновей их поместий не отнимать; после дворян и детей боярских, не оставивших ни жен, ни детей, поместья отдавать роду их и племени, беспоместным и малопоместным, а мимо родственников поместий их не отдавать. Царь Михаил постановил: после дворян и детей боярских, убитых или взятых в плен, или пропавших без вести (а не просто умерших, как прежде) поместья отдавать женам их и детям; если жен и детей после них не останется, то поместья давать в оклады и додачу роду их и племени, а мимо родственников умершего и мимо дворян и детей боярских того города, по которому служил умерший, поместий его не отдавать. После умерших иноземцев поместья их никому, кроме иноземцев, не отдавать. Если дворяне и дети боярские находились в плену лет по 10, 15, 25 и больше, и поместья отцов их в это время были розданы другим, то, по возвращении их из плена, по просьбам их, отцовские поместья, розданные в продолжение последних десяти лет пребывания их в плену, им возвращались; долее десяти лет поместья им не поворачивались, но испомещались они вновь прежде всех других просителей.

          Стрельцов прибирали головы их из вольных охочих людей, от отцов детей, от братьи братью, от дядь племянников, добрых и резвых, которые бы из пищалей стрелять умели, а худых недорослей, крепостных, посадских и пашенных крестьян в стрельцы брать было нельзя. О наборе козаков мы знаем из распоряжения 1632 года: которые вольные охочие люди северских городов и Новгородской волости станут писаться в службу в козаки, таких писать на список с отцами и прозвищами, и велеть им быть в походе, и были бы все козаки с пищалями; да сказать им, что государь велит дать им жалованья по четыре рубли. Из службы, из тягла и крепостных никаких людей в новоприборные козаки не брать, у новоприборных козаков поставить голову из дворян и сотников и велеть им смотреть накрепко, чтоб воровства от козаков в полках никакого не было. Что же касается до иноземцев, то еще в 1614 году в походе с Иваном Измайловым государь указал быть литве и немцам и всяким иноземцам, которых ведают в разряде и панском приказе. В следующем году в походе за Лисовским государь указал быть выезжему из Английской земли князю Артемью, Исакову сыну, с немцами. Это тот самый Артемий Астон, об отпуске которого на родину просил Мерик; мы видели, что Мерику было в этом отказано; но потом король Иаков присылал гонца с просьбою к царю, чтоб отпустил Астона и с семейством в Англию; Астона отпустили и дали ему подарки; но после государю дали знать, что Астон, будучи на Москве, ссылался с польским королевичем, капитана Варнабея из Москвы отпустил на всякое лихо, и этот Варнабей вступил в польскую службу. Бояре говорили Мерику, когда он в последний раз был в Москве: "Ведомо, что князь Артемий Астон и в Московское государство поехал по совету с изменником французом Маржеретом; тот же Астон, выехавши из Москвы, приезжал к польскому королю уже из Англии и жену свою оставил в Польше; а потом приехал в Польшу сын его и напрашивался у короля сбирать ратных людей, чтоб идти на Московское государство, про которое говорил поносные и укорительные слова; так король бы князя Артемья наказал большим наказаньем, и вперед вашим людям неведомо как верить". Мерик отвечал, что ему об этом деле наказа нет, а думает он, что Артемью от короля за его воровство не пробудет. Мы видели также, что Мерик упрашивал бояр не ссылать английских служилых людей в Казань, и настоял, что тех англичан и шотландцев, которые приехали с ним и с Астоном, двоих приехавших из Архангельска и одного старого иноземца, всего 20 человек, оставили в Москве, иноземцев же, которые приехали из разных мест от голоду и нужды, с побоев или заворовавши, тех сослали в понизовые города на корм. Но англичане, которых оставили в Москве, убежали в Литву.

          Хотя некоторым иноземцам не нравилось в Москве, хотя некоторые из них не могли свыкнуться с мыслию остаться навсегда здесь, а отпуск был крайне труден, однако охотников вступить в царскую службу всегда набиралось довольно: капитан, родом ирландец, бывший в польской службе и начальствовавший в крепости Белой, сдал ее русским и сам со всею ротою своею перешел в царскую службу. Иноземец спитардный мастер Юрий Бессонов получил вотчину из поместья за службу в. приход королевича Владислава под Москву; в той вотчине он, его дети, внучата и правнучата вольны, сказано в грамоте. Иноземцы разделялись на поместных, содержавших себя доходами с поместий, и кормовых, получавших жалованье; так, в 1628 году в Большом полку на Туле было: иноземцев поместных поляков и литвы с ротмистром Яковом Рогоновским 118 человек; с ротмистром Денисом Фан-Висиным (Фон-Визин) немцев поместных 63 человека; с ротмистром Кремским кормовых поляков и немцев 120 человек; бельских (сдавших Белую) немцев с Томасом Герном поместных 10 да кормовых 54 человека; с ротмистром Яковом Вудом кормовых греков, сербов, волошан и немцев 80 человек. Чувствуя большую нужду в иноземных ратных людях, посылая набирать их за границу, московское правительство подозрительно смотрело на католиков и не хотело принимать их в службу: так, полковник Лесли, посланный для найма ратных людей за границу, получил наказ: "Нанимать солдат Шведского государства и иных государств, кроме французских людей, а францужан и иных, которые римской веры, никак не нанимать". Но мы видели, что кроме наемных и поместных иноземцев в царствование Михаила являются полки из русских людей, обученных иноземному строю; у Шеина под Смоленском были: наемные многие немецкие люди, капитаны и ротмистры и солдаты пешие люди; да с ними же были с немецкими полковниками и капитанами русские люди, дети боярские и всяких чинов люди, которые написаны к ратному учению: с немецким полковником Самуилом Шарлом рейтар, дворян и детей боярских разных городов было 2700; гречан, сербян и волошан кормовых - 81; полковник Александр Лесли, а с ним его полку капитанов и майоров, всяких приказных людей и солдат - 946; с полковником Яковом Шарлом - 935; с полковником Фуксом - 679; с полковником Сандерсоном - 923; с полковниками - Вильгельмом Китом и Юрием Маттейсоном начальных людей - 346 да рядовых солдат - 3282: немецких людей разных земель, которые посланы из Посольского приказа - 180, и всего наемных немцев - 3653; да с полковниками же немецкими русских солдат, которых ведают в иноземном приказе: 4 полковников, 4 больших полковых поручиков, 4 майоров, по-русски большие полковые сторожеставцы, 2 квартирмейстера и капитана, по-русски большие полковые окольничие, 2 полковых квартирмейстера, 17 капитанов, 32 поручика, 32 прапорщика, 4 человека полковых судей и писарей, 4 обозников, 4 попов, 4 судебных писарей, 4 профоста, 1 полковой набатчик, 79 пятидесятников, 33 прапорщика, 33 дозорщика над ружьем, 33 ротных заимщика, 65 капоралов немецких, 172 капоралов русских, 20 набатчиков немецких с свирельщиком, 32 ротных подьячих, 68 набатчиков русских, двое немецких детей недорослей для толмачества; всего немецких людей и русских и немецких солдат в шести полках, да поляков и литвы в четырех ротах 14801 человек. Когда на помощь Шеину велено было выступить князьям Черкасскому и Пожарскому, то с ними было 162 человека иноземцев - греков, сербов, волохов и молдаван, да с полковником Александром Гордоном 1567 драгун. Что касается до наемной платы иностранным ратникам, то полковник получал в месяц по 400 цесарских ефимков, начальный полковой поручик по 200, майор по 100, квартирмейстер по 60, регимент-шульцен по 30, секретарь по 25, два попа - каждый по 30, четыре лекаря по 60, судный писарь по 12, ерихтес-вейбел по 8, профост по 10, пристав по 4, палач по 8; потом у всякой роты голова по 150, поручик по 45, прапорщик по 35, сержант по 14, капитан над ружьем по 12, фюрер, фурир и писарь по 10, набатчик по 7, корпорал по 8, ротмейстер по 6, подротмейстер по 5, рядовой солдат по 4.5. Татары по-прежнему входят в состав русской рати: так, с князьями Черкасским и Пожарским должны были выступить казанских мурз и татар 275 человек, свияжских мурз, татар и новокрещенов - 205, из Курмыша татар и тарханов - 155, касимовских татар - 508, темниковских - 550, кадомских - 347, алаторских - 359, арзамасских - 220. Кроме черкас и донских козаков упоминаются в московском войске при Михаиле и козаки яицкие. Что касается до наряда или артиллерии, то до нас дошло перечисление и описание орудий, бывших под Смоленском с Шеиным: пищаль инрог, ядро пуд тридцать гривенок, на волоку весу в теле 450 пуд, в волоку весу 210 пуд, под ней 64 подводы; да к той же пищали стан с колесами, в нем весу 200 пуд, под ним 10 подвод. Пищаль пасынок, ядро пуд 15 гривенок, на волоку весу в теле 350 пуд, в волоку 165 пуд, под ней 52 подводы; пищали волк, кречет, ахиллес и т. д. В 1629 году царь получил любопытную челобитную; бил челом тверской поп Нестер: "Извещаю тебя, государя, о таком великом деле и на страх поступаю, паче же страха уповаю на бога, от которого такое дарование я принял, что не открылось прежним родам при прежних государях и в других государствах не открылось такое дело, какое мне милостивый господь бог открыл к твоей государской славе и озлобленной земле нашей к избаве, твоим супостатам на страх и удивление: сострою тебе походный городок, называемый Редкодуб, не большими деньгами, поход ему будет не на многих подводах, а ратные люди могут в нем держаться и укрываться как в настоящем неподвижном городе". Нестера вызвали в Москву и велели ему сделать образец деревянный, или на бумаге начертить; но он требовал, чтоб его непременно представили государю: "Не видя государских очей, образца мне не делывать, боярам в этом деле не верю". Несколько раз говорили ему, чтоб сделал образец, и потом представят его государю, и всякий раз один ответ. Тогда государи указали: сослать попа Нестера в Казань в Преображенский монастырь под начал, потому что подает челобитные, сказывает за собою великое дело, а дела не объявил, и делает это как будто для смуты, не в своем уме. Три года просидел несчастный изобретатель в цепях в монастыре, на четвертый прислал челобитную, где прописывал и прежние подвиги: в 1609 году, в Смутное время, проходил он с грамотами в Великий Новгород к князю Скопину и обратно от него в Москву; потом ходил с грамотами и с зельем в Иосифов Волоцкий монастырь сквозь литовские таборы. В 1611 году ходил из-под Москвы от Ляпунова и всей земли под Смоленск к митрополиту Филарету с грамотами, был схвачен, приведен к королю, пытан, приговорен к смерти, но бежал, снова схвачен, пытан и приговорен к смерти, и снова ушел. Неизвестно, чем окончилась судьба Нестера, потому что конец дела о нем сгнил.

          Мы видели, как заботливо царь Михаил избегал разрыва с крымским ханом, и причина понятна: все внимание было обращено на запад, все силы государства были направлены туда. Только с 1636 года правительство нашло возможным заняться укреплением южной Украйны; в этом году были построены города: Чернавск (между Ельцом и Ливнами), Козлов, Тамбов, Ломов, и возобновлен Орел; в 1640 году построены были: Хотмышск на Ворскле и Вольный Курган на Рогозне. На издержки по этим постройкам отпущено было 13532 рубля; работы производились стрельцами, козаками, солдатами и даточными людьми; все дела по городовым постройкам ведали в Пушкарском приказе.

          Первым делом царя Михаила по восшествии его на престол было освобождение государства от врагов внутренних и внешних, для этого нужно было войско; для содержания войска нужны были деньги, казна была расхищена, вся тяжесть, следовательно, должна была пасть на городское и сельское народонаселение; но вот в каком положении находились многие города в начале царствования Михаилова. "На Угличе, - доносили государю, - ратных людей, дворян, детей боярских и иноземцев нет, все посланы на твои государевы службы, стрельцов и воротников нет же ни одного человека, только шесть человек пушкарей, да и те голодны, и для осадного времени хлебных запасов нет же, а с Углицкого уезда хлебных запасов собрать не с кого; зелейной пороховой казны мало, у острога мосты не домощены, в башнях мосты погнили; посадские люди, от кабацкого недобора и от нынешней великой хлебной дороговизны, с женами и детьми побрели розно; а которые и остались, те к осадному сиденью страшливы и к приступным мерам без ратных людей торопки, потому что от Литвы были выжжены и высечены и разорены без остатка; а из уезда сошные люди летнею порою в осаду совсем для тесноты не пойдут, да и потому что в городе у них хлебных запасов нет, бегают по лесам". Уже в 1618 году Андрей Образцов, отправленный собирать деньги на Белоозеро, получив выговор за медленность, писал: "Я, государь, посадским людям не норовил и сроков не даю; пока не было вестей о литовских людях, то я правил на них твои государевы всякие доходы нещадно, побивал на смерть; а теперь, государь, на посадских людях твоих денег править нельзя, в том волен ты, государь; а я, холоп твой, блюдясь приходу литовских людей, беспрестанно днем и ночью стою с посадскими людьми по острогу и рассылаю их на сторожи". Когда Филарет Никитич возвратился из Польши, то были предприняты меры для устройства опустошенного края. Вот как говорит об этом царская окружная грамота. "За грех всего православного христианства Московское государство от польских и литовских людей и от воров разорилось и запустело, а подати всякие берут с иных по писцовым книгам, а с иных по дозорным, иным тяжело, а другим легко; дозорщики, которых после московского разоренья посылали но городам, дозирали и писали за иными по дружбе легко, а за другими по недружбе тяжело, и от того Московского государства всяким людям скорбь конечная; из замосковных и из других заукрайных городов посадские люди многие, льготя себе, чтоб в городах податей никаких не платить, приехали в Москву и другие города да и живут здесь у родни и друзей: из иных заукрайных разоренных городов посадские и всякие люди бьют челом, чтоб им для разоренья во всяких податях дали льготы; а иные посадские и уездные люди заложились в закладчики за бояр и за всяких людей, и податей никаких вместе с своею братьею, с посадскими и уездными людьми, не платят, а живут себе в покое; другие многие люди бьют челом на бояр и всяких чинов людей, жалуются на насильство и обиды, просят, чтоб их от сильных людей оборонить. Великий государь с отцом своим, со всем освященным собором, с боярами, окольничими, думными и со всеми людьми Московского государства, учиня собор, о всех статьях говорили, как бы это исправить и землю устроить, и усоветовавши, приговорили: которые города от литовских людей и от черкас были в разореньи, в те города послать дозорщиков добрых, приведя к крестному целованью, дав им полный наказ, чтоб они писали и дозирали все города вправду, без посулов. А которых украйных городов посадские люди живут в Москве и по другим городам, тех, сыскивая, отсылать в те города, где они прежде жили, и льготы им дать, смотря по разоренью. А которые посадские и уездные люди заложились за митрополитов, и за все духовенство, за монастыри, за бояр и за всяких чинов людей, тем закладчикам всем быть там, где прежде были, а на тех людях, за которыми они жили, доправить наши всякие подати за прошлые годы. На сильных людей во всяких обидах мы велели сыскивать и указ по сыску делать боярам своим, князю Ивану Борисовичу Черкасскому и князю Даниле Ивановичу Мезецкому с товарищами; а из всех городов, для ведомости и устроения, указали мы взять в Москву из каждого города из духовных людей по человеку, да из дворян и детей боярских по два человека добрых и разумных, да по два человека посадских людей, которые бы умели рассказать обиды, насильства и разоренья, и чем Московскому государству полниться, ратных людей пожаловать и устроить Московское государство так, чтоб пришли все в достоинство". Но если, с одной стороны, заботились о том, чтоб посадские люди не покидали тягла и тем не ставили товарищей своих в бедственное положение, то, с другой стороны, само правительство переводило иногда из городов богатейших людей в Москву: так, в 1630 году велено было взять из Чердыни в Москву двоих посадских людей с братьею для помещения в суконную сотню; при этом чердынский воевода получил приказ, в случае если посадские люди скроются, то дать для отыскания их пушкарей и рассыльщиков. Из последнего видим, с согласия ли переводимых происходили подобные переводы. Одним из главных препятствий к устроению городов, к благосостоянию их жителей были насилия воевод и приказных людей; в 1620 году правительство принуждено было разослать грамоты такого содержания: "Известились мы, что в городах воеводы и приказные люди наши всякие дела делают не по нашему указу, монастырям, служилым, посадским, уездным, проезжим всяким людям чинят насильства, убытки и продажи великие, посулы, поминки и кормы берут многие; великий государь, посоветовавшись с отцом своим, приговорил с боярами: послать в города к воеводам и приказным людям наши грамоты, чтоб они насильств и продаж не делали, посулов, поминков и кормов не брали, лошадей, платья и товаров, кроме съестного, не покупали, на двор у себя денщикам, детям боярским, стрельцам и козакам, пушкарям и затинщикам, из посадов и слобод водовозам и всяким деловым людям быть, хлеб молоть, толочь, печь и никакого изделья делать на себя во дворе, в посадах и слободах не велели, городскими и уездными людьми пашен не пахали и сена не косили, а если в которых городах воеводы станут делать не по нашему указу и будут на них челобитчики, то мы велели взять на них все вдвое, да им же быть от нас в великой опале. Так вы бы, архимандриты, игумены и весь освященный чин, дворяне, дети боярские, старосты и целовальники, посадские и уездные всякие люди, воеводам и приказным людям посулов, поминков и кормов с посадов и уездов не давали, лошадей, всякой животины и товаров, кроме съестного, им не продавали: а если станете воеводам посулы и поминки давать и про то сыщется, то все убытки велим на вас доправить вдвое, да вам же от нас быть в великой опале. Пишем мы к вам, милосердуя о вас, чтоб вы, божией милостию и нашим милостивым призрением, жили в покое и тишине, от великих бед и скорбей поразживались, тесноты бы вам, продажи и никаких других налогов не чинилось, и во всем бы на наше царское милосердие были надежны". Любопытно наивное выражение, которое встречается в грамотах и которое так ясно показывает разделение, особность разных органов общественного тела, усобицу между ними; в жалованных грамотах городам говорится, что царь велел приказным своим людям оборонять их от бояр своих и от всяких людей. По-прежнему сильно жалуется на воевод летописец псковский; под 1618 годом он говорит: "Был во Пскове князь Иван Федорович Троекуров и взял четвертый сноп на государя с монастырей и церквей на ратных людей, а села государевы розданы боярам в поместья, чем прежде кормили ратных; но тот, кто церкви божии оскорбил и весь мир погубил, скоро умер злою смертию: на Москве, испорченный зельем от своих же, кровью изошел". О князе Василии Туренине и дьяке Третьяке Копнине он говорит под 1627 и 1628 годами: "Церковные отчины и монастырские отписали на государя, вкладчиков монастырских вон выбили, монастырей и церквей не строили (т. е. не заботились о них), и в храмовые праздники обедни не было. В 1632 году при князе Никите Мезецком и Пимене Юшкове выходили многие выходцы из Литовской земли, всякие люди русские с женами и детьми, от великой нужды, правежа, голода и литовского насильства на православную веру. Этих выходцев многих князь Мезецкий и Юшков насильно отдавали детям боярским в крестьянство, и многие из них скованные ходили по городу, милостыни просили, а которые не хотели, тех в тюрьмах держали, чтоб шли к ним служить с кабалами. Те же, Мезецкий и Юшков, не давали за город соли возить больше полупудка всяким людям, кроме крестьян детей боярских".

          Мы видели, что на соборе, держанном по случаю взятия Азова козаками, советные люди жаловались, что и во внутренних городах посажены воеводы, тогда как прежде сидели там губные старосты. До нас дошло и другое известие, что с 1613 года при царе Михаиле в городах поставлены воеводы и приказные люди; до 1613 года, при боярах и при Шуйском, в этих городах воеводы были же, но при царе Федоре Ивановиче и при царе Борисе по Расстригин приход там воевод не было, были судьи, губные старосты и городовые прикащики. Таких городов, которые с 1613 года получили воевод, насчитывается 33. И при Михаиле прибегали к старому средству против злоупотреблений чиновников, от правительства назначаемых, восстановили грамоты Грозного, дававшие миру право судиться и рядиться выборными чиновниками; в 1614 году подтверждена грамота Иоанна IV, данная жителям Устюжны Железопольской: "Устюжны Железопольской посадские люди, старосты и целовальники, соцкие и десятские и все крестьяне, лучшие, середние и младшие люди, от волостелина суда и от его пошлинных людей отставлены, быть у них в судьях их же посадским людям, которых себе выберут всем своим посадом". Подтверждена им и другая грамота Грозного, по которой они выбирали из среды себя целовальников, соцкого и дьяков, долженствовавших сбирать всякие пошлины. В 1622 году жители Устьянских волостей били челом, что в прежние годы у них приказных людей не бывало, а судили их мирские выборные судейки; а после московского разоренья, как начали у них быть прикащики, и им от этих прикащиков чинятся налоги и убытки, в посулах и кормах продажи великие, и от этих прикащиковых налогов и насильств и посулов они, крестьяне, оскудели, и подати им платить нечем, хотят брести врознь: пожаловать бы их, вперед прикащикам быть не велеть, а велеть быть у них выборным мирским судейкам по-прежнему, и за то бы их оброком обложить, сверх старого оброка, чтоб им от прикащиковых насильств, посулов и продаж вконец не погибнуть и розно не разбрестись". Царь исполнил их просьбу. Жители города Романова-Борисоглебска били челом, чтоб их по-прежнему ведали дьяки Посольского приказа. Доходы с этого города издавна шли на содержание поселенным около него татарам, которые потому и называются романовскими. Как эти татары служили верою и правдою царю Московскому, видно из челобитной вологодского Спасо-Прилуцкого монастыря в 1614 году: "После литовского разоренья пришел в Вологду для обереганья сибирский царевич Араслан Алеевич с дворянами, детьми боярскими, татарами и козаками, и начал на нас кормы править и мучить на правеже целый день нещадно, а на ночь служек наших и крестьян без рубашек велел сажать в подпол и вверх ногами вешать, и вымучил на нас овса 300 четвертей, сена 200 возов, 25 четвертей муки пшеничной, 100 четвертей муки ржаной, за баранов и кур вымучил деньгами 150 рублей, пограбил лошадь, сосуды, скатерти; приказные его вымучили себе 50 рублей денег, и с того мученья один крестьянин умер, другие лежали недель по пяти и по шести. Потом по царевичеву письму, будто для обереганья, пришел из Романова Барай-мурза с татарами и козаками и досталь нас разорил".

          В 1627 году государь указал во всех городах устроить губных старост, дворян добрых, по спискам лучших людей, которые были бы душою прямы, имением пожиточны и грамоте умели, которым бы можно было в государевых делах верить и которых с губное дело стало бы, а вперед сыщиков для сыску татиных, разбойных и убийственных дел в города не посылать, сыскивать всякие такие губные дела в городах губным старостам, и о том писать к государю в Москву. Если дворяне и дети боярские станут выбирать губного старосту из дворян и детей боярских середних и меньших статей, а лучших людей выбирать не станут и выборов на них не дадут, то мы указали устроить губного старосту, по списку лучшего человека, без выборов, а выбор на него велим на дворянах и на всяких людях доправить. Города иногда просили, чтоб воеводам у них не быть, быть одному губному старосте; государь соглашался, и губной староста получал в таком случае наказ, одинаковый с воеводским. Относительно смены губных старост и воевод до нас дошли любопытные челобитные; так, дмитровцы били челом: "Что был у них один губной староста без воеводы и умер, и на его место выбрать некого, а прежде был в Дмитрове один Федор Чаплин, и губные дела были ему же приказаны, и, будучи он в Дмитрове, о государевом деле и обо всем радел, за крестьянишек и за посадских людей стоял, от сторон оберегал, продаж и убытков никаких не делал: вели, государь, быть в Дмитрове по-прежнему Федору Чаплину одному". Государь велел, Чаплин был назначен в Дмитров в 1639 году, но в 1642 году был сменен губным старостою Шестаковым по выборам; в 1644 году велено быть воеводою в Дмитрове Ртищеву, по челобитью дмитровцев, всяких чинов людей, а губному старосте, по челобитью, в Дмитрове быть не велено. В 1641 году угличане били челом: "По твоему государеву указу на Угличе воевода отставлен, а город велено принять губному старосте Павлу Ракову на время без выбору; но этот Павел молод и окладом мал, многие дела делает не по твоему государеву уложенью для своей бездельной корысти и бражничает: вели, государь, его отставить и вели быть на Угличе бежичанину Игнатию Мономахову". Государь указал Мономахова отпустить в Углич. В 1644 году кашинцы били челом: "По твоему государеву указу велено быть у нас в губных старостах Савве Спешневу; но он срамен и увечен, руками и ногами не владеет; теперь у нас в Кашине перед съезжею избою и на посаде, и в уезде воровства, грабежи и убийства многие, насильства великие, а расправы делать некому: прежде в Кашине были воеводы и губные старосты, и такого воровства и убийства, грабежа и насильства не было; пожалуй, государь, вели быть по-прежнему воеводам, и вели быть воеводою из московских дворян Дементию Лазареву". Государь исполнил их просьбу.

