# О современном патриотизме

Сергей Михайлович Соловьев

Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге (Петрограде): История в материалах и документах: 1907-1917: В 3 т. / Московско-Петербургский Философский Клуб; Федеральное архивное агентство; Российский государственный архив литературы и искусства. Т. 2: 1909-1914.

М: Русский путь, 2009.


## ЗАСЕДАНИЕ 21 ДЕКАБРЯ 1914 г.


## С.М. Соловьев


## О современном патриотизме


О правде того патриотического подъема, который охватил теперь все круги русского общества, не придется много распространяться. Она, эта правда, ясна сама по себе. Преувеличенное преклонение перед немецкой культурой, стыд перед всем русским, отрицание государственности -- все это сдано в архив; и слава Богу. В начале войны над нашим обществом пронеслось дыхание действительного возрождения. Но особенность русского общества в том, что оно также скоро устает, как скоро воспламеняется. Гениальный порыв, требующий упорной и углубленной работы, остается только порывом.

И теперь мы наблюдаем, как уже вырождается прекрасный патриотизм июльских и августовских дней, как, с одной стороны, война понадоела, а с другой стороны, патриотическое движение все больше загрязняется мутными волнами справа и слева. Отсутствие сознательности -- коренной грех русского человека -- сказывается и теперь. Патриотическое движение принимает тот же стихийный, оргиастический характер, как и общественное движение 1905-го года. Как тогда развилось революционное хулиганство, так теперь развивается патриотическое хулиганство, выражающееся в разгроме немецких магазинов. Но не это хулиганство составляет главное, зарождающееся зло, главную ложь современного патриотизма.

Явилось сознание своей национальности, явилась патриотическая гордость, но не явилось никакого сознания своего национального идеала. Объявляется борьба немецкой культуре, но во имя чего эта борьба, что такое русская культура, что мы можем противопоставить Германии, это -- в тумане, да это и никому неинтересно. Как всегда, ложь прокладывает себе дорогу через прессу, разбивающуюся на две формы лжи: ложь либеральную и ложь консервативную.

Левая пресса, несколько сбитая со своих прежних позиций событиями последних дней (как-никак, а ведь студенты поют "Спаси, Господи, люди твоя") и в то же время ревностно оберегая свое положение руководительницы общественного мнения, старается представить все дело так, что мы ведем борьбу не с Германией, а с известным направлением немецкой культуры, с императором Вильгельмом42 и военной партией, с "бронированным кулаком", а не с великой Германией Гёте и Канта. Этот взгляд уже привился, хотя основан на полном игнорировании того, что действительно совершается в умах современной Германии.

Германия действует, как одно сознательное целое, устами своих ученых и писателей она заявляет полную солидарность со своим императором.

Сочувствие разрушению Реймского собора высказывает глава современной богословской науки Гарнак43, так хорошо известный в России писатель Гауптман44. Немецкие социалисты становятся в ряды войска.

Русские социалисты негодуют. Но вольно же было закрывать глаза на действительные принципы немецкого социализма. Разве покойный Бебель45 не говорил, что пойдет сам отстаивать всякую пядь немецкой земли? Социализм, как полный интернационализм, -- идея не германская, а еврейско-русская. Не только цвет современной германской культуры сознает свою солидарность с действиями императора Вильгельма, но и все немецкое общество, не читавшее русских газет, сознает себя великой Германией, Германией Гёте и Канта, заявляя: "Мы несем миру свет истинной, великой культуры. Это оправдывает зверства наших солдат, разрушение национальных святынь".

Заблуждение левой прессы очевидно.

Когда мы читаем в русских и французских газетах шумные заявления о том, что мы спасаем культуру от германского вандализма, неужели никому не придет в голову простая мысль: "Разве Германия, действительно, не верх современной культуры в отношениях: научном, философском, промышленном?" И если, несмотря на эту высокую культурность, несмотря на бесспорную интеллектуальную гегемонию в Европе, германцы избивают детей и разрушают христианские святыни, то не следует ли из этого, что недостаточно быть народом культурным, что не всякая культура хороша.

Но ведь признать это для левой прессы значит занести над собою нож. Как, прогресс, культура -- это мнимые блага? Чем же заменить эти понятия, уж не понятием ли религии?

Да, именно религии.

Наши дни показали, что культура, наука, искусство не убивают в человеке зверя, что на высоте культуры человек может в нравственном отношении оказаться хуже австралийца, что культура -- благо условное, что идол культуры и науки давно смердит, что пора заменить этого идола истинным Богом любви.

Но напрасно мы стали бы искать правды в рядах консервативной прессы. Ее ложь еще более очевидна и злокачественна. Она состоит в преклонении перед всем своим, национальным только потому, что оно свое, и в отрицании всего чужого.