          Отсюда мы видим, что города не разделяют мнения, высказанного торговыми людьми на соборе, не требуют постоянно смены воевод и заменения их губными старостами, как выборными чиновниками; города прямо жалуются на губных старост и просят воевод, но при этом они указывают на известное лицо, которое они хотят иметь воеводою, следовательно, и воевода становится таким образом чиновником выборным или излюбленным. Сильную борьбу с губными старостами в царствование Михаила выдерживали жители города Шуи: в 1614 году они жаловались на губного старосту Калачева: "В прошлом 1612 году приехал в Шую губной староста Посник Калачев и начал на нас, посадских людишек, похваляться поклепом и подметом, и наученьем, язычною молкою, велит нам к себе носить корм всегда, хлеб, мясо, рыбу, мед, вино, начал загонять к себе на двор животину всякую, бить, посадские люди от его насильства разбрелись, посадские дворы запустели; а мы того Посника в губные старосты не выбирали". Последнее обстоятельство объясняется тем, что Калачев приехал в Шую еще в Смутное время, в 1612 году. В 1618 году жаловались на сыщика Беклемишева и губного старосту Кроткого, что они научают колодников взводить напрасные обвинения на посадских людей, воров и разбойников выпускают на выкуп из тюрьмы, и от этого умышленья Шуя становится пуста; сами отпустят своих людей, потом схватят их как беглых, да и научают оговаривать посадских людей. В 1621 году произошла ссора между шуйским воеводою и губными старостами: воевода доносил, что по нераденью губных старост колодники из тюрьмы разбежались и что, мстя за этот донос, губные старосты сажают его воеводиных крестьян в тюрьму понапрасну: губные старосты жаловались, что воевода вступает в их дела, не выдает им преступников, и одного из них, старост, приказывал бить батогами и ослопами; духовенство и посадские люди на обыске объявили, что воевода никогда не бивал губного старосту. Любопытно, что этот обвиненный миром в клевете губной староста Волков остался на своем месте; в 1622 году ему и товарищу его Кишкину царь запретил вступаться в дело, если на посаде грешною мерою учинится смерть, который человек удавится или ушибется, или, напившись пьян, сгорит, или утонет, или рекою мертвый человек подплывет под посад, или кто между собой одерется хмельным делом, потому что губные старосты, придираясь к этим делам, сажали посадских людей в тюрьму и чинили им убытки великие. На Кишкина шуяне подали челобитную в 1635 году, что он не дает посадским людям, которых оговорил разбойник, очных ставок с оговорщиком и не дает пытать последнего для своей бездельной корысти. Тут шуяне прямо просят, чтоб губной староста и сыщик без воевод татиных и разбойных дел не ведали. В 1627 году били челом устюжане: "Сидят на Устюге в съезжей избе пять человек подьячих: одни из них взяты из посадских тяглых людей; другие, приехавши в Устюг, покупили тяглые посадские дворы. У этих подьячих по молодому подьячему, и сами разбогатели сильно, в волостях за ними деревни лучшие, с посадскими людьми с своих дворов податей не платят, с деревень подати платят в половину, а иные отписи берут угрозами, и многие подати за них платят миром; да они же ездят переменяясь в волости по государевым делам, и по волостям берут себе почести великие, кормы, вина, пива: четвертные доходы сбирают с нас они же, подьячие, и в Москву отвозят, а на мирскую волю не дают, отвоза берут с рубля по алтыну, лишние деньги против развода берут, а в отписи не ставят; да они же с нас, со всего мира, берут жалованье по двадцати рублей на человека; а можно быть в съезжей избе на Устюге троим подьячим, прежде было трое и без найму, из одного дохода. Вели, государь, дать из Москвы на Устюг троих молодых подьячих, или вели выбрать подьячих на Устюге миром, а тех старых подьячих вели переменить". После обыска подьячих отставили.

          Ближайшие к Москве города при столкновении с воеводами и губными старостами могли обращаться к царю; но из областей отдаленных, из Сибири, челобитья не скоро могли достигать Москвы, и жители этих отдаленных областей употребляли средство, которое употребляли и жители ближайших городов, но не всею массою, брели розно. Посланы были на Лену воеводы и духовные лица, которым велено везде давать подводы без задержки. Когда они приехали в Енисейский острог, то воевода здешний Веревкин велел созвать к съезжей избе служилых, посадских людей, пашенных крестьян, приезжих торговых и промышленных людей разных городов и стал требовать от них подвод. Служилые люди отвечали, что им дать подвод нельзя: "Прежде мы ни под какою государевою казною и ни под какими государевыми воеводами в подводах не хаживали, гребцов не давывали, указу государева о том прежде не бывало и теперь нет: а если с нас воевода караул городовой, отъезжие заставные караулы и службу снимет, то мы поедем сами головами в подводах, а если службы и караулов отъезжих и городовых не снимет, то у нас в подводах идти некому, города государева покинуть не смеем". Пашенные крестьяне сказали: "Если с нас воевода снимет пашню, десятины, то мы побредем головами в подводах, а если десятин не снимет, то у нас подвод нет". Несколько дней сряду воевода призывал их и уговаривал дать подводы, но всякий раз один ответ, что им подвод не давывать. Тогда воевода велел лучших служилых и посадских людей и пашенных крестьян, выборных старост, пометать в тюрьму и, вынув из тюрьмы, велел их бить на правеже: но енисейские служилые и посадские люди и пашенные крестьяне с лучшими людьми все пошли головами в тюрьму и на правеж, говоря: "Метать нас в тюрьму и на правеже бить всех, а не одних лучших людей; в том волен бог да государь: без государева указа на нас велит подводы править". И, отказав в подводах, пошли все врознь. Якутский воевода Петр Головин два года держал в тюрьме товарищей своих Матвея Глебова и дьяка Филатова; в семи тюрьмах Головин держал больше 100 человек служилых, торговых и промышленных людей. Притеснениями и казнокрадством отличился также мангазейский воевода Григорий Кокорев, по донесениям товарища его, Андрея Палицына: "Приедут самоеды с ясаком, воевода и жена его посылают к ним с заповедными товарами, с вином, несчастные дикари пропиваются донага, ясак, который они привезли, соболи и бобры, переходят к воеводе, а самоеды должны платить ясак кожами оленьими, иные с себя и с жен своих снимают платье из оленьих кож и отдают за ясак, потому что все перепились и переграблены. Который торговый или промышленный человек не придет к воеводе, к жене его и к сыну с большим приносом, такого воевода кидает в тюрьму, да не только его самого, но и собак его посадит в тюрьму, да и берет потом выкуп и с самого, и с собак. Когда у воеводы бывают пиры, на торговых и промышленных людей, если кто к нему, или к жене его, или к сыну принесет мало, тому принос бросают в глаза и до ворот провожают в шею; люди воеводины берут у торговых людей на гостином дворе товары без платы; к сыну воеводы промышленные люди ходят ежедневно продажное вино пить: кто принесет гривну, тому даст чарку, кто принесет две гривны, тому две чарки, и так дальше по расчету, и как эти люди, напившись, пойдут от него со двора, то люди его кресты, перстни и пояса с них оберут, а с иных и все платье поснимают в заклад. Затевает торговым людям напрасные посылки, велит выбрать нарочитых людей 20 или 30 и скажет службу на тундру, откуда им не воротиться, и те люди, одолжив свои головы последними долгами, от него откупаются деньгами. Исказил царский наказ и держал его в съезжей избе, а настоящий наказ скрывал у себя". Кокорев, с своей стороны, доносил на Андрея Палицына, что он держит корчму, пьянством других разоряет и сам пьянствует. Один священник, духовный отец Палицына, доносил на Кокорева; другой доносил на Палицына и на отца его духовного, обвинял их в содомских делах, воровских заводах и богомерзких словах. Палицын доносил, что Кокорев ходит в город и в церковь нарядным воровским обычаем, носят перед ним меч оберучный, как перед Расстригою, а люди его все перед ним с пищалями, саблями и со всяким оружием, как перед курфюрстом немецким ходят; чины у него учреждены большие; холопей своих зовет - иного дворецким, другого казначеем, иных стольниками. Когда Кокорев пойдет в баню, то перед баню приходят к нему здороваться складчики его и советчики и попы, и на них смотря, боясь его безмерного страха, всяких чинов люди ходят перед баню челом ему ударить; и когда жена Кокорева пойдет в баню, то велит всем женщинам посадским приходить челом себе ударить. Если у кокоревских людей умрет ребенок, то всех посадских женщин загоняют и велят над ребенком плакать. На кого Кокорев накинется неделом, посадит в тюрьму или на правеже велит мучить, и те люди последние свои животишки относят к жене Кокорева, а приводит их поп Сосна и всем людям говорит: кто хочет беды избыть, тот бы шел ко всемирной заступнице, которая что захочет, то и сделает, хотя от виселицы отнимет. Дело дошло до того, что оба воеводы вступили друг с другом в явную войну: Кокорев с своими советниками и стрельцами начал стрелять из города в посад, где сидел Палицын, и несколько человек было побито; а Кокорев в свое оправдание говорил, что он стрелял вследствие приступа к городу Андрея Палицына и его соумышленников.

          Кроме притеснений от воевод и приказных людей жители городов и областей много страдали от разбоев, которых, как мы видели, было много и прежде, а теперь должно было быть еще больше после недавних смут и козацкого господства. Разбойники ходили толпами; правительство наряжало против них стольников, которые ходили с вооруженными отрядами, со всяким ратным боем. В 1618 году били челом люди князя Мстиславского: "Перед Покровом шли черкасы и крестьян многих посекли в Ярополчевской волости; а после черкас пришли в волость Ярополчь козаки и стали в Вязниковской слободке станом; тогда люди и крестьяне князя Дмитрия Михайловича Пожарского да муромских и гороховских детей боярских люди, крестьяне и стародубские мужики сложились с этими козаками да волость Ярополчевскую разорили; к козакам вино и мед извощики князя Дмитрия Пожарского привозили и торгами всякими торговали, а как вино и мед распродадут, то наших крестьян пожитки, лошадей, коров и платье всякое покупали и стада отгоняли в поместья и вотчины своих бояр". Разбойничали прикащики мелких поместий с своими крестьянами, разбойничали мелким разбоем, нападали ночью в лесу на проезжих. Иначе поступали прикащики больших, сильных вотчинников; в 1645 году шуяне били челом князю Якову Куденетовичу Черкасскому: "Жалоба нам, государь, на приказного твоего человека села Иванова-Кохмы, Бесчастного Черкашенинова: в прошлом году о Николине дни вешнем в селе Пупке на торгу он, Бесчастный, с твоими крестьянами прибили до полусмерти наших посадских людишек, шалаши у них поломали, товар, хлеб, калачи, мясо и пироги в грязь втоптали; мы тогда били тебе челом, и ты изволил сыскать и, по сыску, указ учинить. А в нынешнем году 24 июля приехал он, Бесчастный, в Шую на торг, собравшись со многими крестьянами и, сердясь за прежнее наше челобитье на него, хотел нас перебить; мы, узнавши, что он хочет нас перебить, которые сидели в лавках, а иные по домишкам своим, от него заперлись, и сидели запершись до тех пор, пока он из Шуи выехал; а он, Бесчастный, по торгу и по улицам ездил с саблею, а крестьяне твои за ним ходили с топорками, кистенями, ослопами и кольями, ясаком кликали, похвалялись на нас убийством". Прикащик дворцового села Дунилова, Сабуров, бил челом на Творогова, прикащика села Васильевского, принадлежавшего также князю Черкасскому: "Ездит Творогов в Шую на торг и на Дунилово, с ним ездят многие люди, человек по двадцати, по сороку и больше, называются козаками и крестьян государевых по дорогам и по деревням побивают и грабят, подводы берут, жен их и детей позорят, животину всякую стреляют и по хлебу ездят. В нынешнем году приехал на торг и стал на дворе у крестьянина Неверова силою; и как торг съехался, то Творогов вышел со двора с своими козаками и крестьянами и стал у крестьян государевых сукна и холсты грабить и самих крестьян побивать. Когда я, Сабуров, выслал людей своих уговаривать его, то он велел людишек моих бить насмерть и грабить середь торгу; тогда я вышел на улицу и стал ему говорить: за что ты государевых крестьян велишь грабить, а людишек моих побивать? а он начал меня бранить всякою неподобною бранью и велел козакам бить меня до смерти, но меня миром отняли; я ушел к себе на дворишко и заперся; Творогов с козаками и со многими людьми приступил к дворишку моему, из луков и пищалей стреляли, поленьем бросали и грабили, и я едва отсиделся, отняли меня миром". Стрельцы при удобном случае становились также разбойниками; архангельский воевода доносил в 1630 году, что сто человек стрельцов, посланных из Холмогор в Пустоозерский острог, в Кедрове и на Мезени воровали, крестьян били и грабили и жен их бесчестили, сотника своего не слушали. Переводить разбои было трудно в стране малонаселенной, покрытой дремучими лесами; кроме того, средств не было: явятся большие разбойничьи шайки, против них вооружатся дворяне и дети боярские, как вдруг придет указ, чтоб эти дворяне и дети боярские ехали на береговую службу, а за разбойниками пусть идут монастырские служки, посадские и уездные люди; воевода пишет, что монастырские служки худы и бесконны; ему отвечают из Москвы: "Вы бы за разбойниками сами ходили, посылали губных старост и отставных дворян и детей боярских". Но уже это походило на насмешку, ибо дворяне и дети боярские отставлялись за старостию, увечьем и болезнями. Слышались жалобы и на губных старост, что они норовят колодникам для своей бездельной корысти, а губные шуйские старосты раз подали вот какую челобитную на губного целовальника: "Пришел он с кабака пьяный и вынул из тюрьмы колодницу, разбойничью женку Аксютку, к себе на постель, а сам уснул пьяный; тогда женка Аксютка вынула у него из пазухи ключи тюремные и выпустила из тюрьмы колодников, татей и разбойников семь человек, а тюремный сторож в то время сошел к себе ужинать".

          Если посадские люди терпели от прикащиков сильных вельмож, то и дворяне и дети боярские били челом: которые посадские тяглые люди живут за сильными людьми и за монастырями в закладчиках, то от них им, дворянам, людям их и крестьянам обиды и насильство многое в городах, по Торжкам, по слободам и на посадах: людей их и крестьян грабят и побивают, на мытах и перевозах перевозы и мостовщину берут мимо государева указа; а в городах воеводы и приказные люди на этих людей суда не дают, отказывают, что им в городах судить их не указано. Вследствие этого челобитья вышел указ: на откупщиков и мытовщиков суд давать по приказам, из которого приказа кому дано в откуп или на оброк; кто станет брать перевозы и мостовщины мимо государевой грамоты, таких бить кнутом, да сверх того пеня на государя с откупу их с рубля по алтыну. А которые люди всяких чинов самовольством на своих поместных и вотчинных водах, по дорогам, завели мыты, перевозы и мостовщины и берут перевоз и мыт самовольно, вновь постановили мельницы и этим воду подняли, то все эти мельницы, мосты и перевозы свезть.

          Когда Новгород Великий возвращен был Москве по Столбовскому миру, то жителям его дана была льгота на три года от всех податей; воеводами в него назначены были боярин князь Иван Андреевич Хованский да стольник князь Федор Елецкий с двумя дьяками; воеводы получили наказ переписать дворян и детей боярских, которым велено быть с ними на службе в Новгороде, нетчиков сыскивать и наказывать, пустопоместным и беспоместным, пока испоместятся, давать корм по осмине человеку; пересмотреть наряд и пушечные запасы и расставить наряд по местам, росписать пушкарей и всяких людей, где кому быть в осадное время, чтоб всякий свое место знал; ворота воеводам и дьякам ведать, кому которые пригоже; в городничие выбрать двоих дворян добрых и велеть им всякий хлеб и городовое всякое береженье, и у наряду у всех ворот ведать во всем, в городе ворота замыкать и отмыкать, а ключи приносить боярину и воеводе князю Хованскому в каменный город; жить князю Хованскому в большом каменном городе, князю Елецкому в другом городе, а дьякам жить, где прежде дьяки живали; как город замыкать и отмыкать, - для того сделать колокол, а ратный вестовой держать другой колокол; порох и всякий пушечный запас держать в каменном городе на казенном дворе или в крепком погребе, и приказать тот погреб и порох городничему, а для береженья от огня учредить объездчиков; в осадное время чухнов, латышей и порубежных русских крестьян в город (крепость) не пускать, держать их на посаде, во рвах, а жен их и детей малых пускать в город. Выбрать детей боярских и велеть им корчмы вынимать у всяких людей, чтоб кроме государевых кабаков никто питья на продажу не держал; дети боярские, которым держать про себя питье непригоже, чтоб никак его не держали, а которым дворянам и детям боярским, приказным людям, гостям лучшим и торговым людям пригоже питье держать, те бы питье держали про себя, а не на продажу; если у тех, кому нельзя держать питья, вынут корчму впервые, на том взять два рубля заповеди; вынут корчму в другой раз у сына боярского, то вкинуть его на время в тюрьму, и заповеди взять вдвое; вынут в другой раз корчму у посадского человека, у стрельца, козака или пушкаря, то бить кнутом и вкинуть в тюрьму, а заповеди взять вдвое. Заказ крепкий учинить и биричю велеть кликать несколько раз, чтоб никакого воровства не было, никто бы никого не бил и не грабил и другого никакого дурна не делал; беречь накрепко, чтоб в летнее время изб и бань не топили, вечером с огнем не сидели, есть бы варили и хлебы пекли в поварнях и на огородах в печах. Порубежных латышей и чухон Новгородского уезда, также зарубежных немцев, латышей и чухон, если приедут с хлебом или так для чего-нибудь, в город не пускать, а отвести им двор или два на посаде, приказать их приезд и отъезд ведать сыну боярскому или двоим добрым и беречь накрепко, чтоб им от русских людей обид не было, да чтоб от них русским людям дурна не было же: случится между ними и русскими людьми тяжба, то судить их на посаде головам, которым приказаны будут немецкие гостиные дворы, а вершить дела воеводам. Если посадские люди из московских городов станут приходить в Новгород и захотят жить в нем, будут просить льготы, то, расспросив их, велеть жить на посаде, давши им места под дворы и под огороды, записывать имена их в книги и присылать ведомость к государю в чети, откуда кто пришел и как давно. Беречь накрепко, чтоб немцы и латыши, приезжая в Новгород, у порубежных людей хлеба и никакого другого товара не покупали и скота не гоняли за рубеж, чтоб заморские торговые люди из Новгорода хлеба и никакого съестного запаса за рубеж не вывозили; сделать для немцев гостиный двор на торговой стороне, занять место небольшое острогом, дворы извозные извощикам сделать, а извощиков прибрать сколько пригоже, смотря по заморскому водяному приезду и привозу; этим извощикам из судов на гостин двор всякие товары велеть возить, а мимо их никому в извозе не быть, да изоброчить этих извощиков оброком. Если товар с немецких разбитых судов прибьет к берегу, то воеводам велеть товар сыскивать и отдавать немцам, чей он будет, взимая на государя десятую выть. Поминков воеводам у чужеземцев и у русских людей не брать ни под каким видом; если немцы станут какую почесть приносить, то также не брать ничего; пускать их князю Хованскому к себе в избу в другом городе перед воротами по утрам, человек по пяти и по шести, а не вдруг, в каменный же город заморских немцев никак не пускать. Сделать в Новгороде гостиный двор, чтобы гости мимо этого двора нигде не ставились, а фрязам, французских судов людям, сделать на тех дворах амбары, где.держать дорогие товары и всякую мелкую рухлядь; еду и питье всякое держать для заморских немцев и для торговых людей дворникам тех дворов, а для береженья на дворах приставить сына боярского и с ним целовальников; служилых людей, детей боярских, пушкарей, стрельцов и козаков на дворы не пускать, чтоб от них приезжим людям обмана, татьбы и другого воровства не было. Тяжелый товар: сельди, соль, мед, свинец, серу горячую, медь класть за городом на гостиных дворах под навесами, а мягкий товар немцам класть в амбарах. Русским людям свой товар: лен, посконь, сало, воск - также класть на гостиных дворах; а соболи, белки и всякий дорогой товар класть в городе, для чего сделать им там двор с амбарами. Если будут вести не тихи, на то время и немецкие большие товары с гостиных дворов велеть перевозить в город и класть в погреба или в палаты, где бы крепче, а лен, сало, воск и посконь класть в каменные погреба, где было бы от огня бесстрашно; а по улицам на посаде всякую ночь должны ходить по два сына боярских да по десяти человек посадских людей, смотреть, чтоб не было никакого воровства, и кругом гостиного двора ходить и береженье держать большое. Пушкарям, стрельцам, козакам и воротникам с немцами торговать запретить и смотреть за ними строго, чтоб над немецкими и над русскими людьми воровства не делали, да смотреть, чтоб стрелять умели, а которые не умеют, тех вон метать, и на их место прибирать умеющих; холопей боярских, тяглых людей и с пашен пашенных крестьян в стрельцы и козаки не брать, брать вольных охочих людей. Был до разоренья в Новгороде денежный двор: так воеводам велеть прежних денежных мастеров и новых собрать и денежный двор устроить, велеть деньги делать в старых деньгах и в ефимках, а для береженья велеть быть на денежном дворе сыну боярскому доброму, да гостю или торговому человеку лучшему и целовальникам, целовальников велеть выбрать городом, выбор взять за руками и к крестному целованью привести. Денежным мастерам сказать, что государь велит им давать денежное жалованье по-прежнему, и беречь накрепко, чтоб мастера делали деньги из чистого серебра, а медных и оловянных не делали, и в деньги меди и олова не примешивали, государевым серебром не корыстовались. Обо всем воеводам промышлять по сему государеву наказу, по указным грамотам и смотря по тамошнему делу; а о больших и вестовых делах приходить к митрополиту и с ним советоваться, как которому делу быть пригоже, и как бы государеву делу было лучше и прибыльнее.

          В 1626 году в Новгороде Великом людей, способных носить оружие, было 2752 человека; из них дворян и детей боярских всех пятин - 1297, новокрещенов, татар и черкас поместных и кормовых - 36, стрельцов - 564 с двумя головами и 8 сотниками, козаков - 355, пушкарей и воротников - 20, подьячих у дел и рассылочных - 35, посадских и всяких тяглых людей с разными боями - 435. В новгородских пригородах: в Ладоге - 289, в Порхове - 75, в Старой Русе - 70; во Пскове - 4807, в том числе посадских - 3130, несмотря на то что в 1615 году выведено было 300 семей в Москву; в Торопце - 1103: в Торжке - 567; в Твери - 178, в том числе посадских - 85; в Кашине - 61; в Устюжне Железопольской - 335, в том числе посадских - 300: 100 с пищалями и 200 с рогатинами; в Ярославле - 2480, из них посадских и всяких жилецких людей, дворников и захребетников - 457 с пищалями да 1669 с копьями, кроме того, в Спасском монастыре слуг, служек и всяких монастырских людей - 73 с пищалями да 51 с копьями; в Костроме - 1297, в том числе - 1200 посадских; в Вологде - 1091, в том числе посадских - 800; во Владимире - 370, в том числе оброчных огородников - 50, посадских - 128, дворников - 62, патриарховых слободских крестьян - 17, соборных попов крестьян - 31; Дмитровской слободы крестьян - 2; в Суздале - 419, из них посадских - 258; в Арзамасе - 650; в Коломне - 558, из них посадских - 287; в Алексине - 90, из них посадских и чернослободских - 5; в Калуге - 1068, из них посадских - 422; в Вязьме - 1321, из них посадских - 302; в Можайске - 431, из них посадских - 34; в Волоколамске - 106, из них посадских - 27; в Боровске - 280, посадских - 58; в Болхове - 318, из них посадских и всяких жилецких людей - 167; в Воронеже - 1168, посадских - 37; в Ельце - 1486, жилецких людей - 25. В 1635 году уже другие цифры: во Владимире, например, вместо 128 посадских - 184, дворников вместо 62 - 100, но число огородников уменьшилось: вместо 50-33. В Суздале вместо 419 посадских находим только 302; в Боровске вместо 58-65; в Калуге то же самое число; в Воронеже приращение большое: вместо 37 посадских 1626 года находим 375; положим даже, что в это число вошли 101 человек крестьян монастырской и оброчной слободы, показанные особо под 1626 годом и не показанные в 1635-м. В Новгороде Великом также большое приращение: вместо 435 посадских 1097 посадских людей, их детей, братьев, племянников и захребетников. Но во Пскове сильное уменьшение: вместо 3130 посадских 1626 года в 1635-м находим только 1057 с детьми, братьями, племянниками и захребетниками. Сильное увеличение посадских в Новгороде и сильное уменьшение их во Пскове легко можно объяснить тем, что новгородские посадские люди бежали от шведского разоренья, и преимущественно во Псков, а потом мало-помалу возвращались; во Псков же, кроме новгородцев, могли сбираться посадские люди и из других разоренных городов, потому что Псков в Смутное время неприятелем занят не был.

          Незначительное число посадских людей в городах, людей, занимавшихся торговлею и промышленностью, уже может показать нам, что торговля и промышленность в Московском государстве при Михаиле не были в блестящем состоянии. Разгром Смутного времени, пожертвования для тяжелых войн с Польшею, насилия воевод и всяких сильных людей, дурное состояние правосудия, монополии казны, дурные дороги, недостаток безопасности на этих дорогах по причине разбойников, отсутствие образованности, от которого происходила мелкость взглядов, мелкость и безнравственность средств для получения барышей, - все это производило то, что русские торговые люди были бедны, отбывали своих промыслишков; если предположим даже, что они говорили неправду, нарочно выставляли свою бедность, чтоб отбыть от пожертвований, то побуждения, которые заставляли их так поступать, конечно, не могли содействовать развитию торговли и промышленности. До чего доходили откупа, видно из следующей царской грамоты 1639 года: "Ведомо учинилось: в городах, приписанных к приказу новгородской чети, в недавнее время взяты на откуп квас, сусло, брага, ботвинья, хмельное и сенное трушенье, мыльное резанье, овес, деготь и другие мелкие промыслы, которыми в городах живут, кормятся и тягло платят посадские и всякие жилецкие люди; в прежнее время такие мелкие промыслы никогда в откупу ни за кем не бывали, а теперь от них посадские и всякие жилецкие люди оскудели, и государь указал все эти новоприбылые откупа в городах отставить. О том же свидетельствует и Псковский летописец; он говорит, что в 1627 и 1628 годах умышленном воеводы и дьяка дали на откуп квасников, извощиков, дегтярей и банников на оброк и площадных подьячих, а в 1629 году купили на Москве кабаки псковские Ивана Никитича Романова закладчик Хмелевский с товарищами и продавали вино по 4 алтына стопу, а стоп убавили; другие люди откупали кабаки по волостям". Человек с состоянием должен был находиться в беспрерывном страхе за свое имущество и за свое спокойствие, потому что оно было постоянною целию для людей, хотевших поживиться на чужой счет, а такие люди были не между одними козаками: начали приезжать из Москвы во Псков дворяне, дети боярские и торговые всякие люди с ложными зазывными грамотами, требуя зажиточных горожан в Москву на суд; те, только чтоб не предпринимать разорительного путешествия, не испытывать знаменитой московской волокиты, мирились, сами не зная в чем, давали иногда больше десяти рублей. Вследствие этого псковские всегородные земские старосты били челом царю, чтоб дал псковичам право судиться у себя во Пскове во всяких делах, кроме уголовных: царь исполнил просьбу. Шуяне били челом князю Прозоровскому на его человека Акинфова, что он взял зазывную грамоту на шестерых шуян посадских людей, поклепав напрасно, убытчит и продает и вперед похваляется на многих посадских и остальных людишек зазывными же грамотами, поклепами и продажами и убытками великими. Мирское устройство городов обеспечивало горожанам право подавать всем миром беспрестанные жалобы царю и вельможам, не обеспечивая, однако, как мы видели, возможности защищаться всем миром, когда соседнему прикащику вздумается въехать в посад с угрозами: одни формы не помогут, как бы они хороши ни были. Мирское устройство, с другой стороны, обеспечивая право жаловаться всем миром на злоупотребления, не обеспечивало от разорения и правежа, когда весь мир должен был платить за пустые дворы, все более и более в некоторых городах прибавлявшиеся; в 1640 году шуяне били челом: в прошлом 1631 году было у нас по писцовым книгам на посаде жилых тяглых дворов 154, в прошлом 1639 году запустело 32 двора, да в нынешнем 1640-м погорело 82 двора, осталось у нас разломанных дворишков 40, и пошли мы по миру, промыслишки и товаришки - все пригорело; да мы же до пожара и после пожара стоим на правеже за недоплаченные в 1639 году дворовые деньги. Челобитная оканчивается обычным припевом: "Пожалуй нас, сирот твоих, чтоб нам вконец не погибнуть и розно не разбрестись". Мир пользовался правом жаловаться на злоупотребления, и жалобы выслушивались, просьбы исполнялись, правительство злоупотреблениям не потакало. В 1639 году шуяне били челом: велено в Шуе сыскивать корчемные и табачные дела Ивану Тарбееву, и велено ему взять у нас обыскные речи, и мы указали на людей, которые табак пили, а кто им табак привозил, того мы не знаем; но Иван Тарбеев научил этих бездельников клепать нас табаком для своей корысти, многих нас испродал, и многие посадские людишки разбрелись розно, покинув жен своих, детей и животы; и Иван Тарбеев на их место взял жен и детей и отдал за приставов, а из-за приставов берет их себе на постелю на блуд, угрожая им пыткою и торговою казнию, и велел им клепать нас табаком". Правительство не оставило без внимания такой жалобы и отправило Андрея Палицына разыскать дело. Палицын был беспристрастен относительно Тарбеева; но шуйский мир опять подал челобитную, теперь уже не государю, а могущественному боярину, князю Ивану Борисовичу Черкасскому, что Палицын пытает Тарбеева, но вместе пытает и посадских людей, пытает крепко, насмерть, не против их обысков.

          Понятно, что при таких условиях русские торговые люди были бедны и не могли стянуть с богатыми иноземцами, на которых они жаловались одинаково, как и на воевод. Мы видели, что в начале царствования англичане получили грамоту на свободную и беспошлинную торговлю: торговые русские люди старались представить это дело так, что англичане подкупили думного дьяка Третьякова; но мы не можем принять этого объяснения, зная особенные отношения нового московского правительства к Англии. Англичане обязаны были доставлять в царскую казну сукна и другие товары по цене, по какой они продаются в Англии, не вывозить шелку за границу, не привозить табаку и чужих товаров; по городам воеводы должны были смотреть, чтоб русские люди от англичан их товарами не торговали и чтоб англичане закладчиками русских людей не держали. В 1613 году дана немцу Буку жалованная грамота на беспошлинную торговлю за его службы, прежнюю и нынешнюю, к государю и Московскому государству. В том же году дана грамота иноземцу Ивану Юрьеву на право беспошлинной торговли во всех русских городах по причине разорения, претерпенного им от поляков; в 1614-м дана была грамота компании голландских гостей на свободную и беспошлинную торговлю, но только в продолжение трех лет, и то в вознаграждение за потери, которые компания понесла в Смутное время, после же трех лет они должны были платить половинную пошлину; для иноземства государь их пожаловал, не велел судить их по городам воеводам и приказным людям, кроме дел уголовных, в гражданских же исках судятся они в Посольском приказе; дойдут по суду до крестного целования, то присягают не сами они, а люди их: с дворов их никакие подати, пошлины и повинности не требуются; наконец голландцы могут держать при себе питье. В 1619 году новгородские таможенные головы, гости, старосты и все посадские люди жаловались на голландца Самуила Леонтьева, что он живет на посаде на тяглом дворе, владеет двором неведомо почему, на гостином дворе с другими иноземцами не ставится, держит товары у себя на дворе, для царских пошлин в таможню их не являет, торгует всякими товарами врознь, и посылает от себя русских людей для торгового промысла в Заонежские погосты и, покупая хлеб, рыбу и всякие товары, отпускает в немецкие города; государь приказал воеводам допросить голландца, почему он так делает, взять с его товаров пошлины, выслать вон и вперед запретить ездить в Новгород, да запретить ездить в Новгород и другим немецким купцам, у которых не будет царских жалованных грамот, кроме шведов. Ганзейские города, по просьбе голландских штатов, получили право свободной торговли, но потом потеряли его. Мы видели, что по Столбовскому миру шведы получили право свободной торговли в русских городах; в 1629 году царь писал новгородским воеводам: "Приезжают из-за рубежа в нашу сторону торговые люди и торгуют всякими товарами украдкою, ездя по деревням, беспошлинно; а еще в 1625 году велено русским торговым людям заказ учинить крепкий, чтоб они в Швеции торговали по городам, а по селам и деревням не торговали, точно то же и шведам велено сказать, чтоб они у нас по селам и деревням не торговали". Псковский летописец жалуется на немцев и вообще на стеснение торговли, под 1632 годом он говорит: "Привезли немцы торговую грамоту из Москвы, что ставить им двор немецкий во Пскове, входить в город и торговать; архиепископ Иоасаф и псковичи били челом государю, чтоб не быть во Пскове немцам; но челобитья псковского не приняли, у Иоасафа благословение и службу отняли, а немцы во Псков многие входили и ездили по всему городу невозбранно и отмерили место, где двор немецкий ставить. В 1636 году отняли у псковичей торговлю, льном не торговать всяким людям, и гость московский прислан, велено ему купить на государя по указной цене московской; много от этого было убытку монастырям и всяким людям, деньги - корелки худые, цена невольная, купля нелюбовная, во всем скорбь великая, вражда несказанная и всей земле связа, никто не смей ни купить, ни продать". Несколько раз гостишки, гостиной и суконной сотни торговые людишки и многих разных городов - казанцы, нижегородцы, костромичи, ярославцы, суздальцы, муромцы, вологжане, устюжане, романовцы, галичане, угличане, каргопольцы, белозерцы, колмогорцы и других многих городов торговые людишки подавали жалобу государю на иноземцев, англичан, голландцев и гамбурцев, которые ездят но государевым жалованным грамотам в Москву и но многим другим городам со всякими многими товарами, тогда как при прежних государях кроме английских гостей иноземцы нигде не торговали, торговали только у Архангельского города. Теперь же они ездят но всем городам и привозят с собою других иноземцев, у которых нет государевых жалованных грамот, называют их своими братьями, племянниками и прикащиками, их товары выдают за свои, провозят товары тайно и беспошлинно; сами всюду ездят, покупают русские товары и потом продают их у Архангельска иноземцам заморским тайно и беспошлинно; чинят с этими заморскими немцами заговор вместе и торгуют у нас товары внаклад, и чем нам кормиться и сытым быть, все это у нас отняли; оттого русские торговые люди к Архангельску ездить перестали, ярмарка начала пустеть, в государевой казне стали быть недоборы большие, а мы от них вконец погибли. Те же иноземцы и остальные судовые промыслишки у нас отняли: с Вологды к Архангельскому городу и от Архангельска вверх к Вологде товары свои в своих дощаниках возят и кладь у русских людей и у иноземцев но найму берут".

          Мы видели, что астраханская торговля с востоком пострадала при Заруцком, когда бухарские и гилянские купцы, ограбленные вором, должны были разбежаться; после очищения Астрахани от Заруцкого торговля возобновилась; в наказе астраханскому воеводе говорится: "Переписать на гилянском и бухарском дворе тезиков, которые живут в Астрахани на государевом имени, которой они области, которого города, как давно живут в Астрахани, ездят ли отсюда в свою землю или живут в Астрахани безвыездно, какими товарами торгуют и сколько доходов идет с них в государеву казну". Царь Михаил дал бухарцам право ездить с товарами в Казань, Астрахань, Архангельск и приморские города, нанимать подводы, покупать суда, воеводы не могли их задерживать, исключая долговых обязательств и уголовных дел. Что касается до персидской торговли, то московские купцы сами объявили, что ведут ее многие русские торговые люди, из многих городов; относительно же торговли персиян в России дан был такой наказ астраханскому воеводе: "Велеть кизилбашских, бухарских и гилянских торговых тезиков ставить на гилянском и бухарском дворе и торговать им велеть с русскими людьми и с юртовскими татарами на татарском базаре указными товарами, кроме шаховых купчин, которые покупают товары на шаха: этим позволено покупать на шахов обиход всякие товары, ногайский ясырь (невольников), птиц, ястребов, соколов и балабалов, кроме кречетов, пошлин с шаховых товаров не брать, но смотреть, чтоб шаховы купчины на себя не покупали того, что указано только на шаха покупать; если торговые люди из шаховых городов приедут в Астрахань, то воеводы посылают детей боярских, таможенных целовальников и подьячих, которые должны переписать, кто именно едет, сколько с ним людей, какие везет товары; если эти торговые люди станут торговать в Астрахани, то брать с них пошлины большие, если же будут проситься вверх по Волге, в Казань и другие города, то отпускать их, взявши пошлины проезжие; где товаров своих не продадут, там брать пошлины отвозные, смотреть накрепко, чтоб персияне, когда поедут в государевы города, ногайских и государевых людей с собою не брали; в Астрахани тезиков не задерживать, чтоб из-за них с шахом ссоры не было. Турецким купцам запрещено было торговать в Астрахани и на Тереке. Ногаям и юртовским татарам запрещено было в Астрахани продавать лошадей русским людям для отсылки в Русь; они должны были своих лошадей непременно гнать в Москву и по дороге нигде не смели продавать; астраханские воеводы должны были приманивать их обещанием, что когда они пригонят лошадей в Москву, то государь будет их жаловать, велит им видеть свои царские очи. В 1643 году астраханские воеводы получили следующую царскую грамоту: "Бьют нам челом юргенского (хивинского) царя послы и говорят: ездят из Астрахани русские люди чрез Юргенское государство торговать, и юргенский царь в том им заказа чинить не велит, и как они исторговавшись поедут в Астрахань, то он их и провожать велит; а когда юргенские торговые люди поедут в Астрахань и приедут к морю, то наши торговые люди бьют челом приказным людям, чтоб они юргенских торговых людей на суда не сажали, для того чтоб они товары свои продавали в неволю, дешевою ценою, и приказные люди юргенцев на суда не сажают, говорят, чтоб они торговали тут, а если не хотят торговать, то пусть везут свои товары назад. Так вы бы велели юргенцев на суда сажать и в Астрахань отпускать". Как стеснялась торговля, подчиняясь другим интересам и требованиям, видно из царского указа в Астрахань - не продавать персиянам дорогих мехов, чтоб не умалить цены царским подаркам, посылаемым к шаху.

          Иностранцы охотно покупали хлеб в России; но продажа хлеба за границу была монополиею казны. В этом отношении замечательна царская грамота 1630 года гостю Тараканову с товарищами, которые закупали хлеб для казны: "Велено вам покупать на нас хлеб на Вологде и в других городах: рожь, ячмень, пшеницу, крупу гречневую, просо толченое, семя льняное и ссыпать этот хлеб в амбары, а весною на судах везти к Архангельску и продавать немцам, амбары же, куда хлеб ссыпать, и суда велено делать вам деньгами нашей казны. Но теперь бил нам челом игумен Антониева Сийского монастыря, что монастырь этот обыкновенно закупает хлеб на Вологде, потому что своею пашнею прокормиться ему нельзя, а вы, по нашей грамоте, хлеба ему покупать не велите. Так вы бы Сийского монастыря старцам покупать хлеб велели по-прежнему; только бы берегли накрепко, чтоб монастырские прикащики, крестьяне и всякие люди немецким гостям, купцам и их уговорщикам, которые скупают хлеб на немцев, хлеба никакого не продавали, и которые люди станут немцам хлеб продавать, тех сажать в тюрьму, а хлеб отбирать на нас".

          Если русские купцы, видя, что им не стянуть с иностранными, желали удаления последних из внутренних городов государства, то они не имели никаких побуждений желать того же относительно промышленников иностранных, которые одни могли показать им выгоду известных промыслов, научить их известному мастерству. Больше всего правительство хлопотало о вызове из-за границы искусных рудознатцев, которые бы помогли открыть золотую и серебряную руду и дорогими металлами пополнили бы истощенную казну царскую. В 1626 году дана опасная грамота в Английскую землю урожденному шляхтичу Ивану Булмерру, который своим ремеслом и разумом знает и умеет находить руду золотую и серебряную и медную и дорогие каменья и места такие знает достаточно. В 1628 году видим в Москве рудознатцев-цесарцев - Фрича и Герольда. В 1640 году англичанин Картрейт с одиннадцатью мастерами взялся искать руду золотую и серебряную, но не нашел ничего и должен был заплатить, по обязательству своему, все издержки, сделанные по этому поиску. Мы видели, что в 1642 году боярин князь Борис Репнин ездил в Тверь для отыскивания золотой руды, но поиски были напрасны. Сильно также нуждались и в неблагородных металлах и в искусной их обработке. Железо давно уже выделывалось в Московском государстве из глыбовой руды, вынимаемой из земли близ города Дедилова, в тридцати верстах от Тулы, также на Устюжне-Железопольской, из болотной руды. Тула с XVI века уже была известна выделкою оружия; в 1619 году тульские кузнецы, ствольники, замочники и ложечники, 25 человек, били челом государю, что они делают государево самопальное дело день и ночь беспрестанно, и потом еще тянут во всякие подати с посадскими людьми; так чтоб государь велел им делать одно самопальное дело по-прежнему. Но этого тульского самопального дела было очень недостаточно: мы видели, в каком большом количестве выписывалось оружие из-за границы; в большом количестве выписывалось и прутовое железо из Швеции; так, например, в 1629 году выписано было 25000 пуд. по 21 алтыну 4 деньги за пуд. Поселившийся в России голландский купец Андрей Денисович Виниус с братом Авраамом и другим купцом, Вилкенсоном, подал царю Михаилу челобитную, чтоб позволено им было в окрестностях Тулы завести завод для отливания разных чугунных вещей и для выделки железа по иностранному способу из чугуна. В феврале 1632 года Виниус получил государеву грамоту, в которой позволялось ему построить мельничные заводы для делания из железной руды чугуна и железа, для литья пушек, ядер и котлов, для ковки досок и прутьев, дабы вперед то железное дело было государю прочно и государевой казне прибыльно, а людей государевых им всякому железному делу научить и никакого ремесла от них не скрывать. В казну положено было принимать с этих заводов пушки по 23 алтына 2 деньги, ядра по 13 алтын 2 деньги за пуд, железо прутовое по стольку же, а досчатое по 26 алтын 4 деньги за пуд. Ненужное для казны количество железа и других вещей, даже пушек, заводчики могли продавать на сторону и вывозить в Голландию. Виниус выбрал для своих заводов место в 12 верстах от Тулы на речке Тулице, именно на том из ее протоков, который теперь называется Большою Тулицею, руда же копалась в 40 верстах от завода, в 5 верстах от Дедилова. Первоначальное устройство заводов стоило Виниусу больших денег; он задолжал и принужден был в 1639 году вступить в товарищество с знаменитым Петром Гавриловичем Марселисом и голландским гостем Филимоном Филимоновичем Акемою; по их челобитью приписана была к тульским заводам дворцовая Соломенская волость с 347 крестьянами. Но Марселис и Акема не довольствовались этим. В 1644 году государь пожаловал иноземца, анбурского города гостя, Петра Марселиса с детьми Гаврилою и Леонтием, да Голландской земли торгового человека, Филимона Акему, велел им железный завод заводить на трех местах: на Ваге, Костроме и Шексне, или где они приищут другое место, к железному делу годное, на порожних землях, на двадцать лет, безоброчно и беспошлинно: вольны они мельницы ставить и железо на всякие статьи плавить. Когда завод будет заведен и работы начнутся, то брать у них железо по договору: в пушках по 20 алтын пуд, в ядрах по 10 алтын пуд, ствол мушкетный и карабинный по 20 алтын. Если кроме взятого в казну останется у них лишнее железо, то можно им его вывозить в чужие земли, которые с великим государем в дружбе; если они железо продадут в Архангельске или за морем на ефимки, то должны отдавать эти ефимки в казну по указной цене, а на сторону никому не продавать и не отдавать. Нанимать всяких людей по доброте, а не в неволю, тесноты и обид никому бы не было, и промыслов ни у кого никаких не отнимать: если царское величество велит научить железному делу русских людей, то Петру и Филимону учить их всему и ремесла никакого от русских людей не скрывать. В 1634 году посланы были за границу переводчик Захар Николаев и золотых дел мастер Павел Ельрендорф нанять мастеров, которые умеют в горах медь из руды делать и всякое мастерство, какое пристойно к медной плавке. В 1630 году послан был за границу бархатного дела мастер Фимбранд для найма ремесленных людей. В 1631 году дана опасная грамота в вольные государства, в Голландскую и Нидерландскую землю, подмастерьям, которые умеют делать городовое дело; в ней говорится: "Бил нам челом алмазного и золотого дела мастер Иван Мартынов да Английской земли торговый человек Френчик Гловерт: по нашему указу начали было в нашем государстве на Москве делать тянутое и волоченое золото и серебро, канитель и друнцаль и всякое мелкое золото и медное дело: но дело это начало становиться дорого, и прибыли нашему царскому величеству от него было мало, потому что прямого, доброго мастера в нашем государстве не было и то дело делать перестали, а в немецких землях таких мастеров сыскать можно, и то бы дело нашему царскому величеству было прибыльно и славно, в торгу дешевле, и нашего бы государства люди то ремесло переняли; так нашему бы царскому величеству пожаловать их, позволить им к тому делу мастеров призвать из Немецкой земли, десять человек и больше на своих проторях, и тем делом им промышлять и торговать на себя десять лет, и кроме их этого дела никому не делать, пока урочные годы пройдут". Царь согласился дать эту привилегию. В 1634 году встречаем Христофора Головея, часового дела и водяного взвода мастера; в 1643 г. - Фалка, пушечного и колокольного мастера, Детерсона - живописца; в том же году швед-каменщик Кристлер начал строить каменный мост через Москву-реку. В 1634 году была выдана десятилетняя привилегия Фимбранду на выделывание лосиных кож; выдана была также пятнадцатилетняя привилегия Коэту на заведение стеклянного завода. Тому же Коэту дана была грамота на заведение поташного завода на 10 лет. В 1643 году английскому агенту Дигби отданы были на 10 лет беспошлинно золяные промыслы в Ярославском, Вологодском и Тотемском уездах. В 1644 году полковнику Краферту позволено было на 7 лет жечь золу и делать поташ в Муромском лесу. При дворе царя Михаила находились и органного дела мастера, Яган и Мельхарт Луневы, выехавшие из Голландии; привезли они с собою стремент (инструмент) на органное дело; стремент этот они в Москве доделали, сделали около него станок с резью и расцветили краскою и золотом, на стременте сделали соловья и кукушку с их голосами; когда заиграют органы, то обе птицы запоют сами собою; за такое мудрое дело государь велел дать им из казны 2676 рублей, по сороку соболей, да вместо стола корм и питье. Мельхарт отправлен был за границу с поручением вывезти двоих часовых мастеров, которые бы обязались служить своим мастерством государю и учеников научить. Приплыв иностранцев был так силен, что два московские священника, один от церкви св. Николая в Столпах, а другой от Козьмы и Дамиана, подали челобитную; в их приходах немцы на своих дворах близ церквей поставили ропаты; русских людей у себя во дворах держат и всякое осквернение русским людям от немцев бывает; не дождавшись государева указа, покупают они дворы в их приходах вновь; вдовые немки держат у себя в домах всякие корчмы, и многие прихожане хотят свои дворы продавать немцам, потому что немцы покупают дворы и дворовые места дорогою ценою, перед русскими людьми вдвое и больше, и от этих немцев приходы их пустеют. Ответом на эту челобитную был указ: в Китае, Белом городе и в загородских слободах у русских людей дворов и дворовых мест немцам и немкам вдовам не покупать и в заклад не брать: русским людям, которые будут продавать, быть в опале; ропаты, которые на немецких дворах близ русских церквей, велеть сломать. Тогда же старым служивым иноземцам, разных чинов немцам, Посольского приказа переводчику, золотого и серебряного дела мастерам и старым московским торговым немцам отведена была между Фроловскими и Покровскими воротами земля под их богомолье, под избу с комнатою и под двор, где им съезжаться для богомолья по их вере. По свидетельству Олеария, в Москве жило в это время до 1000 протестантских семейств.

          Иностранцы охотно давали русским деньги за хлеб. Мы видели также, что иностранцы добивались позволения вывозить селитру из России; эта промышленность была довольно развита у нас в описываемое время; кроме мест, известных нам уже прежде по селитряному производству, теперь о нем упоминается в Северской стране: так, при исчислении служилых людей, находившихся в Курске, читаем: "Из них на Романовых селитряных варницах с весны во все лето до отпуску детей боярских 50 человек живут, переменяясь по два месяца"; при исчислении белогородских служилых людей: "Из них детей боярских и козаков конных 30 человек, живут на селитряных варницах Михалка Лимарова". Разные люди, пушкари, бараши, подряжались в Пушкарском приказе варить селитру в разных местах, в Ливнах, Воронеже, известное количество пуд: в 1634 году они брали за пуд по два рубля и 10 алтын. Наконец, к известиям о промышленности в царствование Михаила относится указ о хлебном и калачном весе 1626 года: велено городовым прикащикам и Целовальникам ходить повсюду и весить хлебы ситные и решетные, калачи тертые и коврищатые мягкие; если окажется, что хлебы и калачи ниже установленного веса, то продавцов подвергать пени; прикащики и целовальники должны были также смотреть, чтоб хлеб и калачи были выпечены и хлебники и калачники не прибавляли в них гущи или какой-нибудь другой подмеси. Прикащикам и целовальникам дана была подробная роспись издержкам производства в приготовлении разного рода хлебов и калачей, например: "На калачи, на четверть - дрожей на два алтына на две деньги, соли на шесть денег, дров на восемь денег, от сеянья четыре деньги, за работу десять денег, лавочного два алтына две деньги, свечи и помело две деньги, и всего харчу на четверть вышло на одиннадцать алтын".

          Что касается до сельских жителей, то для них подтверждалась та перемена, которая была произведена в конце прошлого века, ибо обстоятельства и отношения были те же самые. Дворяне и дети боярские били челом, что "бегают из-за них старинные их люди и крестьяне в государевы дворцовые и черные волости и села, в боярские поместья и вотчины, патриаршие, архиерейские и монастырские, на льготы; помещики, вотчинники и монастыри этим беглым их людям и крестьянам на пустых местах слободы строят, отчего их поместья и вотчины становятся пусты. Кроме того, те же их беглые люди и крестьяне, выживя за этими помещиками, вотчинниками и монастырями урочные годы, надеясь на них, как на сильных людей, приходят и остальных людей и крестьян из-за прежних помещиков подговаривают, домы их поджигают и разоряют всяким разорением". Вследствие этого челобитья определено: "Которые люди к кому-нибудь приедут, людей и крестьян за себя вывезут, и при этом случится смертное убийство, грабеж или другое какое-нибудь дурно, то государь указал и бояре приговорили: сыскивать про то всякими сысками накрепко, и вывозных крестьян отдавать за 15 лет, а беглых крестьян и бобылей отдавать по-прежнему за десять лет; если крестьяне будут вывезены насильно, то вывезенных отдать со всеми пожитками да заплатить за крестьянское владение за каждого крестьянина на год по пяти рублей". До какой степени для мелких помещиков было важно поддержание закона об укреплении крестьян, до какой степени они раздражались тем, что вывод продолжался, можно видеть из следующего: в 1624 году ливенский поместный козак Авдей Яковлев пришел к своему крестьянину и при посторонних людях сказал: "Государь нас не жалует, крестьян из-за нас велит выводить; нас в заговоре человек с пятьсот: кто из-за нас крестьян выводит, у тех мы вотчины выжжем, а крестьян побьем, и пойдем до иного государя". Горько жаловались елецкие помещики на прикащиков и крестьян Ивана Никитича Романова, которые, надеясь на силу господина своего, позволяли себе вывод крестьян и всякого рода насилия. Челобитчики писали: "Нам в украйном городе с таким великим боярином в соседстве жить невозможно: мочи нашей от насильства людей и крестьян боярина Ивана Никитича не стало! Каково нам разоренье было от Литвы, и Литва попленила нас на одно время, а нынешнему плену, каков на нас плен от людей и крестьян боярина Ивана Никитича, и конца не ведаем, пуще нам стало крымской и ногайской войны: во всем Елецком уезде не осталось за нами крестьян и бобылей и третьего жеребья". Но при большом повальном обыске 1865 человек сказали, что про такие насильства сами ничего не знают и от других не слыхали; в новых слободах Ивана Никитича чужих крестьян не объявилось ни одного человека. Вследствие этого челобитчики за их воровство биты нещадно батогами и посажены в тюрьму. В 1614 году Иосифов Волоколамский монастырь бил челом, что во время литовского нашествия крестьяне его разбрелись розно за бояр, дворян и детей боярских, и показал, кто именно за кем живет, причем жаловался, что дворяне и дети боярские этих монастырских крестьян, которые у них живут, грабят и продают, не проча себе, или требуют порук, чтоб эти крестьяне оставались навсегда за ними, а за монастырь не выходили. Государь велел но сыску возвратить крестьян монастырю. Жалобы мелких помещиков касались вывоза и бегства старых крестьян; что же касается до вновь рядившихся в крестьяне вольных людей, то они рядились или с условием не сбежать из вотчины, или обязывались по-прежнему: не стану на тяглом жеребье жить, податей и поборов платить, то мне ссуду (взятую у землевладельца) отдать всю сполна, и взять на мне (землевладельцу) заряду 10 рублей денег; точно такое же обязательство встречаем и со стороны рядящегося в бобыли. Встречаем известия, что переход крестьян из черных в помещичьи вредил их благосостоянию: так, в челобитной английского гостя Фабина Ульянова на крестьян помещика Морина Вологодского уезда находим, что крестьяне эти подрядились везти товар в Москву, потеряли его и дали на себя кабалу в 160 рублях; в то время были они за государем в черной волости, а теперь отданы Ивану Морину в поместье, и по кабале денег им платить нечем, потому что от помещика оскудели. Годовой оброк, который крестьяне должны были платить помещику, определялся царским указом; об этом мы узнаем из следующей любопытной челобитной: "Царю государю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси бьют челом сироты твои государевы Ярославского уезда села Ширинги крестьянишки, старостишка Гришка Олферьев во всех место крестьянишек села Ширинги. Жалоба, государь, нам на своего помещика, на князя Артемья Шейдякова: в нынешнем 133 году, за неделю до Николина дни осеннего, приехал тот князь Артемий из Москвы в твое царское жалованье, а в свое поместье, к нам в село Ширингу, и которые крестьянишки начали к нему приходить на поклон с хлебами, как у других помещиков, тех он начал бить, мучить, на ледник сажать, татарок от некрещеных татар начал к себе на постелю брать и кормовых татар начал к себе призывать; городовой денежный оброк против твоего государева прежнего указа взял весь сполна на нынешний 133 год, а отписей нам в том оброке не дал, и когда мы станем ему об этих отписях против твоего государева указа бить челом, то он нас бьет и мучит, а отписей нам не дает: тот же князь Артемий правил на нас кормовым татарам в пост столовые запасы, яловиц, баранов, гусей, кур. Взявши на нас свои оброчные деньги все сполна, уехал из села в Ярославль, а с собою взял некрещеную татарку, а в Ярославле взял другую русскую жонку Матренку Белошейку на постелю, и в праздник в Николин день в Ярославле у себя на подворье баню топил; живя с этими жонками в Ярославле до Рождества Христова, играл с ними зернью и веселых держал у себя для потехи беспрестанно; оброчные деньги, что на нас взял, тем жонкам все зернью проиграл да веселым роздал, и платье с себя все проиграл; проигравшись, князь Артемий из Ярославля опять съехал в село Ширингу накануне Рождества Христова, а татарку и Матренку Белошейку свез с собою в поместье и, приехав в праздник Рождества Христова, баню у себя топил, а нас стал мучить смертным правежом в других оброчных годовых деньгах, и доправил на нас в другой раз через твой государев городовой указ 50 р. денег да 40 ведр вина, да на него же варили 10 варь пива, да на нас же доправил 10 пуд меду; у которых крестьянишек были нарочитые лошаденки, тех лошадей взял он на себя. И мы, сироты твои, не перетерпя его немерного правежа и великой муки, разбрелись от него розно, а которые нарочитые крестьянишки, тех у себя держит скованных, и правит на них рублей по пяти, по шести и по десяти на человеке, а по домам тех крестьян, которые разбрелись, посылает кормовых татар, которые наших жен позорят; животишки наши велит брать на себя, а иные печатать. Тот же князь Артемий прежним своим служивым татарам деревни в поместья роздал, и жене своей, княгине Федоре, также дал две деревни в поместье; а которые прежде на того князя Артемья били челом тебе, государю, в его насильстве и немерном правеже об указе, на тех крестьянишек он похваляется смертным убийством, хочет их посекать своими руками". Чем кончилось дело - неизвестно, потому что конец дела утрачен; что же касается до Матренки Белошейки, то эта особа сослана была из Москвы в Ярославль за воровство (разврат) по делу Нефедья Минина. Помещик, посягавший на святыню семейства крестьянина, платился иногда за это жизнью. Что касается до крестьян черных волостей, то они в некоторых местах не благоденствовали. В 1633 году был сделан допрос в Тотемских волостях, отчего крестьяне разбежались? Ответ был такой: разошлись крестьяне от многих податей и от великих немерных правежей, от солдатских кормов, от запасных денег, от ямских отпусков, от судовые немерные кортомы, от тяжелого вытного и сошного письма.