Темный, языческий принцип!

При этом правая пресса не остановится ни перед какой ложью; она будет утверждать, что русский флот сильнее английского, что русская промышленность развитее немецкой. Все это будет делаться "во имя патриотизма".

Но если мы встанем на ту точку зрения, что все свое хорошо, а чужое плохо, то столь явная и наглая ложь приведет к тому, что, когда мы будем указывать на свои действительные преимущества перед Западной Европой, нам никто не поверит, не увидит истины в потоке горделивого самохвальства. И можно ли обвинять за это Европу?

Увы! в наши дни глубокие и верные суждения о России можно услышать только в английском парламенте и в церковной нашей литературе, которую интеллигентное общество не читает.

То положение, которое заняла Россия в Европе и Азии, один взгляд на карту России говорит о великой, провиденциальной роли, предназначенной нам среди народов Европы. Невольно напрашивается сравнение Российской империи с Римской. Так же раскидалась она на запад и восток, охватила собою разноязычные и дикие, и культурные племена, на все наложив печать своей веры и своего закона.

Но Рим, подчинивший и ассимилировавший себе греческую культуру, нес покоряемым племенам свою единственную в то время культуру, свои идеалы закона и права, свои науки и искусства. Не таково положение современной России. Народ, отставший от Европы на несколько столетий культурного развития, народ, еще коснеющий в полуазиатских формах общественной жизни, народ почти без науки -- имеет ли право этот народ на такую небывалую гегемонию! Не слишком ли высоко залетел наш византийский орел, осенив крылами половину Европы и Азии? Такая мысль естественно приходит в голову нашим западным соседям, и прежде всего германцам. Расширение России и ее политическая мощь должны представляться Германии величайшей неправдой и исторической нелепостью.

"Справедливо ли владеть половиной Европы и Азии, -- думают германцы, -- народу, все образование и промышленность которого есть слабая тень немецкой культуры? Его государственное устройство, его наука -- все взято с немецкого. Не пора ли указать ему его действительное место? Не пора ли сделать его немецкой провинцией? Какие богатства будут добыты, например, из пустынь Азиатской Сибири, когда там закипит работа неутомимого германского труженика?"

На все это русской интеллигенции в конце концов нечего отвечать. Прежде она просто соглашалась со всем этим. Теперь она смутно чует, что это не так, готова пролить кровь за Россию, но понять и осознать русскую идею, это она предоставляет англичанам. Нормально ли такое положение вещей?

Правда России, право ее без конца расширять свои границы на запад и восток, в том, что она есть "Русь Христова". Россия -- не христианская, Россия языческая, это хуже современной Германии, эта Россия действительно не имеет права на существование. Германия, подобно древнему Риму, несет покоряемым народам свою культуру, свои университеты и фабрики. Мы несем нашу церковь.

Правда, состояние нашей церкви далеко от совершенства, но вина в этом падает в значительной мере на интеллигенцию. Интеллигенция любит указывать на недостатки церкви, но работать для церкви и, следовательно, для Христа, который есть глава церкви, она не желает. Церковная жизнь протекает в стороне от движущейся и развивающейся жизни интеллигенции, она почти ограничивается темными народными массами, немногими аристократическими семьями, купечеством, тяготеющим к староверию.

Со времени Петра наша церковь осуждена на эту неподвижность46, отрешена от движения вперед. Интеллигентное общество уже так далеко ушло от церкви, что пропасть, выросшая между ним и церковью, почти непе-реходима. Если же делаются попытки соединить церковь с интеллигенцией, то попытки эти носят по большей части ложный характер. От церкви требуют, чтобы она шла за интеллигенцией, отрекаясь от своих вечных, евангельских и церковных основ, от интеллигенции, чтобы она отреклась от своего европеизма. Это положение может измениться только тогда, когда понятия церковь и культура не будут противополагаться друг другу, а понятие культуры не будет покрываться понятием научного и промышленного прогресса.

Когда мы противопоставляем себя Германии, то прежде всего важно уяснить, как мы понимаем себя.

Победа России над Германией будет победой чего? Победой прессы, Кузнецкого Моста или победой Кремля, Святой Руси?

Явилось национальное сознание, патриотизм. Это явление положительное. Но патриотизм может принести дурные плоды, если он останется самодовлеющим, если национальная идея не подчинится высшей, религиозной идее. У немцев есть высшая идея: культура. Эта идея дает им силу. Но наша интеллигенция теперь беспочвеннее, чем когда-либо, теперь, когда разрушилась единственная идея, которой она жила, идея научного прогресса, как блага абсолютного.