          В Европейской России народонаселение было так редко, что землевладельцы переманивали льготами и перевозили силою крестьян друг от друга, несмотря на закон; а между тем на востоке, за Уральскими горами, все больше и больше прибавлялось к русским владениям пустынных пространств, требовавших населения. На западе в царствование Михаила были отданы Польше и Швеции населенные области и города, зато на востоке русские владения увеличились на 70000 квадратных миль пустынных пространств, ибо прокладыватели путей, козаки, продолжали пробираться по пустынным рекам все далее и далее к восточному океану и границам китайским, приводя под высокую руку государя рассеянные толпы дикарей, сбирая с них ясак, часто выводя их из терпения своими грабительствами, за которые иногда приходилось платиться жизнию. Чтоб иметь понятие о том, как происходило это распространение русских владений, как отыскивались новые землицы, по тогдашнему выражению, взглянем на донесения некоторых из вождей отдельных предприятий. В 1641 году Василий Власьев доносил, что он с отрядом своим ходил на брацких людей (бурят), Чупчугуев улус погромили, побили людей человек с 30, а живком взять не могли ни одного человека, потому что тунгусы сели в юртах в осаду; Власьев велел толмачу говорить братам и Чепчугую, чтоб они в осаде не сидели, а сдались бы на государево имя, но Чепчугуй стал говорить толмачу с бранью: "Али вы не знаете Чепчугуя, каков Чепчугуй своею головою?" - и стал из юрта стрелять, крича: "Жив я вам, козаки, в руки не дамся". Ранил одного человека; на ком были куяки и панцири, и он куяки пробивал насквозь; русские стреляли по юртам и в юртах, но стрельбою ничего взять не могли, и зажгли юрту. Чепчугуй сгорел с сыном, а жену с другими двоими детьми выкинул верхом. Как скоро служилые люди приводили кого-нибудь из туземцев под государеву высокую руку, то сейчас же начинали расспрашивать его о землях, лежащих далее до самых границ китайских; так тот же Власьев доносит: "После шерти мы поили Коршуна и Адамугая государевым вином и дали им подарки, два аршина сукна красного да блюдечек оловянных три фунта, и расспрашивали у него, по наказной памяти, про Ламу, про Тунгузскую вершину и про мугальских людей, какие на Ламе живут люди, и мугальский князец далеко ли от них живет, и кто именно? города и остроги у них есть ли, и какой у них бой? в Китайское государство какою рекою ходят, и сколько судового хода или сухим путем до Китайского государства? Шилка река как от них далеко, и Ладкай князец, который живет на Шилке, далеко ль от них? серебряная руда и медная на Шилке далеко ль от Ладкая, и какой хлеб на Шилке родится?" Пролагатели путей должны были отказываться и от хлеба; Постник Иванов доносил: "Будет вперед на Индигерской реке в Юкагирской землице и сто человек служивых людей, то им можно сытым быть рыбою и зверем без хлеба; в Юкагирской землице соболей много; в Индигирь-реку многие реки впали, а по всем по тем рекам живут многие пешие и оленные люди, соболя и зверя всякого много по всем тем рекам и землицам; да у Юкагирских же людей серебро есть, а где они серебро берут, того я не знаю". В сороковых годах царь велел смотреть на Лене пашенных мест, и где пашенные места объявятся, то их сметить, сколько на них пашенных крестьян устроить можно. По государеву указу воевода велел в Енисейском остроге на торгу и по деревням кликать не однажды: кто захочет из гулящих и из промышленных людей в государеву пашню садиться на Илиме реке, и им льготы на пять лет, а после льготы давать им на государя ото всей своей пахоты пятый сноп; а кто захочет сесть на пашню на Лене реке, тем из государевой казны на лошадь деньги без отдачи, а на другую лошадь дадут денег взаймы из государевой же казны на два года, да им же из государевой казны серпы, косы и сошники, на государевы десятины семена по вся годы государевы, а пахать им на государя от своей пахоты с первого года седьмую десятину в поле, а в двух по тому же. Правительство беспрестанно твердило воеводам, чтоб они обращались кротко с покорившимися туземцами: "Служилым людям приказывать накрепко, чтоб они, ходя за ясаком, ясачным людям напрасных обид и налогов отнюдь никому не чинили, сбирали бы с них государев ясак ласкою и приветом, а не жесточью и не правежом, чтоб с них сбирать государев ясак с прибылью, брать с них ясак сколько будет можно,

          Так, отодвигаемые от образованного Запада, русские люди на востоке, в пустынях Северной Азии прокладывали пути для европейской гражданственности: где поселятся, там явится городок, пашня, церковь. В конце 1620 года положено было назначить архиерея в Тобольск, и поставлен был уже известный нам по новгородским событиям Киприян, игумен хутынский. До нас дошел наказ, данный преемнику Киприянову, Макарию, о том, как обращаться с туземцами окрестившимися и некрещеными; наказ этот, по одинаковости положения, сходен с известным нам наказом казанскому архиепископу Гурию.

          Но, заботясь о распространении и утверждении христианства между народами Северной Азии, русская церковь в царствование Михаила особенно должна была заботиться о прекращении нравственных беспорядков, которых было немало между русскими людьми. Источником этих беспорядков было сильное невежество, которое высказалось во всем своем безобразии при первой попытке внести более правильное понимание необходимых для христианина предметов. Мы видели, как в XVI веке накоплялись и освящались мнения, которые впоследствии явились основными мнениями раскольников; видели, что мнения эти замешались между постановлениями так называемого Стоглавого собора (1551 года). Когда началось у нас печатание церковно-богослужебных и учительных книг, то в эти книги мало-помалу внесены были и прежние и вновь возникшие раскольнические мнения, которые таким образом приобрели общеизвестность и освящение, и попытка исправить что-либо в них встречалась сильным сопротивлением как дерзкая, еретическая попытка нарушить освященную старину. Во время междуцарствия, при сожжении Москвы поляками, сгорел печатный дом, вся штанба погибла, мастеров осталось мало, да и те разбежались по другим городам; когда "божиим изволением и всей русской земли излюблением" избран был Михаил, то он восстановил печатное дело, велел собрать в Москву мастеров (хитрых людей), Никиту Федорова Фофанова с товарищами, который жил в Нижнем Новгороде. Но прежде чем печатать книги, нужно было их исправить. В ноябре 1616 года троицкий архимандрит Дионисий, келарь Авраамий Палицын и вся братия получили такую царскую грамоту: "По нашему указу взяты были к нам в Москву из Троицкого Сергиева монастыря канонархист старец Арсений да села Клементьева поп Иван для исправления книг печатных и Потребника; да к тому же делу велено было прислать вам книгохранителя старца Антония. Вы писали к нам, что старец Антоний болен, а старец Арсений и поп Иван били нам челом и сказали: от времен блаженного князя Владимира до сих пор книга Потребник в Москве и по всей Русской земле в переводах разнится и от неразумных писцов во многих местах не исправлена; в пригородах и по украйнам, которые близ иноверных земель, от невежества у священников обычай застарел и бесчиния вкоренились; потому им, старцу Арсению и попу Ивану, одним у той книги Потребника для исправления быть нельзя, надобно ее исправлять, спрашивая многих людей, и исправлять со многими книгами. И мы, - продолжает царь, - указали исправление Потребника поручить тебе, архимандриту Дионисию, и с тобою Арсению и Ивану и другим духовным и разумным старцам, которым подлинно известно книжное учение, грамматику и риторику знают".

          Таким образом, мы опять встречаемся с знаменитым Дионисием на новом поприще. Чтоб понять положение Дионисия на этом поприще, чтоб понять те препятствия, которые встречала деятельность людей, ему подобных, надобно обратить внимание на некоторые стороны тогдашнего общественного быта. Общества необразованные и полуобразованные страдают обыкновенно такою болезнию: в них очень легко людям, пользующимся каким-нибудь преимуществом, обыкновенно чисто внешним, приобресть огромное влияние и захватить в свои руки власть. Это явление происходит от того, что общественного мнения нет, общество не сознает своей силы и не умеет ею пользоваться, большинство не имеет в нем достаточного просвещения для того, чтоб правильно оценить достоинства своих членов, чтоб этим просвещением своим внушить к себе уважение в отдельных членах, внушить им скромность и умеренность; при отсутствии просвещения в большинстве, всякое преимущество, часто только внешнее, имеет обаятельную силу, и человек, им обладающий, может решиться на все - сопротивления не будет. Так, если в подобном необразованном или полуобразованном обществе явится человек бойкий, дерзкий, начетчик, говорун, то чего он не может себе позволить? кто в состоянии оценить в меру его достоинство? Если явится ему противник, человек вполне достойный, знающий дело и скромный, уважающий свое дело и общество, то говорун, который считает все средства в борьбе позволенными для одоления противника, начинает кричать, закидывать словами, а для толпы несведущей кто перекричал, тот и прав; дерзость, быстрота, неразборчивость средств дают всегда победу.

          Древнее наше общество, вследствие отсутствия просвещения, сильно страдало от таких мужиков-горланов, как их тогда называли; против них-то должен был ратовать и Дионисий в своем монастырском обществе. Мы видели, как в бедственное время Дионисий умел возбудить духовные интересы и сделать из своего монастыря успокоительную обитель скорбящим; но когда беда прошла, материальные интересы взяли верх, и святая ревность архимандрита встретила сильное сопротивление: мужики-горланы никак не хотели дать ему воли на доброе устроение монастыря и сделали то, что монастырь, приобретший, благодаря Дионисию, такое высокое значение в Смутное время, возбудил к себе вражду многих во время мира: затеяно было из монастыря множество споров с окольными людьми, землевладельцами, горожанами, крестьянами; искали в судах, поклепавши напрасно в деньгах, землях, крестьянах, искали именем чудотворца Сергия, а брали не в монастырь, но родственникам своим села и деревни устроивали; разгневали и самого государя, потому что брали в городах посадских людей и сажали их в монастырских слободах на житье. Монастырские слуги били и грабили на дорогах; когда же приезжали в монастырь дети боярские или слуги знатных людей с жалобами, что монастырь вывел из-за них крестьян и холопей на свои земли, то им давали управные грамоты, но прежде посылали перевести их, холопей и крестьян, в другие монастырские вотчины, и когда истцы приедут с управными грамотами, то им показывают пустые дворы.

          Дионисий умолял со слезами удержаться от таких поступков, но понапрасну: мужики-горланы брали верх, что им было легко по тогдашнему монастырскому устройству: главное лицо - архимандрит ведал церкви, в церквах образа и книги, сосуды и всякую церковную казну; келарь ведал монастырь, всякое монастырское строение, вотчины, денежную казну, вкладные деньги, платье и всякую рухлядь, деньги кормовые и кружечные, за свечи и за мед, собирал всякие доходы. В неопределенное время, по согласию братии, в монастырях бывали соборы, на которых происходили выборы в конюшие, чашники, житничные, подкеларники, сушильные, по селам на приказы и во всякие монастырские службы; на этих же соборах определялись раскладки оброков на крестьян. Все приговоры собора записывались в книгу, которая хранилась в монастырской казне. Келарю предоставлено было право суда между братьею, служками, служебниками и крестьянами; большие дела судные и сыскные вершил он с архимандритом, казначеем и соборными старцами вместе; если же какого-нибудь судного дела одним им вершить было нельзя, то это дело решалось на всем черном соборе, но совету со всею братьею. Бесстрашный на площади среди мятущегося народа, Дионисий был необыкновенно кроток и ласков в отношении к управляемым. При тогдашнем состоянии нравов многие из братий никак не могли понять учтивых форм, которые употреблял Дионисий: так, когда надобно было что-нибудь приказать монаху, то он говорил: "Если хочешь, брат, то сделай то-то и то-то". Монах, выслушавши такое приказание, спокойно отправлялся на свое место и ничего не делал; когда же другие спрашивали его, отчего он не исполнил архимандричьего приказания, то он отвечал: "Ведь архимандрит мне на волю дал: хочу делаю, хочу нет".

          Кроме людей, ревностно заботившихся о материальных выгодах монастыря, т. е. своих родственников, в монастыре были два мужика-горлана: головщик Логин и уставщик Филарет. Логин приобрел удивление братии и посещавших монастырь голосом необыкновенно приятным, светлым и громким; в чтении и пении ему не было подобного; на один стих сочинял распевов по пяти, по шести и по десяти. Что стих искажался от этих распевов, терял смысл, что, например, вместо семени слышалось семени, до этого Логину не было дела, потому что он "хитрость грамматическую и философство книжное" называл еретичеством. Надменный своими преимуществами, удивлением, которое оказывали к его голосу, этот мужик-горлан не знал никакой меры, бранил, бил не только простых монахов, по и священников, обижал в милостыне, и никто не смел ему слова сказать. Дионисий часто обращался к нему с своими тихими поучениями, называл его государем, отцом, братом, величал по имени и по отечеству. "Что тебе, свет мой, пользы в этом, - говорил ему Дионисий, - что все жалуются на тебя, ненавидят тебя и проклинают, а мы, начальники, все как в зеркало на тебя смотрим? и какая будет польза, когда мы с тобою брань заведем?" Но увещания не помогали нисколько.

          Другой мужик-горлан, уставщик Филарет, возбуждал удивление толпы и получил право быть горланом также по внешнему достоинству, которое в то время очень ценилось, - сединами добрыми; он жил у Троицы больше пятидесяти лет, уставщиком был более сорока лет - преимущество громадное по тогдашним понятиям: все остальные, не исключая архимандрита, были перед ним молодые люди. Логин своими распевами искажал смысл стихов; Филарет пошел дальше: по его мнению, Христос не прежде век от Отца родился; божество почитал он человекообразным. Филарет и Логин были друзья, и оба ненавидели Дионисия за обличения. "Пощадите, не принуждайте меня ко греху, - говорил им Дионисий, - ведь это дело всей церкви божией, а я с вами по любви наедине беседую и спрашиваю вас для того, чтоб царское величество и власть патриаршеская не знали, чтоб нам в смирении и в отлучении от церкви божией не быть". Логин отвечал ему: "Погибли места святые от вас, дураков, везде вас теперь много неученых сельских попов; людей учите, а сами не знаете, чему учите". Больше всего сердился Логин на Дионисия за то, что архимандрит вмешивался, по его мнению, не в свое дело, т. е. заставлял читать поучения св. отцов, и сам часто читал их, часто и певал на клиросе. "Не ваше дело петь или читать, - говорил ему Логин, - знал бы ты одно, архимандрит, чтоб с мотовилом своим на клиросе, как болван онемев, стоять". Однажды на заутрене Дионисий сошел с клироса и хотел читать; Логин подскочил к нему и вырвал книгу из рук, налой с книгою полетел на землю, стук, гром, соблазн для всех; Дионисий только перекрестил свое лице, пошел на клирос и молча сел; Логин, окончив чтение, подошел к архимандриту, и вместо того, чтобы просить прощения, начал плевать на него и браниться. Дионисий, махнувши посохом, сказал ему: "Перестань, Логин, не мешай божественному пению и братию не смущай; можно нам об этом переговорить и после заутрени". Тут Логин выхватил у него из рук посох, изломал на четыре части и бросил к нему на колени. Дионисий взглянул на образ и сказал: "Ты, господи владыко, вся веси, и прости мя, грешного, яко согрешил перед тобою, а не он". Сошедши с своего места, он всю заутреню проплакал перед образом богородицы, а после заутрени вся братия никак не могла уговорить Логина, чтоб просил прощения у архимандрита.

          Напрасно Дионисий старался укрыть поведение Логина и Филарета в стенах монастыря; они писали на него жалобы в Москву, в Кириллов монастырь; наконец исправление книг, возложенное на Дионисия, возбудило еще большую ненависть их к исправителю и дало им возможность довести его до беды. Дионисий с товарищами, исправляя Потребник, между прочим, вычеркнули и ненужную прибавку и огнем в молитве водоосвящения: "Прииди, господи, и освяти воду сию духом твоим святым и огнем!" И вот Филарет, Логин и ризничий дьякон Маркелл отправили донос в Москву, что Дионисий с товарищами еретичествуют: "Духа святого не исповедуют, яко огнь есть". Логин считал себя знатоком дела, потому что в царствование Шуйского он печатал уставы и наполнил их ошибками. В это время патриарха не было в Москве, дожидались Филарета Никитича, и делами патриаршества управлял крутицкий митрополит Иона, человек, неспособный рассудить дело между исправителями и противниками их. Дионисий с товарищами был потребован к объяснению; четыре дня приводили его на патриарший двор к допросу с бесчестием и позором; потом допрашивали его в Вознесенском монастыре, в келиях матери царской, инокини Марфы Ивановны, и решили, что исправители еретичествуют. Но при этом решении, кроме невежества, высказалась еще другая язва общественная: тут действовала не одна ревность по букве, по старине, на которую наложили руку смелые исправители; тут обрадовались, что попался в руки архимандрит богатейшего монастыря, и потребовали у него за вину пятьсот рублей. Дионисий объявил, что денег у него нет и что он платить не будет; отсюда страшная ярость, и оковы, и побои, и толчки, и плевки. Дионисий, стоя в оковах, с улыбкою отвечал тем, которые толкали его и плевали на него: "Денег у меня нет, да и дать не за что: плохо чернецу, когда его расстричь велят, а достричь - то ему венец и радость. Сибирью и Соловками грозите мне: но я этому и рад, это мне и жизнь". За Дионисием присылали нарочно в праздничные или торговые дни, когда было много народа, приводили его пешком или привозили его на самой негодной лошади, без седла, в цепях, в рубище, на позор толпе, из которой кидали в него грязью и песком; но он все это терпел с веселым видом, смеялся, встречаясь с знакомыми. Привезут его иногда до обедни, иногда после обедни, и поставят скованного в подсеньи, на дворе митрополичьем, стоит он тут с утра до вечера, и не дадут ему воды чашки, а время было июнь, июль месяцы, дни жаркие; митрополит Иона после обедни сядет с собором за стол, а Дионисий с учениками своими празднует под окнами его келий в кулаках да в пинках, а иногда достанется и батогом. Словом ересь напугали царскую мать, Марфу Ивановну, вооружили ее против мнимых еретиков, а в народе распустили слух, что явились такие еретики, которые огонь хотят в мире вывести, - и вот страх и злоба овладели простыми людьми, особенно ремесленниками, которым без огня нельзя ничего сделать: они начали выходить с дрекольем и каменьями на Дионисия.

          Мужественно вынося испытание, не позволяя себе унизиться до забот о самом себе, Дионисий заботился о товарищах своей беды, хлопотал, чтоб они поскорее от нее избавились. Один из них, старец Арсений Глухой, не одаренный твердостью духа, не мог выдержать испытания; он подал боярину Борису Михайловичу Салтыкову челобитную, в которой подле сознания правоты своего дела, подле негодования на невежественных обвинителей, видим упадок духа, выражающийся обыкновенно желанием обвинить других в своей беде. "24 октября 1615 года, - говорится в челобитной, - писал из Москвы государевым словом Троицкого Сергиева монастыря келарь Авраамий Палицын к архимандриту Дионисию, велел прислать в Москву меня, нищего чернеца, для государева дела, чтоб исправлять книгу Потребник на Москве в печатное дело; а поп Иван Клементьевский приехал в Москву сам собою, а не по грамоте, и как мы стали перед тобою, то я сказал про себя, что меня не будет настолько, что я ни поп, ни дьякон, а в той книге все потребы поповские; а Иван поп сам на государево дело набился и бил челом тебе для себя, потому что у него там у Троицы жена да дети, чтоб государь приказал править книгу троицкому архимандриту Дионисию, а нам бы, попу Ивану да мне, чернецу Арсеньишку, да старцу Антонию с архимандритом же у дела быть: и ты, государь, по Иванову челобитью и по докуке, велел ему дать с дворца государеву грамоту на архимандричье имя". Оправдав сделанные в Потребнике поправки, Арсений продолжает: "Есть, государь, иные и таковы, которые на нас ересь взвели, а сами едва и азбуку знают, не знают, которые в азбуке буквы гласные, согласные и двоегласные, а что восемь частей слова разуметь, роды, числа, времена и лица, звания и залоги, то им и на разум не всхаживало, священная философия и в руках не бывала, а не зная этого, легко можно погрешить не только в божественных писаниях, но и в земских делах, если кто даже естеством и остроумен будет... Наше дело в мир не пошло и царской казне никакой протори не сделало; если бы мы что и недоброе сделали, то дело на сторону, а трудивыйся неразумно и неугодно мзды лишен бывает; а не малая беда мне, нищему чернецу, поднявши такой труд, сидя за государевым делом полтора года день и ночь, мзды лишаему быть; всего нам, бедным клирошанам, идет у Троицы на год зажилого денег по тридцати алтын на платье, одеваемся и обуваемся рукодельем... Не довольно стало, чтоб наши труды уничтожить, но и государыни, благоверной и великой старицы, инокини Марфы Ивановны кроткое и незлобивое сердце на ярость подвигнули. Если бы наше морокование было делано на Москве, то все было бы хорошо и стройно, государю приятно и всем православным в пользу, и великий святитель митрополит Иона по нас был бы великий поборник. Я говорил архимандриту Дионисию каждый день: архимандрит государь! откажи дело государю, не сделать нам этого дела в монастыре без митрополичья совета, а привезешь книгу исчерня в Москву, то и простым людям станет смутно. Но архимандрит меня не слушал ни в чем и ни во что меня ставил, во всем попа Ивана слушал, а тот и довел его до бесчестия и срамоты. Поп Иван на соборе слюнями глаза запрыскал тем, с которыми спорил, и это честным людям стало в досаду; и мне думается, что я, нищий чернец, страдаю от попа Ивана да от архимандрита, потому что архимандрит меня не послушал, дела не отказал, а поп Иван сам на государево дело набился, у дела был большой, нас в беду ввел, а сам вывернулся, как лукавая лисица козла бедного великобородого завела в пропасть неисходную, а сама по нем же выскочила". Наконец порешили дело, осудили Дионисия на заточение в Кириллов Белозерский монастырь; но трудно было провезти его туда, по причине неприятельских отрядов, загораживавших дорогу на север, и потому велели содержать его в Новоспасском монастыре, наложили на него епитемию - тысячу поклонов, били и мучили его сорок дней, ставя в дыму на полатях. Но заточение Дионисия не было продолжительно: приехал в Москву иерусалимский патриарх Феофан, при котором, как мы видели, возвратился Филарет Никитич и был поставлен в патриархи; Филарет, по современным известиям, спрашивал Феофана: "Есть ли в ваших греческих книгах прибавление: и огнем?" Феофан отвечал: "Нет, и у вас тому быть непригоже; добро бы тебе, брату нашему, о том порадеть и исправить, чтоб этому огню в прилоге и у вас не быть". Вследствие этого созван был собор, опять был сильный и долгий спор. Дионисий стоял в ответе больше осьми часов, успел обличить всех своих противников, и с торжеством возвратился в свой монастырь, где продолжал "искать красоты церковной и благочиния братского". Впрочем, Филарет Никитич не был еще успокоен доказательствами Дионисия и свидетельством Феофана; он говорил последнему: "Тебе бы, приехав в Греческую землю и посоветовавшись с своею братьею, вселенскими патриархами, выписать из греческих книг древних переводов, как там написано". Исполняя его желание, Феофан и александрийский патриарх Герасим прислали в Москву грамоты, где подтверждали, что прибавка "и огнем" должна быть исключена. О знаменитом Логине сделан был достойный отзыв в 1633 году, в грамоте патриарха Филарета, которою приказывалось отбирать уставы, напечатанные при Шуйском, "потому что эти уставы печатал вор, бражник, Троицкого Сергиева монастыря крылошанин чернец Логин и многие в них статьи напечатал не по апостольскому и не по отеческому преданию, а своим самовольством". В 1633 году протосипгел александрийский, архимандрит Иосиф, приехал и определен для перевода греческих книг на славянский язык.

          Стремясь к чистоте вероучения, церковь должна была стараться и о восстановлении нравственной чистоты между вероучителями. В 1636 году послана была от царя такая грамота в Соловецкий монастырь: "Ведомо учинилось, что в Соловецкий монастырь с берегу привозят вино горячее и всякое красное немецкое питье и мед пресный, и держат это всякое питье старцы по кельям, а на погребе не ставят, келарей и казначеев выбирают без соборных старцев и без черного собора те старцы, которые пьяное питье пьют, на черных соборах они смуту чинят и выбирают потаковников, которые бы им молчали, в смиренье не посылали, на погребе беспрестанно квас поддельный давали; а которые старцы постриженники старые, житием искусны, предания великих чудотворцев Зосимы и Савватия хранят, тех старцев бесчестят и на соборе говорить им не дают; келари, казначеи и соборные старцы держат у себя учеников многих, а под начал священникам и рядовым старцам старым и житием добрым не отдают, живут в Соловецком монастыре кельями и заговором, старец помогает ученику своему, а ученик помогает старцу своему; в монастырские службы и по усольям посылают старцев простых, которые монастырской службы не оберегают и монастырю прибыли не ищут, а в монастыре их не считают, и от того монастырская казна пропадает; добрых старцев по промыслам не посылают, и которые молодые работники работают в огородах, тех кормят и зимою держат в монастыре с братиею вместе, за монастырем келий особых им не устроено и приставов у них, старцев и служебников добрых, не бывает; и другие многие статьи теперь в Соловецком монастыре делаются не по-прежнему, чего прежде не бывало и чему быть не годно".

          В 1636 же году царь писал к строителю Павлова Обнорского монастыря: "Ведомо нам учинилось, что в Павлове монастыре многое нестроение, пьянство и самовольство, в монастыре держат питье пьяное и табак, близ монастыря поделали харчевни, и бани, брагу продают; старцы в бани и харчевни и в волости к крестьянам по пирам и по братчинам к пиву ходят беспрестанно, бражничают и бесчинствуют, и всякое нестроение чинится"; царь приказывает строителю унимать монахов и прибавляет: "Да и крестьяне пиво варили бы вовремя, когда пашни не пашут, и то понемногу с явкою, чтоб мужики не гуляли и не пропивались". Мы видели обращение Логина с архимандритом Дионисием в Троицком Сергиеве монастыре; понятно, что строители незначительных монастырей могли подвергаться еще большим насилиям уже прямо вследствие отсутствия общественной безопасности: так, в 1613 году строитель Стародубо-Ряполовского Хотимльского монастыря бил челом, что приехал к нему в монастырь монах Гермоген; силою взял церковные ключи, потому что приехал со многими людьми, с своим родом и племенем, захватил монастырскую казну, вотчиною владеет, живет не по монастырскому чину, строителя бранит и бьет. Если слабость общественного устройства допускала насилия, то мы не должны удивляться, встречая случаи самоуправства: в 1628 году бил челом монах Лаврентий, что прислан он был в Шую от суздальского архиепископа Иосифа собирать пошлины, и велел взять дворника Троицкого монастыря, иконника Ивана Яковлева, в великом духовном деле; но троицкий слуга Горчаков, собравшись со многими незнаемыми людьми, пришел на архиепископский двор, архиепископа и его, монаха Лаврентия, бранил неподобною бранью, неудобь сказаемо, Ивана иконника у него отбил, пограбил пошлинные деньги, разрубил ларец топором, прибил самого Лаврентия и покинул замертво; ночью, после этого грабежа, Горчаков опять пришел к архиепископскому двору и стрелял из пищалей в окна. Горчаков же в свою очередь бил челом, что Лаврентий, сказавши на иконника Ивана Яковлева духовное дело, посадил его в цепь да в железа и вымучил на нем 200 рублей; он, Горчаков, пришел к Лаврентию с упреками, зачем он так делает, а Лаврентий, собравшись со многими людьми незнаемыми, его, Горчакова, бил, увечил, топором изрубил и монастырских денег полтораста рублей отнял. Кто из них оказался правым, кто виноватым - неизвестно; известно нам только, что Лаврентий был прислан от архиепископа Иосифа Курцевича, который был сослан в 1634 году в Сийский монастырь за бесчинство, за многие непристойные дела; к обвинениям в нравственных беспорядках были присоединены и обвинения политические. Известно нам также, что шуяне были очень недовольны управлением этого Иосифа, как видно из челобитной их на попа Алексея Кузьмина и на сына его, дьякона Федора: "Прислал к нам в Шую бывший Иосиф архиепископ, иноземец из Суздали этого попа Алексея и сына его Федора по мзде, по накупу; Алексей, стакавшись с архиепископскими наместниками, с иноземцами же, киевлянами, и с архиепископскими приказными людьми, умысля продать нас духовными делами и иными всякими бездельными составами, учинили нам налогу и тесноты и продажи многие. Когда на место Иосифа поступил нынешний архиепископ Серапион, то он, сыскавши их безделье и бесчинства, из Шуи от церквей отослал; теперь они, Алексей с сыном, живут в Покровском Красном селе (в Москве) и берут на нас засыльные грамоты в поклепных всяких составных исках и на Москве придираются к тем из нас, которые туда приедут для своего промыслишка, сами пристают и бездельников нанимают приставать".

          Преемник Филарета Никитича, патриарх Иоасаф, должен был вооружиться против беспорядков, происходивших в московских церквах: "В царствующем граде Москве, - пишет патриарх, - в соборных и приходских церквах чинится мятеж, соблазн и нарушение вере, служба божия совершается очень скоро, говорят голосов в пять, и в шесть, и больше, со всяким небрежением; а мирские люди стоят в церквах с бесстрашием и со всяким небрежением, во время св. пения беседы творят неподобные с смехотворением, а иные священники и сами беседуют, бесчинствуют и мирские угодия творят, чревоугодию своему последуя и пьянству повинуясь, обедни служат без часов; во время великого поста службы совершают очень скоро; в воскресные дни и праздники заутрени поют поздно и скоро, учительные евангелия, апостолы, поучения св. отец и жития не читаются. Пономари по церквам молодые без жен; поповы и мирских людей дети во время св. службы в алтаре бесчинствуют; во время же св. пения ходят по церквам шпыни, с бесстрашием, человек по десятку и больше, от них в церквах великая смута и мятеж, то они бранятся, то дерутся; другие, положив на блюда пелены да свечи, собирают на церковное строение; иные притворяются малоумными, а потом их видят целоумными; иные ходят в образе пустынническом, в одеждах черных и в веригах, растрепав волосы; иные во время св. пения в церквах ползают, писк творят и большой соблазн возбуждают в простых людях. Также в праздники вместо духовного торжества и веселия затевают игры бесовские, приказывают медведчикам и скоморохам на улицах, торжищах и распутиях сатанинские игры творить, в бубны бить, в сурны реветь, в ладоши бить и плясать; по праздникам сходятся многие люди, не только молодые, но и старые, в толпы ставятся, а бывают бои кулачные великие до смертного убийства; в этих играх многие и без покаяния пропадают. Всякие беззаконные дела умножились, еллинские блядословия, кощунства и игры бесовские; едят удавленину и по торгам продают; да еще друг друга бранят позорною бранью, отца и мать блудным позором и всякою бесстудною нечистотою языки свои и души оскверняют".

          Жалоба патриарха Иоасафа на кулачные бои показывает, что этот крепко вкорененный обычай не ослабевал и от строгих мер, предпринятых против него патриархом Филаретом, который запретил ходить за старое Ваганьково на кулачные бои, ослушник подвергался кнуту; Филарет указал также: "Кликать бирючам по рядам, улицам, слободам и в сотнях, чтоб с кобылками не ходили, на игрищах мирские люди не сходились, чтоб смуты православным христианам от этого не было, коледы б, овсеня и плуги не кликали". Церковный суд при Филарете Никитиче не спускал нарушителям семейной нравственности: так, сослан был в оковах в Корельский Никольский монастырь боярский сын Семичев за то, что с рабынями своими прижил семерых детей, а рабыни эти были между собою двоюродные сестры; также поступлено и с стольником Колычевым за подобное преступление.

          Понятно, что нравственные беспорядки наиболее были сильны в местах отдаленных, на степных границах государства, за Уральскими горами. В Воронеже, например, мог быть такой случай: бил челом сын боярский Федор Плясов: вечером, когда сидел он в торгу в ряду, прислал за ним посадский ильинский поп Яков сына боярского, своего зятя, Ивашку Полубояринова, звать его к себе вина пить; пришел он к попу и видит, что сидит у него прежний его разбойник Антошка, который его, Плясова, разбивал; поп стал этого Антошку с ним мирить; а когда смерклось, то поп, Антошка, Полубояринов и наймит Ивашка связали Плясова, мучили его и пытали, а потом повели из посада к реке, переволокли через острог, вымучили 20 рублей денег и привели к кресту в том, что жаловаться на них не будет. Сильные жалобы слышались от правительства церковного на упадок нравственности в Сибири: патриарх Филарет писал сибирскому архиепископу Киприану: "В сибирских городах многие русские люди и иноземцы, литва и немцы, которые в нашу православную веру крещены, крестов на себе не носят, постных дней не хранят, которые из них ходят к калмыкам и в иные землицы для государевых дел, те пьют и едят и всякие скаредные дела делают с погаными заодно; иные живут с татарками некрещеными как с своими женами, и детей с ними приживают, а иные хуже того делают - женятся на сестрах родных, двоюродных, названных и на кумах, иные на матерей и дочерей посягают. Многие служилые люди, которых воеводы и приказные люди посылают в Москву и в другие города для дел, жен своих в деньгах закладывают у своей братьи у служилых же и у всяких людей на сроки, и те люди, у которых они бывают в закладе, с ними до выкупу блуд творят беззазорно, а как их к сроку не выкупят, то они их продают на воровство же и в работу всяким людям, а покупщики также с ними воруют и замуж выдают, а иных бедных вдов и девиц беспомощных для воровства к себе берут силою, у мужей, убогих работных людей жен отнимают и держат у себя для воровства, крепости на них берут воровские заочно, а те люди, у которых жен отняли, бегают, скитаются между дворами и отдаются в неволю, в холопи всяким людям, и женят их на других женах, а отнятых у них жен после выдают за других мужей. Попы таким ворам не запрещают, а иные попы, черные и белые, таким людям и молитвы говорят и венчают без знамен. Многие люди, мужчины и женщины, в болезнях постригаются в иноческий образ, а потом, выздоровевши, живут в домах своих по-прежнему, а многие другие и расстригаются; в монастырях мужеских и девичьих старцы и старицы живут с мирскими людьми вместе в одних домах и ничем от мирских людей не рознятся. Сибирские служилые люди приезжают в Москву и в другие города и там подговаривают многих жен и девок, привозят их в сибирские города и держат вместо жен, а иных порабощают и крепости на них берут силою, а иных продают литве, немцам и татарам и всяким людям в работу; а воеводы, которые в Сибири теперь и прежде были, о том небрегут, людей этих от такого воровства, беззаконных, скверных дел не унимают и не наказывают их, покрывая их для своей корысти; а иные воеводы и сами таким ворам потакают, попам приказывают говорить им молитвы и венчать их силою, и всякое насильство и продажи воеводы тутошним торговым и всяким людям и улусным иноверцам чинят великие". Таким образом, причина зла вскрывается в конце патриаршей грамоты; эта же причина указывается и в царской грамоте самим воеводам сибирским: "В сибирских городах служилые и всяких чинов люди в духовных делах архиепископа и его десятильников слушать и под суд к нему ходить не хотят, научают друг друга на архиепископа шуметь, и вы, воеводы, им в том потакаете, а которых наших людей посылаете к татарам, вогуличам и остякам собирать нашу казну, и те люди татарам, вогуличам и остякам чинят всякое насильство и посулы берут великие, а нашей казне прибыли ни в чем не ищут; в пьянстве у вас многие люди бьются и режутся до смерти, а вы про то не сыскиваете". Сибирякам дана была грамота, которой дозволялось им уводить жен и девиц из других городов; патриарх Филарет приказал архиепископу взять эту грамоту и доставить к нему в Москву. О деятельности митрополита Киприана в Сибири летописец говорит следующее: "Неверных многих крестил и слабость многую в беззаконных женитьбах и в других многих духовных делах исправил и утвердил, и от многих неискусных людей многую молву, мятеж и тесноту терпел". При архиепископе Макарии, в 1625 году, произошел в Тобольске следующий случай: в самое Светлое воскресенье у заутрени к боярину князю Юрью Яншеевичу Сулешову начали подходить христосоваться дети боярские и разных чинов люди; все целовались по обычаю, но сын боярский Низовцов поцеловал князя в руку; Сулешов тут же при архиепископе и при всех людях зашиб Низовцова, велел посадить его под стражу и подал жалобу, что Низовцов сделал это, умысля воровски, по наученью сибирских людей. Чем кончилось дело, неизвестно.

          Видим и преследование чародейства со стороны правительства: в Тобольске обыскали какого-то протопопа и нашли у него в коробье траву багрову, да три корня, да комок перхчеват бел; воевода тотчас дал знать об этом царю, и протопоп вместе с коробьею был отослан в Москву. У церковного дьячка Григорьева обыскали какие-то гадальные тетради, называемые рафли, тетради, по указу патриарха, сожгли, а дьячка сковали и сослали в монастырь на черную работу. В 1632 году царь писал псковским воеводам: "Писали к нам из Вязьмы воеводы наши: посылали они за рубеж для вестей лазутчиков, и те лазутчики, пришед из-за рубежа, сказывали им, что в литовских городах баба-ведунья наговаривает на хмель, который из Литвы возят в наши города, чтоб этим хмелем на людей навести моровое поветрие". Вследствие этого запрещено было, под опасением смертной казни, покупать хмель в Литве. В июне 1635 года приехал в Москву силистрийский митрополит Иоаким с просьбою о милостыне и говорил, что был он в Царе-граде, и патриарх Кирилл приказывал ему известить государю и его ближним людям тайно, чтоб государь велел свое здоровье остерегать от грамот турского царя и от подарков его: не было бы какого насылочного дурна от турского султана в грамотах и подарках, потому что на государя султан имеет досаду за мир с польским королем.

          Средством против преступлений считали усиление наказания, усиление преступлений считали следствием уменьшения строгости наказаний. В прежние времена фальшивым монетчикам заливали горло воровскими их деньгами; царь Михаил переменил было эту казнь на торговую, "чая того, говорит указ, что они от такого воровства уймутся от наказания, без смертной казни: но те воры нашей государской милости к себе не узнали, таких воров теперь умножилось, и от их многого воровства, по поклепным воровским оговорам, многие простые невинные люди пострадали". Вследствие этого возобновлена была казнь заливания горла. Гнездо фальшивых монетчиков открыто было в 1634 году за шведским рубежом в Корельской земле; занимались этим делом здесь русские перебежчики. Мы видели, что царь Михаил в грамоте своей к новгородцам объявлял всепрощение; ясно видно, что новое правительство поступило точно так же в Москве и во всех других областях; но само предавая забвению политические преступления, совершенные в страшную эпоху смут, правительство потребовало и от частных людей, чтоб они прекратили всякие иски относительно вреда, претерпенного ими в Смутное время; в 1622 году великие государи указали: в поклажах, боях, грабежах, что делалось до разоренья и в разоренье, по кабалам в долгах, которые кабалы не подписаны больше пятнадцати лет и челобитья по ним не бывало, суда не давать. Для прекращения сутяжничества и волокиты в 1635 году велено было бирючам прокликать повсюду, чтоб никто взаймы денег, хлеба, под заклад платья, лошадей и всякой рухляди и никакой ссуды без кабал и без памятей никому не давал и не ссужался. В 1617 году царь подтвердил постановление Грозного - не мириться с разбойниками: "Которые истцы с разбойниками или с приводными людьми с поличным, в разбойных делах, не дожидаясь указа, станут мириться и мировые челобитные в приказ приносить, то этот их мир не в мир ставить и разбойников наказывать по государеву указу, кто чего доведется; а с истцов за то пеню брать, смотря по делу: не мирись с разбойниками". Но относительно убийства в ссоре по-прежнему, как и во времена Русской Правды, мировые допускались; в 1640 году черный поп Никандр помирился с крестьянами Белозерской Тунбажской волости, убившими сына его, священника Луку: "После обедни у Николы Чудотворца учинился спор у вдового попа, сына моего Луки, с троими крестьянами Тунбажской волости, и один из них, Омрос Семенов, сына моего зарезал до смерти; я было, старец Никандр, пришел на разнимку, но тот Омрос Семенов и меня ножом же резал. Я его, Омроса, с товарищами во всем простил, и вперед мне на них не искать, в головных деньгах и похоронных на них государю не бить челом, кроме государевых пенных, а пени что государь укажет, в том его царская воля, а я, старец Никандр, и с своими детьми то все дело отдали богу судить, в чем я с своими детьми и мировую запись дали Омросу с товарищами". В 1636 году в Сольвычегодске была любопытная мировая: посадские люди и волостные крестьяне, выведенные из терпения насильствами воеводы Головачева, написали одиначную запись, чтоб друг друга не выдавать, пошли всем миром к воеводе и разграбили его, говоря: "Которые-де мы деньги давали, те и взяли"; они хотели было убить Головачева, но приехали на воеводский двор Андрей и Петр Строгановы и помирили Головачева с мирскими людьми: написана была мировая, и мирские люди взяли у воеводы за миром триста рублей. Закрепление крестьян необходимо вызывало определение, как поступать в случае убийства крестьянина, которое теперь прямо причиняло ущерб землевладельцу. В 1625 году князь Дмитрий Михайлович Пожарский докладывал боярам, и бояре приговорили: убьет боярский человек боярского человека и с пытки станет говорить, что убил в драке, неумышленно или пьяным делом, то убийцу, высекши кнутом, выдать тому боярину, у кого убил человека, с женою и детьми в холопи, а жены и детей убитого у его боярина не отнимать; если сын боярский, или его сын, или племянник, или прикащик боярский, дворянский, или приказных людей, или сына боярского прикащик убьет крестьянина и с пытки скажет, что убил неумышленно, то из его поместья взять лучшего крестьянина с женою и детьми неотделенными и со всем именьем и отдать в крестьяне тому помещику, у кого крестьянина убили, жену и детей убитого крестьянина у помещика не отнимать, а убийц метать в тюрьму до государева указа. Убьет крестьянин крестьянина до смерти и скажет, что неумышленно, то убийцу, высекши кнутом, выдать с женою и детьми помещику убитого.

          Подтверждено было и прежнее уложенье, ограничивавшее страшную свободу языка; подтверждение это показывает, что прежнее уложение не исполнялось: писал с Костромы воевода, что сидит в Костроме в тюрьме разбойник Васька Щербак шестой год; и тот старый тюремный сиделец говорил на людей вновь язычную молку, а в первых годах, как он пойман, с первых пыток на тех людей не говорил; и те люди, на которых язык говорил, били челом государю, что язык этот многих людей клеплет, и к ним присылал, чтоб они ему дали на хлеб денег, а если не дадут, то он на них язычную молку выговорит; воевода расспрашивал его и пытал, и язык признался, что этих людей он поклепал напрасно, иных по недружбе, а других за то, что не дали денег. Государь указал: не верить язычным молкам, если тюремные сидельцы, спустя долгое время, станут оговаривать кого-нибудь, на кого прежде ничего не говорили. В 1637 году приказано было, чтоб воеводы по городам не сажали в одну тюрьму с уголовными преступниками людей, судящихся по гражданским искам, потому что "от того татям и разбойникам и оговорным людям чинится теснота и голод, и от тесноты и от духу помирают"; людей, судящихся по гражданским искам, велено держать за приставами. В том же году запрещено казнить смертью беременных женщин, потому что "рожденное от преступницы не виновато"; а казнить, когда после рождения минет шесть недель. Смутное время имело то гибельное следствие, что приучило русских людей к обманам, подстановкам самозванцев, заставило их во всем сомневаться, во всем видеть обман и подстановку. Указывали русскому человеку: вот царевич! А уже у него готово было возражение: "Да настоящий ли это царевич?" Разумеется, не нужно было обращать внимание на такие сомнения, которые должны были пройти вместе с изглажением из памяти печальных явлений Смутного времени. Но до такого взгляда возвыситься не умели, и русский человек дорого должен был платиться за привычку сомневаться. Тем с большим уважением должен вспомнить историк о лице, которое поднялось выше современников в этом случае. Буйный монах Хутынского монастыря, Тимофей Брюханов, подал донос на архимандрита своего Феодорита в непригожих речах, митрополит Аффоний хотел затушить вздорное дело, но не успел; Феодорита и некоторых других взяли к допросу, пытали накрепко и огнем жгли, не допытались и не дожглись ни до чего, и несмотря на то, митрополиту торжественно в Софийском соборе при всем народе сделан был строгий выговор за неисполнение святительской обязанности.

          Относительно мер общественной безопасности сделаны были следующие распоряжения: в 1622 году черных сотен сотские и черных слобод старосты подали челобитную: с 1613 по 1622 год было с нас на земском дворе тридцать человек ярыжных, да три лошади; а в нынешнем 1622 году взяли с нас к тридцати человекам в прибавку сорок пять человек ярыжных; даем мы этим ярыжным, да на три лошади в месяц по 60 рублей денег; но кроме этих денег с нас же берут на земский двор, для всякой пожарной рухляди, паруса, крюки, трубы медные, топоры, заступы, кирки, пешни, бочки и ведра. Кроме того, теперь правят с нас еще пятнадцать человек ярыжных и три лошади, да со всякого человека по трубе медной: и нам стало не в силу, взять труб негде, купить нечем, людишки все бедные, молодшие, и от такого тягла бредут розно. Государи указали: с черных сотен, и с гостиной и суконной сотни быть сотне ярыжных, но лишних лошадей брать необходимо для пожаров, зимою велеть быть по четыре лошади, а труб больше прежнего не наметывать, дать им для пожарного времени по сотням тридцать труб держать на земском дворе, и приказать по сотням накрепко: где случится пожар, и у них бы с трубами были люди готовы тотчас, и людям велеть смотреть для того, если уже взяли это на себя, то на пожары ходить не ленились бы. Но сотни ярыжных оказалось недостаточно: в 1629 году прибавлено было еще 100 человек, деньги велено давать им из государевой казны, из большого приходу; велено устроить 50 парусов, по пяти сажен и по четыре, на щиты взять 100 лубов и сделать с рукоятьми; устроить телеги и бочки из государевой казны - 20 телег и 20 бочек, извощиков росписать по 20 человек в ночь, а днем съезжать им для извозу; если же и днем случится пожар, то быть им на земском дворе по 20 человек; в Белом каменном городе и за городом, по большим улицам, сделать большие колодези с десяти дворов по одному, для пожарного времени. Пожары по-прежнему были страшные: в 1626 году загорелось в Китае-городе на Варварском крестце, начали гореть ряды, Покровский собор, перекинуло в Кремль, загорелись церкви в монастырях Чудове и Вознесенском, двор государев и патриарший, в приказах всякие дела погорели, так что государь послал писцов во всю землю; в 1629 году загорелось в Чертолье и выгорело по Тверскую улицу и за Белым городом погорели слободы; а потом загорелось на Неглинной, на Покровке и в других местах. После этого пожара черные сотни били челом: "Ставят у нас в сотнях и слободах выходцев панов, немцев и всяких иноземцев, и русских людей, сибирских и донских и Круговой станицы козаков, дворян и детей боярских, которые приезжают из городов с государевыми делами и отписками, и городовых писцов; а в нынешнем году погорели Дмитровская, Новгородская, Ржевская, Ростовская, Устюжская и Чертольская сотни, и погорелые люди разведены по нас же стоят, и из Белого города всяких чинов торговые люди у нас же поставлены; и нам от этих стояльцев теснота великая". Государь пожаловал, велел погорелых людей ставить также по дворцовым слободам. В 1633 и 1634 годах опять сильные пожары, вследствие которых черные сотни опять били челом: "Погорелые сотни дворы свои с тяглыми местами закладывают дворянам и всяким людям мимо черных тяглых людей, в больших закладах; на сотских старост и сотенных людей по этим закладным бьют челом, чтоб дворы и дворовые места выкупать сотнями, но им по таким большим закладам выкупать нельзя; и на этих дворах живут и на дворовых местах строятся всяких чинов люди, а тягла не тянут; те же люди, которые закладывают, из сотен и из слобод, из тягла бредут розно, отчего черные сотни и слободы пустеют, и вперед государева тягла и податей взять будет не с кого". Государь указал: кликать биричю по улицам и переулкам, чтоб в черных сотнях и слободах дворяне, дети боярские и всяких чинов люди у посадских людей дворов и дворовых мест не покупали и в заклад не брали.

          Мы слышали на соборе сильные жалобы на неудовлетворительное состояние правосудия; как образчик понятий некоторых русских людей о современных им делопроизводителях приведем наказ стольника Колонтаева слуге: "Сходить бы тебе к Петру Ильичу, и если Петр Ильич скажет, то идти тебе к дьяку Василию Сычину, пришедши к дьяку, в хоромы не входи, прежде разведай, весел ли дьяк, и тогда войди, побей челом крепко и грамотку отдай; примет дьяк грамотку прилежно, то дай ему три рубля да обещай еще, а кур, пива и ветчины самому дьяку не отдавай, а стряпухе. За Прошкиным делом сходи к подьячему Степке Ремезову и попроси его, чтоб сделал, а к Кирилле Семенычу не ходи: тот проклятый Степка все себе в лапы забрал: от моего имени Степки не проси: я его, подлого вора, чествовать не хочу; понеси ему три алтына денег, рыбы сушеной, да вина, а он, Степка, жадущая рожа и пьяная". Мы видели, что в царствование Михаила, вследствие разгрома и оскудения посадских, тяглых людей, многие из них, избывая тяжких повинностей, бегали и закладывались. Средством избывать от повинностей для тяглых людей грамотных было также поступление в подьячие, должность выгодную, которая привлекала к себе многих из духовного звания. Таким образом уменьшалось число тяглых людей, обогащавших казну своими промыслами, и чрезмерно увеличивалось число подьячих, людей, стремившихся жить и обогащаться на чужой счет, вредных обществу и государству. Мы видели, как посадские люди жаловались на такое ненужное увеличение числа подьячих, поступивших в это звание из посадских же тяглых людей. Поэтому неудивительно, что в конце 1640 года царь Михаил указал: во все приказы послать памяти, чтоб поповых и дьяконовых детей, гостиной и суконной сотен, торговых и черных сотен посадских всяких и пашенных людей и детей их в подьячие не принимали.

          Относительно народного права руководились прежними понятиями и обычаями, но важною новостию было появление резидентов; должно заметить, что стесненные обстоятельства, в которых находилось Московское государство в описываемое время, заставляли прибегать к подкупам уполномоченных и вообще сильных людей при дворах иностранных.

          Соблюдались еще во всей строгости старые обычаи в сношениях с чуждыми народами и их представителями, приезжавшими в Москву; но допущение все большего и большего количества иностранцев внутрь государства, явно высказываемая потребность в них, явно высказываемое признание превосходства их в науке, необходимость учиться у них предвещали скорый переворот в жизни русского общества, скорое сближение с Западною Европою. При царе Михаиле вызывали из-за границы не одних ратных людей, не одних мастеров и заводчиков, понадобились люди ученые, и в 1639 году дана была опасная грамота для приезда в Москву известному ученому голштинцу Адаму Олеарию: "Ведомо нам учинилось, - говорит царь в грамоте, - что ты гораздо научен и навычен в астроломии, и географус, и небесного бегу, и землемерию и иным многим надобным мастерствам и мудростям, а нам, великому государю, таков мастер годен". По государеву указу в 1637 году переведена была с латинского полная космография Иваном Дорном и Богданом Лыковым. С одной стороны, в науке нуждалось государство для удовлетворения самым необходимым потребностям, для охранения целости и самостоятельности своей от иностранцев, более искусных и потому более сильных; с другой стороны, нуждалась в науке церковь для охранения чистоты своего учения от людей, подобных Логину и Филарету, и вот патриарх Филарет заводит в Чудове монастыре греко-латинское училище, которое поручено было уже известному нам исправителю книг, Арсению Глухому. Надобно было спешить просвещением, ибо необходимое сближение с иностранцами, признание их превосходства вело некоторых к презрению своего и своих; узнавши чужое и признавши его достоинство, начинали уже тяготиться своим, старались освободиться от него. Мы видели, что русские люди, посланные Годуновым за границу, не возвратились в отечество; но и внутри России в описываемое время русский человек решился высказать резко недовольство своим старым и стремление к новому, чужому. Около 1632 года сказан был такой указ от великих государей князю Ивану Хворостинину: "Князь Иван! известно всем людям Московского государства, как ты был при Расстриге в приближении, то впал в ересь и в вере пошатнулся, православную веру хулил, постов и христианского обычая не хранил и при царе Василии Ивановиче был за то сослан под начал в Иосифов монастырь; после того, при государе Михаиле Феодоровиче, опять начал приставать к польским и литовским попам и полякам, и в вере с ними соединился, книги и образа их письма у них принимал и держал у себя в чести; эти образа и письмо у тебя вынуты, да и сам ты сказал, что образа римского письма почитал наравне с образами греческого письма; тут тебя, по государской милости, пощадили, наказанья тебе не было никакого, только заказ сделан был тебе крепкий, чтоб ты с еретиками не знался, ереси их не перенимал, латинских образов и книг у себя не держал. Но ты все это забыл, начал жить не по-христиански и впадать в ересь, опять у тебя вынуто много образов латинского письма и много книг латинских, еретических; многие о православной вере и о людях Московского государства непригожие и хульные слова в собственноручных письмах твоих объявились, в жизни твоей многое к христианской вере неисправленье и к измене шаткость также объявились подлинными свидетельствами: ты людям своим не велел ходить в церковь, а которые пойдут, тех бил и мучил, говорил, что молиться не для чего и воскресение мертвых не будет: про христианскую веру и про святых угодников божиих говорил хульные слова; жить начал не по христианским обычаям, беспрестанно пить, в 1622 году всю Страстную неделю пил без просыпу, накануне Светлого воскресенья был пьян и до света за два часа ел мясное кушанье и пил вино прежде Пасхи, к государю на праздник Светлого воскресенья не поехал, к заутрене и к обедне не пошел. Да ты же промышлял, как бы тебе отъехать в Литву, двор свой и вотчины продавал, и говорил, чтоб тебе нарядиться по-гусарски и ехать на съезд с послами; посылал ты памяти к Тимохе Луговскому и Михайле Данилову, чтоб тебя с береговой службы переписали на съезд с литовскими послами. Да ты же говорил в разговорах, будто на Москве людей нет, все люд глупый, жить тебе не с кем, чтоб тебя государь отпустил в Рим или в Литву: ясно, что ты замышлял измену и хотел отъехать в Литву, если бы ты в Литву ехать не мыслил, то зачем было тебе двор свой и вотчины продавать и с береговой службы переписываться на литовский съезд? Да у тебя же в книжках твоего сочинения найдены многие укоризны всяким людям Московского государства, будто московский народ кланяется св. иконам по подписи, хотя и не прямой образ: а который образ написан хотя и прямо, а не подписан, тем не кланяются, да будто московские же люди сеют землю рожью, а живут все ложью, приобщенья тебе с ними нет никакого, и иные многие укоризненные слова писаны на виршь (стихами): ясно, что ты такие слова говорил и писал гордостью и безмерством своим, по разуму ты себе в версту никого не поставил, и этим своим бездельным мнением и гордостью всех людей Московского государства и родителей своих обесчестил. Да в твоем же письме написано государево именованье не по достоинству: государь назван деспотом русским, но деспота слывет греческою речью - владыка или владетель, а не царь и самодержец, а ты, князь Иван, не иноземец, московский природный человек, и тебе так про государское именованье писать было непристойно: за это довелось было тебе учинить наказанье великое, потому что поползновение твое в вере не впервые и вины твои сыскивались многие; но по государской милости за то тебе наказанья не учинено никакого, а для исправленья твоего в вере посылан ты был под начал в Кириллов монастырь, в вере истязан и дал обещанье и клятву, что тебе вперед православную веру, в которой родился и вырос, исполнять и держать во всем непоколебимо, латинской и никакой ереси не принимать, образов и книг латинских не держать и в еретические ученья не впадать. И государи, но своему милосердному нраву, милость над тобой показали, из Кириллова монастыря велели взять тебя к Москве и велели тебе видеть свои государские очи и быть в дворянах по-прежнему".

          Образцом учености московских грамотеев описываемого времени может служить спор по поводу катехизиса Лаврентия Зизания. Лаврентий Зизаний Тустановский, протопоп корецкий, в феврале 1627 года привез в Москву книгу свою Оглашение и бил челом патриарху Филарету, чтоб ее исправить. Патриарх начал исправление изменением заглавия книги: вместо Оглашения он назвал ее Беседословие, на том основании, что под именем Оглашения уже известна книга Кирилла Иерусалимского, а под одним именем многим книгам быть нелепо; о других статьях, которые найдены несходными с русскими и греческими переводами, патриарх велел поговорить с Зизанием богоявленскому игумену Илье да Гришке от книжные справки (справщику типографии), говорить велено любовным обычаем и со смирением нрава. Разговор происходил на казенном дворе, в нижней палате, перед государевым боярином князем Иваном Борисовичем Черкасским и думным дьяком Федором Лихачевым. Между прочим Илья и Гришка говорили Зизанию: "У тебя в книге написано о кругах небесных, о планетах, зодиях, о затмении солнца, о громе и молнии, о тресновении, шибании и перуне, о кометах и о прочих звездах, но эти статьи взяты из книги Астрологии, а эта книга Астрология взята от волхвов еллинских и от идолослужителей, а потому к нашему православию не сходна". Зизаний: "Почему же не сходна? Я не написал колеса счастия и рождения человеческого, не говорил, что звезды управляют нашей жизнию; я написал только для знания: пусть человек знает, что все это тварь божия". Илья и Гришка: "Да зачем писал для знания? Зачем из книги Астрологии ложные речи и имена звездам выбирал, а иные речи от своего умышления прилагал и неправильно объявлял?" Зизаний: "Что же я неправильно объявлял? Какие ложные речи и имена звездам выбирал?" Илья и Гришка: "А разве это правда, говоришь: облака надувшись сходятся и ударяются и от того бывает гром, и звезды называешь животными зверями, что на тверди небесной!" Зизаний: "Да как же, по-вашему, писать о звездах?" Илья и Гришка: "Мы пишем и веруем, как Моисей написал: сотворил два светила великие и звезды, и поставил их бог на тверди небесной светить по земле и владеть днем и ночью, а животными зверями Моисей их не называл". Зизаний: "Да как же эти светила движутся и обращаются?" Илья и Гришка: "По повелению божию. Ангелы служат, тварь водя". Зизаний: "Волен бог да государь святейший кир Филарет патриарх, я ему о том и бить челом приехал, чтоб мне недоумение мое исправил, я и сам знаю, что в книге моей много недельного написано". Илья и Гришка: "Прилагаешь новый ввод в Никифоровы правила, чего в них не бывало; нам кажется, что этот ввод у тебя от латинского обычая; сказываешь, что простому человеку или иному можно младенца или какого человека крестить". Зизаний: "Да это есть в Никифоровых правилах". Илья и Гришка: "У нас в греческих Никифоровых правилах нет, разве у вас вновь введено, а мы таких новых вводов не принимаем". Зизаний: "Да где же у вас взялись греческие правила?" Илья и Гришка: "Киприан митрополит, когда пришел из Константинограда на русскую митрополию, то привез с собою правильные книги христианского закона, греческого языка, правила, и перевел на славянский язык, божиею милостью они пребывают и до сих пор безо всяких смутков и прикладов новых вводов, да и многие книги греческого языка есть у нас старых переводов, а которые теперь к нам выходят печатные книги греческого языка, то мы их принимаем и любим, если они сойдутся с старыми переводами, а если в них есть какие-нибудь новизны, то мы их не принимаем, хотя они и греческим языком тиснуты, потому что греки теперь живут в великих теснотах, в неверных странах, и печатать им по своему обычаю невозможно". Зизаний: "И мы новых переводов греческого языка книг не принимаем же; я думал, что в Никифоровых правилах в самом деле написано, а теперь слышу, что у вас этого нет, так и я не принимаю; простите меня, бога ради; я для того сюда и приехал, чтоб мне от вас здесь лучшую науку принять". Илья и Гришка: "Скажи нам, что еще с нами об этой книге хочешь говорить?" Зизаний: "Всегда рад я с вами беседовать, а книгу государского жалованья я всю прочел, прилежно трудился при вас и без вас и много просвещения душе своей приобрел; дивлюсь великой премудрости православного государя патриарха: какой разум, какой смысл, какую великую богодарованную премудрость имеет в себе! Как он, государь, такую большую книгу в такое малое время сочинил! Воистину бог действует в нем". При этих словах Зизаний начал прижимать книгу к груди и любезно всюду ее целовать. Разговор этот описан Гришкою справщиком.

          Самым плодовитым писателем Михаилова царствования был князь Семен Шаховской. Он писал и летописи, и похвальные слова святым, и каноны, и разные послания. Потерявши три жены одну за другой, он женился в четвертый раз, но его развели; тут он написал два умильные послания - одно к патриарху Филарету, другое к тобольскому архиепископу Киприану, с просьбою, чтоб позволили ему опять жить с женою, выставляя свою молодость, невозможность жить без жены. В числе его сочинений находится длинное письмо к шаху Аббасу от имени патриарха Филарета; в письме этом автор увещевает шаха креститься, но не принимать христианства от папы, ибо, как пронесся слух, шах принял к себе ксендза. Многоглаголивый там, где вовсе это не нужно, Шаховской до крайности краток в том сочинении своем, которое при больших подробностях одно могло бы иметь для нас важное значение, именно в своих записках. Шаховской был начетчик, грамотей, владел книжным языком, писал и виршами, но внутренних достоинств сочинения его не представляют никаких; они страдают тем же недостатком, каким страдает вообще наша древняя литература с XVI века преимущественно - старанием выражаться как можно красивее, кудреватее, подбирать слова и фразы за отсутствием мыслей.

          Этим недостатком страдают и некоторые летописи. Так, не чужда ему официальная летопись Смутного времени, составленная при царе Михаиле и изданная под именем Рукописи Филарета, патриарха московского. Эта летопись важна для нас в том отношении, что она черновая, с помарками: из нее мы можем видеть, какие известия о Смутном времени хотели сохранить в официальной летописи, составлявшейся в Михаилово царствование, и какие считали нужным уничтожить, какие, наконец, особенно хотели распространить и изукрасить. В избрании Шуйского первоначально было написано так: "Мая 19 день приидоша на Крайнево место, глаголемое лобное, весь синклит царского величества, митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены и всяких чинов люди Московского государства, и собрашася весь народ от мала же и даже до велика и нача глаголати о том, дабы разослати грамоты во все окрестные грады Московского государствия, чтобы изо всех градов съезжались в царствующий град Москву вси народи для ради царьсково обирания и да быша избрали в соборную апостольскую церковь патриарха, кого бог благословит. Народи же отвещаху: наперед же патриарха да изберетца царь на царство, и потом патриаршеское избрание произвольно будет им великим государем; власти же, боляра ж и ту стоящие людие начаша глаголати между собою: яко им князем Васильем Ивановичем Шуйским избави бог люди от прелести вражия и богопроклятого оного еретика расстриги, ему же ныне подобает и царьский престол восприяти. Сия ж слышавше, и народи вси воздвигаша гласы свои, да будет над ними надо всеми сий князь Василей Иванович, утверждают крепце совет сей и нарекоша его государем себе царем и великим князем всея Руси". Это известие показалось не довольно изукрашенным; почли нужным вложить в уста народа более витиеватую речь, и потому после слов: "Народи же отвещаху" зачеркнуто и внесена другая речь народа: "Яко напреди да изберется самодержавный царь, иже может наше сокрушение исцелити и раны обезати, нанесенные богопопустною язвою неблагочестного еретика и зловонного вепря, иж озоба виноград, богом насажденный. И сего аще господь царя открывает нам, якож древле Саула Израилю, и той убо да изведет патриарха пастыря богом снабдимой церкви. И угодно бысть сие слово и начаша голаголати: яко убо обличитель и посрамитель нечестивого богопротивника Гришки Отрепьева бысть благородный князь Василей Иванович Шуйский, иже и до смерти мало не пострада от плотоядного того медведя, и за избавление российского народа живота своего не пощаде; еще же и отрасль благородного корени царьского исчадия великих государей российских; и сего ради, многого ради мужества и благородия, да вручено будет ему царьствия Российского скипетродержание. И егда услышась сие речение в собравшемся народе, абие вси народи предстоящии ту, яко по некоему благовещению или с небесе шумящу, или от земли возглашающу, воздвигоша гласы своя великими жрелы, яко аще рещи и земли противу возглашати, бе бо собранных всех бесчисленное сочетание и место необреташсь им, все ж единогласно глаголюще: "Да будет царьствуя над нами царь и великий князь Василий Иванович, иже избавивый нас от належащие пагубы свирепого еретика Гришки Отрепьева. И так всем советом избраша на Российское самодержавство благочестивого царя Василия".

          После известия о вступлении князя Скопина-Шуйского в Москву первоначально были помещены слова: "Царь же Василей наполнися зависти и гнева и не возлюби его за сию бывшую победу, якож и древле Саул позавиде незлобивому Давыду, егда уби Голиафа, и ноюще Саулу в тысящах, а Давыду во тмах, тако и сему князю Михаилу Васильевичу победную песнь приношаху и о избавлении своем радовахуся. Оле зависти и рвению, в колико нечестие и погибель поревает душа благочестивых и во ад низводит и бесконечному мучению предает". Это место зачеркнуто.

          Кроме этой официальной летописи дошли до нас другие летописи, сказания и хронографы, заключающие в себе известия о Смутном времени; большая часть этих летописей составлена в царствование Михаила, и потому теперь время обратиться к ним, посмотреть, как в первой половине XVII века, тотчас после смут, высказалось в тогдашней исторической литературе сознание об этих великих и страницах событиях. Прежде всего, разумеется, мы должны обратиться к вопросу, как представлялись причины Смутного времени?

          При рассматривании общего характера нашей летописи мы заметили, что летописцы смотрят на все народные бедствия как на божие наказание за грехи народа. Этот взгляд не изменился и в описываемое время, особенно у летописцев, принадлежавших к духовному званию. Вот почему самозванцы и смуты, ими произведенные, являются как божие наказание за грехи, как следствие нравственного падения жителей Московского государства: "Премилостивый и премудрый человеколюбец бог наш, не хотя создания своего до конца потребить, видя человеческое поползновение ко греху, всячески отвращая нас и отводя от всяких неподобных студодеяний, многие и различные беды и напасти посылает на нас грозными знамениями, яростно устрашая нас и запрещая нам с милостивым наказанием; были на нас беды многие, пожары, нашествия иноплеменников, голода, смертоносные язвы и междуусобное нестроение; потом всех бед нам горчайшее - прекратил бог у нас царский корень. Мы же грешные это наказание божие ни во что вменяли, и более еще к своим злым делам уклонились, к зависти, гордости, от неправды не отстали, но набольшую пагубу поострились, бог же, видя наше неисправление, навел ради грехов наших сугубое наказание: как в древности навел бог окаянного Святополка на Русскую землю, на убийство братии его, так и на нашу православную христианскую веру, на Московское государство навел этого окаянного Гришку; не хотел бог нас наказать ни царями, ни королями, не хотел отомстить за праведную кровь царевича Димитрия никакими ордами; но взял в Русской земле прах от земли - этого окаянного чернеца Гришку". Здесь выставляются общие грехи всей земли; Борис Годунов не выделяется, не выставляется как грешник, по преимуществу навлекший своими дурными делами бедствия на родную землю, и убиение царевича Дмитрия выставляется как общий земский грех. Здесь, следовательно, мы имеем дело с общелетописным представлением, которое не занимается ближайшею связью между явлениями, не занимается рассматриванием того, как, по закону вечной правды, в грехе, в дурном деле уже заключаются гибельные его следствия, заключается наказание, как в обществе, способном сносить неправду, деятели стараются достигать своих целей путями неправыми, и этим самым еще более развращают общество; как в обществе, допустившем неправду, встает смута, смешение чистого с нечистым и клятвы с благословением. Общелетописному воззрению верен и знаменитый Авраамий Палицын; но у него подле народа, казнимого за нравственное падение, является на первом плане Годунов, которого безнравственные меры, распоряжения и нововведения возбуждают всеобщую ненависть и способствуют нравственному падению народа; у Палицына встречаем указание и на причину Смуты в неправильном отношении сословий, встречаем указание на характер народонаселения прежде-погибшей Украйны. Палицын, выставивши сильное участие Годунова в нравственном падении народа, которое вызвало наказание божие, сводит согласно с прежде приведенным летописцем, играя противоположностью могущества Борисова и тем орудием, которым было разрушено это могущество: "Много и другого зла в нас делалось, и когда мы уверились в спокойствии и твердости управления Борисова, тогда внезапно пришло на нас всегубительство: не попустил бог никого от тех, которых остерегался царь Борис, не встал на него никто от вельмож, которых роды он погубил, ни от царей чужеземных; но кого попустил? смеху достойно сказание, плача же великого дело было!" Наконец известный нам хронограф причину гибели Борисовой и начало смут прямо указывает в отношениях Бориса к вельможам, которых он ожесточил. Итак, в исторической литературе нашей XVII века сталкиваются три воззрения на причины Смутного времени: воззрение, что народ был наказан за грехи без выделения личностей, особенно греховных; то же воззрение с указанием на такую личность; наконец воззрение, ограничивающееся одними личными отношениями, - отношениями Годунова к вельможам.

          Все известия приписывают смерть царевича Димитрия Годунову; но потом, приступая к описанию Смутного времени, некоторые летописцы, как мы видели, не выставляют Годунова главным виновником бедствия: его грех сливается с массою грехов народных. Один Палицын, говоря о смерти царевича Димитрия, старается как бы ослабить степень участия в ней Годунова разделением этого участия между другими лицами и указанием причины преступления не в властолюбии Годунова, но в той опасности, которая грозила и Годунову, и другим от Димитрия: "Царевич Димитрий, приходя в возраст, смущается от ближних своих, которые указывают ему, как он обижен чрез удаление от брата; царевич печалится и часто в детских играх говорит и действует против ближних брата своего, особенно же против Бориса. Враги, ласкатели, великим бедам замышленники, вдесятеро преувеличивая, рассказывают об этом вельможам, особенно Борису, и от многие смуты ко греху его низводят, краснейшего юношу насильно отсылают в вечный покой". Этот взгляд на дело тем важнее для нас, что Палицын в другом месте очень неблагосклонно отзывается о Борисе, приписывая ему порчу нравов и вредные нововведения. Самыми сильными выходками против Бориса отличается автор сказания о Смутном времени; он в то же самое время обличает в себе ревностного приверженца Шуйского, и таким образом указывает источник ненависти своей к Годунову, который у него является убийцею Димитрия, убийцею царя Феодора и многих других, похищающих царство лукавством и неправдою; появление самозванца есть прямо наказание божие Годунову за его вопиющие преступления: "Видев же это, всевидящее недреманное око - Христос, что неправдою восхитил Борис скипетр Российской области, восхотел ему отомстить пролитие неповинной крови новых своих страстотерпцев, царевича Димитрия и царя Феодора Иоанновича и прочих неповинно от него убиенных, неистовство его и злоубийство неправедное обличить и прочим его радетелям образ показать, чтоб не ревновали его лукавой суровости; попустил на него врага, главню, оставшуюся от Содома и Гомора, или непогребенного мертвеца, чернеца, ибо чернец, по слову Иоанна Лествичника, прежде смерти умер, обретши себе келию место гроба". Это сказание отличается особенным красноглаголанием; таково, например, описание двух битв Борисовых воевод с самозванцем; описание первой: "Войско с войском скоро сходится: как две тучи, наводнившись, темны бывают к пролитию дождя на землю: так и эти два войска сходятся между собою на пролитие крови человеческой, как гром не в небесных, а в земных тучах пищальный стук: был вопль и шум от голосов человеческих и оружный треск такой, что земля тряслась, и нельзя было расслышать, что один говорил другому; брань была престрашная, как на Дону у великого князя Димитрия с Мамаем". Очевиден образец красноречия, который имел перед глазами наш автор, - Сказание о Мамаевом побоище. Описание второй битвы: "Как ясные соколы на серых утят, или белые кречеты носы чистят ко клеванию и остры когти к вонзению в плоть, крылья расправляют и плечи натягивают убийству птичному: так воеводы, поборники православной христианской веры, с христолюбивым своим войском против сатанина угодника и бесовозлюбленного его воинства в брони облачаются" и проч.

          К Борису некоторые летописцы равнодушны, другие с восторгом отзываются о его достоинствах, хотя и указывают на недостатки, бывшие причиною его погибели; некоторые, писавшие, очевидно, под влиянием духа партии, сильно чернят его память. Вообще летописцы снисходительнее к Шуйскому, хотя большинство из них смотрит на него как на человека, поторопившегося взять в свои руки верховную власть и оказавшегося неспособным удержать ее; некоторые, впрочем, безусловно превозносят его. Но относительно Лжедимитрия все отзывы согласны не в пользу его. Это явление понятно: никто не сочувствует палачу потому только, что он исполнитель справедливого приговора над преступником: не могли сочувствовать и предки наши орудию кары небесной за грехи целого народа или одного Годунова; и люди, коснувшиеся (впрочем, очень слегка, очень боязливо) вопроса о подстановке, не разделяя общего мнения о сверхъестественных причинах появления Лжедимитрия, могли не сочувствовать его личности и поступкам, уже не говоря о том, что не хотели высказывать этого сочувствия. Большинство, как проговорился Палицын, любило Лжедимитрия; но люди из большинства обыкновенно не записывают своих мнений; притом же большинство было напугано страшными словами, страшными отзывами, которые повторялись людьми, имеющими высший авторитет, людьми знающими, разумными, а большинство, особенно в то время, было более всего способно поверить этим отзывам и напугаться ими, вследствие чего могло даже возненавидеть прежнего любимца, когда было объявлено и утверждено, что он был еретик и чернокнижник. Откуда же взялось это представление о еретичестве Лжедимитрия? Ежедневный опыт учит нас, что люди, не получившие посредством образования, посредством науки привычки идти навстречу явлениям новым, непонятным, вступать с ними в борьбу и, наконец, одолевать их как древнего сфинкса разгадкою их загадок, - такие люди всякое явление, выходящее из ряда обыкновенных, приписывают действию таинственных, сверхъестественных сил; кроме уже того, что самозванец являлся орудием врага рода человеческого, как виновник смут и бедствий, он являлся таким еще как друг иноверцев, как вводитель чуждых обычаев, как человек, не сообразовавшийся с принятыми, освященными уставами и обычаями. Слово ересь в то время имело обширнейшее и часто превратное значение, ибо значение религиозное, вечное, неизменяемое, божественное придаваемо было и тому, что не имело ничего общего с ним, придаваемо было форме, внешнему, изменяемому; то, что в самом деле было ересью, какое-нибудь неправильное, нелепое толкование места св. писания, основанное на непонятном, искаженном месте церковного писателя, не казалось ересью; но страшною ересью являлось нарушение принятого, освященного древностию обычая: оно производило могущественное, тяжелое впечатление, нарушало весь строй жизни, не давало покоя, порывало священную связь с отцами умершими, являлось греховным восстанием против их памяти, против их жизни. При отсутствии духовного простора, при господстве внешнего, формы, при неразвитости духовных, настоящих, самых крепких основ народности, однообразие, сходство внешнего, формы, служили единственною связью между членами общества, членами народа. Эта неразвитость внутренней, духовной народной связи, неразвитость народности вообще производила то, что человек, порвавший внешнюю связь с своим народом, разрывал с ним окончательно; так окончательно разорвали с отечеством те молодые люди, которые были отправлены при Годунове за границу; князь Хворостинин также не хотел оставаться в России; слышали мы и опасения князя Ивана Голицына: "Русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести: одно лето побывают с ними на службе, и у нас на другое лето не останется и половины русских лучших людей, не только что боярских людей, останется кто стар или служить не захочет, а бедных людей не останется ни один человек". Понятно, следовательно, почему общество преследовало всякое нарушение отцовского обычая как измену, и так как внешнее, формы, имело религиозное значение, а русский народ своим вероисповеданием разнился от других европейских народов, отделить же сознательно правды своего вероисповедания от внешнего, форм, не мог, не мог понять, что православие не имеет ничего общего с бородою, употреблением телятины в пищу и т. п., то всякое изменение своего внешнего, изменяемого, на чужое внешнее, изменяемое же, считалось изменением основного, существенного, религиозного, считалось необходимо ересью, грехом; да и действительно, как мы видели, люди, изменявшие внешнее, одним этим не ограничивались опять по недостатку сознания об отдельности внешнего от внутреннего, существенного от несущественного, по привычке все это смешивать; русский человек, выехавший за границу, одевшись в иностранное платье, принявши чужие обычаи, изменял с тем вместе и вере отеческой, ибо о вере этой он ясного понятия не имел, она в его представлении неразрывно была соединена с обычаями, внешностями, от которых он отказался, и вследствие этой-то неразрывной связи, отказавшись от одного, он не мог не отказаться от другого.

          Таким образом объясняется нам, почему Лжедимитрий является в современных литературных памятниках как еретик и чернокнижник, орудие темной, адской силы: он изменил древним обычаям, окружил себя чужими, иноверцами, еретиками, хвалил чужое, смеялся над своим; он явился слишком рано еще, именно столетием раньше; люди, которые могли не оскорбиться его поведением, не составляли в это время даже и меньшинства, - они составляли исключение; притом же впоследствии открыли, что он был самозванец, обманщик, обольститель, следовательно, необходимо орудие духа лжи и обольщения: наконец явился неведомо как, достигнул царства изумительными, чудесными для большинства средствами. Сам Палицын, бесспорно разумнейший из тогдашних грамотеев, говорит, что Лжедимитрий был чернокнижник, еще в молодости навыкший чернокнижию. Впрочем, свидетельство о чернокнижии Лжедимитрия можно принимать и буквально: при умственной неразвитости людей того времени таинственные знания, книги, в которых они заключались, имели неотразимую прелесть для молодых людей, живых, у которых сильно работали мысль и воображение, которые хотели узнать побольше того, что могли им предложить тогдашние мудрецы - нечернокнижники; очень легко могло быть, что в руках пылкого, пытливого Отрепьева видали и запрещенные книги, какие-нибудь Аристотелевы врата.

          Если Лжедимитрий был еретик и чернокнижник, то, разумеется, с таким же характером, и даже еще в сильнейшей степени, явилась жена его Марина, еретица, воруха, латынской веры девка, луторка и калвинка. Сочетание трех последних отзывов об одном и том же лице, - сочетание, встречаемое в писаниях тогдашних грамотеев, - разумеется, поражает нас теперь; но предки наши не обращали внимания на различие исповеданий; они употребляли эти три названия - латынец, лютер и калвин как бранные, говоря о всяком чужом, о всяком западнике. Требование перекрещивания от людей других христианских исповеданий, переходящих в православие, всего лучше объясняет нам дело, всего лучше показывает нам, какое сильное впечатление производило на наших предков слово - чужой: это магическое слово отнимало способность находить в человеке другого христианского исповедания что-либо сходное, находить общую основу и вместе определять, какое из этих исповеданий ближе к нашему и какое дальше.

          Что касается представления о других знаменитых деятелях Смутной эпохи, выраженного в современных литературных памятниках, то оно очень неудовлетворительно, очень неясно. Живых людей, с резко определенным образом, мы не найдем ни в Скопине, ни в Ляпунове, ни в Пожарском, ни в Минине, как они представляются в летописях и сказаниях. Рассказываются их внешние подвиги, произносятся похвальные отзывы в общих неопределенных выражениях, идущих ко всякому другому хорошему человеку. От Скопина-Шуйского не дошло до нас ни одного слова, не дошло ни записок, ни писем, ни его собственных, ни людей к нему близких, вследствие чего фигура эта представляется историку покрытою с головы до ног пеленою: можно догадываться, что это что-нибудь величественное, но что именно - не знаем. Точно так же безжизненною представлялась бы нам и фигура другого вождя-освободителя, Пожарского, если бы мы должны были ограничиться одними летописями, если б, по счастию, не дошло до нас описание новгородского посольства к Пожарскому в Ярославль; тут сказал Пожарский несколько слов о себе, о своем положении, о других лицах, - и прорезал яркий луч и осветил, оживил образ! Но все это несколько слов только! Яснее представляется характер Ляпунова уже по самому разнообразию внешней деятельности, не допускающей с начала до конца общих, неопределенных отзывов. В деятельности Минина много темного, недосказанного: тоже таинственный образ! Любопытно, что если в некоторых известиях фигура Минина стирается перед фигурою Пожарского, то в народном представлении, как оно записано в одном хронографе, Минин является исключительным деятелем при освобождении Москвы. Здесь видно явное желание противопоставить его боярину князю Трубецкому, причем лицо Пожарского, как мешавшее силе желанного впечатления, отстранено: "Призвавши бога на помощь, хотя и неискусен стремлением, но смел дерзновением, пошел Кузьма к царствующему граду. В то время стоял с войском князь Дмитрий Трубецкой, и услыхав, что идет Кузьма Минин с войском, отступил прочь, говоря: "Уже мужик нашу честь хочет взять на себя, а наша служба и радение ни во что будет". И сведал келарь троицкий, Авраамий Палицын, что Дмитрий Трубецкой с товарищем своим Прокофьем Ляпуновым (?) прочь отступил от Кремля-города, и приехал келарь в полки князя Дмитрия Трубецкого, начал его молить, что тот мужик пришел к тебе на помощь, а не честь вашу похищать; и едва умолил князя Дмитрия. А в то время Кузьма Минин с своим войском облег город-Кремль, и начал Трубецкой говорить: "Я стою под городом Москвою немалое время, а взял Белгород и Китай; что будет у мужика того, увижу его промысел!" И поехал келарь в полки нижегородские к Кузьме Минину и говорил: "Я едва умолил князя Дмитрия Тимофеевича, а ты, Кузьма Минич, не прекословь ему ни в чем, ополчайся как тебя бог наставит", и отъехал в свой монастырь. На другой день Кузьма отряжает два полка и т. д. Патриарх Гермоген вообще является в лучезарном блеске, и самый блеск этот препятствует различать отдельные черты в образе; только предатель-хронограф нашептывает слова, нарушающие общее впечатление.

          К сказаниям, содержание которых составляют события Смутного времени, принадлежат два сказания, составленные во Пскове. Они замечательны потому, что в них высказались взгляды двух противоположных, враждебных сторон, стороны лучших и стороны меньших людей. В нашей истории, при описании борьбы этих сторон во Пскове, мы держались летописного рассказа именно по его относительному, по крайней мере, беспристрастию, ибо летописец, хотя и сильно вооружается против воеводы и лучших людей, однако не щадит и меньших, когда они начали прикликать с Кудекушею. Но в одном из упомянутых сказаний события представлены так, что поступки лучших людей являются постоянно в хорошем свете, поступки меньших в дурном. Сказание это носит заглавие: "О смятении и междоусобии и отступлении пскович от Московского государства, и как быша последи беды и напасти на град Псков от нашествия поганых и пленения, пожар, глад и откуду начаша злая сия быти и в кое время". В сказании вот как описывается начало Смуты: "Явились в псковских пригородах смутные грамоты от вора из-под Москвы, на прельщение малодушных, и возмутились люди, начали крест ему целовать. В то же время вскоре умер епископ Геннадий от кручины, услыхав такую прелесть; во Пскове люди стали волноваться, заслыша, что кто-то идет от ложного царя с малою ратью. Воеводы, видя такое смятение в народе, много укрепляли его, но не могли уговорить; народ схватил лучших людей, гостей и пометал их в тюрьму, а воеводы послали в Новгород за помощью. В то же время какой-то враг креста Христова распустил слух, что немцы будут во Псков; тогда некоторые мятежники возопили в народе, что немцы пришли к мосту на Великой реке; тут все возмутились, схватили воевод, посадили в тюрьму, а сами послали за воровским воеводою Плещеевым и целовали крест вору, начали быть в своей воле, взбесились и лихоимством разгорелись на чужое имение. Осенью пришли во Псков из Тушинского стана мучители, убийцы и грабители, объявляя малоумным державу его и власть, а эти окаянные воздали хвалу темной державе его, начали хвалиться пред ними своим радением к вору и клеветать на тех богомольцев и страдальцев, которые не хотели преклонить колена Ваалу, на городских начальников и нарочитых мужей, сидевших в тюрьме; лютые звери извлекли их из тюрьмы и уморили, одних на колья посадили, другим головы отсекли, прочих различными муками мучили, имение их побрали, боярина же Петра Никитича Шереметева в тюрьме удавили и, побравши имение во владычне дворе, по монастырям, у городских начальников и у гостей, отъехали под Москву к своему ложному царю и там после были побиты своими". Это известие о поступке тушинцев очень правдоподобно, но почему его нет у летописца? Летописец Тушину не благоприятствовал, называет безумными тех, которые целовали крест тушинскому царю.

          Опустивши причины народного восстания на лучших людей, - причины, рассказанные у летописца, а именно посажение в тюрьму гонца от козачьего атамана и бегство духовных лиц к неприятелю, автор сказания, после описания большого пожара, говорит: "Чернь и стрельцы начали грабить имение у нарочитых людей и, по наущению дьявольскому, стали говорить: бояре и гости город зажгли! - и начали в самый пожар камнями гнать их, и те побежали из города; а на другой день стали волочить нарочитых дворян и гостей, мучить и казнить и в тюрьмы сажать неповинных, начальников городских и церковный чин". Описавши вторичное торжество меньших людей, летописец прибавляет: "Дал бог, без крови разошлись, а если б воля лучших людей сотворилась, то было бы крови много; которые из них в Новгород отъехали, тех имение переписали, а которые в Печорах и во Пскове крылись, тех имения не переписывали". Совершенно иначе рассказывает дело автор нашего сказания: "Которых отыскали православных неповинных (меньшие люди, победители), тех влекли на сонмище, мучили, в палаты и погреба пустые пометали, которые же из города побежали душою да телом, у этих жен метали в погреба, а потом мучили и смерти предавали, входили в домы их, ели, пили и веселились, имения их по себе разделили; кто был в тюрьме, тот отдал последнее, чтоб откупиться от муки и смерти, у кого же не было что дать, те были замучены или в темнице померли, и жены и дети но миру ходили. Было таких страдальцев, мужчин и женщин, больше двухсот, и страдали они до тех пор, пока не пришел ложный царь и вор Матюшка: он освободил их всех и вместо их заточил их гонителей, и таким образом все приняли возмездие по своим делам". Итак, последний самозванец Матюшка или Сидорка является действующим в пользу лучших людей против меньших. Но в том же сказании вот что говорится об этом самозванце: "Явился вор в Иван-городе, и начали к нему такие же воры и убийцы собираться: из Новгорода - козаки, из Пскова - стрельцы. Псковские граждане отказались принять его, и он приходил подо Псков с нарядом стенобитным и наметным, но граждане крепко против него стали, и он ничего не успел сделать городу. Немцы послали на него войско из Новгорода, и окаянный бежал из-под Пскова. Тогда псковичи, не зная, что делать и куда приклониться, не надеясь ниоткуда получить помощи, положили призвать к себе ложного царя, послали от всех чинов людей бить ему челом, послали повинную. Окаянный обрадовался и пришел во Псков вскоре, и начали к нему собираться многие, которые радовались крови и чужому имению; к тому же он любил поганых, литву и немцев, было гражданам большое насилие и правеж в кормах и во всякой дани, и многих замучили. Псковичи стали тужить. Литва в это время осаждена была в Москве русскими людьми, и прислали оттуда некоторых нарочитых людей дозреть прелести этого новонарекшегося царя, и дозиратели эти, боясь смерти, не обличали его; но потом, найдя удобное время, когда он отослал своих ратных людей под Порхов, сговорились с гражданами, схватили его и свели под Москву". Любопытные подробности встречаем в сказании и о пребывании Лисовского во Пскове: "Псковичи, услыхавши, что пан Лисовский с литвою и русскими людьми стоит в Новгородской земле, в Порховщине, послали к нему бить челом, чтоб шел во Псков с русскими людьми, и он, попленивши Новгородчину, пришел во Псков; его самого пустили в город, а литву поставили за городом на посаде и в Стрелецкой слободе; но мало-помалу начала и литва входить в город, казну многую пропивать и платьем одеваться, потому что было множество у нее золота, серебра и жемчугу, после разграбления славных городов Ростова, Костромы, монастырей Пафнутьевского, Калязинского и других, где они раки святых рассекали, сосуды и образные оклады грабили, было у них также множество пленников, женщин, девиц и отроков. Когда все это они проворовали и проиграли в зернь и пропили, то стали грозить гражданам: "Мы уже много городов попленили и разорили, то же будет от нас и этому городу Пскову, потому что весь живот наш здесь положен в корчме". Граждане, слыша это, пришли к варвару и начали льстивыми словами говорить, чтоб шел на выручку к Иван-городу, который тогда осаждали шведы: "А мы казну соберем и пришлем к тебе", - говорили псковичи. Лисовский согласился, вышел изо Пскова с всеми своими людьми и после только догадался, что псковичи обманули его, но уже было поздно. Наконец в этом сказании находим любопытное известие об отношениях Пскова к Ливонии во время Смутного времени: "Велика милость пречистой богородицы печерской, что только мимо своего дома (Печерского монастыря) не затворила пути к литовскому рубежу в Ливонскую землю, откуда во все это время хлеб шел во Псков, потому что мир великий имели мещане с псковичами; если бы эта земля не подмогала хлебом, то псковичи никак не избыли бы от поганых".

          Теперь обратимся к сказанию, написанному в противоположном духе, в духе меньших людей, в духе собственно псковском, с сильным нерасположением к Москве, ко всему, что там делалось, преимущественно к боярам, их поведению и распоряжениям. Если на известия, заключающиеся в предыдущем сказании, мы сочли себя вправе смотреть подозрительно, подметивши односторонний взгляд партий, то еще с большею подозрительностью должны смотреть на известия второго сказания, ибо здесь встречаем явные искажения событий. Сказание носит заглавие: "О бедах и скорбех и напастех, иже бысть в Велицей России божиим наказанием, грех ради наших, напоследок дней осмого века, а в начале второсотного лета". "Сбылось, - говорит автор, - слово апостола Иоанна Богослова: ангел господень возлил фиалы на землю, в море и на всю тварь, да погибнет, да останется третья часть во всей твари живущих. Не знаю чужих стран, не смею говорить, что там творится, но здесь в великой России все люди знают, что не осталось от этих злых бед и напастей и тысячной доли, потому что, где прежде жило 1000 или 100 человек, там из тысячи едва один остался, и те в скорбях, налогах и бедах от сильных градодержателей и лукавых людей продаются и насилуются". На первых строках, следовательно, мы уже встречаемся с этим знакомым нам припевом псковской летописи, с этою жалобою на воевод, откуда все зло, все нерасположение псковичей к Москве. Сказание обвиняет Шуйского в усилении смуты, потому что, говорит оно, после побед над возмутителями "дьявол разжег царя похотию на блуд; он оставил войско свое, пришел в царство свое, взял жену, начал есть, пить и веселиться". Сказание передает за достоверное об отравлении князя Скопина-Шуйского женою дяди его, Дмитрия Шуйского, которая называется Христиною. О свержении Шуйского рассказывается таким образом: "Однажды люди всех чинов собрались к патриарху Гермогену на совет и говорили: не хотим этого царя Василия видеть на царстве, пошли к польскому королю Сигизмунду, чтоб дал нам на царство сына своего Владислава. Патриарх долго уговаривал их, что и прежде много напасти было от польских людей, когда приходили с Гришкою Отрепьевым, а теперь чего еще надеетесь? только конечного разорения царству и вере? или нельзя вам избрать на царство из князей русских? Князья и бояре отвечали ему: "Не хотим своего брата слушаться; ратные люди царя из русских не боятся и не служат ему". Тогда патриарх, посоветовавшись с боярами и с народом, отправил послов к королю польскому, чтоб дал им сына своего на царство и чтоб королевич крестился по закону греческому. Но поганый король умыслил лесть и сказал: "Как мне вам верить? у вас царь сидит на царстве, а просите у меня сына моего на царство; если приведете царя вашего с братьями сюда, то я дам вам сына моего". Тогда собрались некоторые от боярского рода, изменники и нарушители христианству, любящие поганские обычаи и законы, устремились они в палаты к царю, исторгли у него из рук посох царский, свели с царства, постригли и свезли с братьями к королю под Смоленск. Когда услышал король, что целовали крест сыну его в Москве и на Руси, то поганый умыслил такой ответ послам русским: "Что вы ко мне пришли за сыном? как мне вам его дать? вы одного своего царя убили, другого теперь ко мне как пленника привели: что же сделаете с моим сыном? он вам не единоверец, не русский родом, вы с ним еще хуже сделаете что-нибудь; но если вся Русь целует крест мне, королю, то дам вам сына моего на царство". И послал гетмана, пана Жолкевского, на Московское государство со многими людьми, приказавши ему привести всех людей к крестному целованию на его королевское имя; но в Москве люди этого не захотели и сказали: "Не целуем креста королю польскому". И сбылось на царствующем граде Москве то же, что и на Иерусалиме, который был пленен в самый праздник Пасхи Антиохом. Услыхали об этом некоторые православные на Низу; начальником у них был некто от простых людей, но теплый верою и поборник по христианстве, именем Козьма Минин; собравши множество имения по городам на людях, он нанял войско и передал его князю Дмитрию Пожарскому, и сам с ним. Когда пришли поганые польские люди на князя Дмитрия Пожарского и начали гнать, то дьявол вложил древнюю гордость в князя Дмитрия Трубецкого, не вышел он на помощь брату своему, потому что сам себя считал выше: "Я осадил город", - говорил он; тогда христолюбец Козма пришел в полк князя Трубецкого и начал со слезами молить ратных людей о любви, да помогут друг другу, обещая им большие дары. В этот час воздвижения поднялся у них голос, все как львы заревели, и пошли конные и пешие на поганых". Таким образом, демократическое Псковское сказание отплатило Палицыну за то, что он в своем сказании поставил Минина в такой тени: Псковское сказание подвиг Палицына приписало Минину, не сказавши ни слова о знаменитом келаре, который так любил сам поговорить о себе.

          Об избрании царя Михаила Сказание говорит следующее: "Начальники опять захотели себе царя иноверного, но народ и ратные люди не согласились, и вместо храброго князя Михаила Скопина воздвиг бог второго Михаила нечаемого, которого сам избрал. Как в старину Царь-град очистился Михаилом царем от латин, так теперь на Руси бог воздвиг на царство тезоименитого архистратигу силы его Михаила, кроткого, тихого царя, Христова подражателя. Был царь молод, когда сел на царство, лет 18, но был добр, тих, кроток, смирен и благоуветлив, всех любил, всех миловал и щедрил, во всем был подобен прежнему благоверному царю и дяде своему Феодору Ивановичу. Не было у него еще столько разума, чтоб управлять землею, но боголюбивая его мать, инока великая старица Марфа правила под ним и поддерживала царство с своим родом, ибо отец его был еще тогда в плену у короля польского. Но и тому благочестивому и праведному царю, смирения его ради, не без мятежа сотворил державу дьявол, опять возвыся владеющих на мздоимание, опять стали они насиловать православных, беря их в работу себе. Люди, оставшиеся в живых, начали собираться по городам, выходя из плена литовского и немецкого; но эти окаянные, как волки, забирали их к себе, позабывши прежнее свое наказание, как от своих рабов разорены были, опять на то же устремились, а царя ни во что вменили и не боялись его, потому что был молод. Они его и лестию уловили; когда посадили его на царство, то к присяге привели, что не будет казнить смертию никого из них, роду вельможеского и боярского, но только рассылать в заточение, так окаянные умыслили; а кому из них случится быть в заточении, то друг за друга ходатайствуют. Всю землю Русскую разделили они по своей воле, царские села себе побрали, а царю было неизвестно, потому что писцовые книги в разорение погибли; а на царскую потребу и расходы собирали со всей земли оброки и дани и пятую часть имения у тяглых людей. Послал государь под Смоленск своих государевых воевод, князя Дмитрия Мамстрюкова (Черкасского), да князя Ивана Троекурова, и воеводы эти государевым делом промышляли с раденьем, и едва города не взяли; но бояре этих воевод переменили и других послали, новые воеводы распоряжались уже не так, на них напала литва, осадила их, сделался большой голод; осажденные несколько раз посылали к государю просить хлеба, но бояре этих посланных в тюрьму сажали, от царя таили; тогда ратные люди, не стерпя голоду, отошли от Смоленска прочь и начали свою землю воевать и людей мучить, сердясь на бояр. Таково-то было попечение боярское о земле Русской! Потом пришел шведский король под Псков со многими немецкими людьми и с нарядом; к государю царю много раз посылали о выручке; но всех этих посланников бояре царю не показали, держали взаперти, а государя утешали, говоря, что поганых немного, а в городе людей много, о людской же печали и голоде не сказали ему, а гонцов отсылают назад с радостною вестию, что тотчас государь посылает войско вам на выручку. Царь захотел сочетаться законным браком, и обручена была царица Анастасия Ивановна Хлопова; но враг дьявол научил некоторых сродников, царской матери племянников, остудить царицу царской матери, некоторым чародейством ненависть произвели, разлучили ее с царем и послали в заточение. Когда пришел митрополит Филарет и посвящен был в патриархи, то начал земскими делами управлять и стал говорить сыну о браке: "Хочешь взять за себя дочь литовского короля, этим примиришь его себе, и города, взятые у тебя, отдаст назад". Но Михаил не согласился. Тогда мать и отец посылают к датскому королю сватать дочь его за царя, король отказал: "Прежде брата моего взяли к вам на Русь при царе Борисе, который хотел отдать за него дочь свою Ксению; но как приехал в Москву, то и часу тут не жил, отравою уморили его; то же и дочери моей сделаете теперь". Опять отец и мать стали уговаривать царя жениться, но он отвечал: "Сочетался я браком по закону божию, обручена мне царица; кроме ее другой не хочу взять". Отец хотел послать за нею, но сказали ему, что она испорчена, неплодна и больна; долго разведывали, кто так сделал над нею? Нашлись окаянные дети Михайлы Салтыкова, два брата, царевой матери племянники, Борис да Михайла, повинились, что сделали это из боязни, что их удалят от царева лица, и сана своего лишатся; осудили их на заточение, а на смерть не осудили но причине родства с царем, отец же их умер в Литве. Потом послали докторов к царице; доктора ее вылечили, и патриарх хотел царя венчать с нею, но царева мать клятвами закляла себя, что не быть ей в царстве у сына, если он женится на этой царице. Царь не захотел разлучиться с матерью и оскорбить ее, человеческое существо матери не раздражил. Хлопову за себя не взял, хотя от отца своего много укоризны принял".

          Приведенное сказание носит ясные признаки, что оно составлялось по стоустой молве народной. Дошли до нас и песни народные, которые имеют содержанием события Смутного времени. Такова песня о Гришке Расстриге, в которой высказывается народное воззрение на причину гибели самозванца: он женился в проклятой Литве, на еретнице, безбожнице, свадьба была на Николин день и на пятницу; когда князья и бояре пошли к заутрени, Гришка пошел в баню с женою. После бани Гришка вышел на Красное крыльцо и закричал: "Гой еси ключники мои, приспешники! Приспевайте кушанье разное, а и постное и скоромное; завтра будет ко мне гость дорогой, Юрья пан с паньею". А в те поры стрельцы догадалися, за то-то слово спохватилися. Стрельцы бросились к царице-матери, и когда та отреклась от Лжедимитрия, то стрельцы взбунтовались; Маринка безбожница сорокою обернулась, и из палат вон она вылетела. А Гришка Расстрига в те поры догадлив был, бросился он с тех чердаков на копья острые к тем стрельцам, удалым молодцам, и тут ему такова смерть случилась. Другая песня рассказывает о смерти князя Скопина-Шуйского. На крестинном пиру князя Воротынского "пьяненьки тут расхвастались: сильный хвастает силою, богатый хвастает богатством; Скопин князь Михаил Васильевич, а и не пил он зелена вина, только одно пиво пил и сладкой мед, не с большого хмелю он похвастается: "А вы глупой народ, неразумные! А все вы похваляетесь безделицей: я, Скопин, Михайло Васильевич, могу князь похвалитися, что очистил царство Московское и Велико государство Российское; еще ли мне славу поют до веку от старого до малого, от малого до веку моего". А и тут боярам за беду стало, в тот час они дело сделали; поддернули зелья лютого, подсыпали в стакан, в меды сладкие, подавали куме его крестовые, Малютиной дочи Скурлатовой". Здесь песня выставляет нам ту же самую черту, о которой свидетельствует и акт неоспоримый, именно обычай хвастаться своими подвигами и унижать подвиги других: вспомним хвастовство Шеина, за которое он так дорого поплатился. Приведенная песня о Скопине причиною смерти последнего прямо выставляет зависть бояр вообще, а не одного Дмитрия Шуйского, - зависть, возбужденную хвастовством Скопина. Другая песня о том же Скопине резко выставляет противоположность горя лучших горожан, надеявшихся прекращения смут, с злорадством бояр:

          Ино что у нас в Москве учинилося:
          С полуночи у нас в колокол звонили,
          А расплачутся гости москвичи:
          А тепере наши головы загибли,
          Что не стало у нас воеводы, 
          Васильевича князя Михаила.
          А съезжалися князи, бояре супротиво к ним.
          Мстиславской князь, Воротынской, 
          И между собой они слово говорили; 
          А говорили слово, усмехнулися; 
          "Высоко сокол поднялся 
          И о сыру матеру землю ушибся".
    

          От описываемого времени дошло до нас любопытное сказание, изображающее частную, домашнюю жизнь русских людей конца XVI и начала XVII века: это житие Иулиании Лазаревской, написанное сыном ее Каллистратом-Дружиною Осорьиным. Иулиания была дочь царского ключника; оставшись сиротою после матери, она воспитывалась в доме тетки своей; здесь хотели ее воспитывать по обычаю, понуждали ее с раннего утра есть и пить; но она с ранних лет прилежала молитве и посту; от смеха и всякой игры удалялась: только о пряже и пяличном деле прилежание великое имела, и во всю ночь не угасал светильник ее; сирот, вдов и немощных во всем околодке обшивала. Церковь была версты за две от деревни, где жила Иулиания, и ей до самого замужества ни разу не случилось быть в церкви. Вышедши замуж за богатого муромского дворянина, Осорьина, Иулиания поступила в дом к свекру и свекрови, которые поручили ей управлять всем хозяйством. Когда муж ее находился на службе царской, по году, по два и по три, то она в это время все ночи без сна проводила, много богу молилась, пряла и шила, продавала работу, а деньги раздавала нищим. Все в ее доме были одеты и сыты, каждому дело, по силе его, давала; а гордости и величанья не любила. Простым именем никого не называла и не требовала, чтоб ей кто на руки воды подал или сапоги снял, но все сама делала. Разве по нужде, когда гости приходили, тогда ей рабыни по чину предстояли и служили. Когда же уходили гости, и то она себе в тяжесть вменяла и всегда со смиреньем говорила: "Кто же я сама, убогая, что предстоят мне такие же люди, созданье божие!" Никого от провинившихся рабов она не оклеветала: и за то много раз от свекра и от свекрови и от мужа своего бывала бранима. Хотя и не умела она грамоте, но любила слушать чтение божественных книг. Дьявол всячески старался беду и искушение ей сотворить: воздвигал пустые брани между детьми ее и рабами, но она все мысленно и разумно рассуждала и усмиряла. Навадил враг одного из рабов, и тот убил ее старшего сына.

          Мы встречали уже имя московского купца Котова, слышали ответ его на вопрос: позволять ли англичанам ездить в Персию через Московское государство? Этот Котов в 1623 году с осьмью товарищами ходил за море в Персидскую землю в купчинах с государевою казною и оставил нам описание "ходу в Персидское царство". Из Москвы шел он обычным водным путем - Москвою рекою, Окою и Волгою до Астрахани. "С Астрахани, - говорит Котов, - ходят на русских бусах и на больших стругах морем подле Черни, только это далеко, ходу морем при хорошей погоде двое суток, а в тихое время неделя. Ходят сухим путем степью в станицах: от Терека на Быструю реку, по обе стороны которой летом лежат козаки по перевозам; оттуда на Тарки и Дербент; между Тарками и Дербентом живут лезгины, князь у них свой, слывет Усминский, живут в горах далеко, никому не послушны и воровство от них: на дороге торговых людей грабят, а иных запродают; а когда и смирно бывало, то брали у торговых людей с вьюка по три киндяка; это место проходят с провожатыми. От Дербента три дня ходу до Ширвани степью между гор и морей. Ходят из Астрахани в Персию и в мелких стругах до Низовой пристани, а от Низовой на Ширвань сухим путем; но ход в малых судах тяжел тем: если погодою прибьет струг к берегу, то в Дербенте и Тарках берут с торговых людей большие пошлины, а к пустому месту прибьет, то лезгинцы побивают и грабят, воровство большое берегом". Мы не считаем нужным приводить подробного описания персидских городов, сделанного Котовым; приведем только одно известие: "В Испагани ворота высокие, а над воротами высоко стоят часы, а у часов мастер русский". В Москве часовые мастера были немцы, а в Персии русский!

          В связи с персидскою торговлею находится и путешествие в палестинские места Василия Гогары, ибо вот что говорит путешественник в начале своего рассказа: "Послал я человека своего с товарами за море торговать в Персидскую землю. И божиим гневом за мое окаянство на море бусу со всеми товарами разбило, и все имение мое потонуло; а тут и другие многие беды и напасти приключились мне. В этих скорбях и напастях я начал обещаться быть в Иерусалиме и прочих святых местах". Из Казани пошел Гогара в Астрахань, из Астрахани на Грузинскую землю. "В Грузинской земле, - говорит он, - между горами высокими и снежными, в непроходимых местах есть щели земные и в них загнаты дикие звери Гог и Магог, а загнал их в древнем законе царь Александр Македонский; и многие о тех зверях рассказывали, что недавно они были пойманы, из щелей вон выдрались". В Иерусалиме греки говорили ему, что от Трифона Коробейникова, присланного царем Иваном Васильевичем, до него, Гогары, никто не бывал у них из русских людей. В Светлое воскресенье, зажегши свечу свою чудесным огнем, сошедшим с неба, Гогара начал палить ею свою бороду - и ни один волос не сгорел, принимался палить в другой и в третий раз - и вся борода осталась цела: "После этого я, - говорит путешественник, - просил прощения у митрополита, что был одержим неверием, думал, что греки составляют огонь своим умышлением". Гогара пробрался и в Египет: "В Египте за Нилом рекою поделаны палаты большие как горы; делал их царь фараон, ругаясь над израильтянами, ставил их, потому что писано Египту от вод потоплену быть".

          Но для нас важнее этих описаний Персии и Египта, сделанных русскими путешественниками, описание двух путешествий в Московское государство, сделанное знаменитым голштинским ученым Адамом Олеарием (1634 и 1636 года). В старинной русской области, уступленной шведам, между Копорьем и Орешком, был он принят и угощен русским помещиком; хозяин показывал ему раны, полученные им в Лейпцигском сражении, где он находился с королем своим Густавом-Адольфом; несмотря на то, однако, что находился в шведской службе, помещик продолжал жить по русским обычаям. При самом въезде в московские области Олеария поразила дешевизна съестных припасов: курица стоила 2 копейки (2 шиллинга), девять яиц одну копейку. Поразила Олеария русская пляска, что пляшут русские, не схвативши друг друга за руки, как немцы, но каждый пляшет порознь. Во всю дорогу путешествинники сильно страдали от комаров и мошек; в одном месте видели двенадцатилетнего мальчика, который был уже женат, и одиннадцатилетнюю девочку, которая была уже замужем. Олеарий был в Москве во время Пасхи, ему рассказывали, что в светлый день царь, прежде чем идти к заутрени, идет в тюрьму и раздает заключенным по яйцу и по овчинному тулупу, говоря: "Радуйтесь, Христос, умерший за грехи ваши, теперь воскрес". В первый день праздника после обедни кабаки наполнялись народом, духовными и светскими мужчинами и женщинами, на улицах валялись пьяные, утром на другой день подняли много мертвых. Во время пребывания Олеария в Москве по ночам вдруг в разных местах вспыхивали пожары, для тушения которых употреблялись стрельцы и сторожа; водою не заливали, но ломали окружные дома; как легко сгорали целые улицы, так же легко и отстраивались, потому что в Москве был особый рынок, где продавались деревянные дома, совсем готовые: их разбирали, перевозили в назначенное место и складывали опять. Улицы широки и посередине настланы круглыми бревнами, положенными друг подле друга: без этих мостовых в мокрую погоду нельзя было бы двигаться от грязи. Земля в Московском государстве вообще чрезвычайно плодородна; некоторые места производят превосходные садовые плоды: яблоки, вишни, сливы, смородину; также овощи, особенно огурцы и дыни; но красивых садовых цветов в Москве мало; царь Михаил истратил много денег на выписывание дорогих растений для своего сада; настоящих, махровых роз в Москве не знали до тех пор, пока Петр Марселис не привез их из Готторпского герцогского сада. Немецкие и голландские купцы развели спаржу и салат; русские сначала смеялись над немцами, что едят сырую траву, но потом некоторые сами стали находить в ней вкус. К табаку сильно пристрастились с самого начала, как и другие народы, и точно так же, как и у других народов, чудодейственная трава, одаренная такою притягательною силою, подверглась жестокому гонению; Олеарий был свидетелем, как в Москве резали носы за табак мужчинам и женщинам. Олеарий жалуется на грубость русских, на их чрезмерную склонность к чувственным удовольствиям, даже к противуестественным порокам, жалуется, что разговоры их имеют содержанием грязные истории; отдает справедливость умственным способностям и ловкости русских в делах, но жалуется на их лживость. Жизнь простого народа отличается простотою; пища состоит из небольшого числа самых дешевых блюд; дрова также чрезвычайно дешевы; мебели в домах никакой, образа составляют единственное украшение голых стен. Роскошь богатых и знатных обнаруживается в большом количестве холопей (от 30 до 60) и лошадей. Часто дают они большие пиры, на которых подается множество блюд и напитков; но это стоит им недорого, потому что запасы получаются из деревень: кроме того, гости хорошо платят за честь быть приглашенными на пир знатного человека; если немецкий купец приглашается на такой пир, то знает, как дорого обойдется ему эта честь: воеводы в торговых городах отличаются подобным гостеприимством. Холопи не получают пищи от господ, но кормовые деньги, и в таком малом количестве, что едва могут поддерживать жизнь; от этого в Москве происходят частые воровства и смертоубийства. Затворничество девушек у достаточных людей, невозможность жениху видеть невесту до свадьбы и обманы, подстановка невест препятствуют супружескому счастию, мужья с женами часто живут как кошки с собаками. Из русских обычаев Олеарий упоминает о следующем: за восемь дней до Рождества Христова и до Крещенья по улицам бегают люди с огнем особенного рода (жгут они порох, сделанный из травы плауна) и подпаливают бороды прохожим, особенно достается от них бедным крестьянам; кто хочет, впрочем, может откупаться от них, заплативши копейку; их зовут халдеями, потому что они изображают тех служителей царя Навуходоносора, которые разжигали печь Вавилонскую для трех еврейских отроков. В Крещенье их окунают в прорубь и таким образом очищают от халдейства.

          

    О СТАТЬЕ г. КОСТОМАРОВА "ИВАН СУСАНИН"

          От увлечений польской исторической литературы перейдем к увлечениям русской. Причины увлечений очень хорошо излагаются в недавно вышедшей статье профессора Костомарова Иван Сусанин. "В важных исторических событиях, - говорит автор, - иногда надобно различать две стороны: объективную и субъективную. Первая составляет действительность, тот вид, в каком событие происходило в свое время: вторая - тот вид, в каком событие напечатлелось в памяти потомства. И то и другое имеет значение исторической истины: нередко последнее важнее первого. Так же и исторические лица у потомков принимают образ совсем иной жизни, какой имели у современников. Их подвигам дается гораздо большее значение, их качества идеализируются: у них предполагают побуждения, каких они, быть может, не имели вовсе или имели в гораздо меньшей степени. Последующие поколения избирают их типами известных понятий и стремлений".

          Эти вполне верные мысли служат введением к историческому исследованию, в котором автор старается доказать, что известный подвиг Сусанина сомнителен. Какие же его доказательства?

          "До XIX века, - говорит автор, - никто не думал видеть в Сусанине спасителя царской особы и подвиг его считать событием исторической важности, выходящим из обычного уровня". Но в самой статье приведена грамота царя Михаила 1619 года, данная зятю Сусанина, Богдану Собинину, в которой говорится: "Как мы, великий государь, были на Костроме и в те поры приходили в Костромской уезд польские и литовские люди, и тестя его, Богдашкова, Ивана Сусанина, литовские люди изымали и его пытали великими немерными муками, а пытали у него, где в те поры мы, великий государь, были, и он, Иван, ведая про нас, где мы в те поры были, терпя от тех польских и литовских людей немерные пытки, про нас, великого государя, тем польским и литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти". Грамота была подтверждена в 1633 и в 1641 годах; в 1691 году от имени царей Иоанна и Петра; в 1767-м от имени Екатерины II. В грамоте прямо говорится, что враги спрашивали, где Михаил, пытали, значит, им это было нужно; Сусанин знал и не сказал. Понятно, что ни в XVII, ни в XVIII веке не думали торговаться с Сусаниным, задавать вопрос, действительно ли он спас царя? Нужно ли было подвергаться пытке и смерти? Враги были ничтожны, какая опасность могла грозить от них Михаилу? До таких тонкостей тогда не доходили, смотрели просто на дело: грозила опасность, и Сусанин спас от нее царя. Следовательно, вот уже несколько лиц, и довольно значительных, - Михаил, Петр, Екатерина, которые и до XIX века думали видеть в Сусанине спасителя царской особы и подвиг его считали выходящим из общего уровня.

          Но, может быть, только эти люди смотрели так на подвиг Сусанина? Автор статьи говорит, что воображать себе Сусанина героем-спасителем царя и отечества мы привыкли со школьной скамьи; но может ли он указать время, когда началась эта привычка? Он указывает на географический словарь Щекатова (1804 года), где впервые рассказан был подвиг Сусанина с подробностями, которых нет в грамоте царя Михаила, автор статьи находит противоречие между рассказом Щекатова и грамотою, именно: в грамоте сказано, что царь жил в Костроме, а у Щекатова говорится, что он был в селе Домнине. Подобным противоречиям удивляться нечего: известно, как украшается и искажается предание, переходя из уст в уста, до тех пор пока не запишется, не напечатается; но дело в том, что украшенное, искаженное предание свидетельствует о важности события передаваемого. Автор статьи говорит: "Кто-то (сам ли Щекатов или тот, от кого он заимствовал) выдумал, будто царь Михаил Федорович находился тогда в селе Домнине". Но если мы этого выдумщика станем отодвигать назад от 1804 года, то где автор статьи прикажет нам остановиться? Автор находит новые искажения, т. е. новые подробности, в рассказах Глинки и князя Козловского, и эти новые подробности совершенно бездоказательно приписывает выдумке названных писателей; но сам автор приводит примечание князя Козловского о Назаровской рукописи, находившейся у Свиньина, в которой заключаются новые подробности, не внесенные, однако, князем Козловским в свой рассказ. Итак, все показывает нам, что о событии было несколько преданий с разными подробностями, а это прямо свидетельствует нам о достоверности и важности события, как бы оно ни произошло. Во времена Нестора, когда еще живы были старцы, помнившие крещение русской земли, ходили, однако, противоречивые известия о месте, где Владимир принял крещение. Что же, на этом основании можно отвергать самое событие и важность его? Наконец, действительно ли есть несогласимое противоречие между грамотою царя Михаила и рассказом Щекатова и других? В грамоте говорится, что Михаил был в Костроме, а в рассказах - что в селе Домнине. Но разве мы не употребляем и теперь имен городов вместо имен областей? "Куда он уехал?" - спрашивают. "К себе в Рязань", - отвечают, тогда как уехавший никогда в городе Рязани не живет, а живет в рязанских деревнях своих.

          Далее г. Костомаров переходит к заподозриванью самой сущности известия, как оно помещено в грамоте Михаила, и замечает, что "об этом происшествии нет ни слова у современных повествователей, как русских, так и иностранных". Об иностранных писателях мы говорить не будем, ибо автор не потрудился указать нам, у каких иностранцев он хотел бы встретить известие о Сусанине. Что касается русских летописей, то автор утверждает, что они были довольно щедры на рассказы!.. Предоставляем автору доказать эту новость. Московский летописец (кто он был, неизвестно) слегка касается важнейших событий государственной жизни и жизни столицы: что же мудреного, что он не знал о событии местном, о событии костромском, о подвиге, совершенном в глуши темным человеком. Скажут: событие касалось самого видного лица в государстве, новоизбранного царя! Но спрашиваем: много мы знаем подробностей об этом лице из летописей? Когда после избрания Михаила нужно было отправить к нему торжественное посольство, то не знали, где находится новоизбранный царь! Что было с Михаилом до 13 марта 1613 года, об этом не знала Москва и ее летописцы, а подвиг Сусанина сам г. Костомаров относит ко времени до 13 марта. Известие о подвиге Сусанина могло быть принесено в Москву с прибытием сюда царя и его матери, что произошло не очень скоро, потом известие должно было распространяться уже из дворца, и через сколько времени могло дойти до человека, оставившего нам записку о современных ему событиях? И сколько тут случайностей, по которым известие не могло дойти, по которым, и дошедши, могло быть не внесено в записку! Известно, как ослабляется впечатление события, когда об нем узнают гораздо спустя после его совершения. Г. Костомаров указывает на то, что Никонова летопись окончательно составлена при царе Алексее Михайловиче, когда потомки Сусанина имели уже грамоты; но разве летопись составлялась так, как теперь составляется историческое сочинение, по архивным памятникам? Переписаны были летописи, которые можно было достать, - вот и окончательное составление!

          Оставляя летописи, г. Костомаров обращается к современным актам и находит такие, где непременно следовало бы упомянуть о подвиге Сусанина, "если б те, которые тогда говорили и действовали, знали что-нибудь в этом роде". Этими словами автор хочет показать, что не только летописец может быть человек темный, но сами правительственные люди ничего не знали о Сусанине. К актам, где следовало упомянуть о Сусанине, г. Костомаров относит те, в которых заключаются упреки московского правительства польскому за все, что сделано было последним и его подданными в России в Смутное время; между этими упреками, по мнению г. Костомарова, необходимо должен был находиться упрек за бесчестное покушение на жизнь царя, спасенного Сусаниным. Но через страницу сам автор разрушает свои доказательства, соглашаясь с объяснением, что под польскими и литовскими людьми грамоты надобно разуметь воровских козаков, а не отряд собственно польского войска; - каким же образом, спрашивается, московское правительство стало бы упрекать поляков в том, в чем они не были виноваты? Любопытно также, что г. Костомаров от митрополита, произносившего речь при коронации Михаила, требует искусства в подборе эффектных событий, требует, чтобы он непременно упомянул о Сусанине, и так как он не упомянул, то заключает, что митрополит и не знал о событии; но митрополит не упомянул ни о Минине, ни о Пожарском, ни о Трубецком. Наконец, всего любопытнее то, что г. Костомаров требует от матери Михаила, Марфы Ивановны, чтоб она, отказываясь за сына от престола пред соборными послами, упомянула о Сусанине. Основное побуждение к отказу заключалось в том, что несовершеннолетнему Михаилу не удержаться на престоле, на котором не умели удержаться и совершеннолетние, ибо русские люди измалодушествовались, за царей своих не стоят, меняют их. Г. Костомаров требует, чтоб это основное доказательство было уничтожено приведением события, которое явно показывало противное, которым послы от собора, возражавшие Марфе, всего лучше могли воспользоваться для доказательства своей основной мысли, что новому царю бояться нечего, что русские люди наказались, пришли в себя, соединились, вместо малодушия показывают решимость жертвовать жизнью за царя.

          "Грамота Богдашке Собинину, - продолжает автор, - дана почти через 8 лет после того времени, когда случилась смерть Сусанина. Есть ли возможность предположить, чтоб новоизбранный царь мог столь долго забывать такую важную услугу, ему оказанную? Конечно, он об ней не знал. Это мы тем более имеем право признавать, что Михаил Феодорович, по восшествии своем на престол, тотчас же награждал всех, кто в печальные годины испытания благоприятствовал его семейству; таким образом, в марте 1614 года получили обельную грамоту крестьяне Тарутины за то, что оказывали расположение к Марфе Ивановне, когда она была сослана в заточение при царе Борисе. Услуга, конечно, значительная, но услуга Сусанина, если бы она была в то время известна, достойна была бы во сто раз важнейшей признательности. Отчего же так долго забыт был подвиг, который имел более всех прав на царское внимание?" Здесь автор упускает из внимания самое важное обстоятельство, которое вполне разрешает всякое недоумение. Кого было награждать? Если бы сам Сусанин был измучен, но остался жив, то, конечно, его бы наградили скорее и более Тарутиных: но самого его не было в живых, не было жены, не было сыновей, была одна дочь, отрезанный ломоть по тогдашним (да и по нынешним) понятиям Однако и ту наградили!

          Далее г. Костомаров, соглашаясь с объяснениями, что в грамоте употреблено неточное выражение - польские и литовские люди вместо воровских козаков, говорит: "Могло быть, что в числе воров, напавших на Сусанина, были литовские люди, но уж никак тут не был какой-нибудь отряд, посланный с политической целью схватить или убить Михаила. Это могла быть мелкая стая воришек, в которую затесались отсталые от своих отрядов литовские люди. А такая стая в то время и не могла быть опасна для Михаила Феодоровича, сидевшего в укрепленном монастыре и окруженного детьми боярскими. Сусанин на вопросы таких воров смело мог сказать, где находился царь, и воры остались бы в положении лисицы, поглядывающей на виноград. Но предположим, что Сусанин, по слепой преданности к своему боярину, не хотел ни в каком случае сказать о нем ворам: кто видел, как его пытали и за что пытали? Если при этом были другие, то воры и тех бы начали тоже пытать, и либо их, так же как Сусанина, замучили бы до смерти, либо добились бы от них, где находится царь. А если воры поймали его одного, тогда одному богу оставалось известным, за что его замучили. Одним словом, здесь какая-то несообразность, что-то неясное, что-то неправдоподобное. Страдание Сусанина есть происшествие само по себе очень обыкновенное в то время. Тогда козаки таскались по деревням и жгли и мучили крестьян. Вероятно, разбойники, напавшие на Сусанина, были такого же рода воришки, и событие, громко прославленное впоследствии, было одним из многих в тот год. Через несколько времени зять Сусанина воспользовался им и выпросил себе обельную грамоту. Путь, избранный им, видим. Он обратился к мягкому сердцу старушки (Марфы Ив.), и она попросила сына. Сын, разумеется, не отказал заступничеству матери. В тот век все, кто только мог, выискивал случай увернуться от тягла!"

          На это, во-первых, заметим, что напрасно г. Костомаров, уменьшая значительность воровского отряда, хочет уменьшить опасность, которая грозила Михаилу, и этим уменьшить или и совсем уничтожить важность подвига Сусанина. Известно ли г. Костомарову, как велики были силы, охранявшие Ипатьевский монастырь, когда жил там Михаил до принятия царства? Положим даже, что силы были велики; но у Пожарского в Ярославле было много войска, и, однако, козаки составили заговор убить его и только по случайности не исполнили своего намерения. Следовательно, опасность состояла не в многочисленности воровского отряда, а в цели, какую предположили себе его вожди; этой цели они могли скорее достигнуть тайным убийством, нежели явным нападением на Кострому, осадою Ипатьевского монастыря. Что касается до вопроса, кто видел, как пытали Сусанина, то на него может быть множество удовлетворительных ответов. Известны обычные приемы шаек, подобных той, которая напала на Сусанина: узнать, кто знает о том, что нужно разбойникам, и потом пытать знатока, а другие, которые сами указали на него, стоят или лежат полумертвые от страха. Предположив мнимую несообразность, что-то неясное и неправдоподобное в событии, г. Костомаров хочет во что бы то ни стало развенчать Сусанина; но этим одним развенчиванием дело не могло окончиться: вместо героя Сусанина нужно было необходимо создать негодяя, обманщика, зятя его, Собинина, который выдумал, что тестя его замучили за царя, и выпросил себе обельную грамоту. Не знаем, можно ли позволить себе такие вещи, не имея ясных улик из источников, на основании только некоторых соображений, которые не держатся при первом серьезном взгляде на дело! Собинин, по словам г. Костомарова, обратился к мягкому сердцу старушки; но автор забывает, что в это время была уже не одна старушка, что уже приехал старец, вовсе не отличавшийся мягким сердцем, Филарет Никитич, который взял правление в свои твердые руки. В тот век действительно, кто только мог, выискивал случай увернуться от тягла; но известно, что Филарет Никитич объявил жестокую войну этим людям, увертывающимся от тягла, а г. Костомаров хочет, чтобы в это самое время дали обельную грамоту человеку, который явился с бездоказательными россказнями о том, как его тестя замучили за царя.

          Но всего любопытнее окончание исследования г. Костомарова: "По случайному сближению то, что выдумали про Сусанина книжники наши в XIX веке (значит, грамота 1619 года относится к XIX веку!), почти в таком виде в XVII веке случилось действительно на противоположном конце русского мира, в Украйне. Когда в мае 1648 года гетман Богдан Хмельницкий гнался за польским войском, один южнорусский крестьянин, Микита Галаган, взялся быть вожатым польского войска, умышленно завел его в болото и лесные трущобы и дал возможность козакам разбить врагов своих. Этот геройский подвиг самоотвержения отличается от Сусанинского тем, что он действительно происходил".

          Почему же действительно происходил? Все думали, что и подвиг Сусанина действительно происходил, а явились же заподозривания. На слово никто не поверит, особенно когда известно, какой мутный источник представляют малороссийские летописи, в которых даже время смерти Богдана Хмельницкого означено неверно. Что, если читатель захочет справиться с сочинением того же г. Костомарова: "Богдан Хмельницкий"? Там найдет он подробный рассказ о Галагане с ссылкою на источник: "История презельной брани", но этот источник сам г. Костомаров причисляет к довольно мутным, не могущим, например, равняться, по верности известий, с летописью Величка; открываем последнюю, и что же находим о Галагане: "Войска польские и обозы их, ведомые каким-то неверным или и неприязненным к ним человеком, подходят к оврагам и крутизнам". Величка, черпавший свои известия из дневника Зорки, писаря, находившегося при Хмельницком, ничего не знает о Галагане (тогда как, по словам "Истории о презельной брани", Галаган был подослан Хмельницким), говорит только, что поляки зашли в неудобное место по неверности или даже неприязненности вожатого. Как бы обрадовался г. Костомаров, если бы в какой-нибудь летописи или хронографе нашлось подобное о Сусанине, именно, что враги не отыскали местопребывания Михаилова по неверности или неприязненности к ним вожатого! Таким образом, г. Костомаров относительно одного события заподозревает источник первостепенный - грамоту, на том основании, что известия нет в источниках меньшей достоверности, и в то же время провозглашает действительно совершившимся подвиг, о котором знает только источник мутный и ничего не знает источник первостепенный.

          Мы видели, что г. Костомаров понапрасну употреблял приемы мелкой исторической критики, подкапываясь под известие о подвиге Сусанина. Для подобных явлений есть высшая критика. Встречаясь с таким явлением, историк углубляется в состояние духа народного, и если видит большое напряжение нравственных сил народа, какое было именно у нас в Смутное время, если видит подвиги Минина, Пожарского, Ржевского, Философова, Луговского, то не усумнится признать достоверным и подвиг Сусанина, не станет подвергать мученика новой пытке, допрашивать: действительно ли он за это замучен, и было ли из-за чего подвергаться мучениям! Точно так же поступит историк и относительно подвига Галагана: он не остановится на том, что об этом подвиге есть известие в одной летописи и нет в другой, он не станет смотреть на разные стороны, на север и на юг, он знает, что в эпоху Хмельницкого на юге было также большое напряжение нравственных сил русского народа, засвидетельствованное самими врагами, которые пишут, что между Русью нельзя найти шпиона, что русского пленника хоть жги - ничего не скажет про своих, - зная это, историк не усумнится в достоверности подвига Галагана и даже скажет, что было много Галаганов, имена которых не внесены ни в какую летопись. Под впечатлением великих событий XVII века, приготовивших единство и величие русского народа, историк не останется великороссийским или малороссийским только историком и вместо едной русской жизни не отразит в своем рассказе усобицы древлян и полян, родимичей и вятичей.


    Оценка: 4.48*5  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.

    Рейтинг@Mail.ru