Никто не сомневается, что германская наука не только выше русской, но вообще первая в Европе. Но теперь как раз время указать ее крупные недочеты: германская наука -- весьма тенденциозна, наука французская и английская боле объективна, а потому более заслуживает названия чистой науки. Историческая наука Германии развивалась в тесной связи с политическими судьбами самой Германии. Политика Бисмарка47, -- безпощадный империализм и милитаризм, -- нашла свои отголоски в римской истории Момсена48, в культе Цезаря, в несправедливом отношении к республиканцам: Цицерону, Катону и Помпею. Более крайние историки, как, наприм<ер>, Штар49, пошли еще дальше: они оправдывали жестокости Тиберия50, делали из этого мрачного тирана чуть ли не идеал твердого государственного мужа. Так росло в германской науке то языческое, государственно-зверское мировоззрение, которое дало Вильгельма и его политику.

Сам император Вильгельм -- не только "бронированный кулак", в нем заключена большая идея. Он считает себя орудием Божиим, наследником рыцарей меченосцев. Его поведение в Ченстохове, его поклоненье Ченстоховским святыням51, речь к полякам о том, как Божия Матерь явилась ему во сне и благословила на войну, -- все это указывает в нем тонкого политика, учитывающего значение религии в борьбе народов и верящего в свою провиденциальную миссию.

С одной стороны, вера в свою религиозную миссию, таинственные сны, с другой -- зверство, небывалое в истории, разве это не делает Вильгельма действительным прообразом апокалипсического зверя? И осуществление планов Вильгельма, германизация Европы и воцарение над нею божественного императора, который совершает свои зверства во имя Христа и Богородицы, разве осуществление этих планов не есть прежде всего религиозная катастрофа, крушение церкви?

Вильгельм и его народ сознают свою культурную и религиозную миссию, но Россия сознает свою миссию глухо и вместо того, чтобы противопоставить антихристовой Германии свою правду действительно христианского народа, противопоставляет талантливому язычеству Германии свое неталантливое и некультурное язычество. Но какая Россия? Громада русского народа, благословенная церковью, безмолвно сознает величие момента. Но все, что говорит, шумит и толкует, толкует вкривь и вкось и становится на какую угодно точку зрения, но не на религиозную. Если же кто станет на эту точку зрения, он слышит: "Теперь не время теоретизировать, надо действовать". Поймите же, что религия -- не теория, но самое живое, что есть в мире, что она движет историей и судьбами народов.

Речь Вильгельма в Ченстохове, конечно, произвела свое впечатление на поляков. Он знал, что затронуть, что всего дороже для поляка: его вера в Матерь Божию.

И вот он объявляет себя исполнителем Ее воли. Время напомнить полякам, что не Германия, а Россия тысячью храмов, миллионами народа чтит Пресвятую Деву.

Борьба с Германией получит высокий смысл и мировое значение, если Россия покажет себя в ней, как подлинная Христова Русь, Русь любви, жертвы и подвига. И она уже показала себя именно в этом смысле. Показала, но ясно сознать свою роль, твердо продолжать начатое она как будто колеблется.

Роковой вопрос возникает для России в близком будущем. Как устоять на той высоте, на которую она стала одним движением, удивив Европу? Как оправдать надежды европейских народов?

Россия умет проливать кровь свою за братьев, это признают теперь и в английском парламенте. Но, чтобы проливать кровь, требуется порыв, а когда предстоит медленная, кропотливая, работа, готова ли к ней Россия? Устоит ли она на высоте европеизма и христианства или, опьяненная славой и успехом, начнет кичиться перед Европой своим азиатским наследием? И как сознает Россия свою связь с Европой? Есть Европа и Европа. Германия может нам сказать: "Вы говорите, что действуете во имя Креста и миропомазанного царя. Для чего же вы, изменяя прежней политике русского престола, поддерживаете республиканскую Францию, с ее атеизмом и материализмом?"

Франция не исчерпывается материализмом и атеизмом, хотя преобладающее направление в ней таково, и, конечно, французской прессе всего менее дела до разрушения Реймского собора, как нашей публике Кузнецкого Моста нет дела до разрушения Кремля, в который она никогда не заходила.

Боже сохрани, если мы поймем наш европеизм, как ассимилирование атеистической Франции, открыто гонящей церковь. Это стоило бы азиатского варварства.

Но рядом с атеистической Францией еще жива Франция христианская, возлюбленная дочь римского престола. Эта Франция кровавыми слезами оплакивает гибель Реймса и ждет помощи с державных высот Кремля.

Чрезмерное устремление России на восток, в Азию было остановлено катастрофой Японской войны. Наше победоносное движение на запад, за Карпаты, к нашему древнему наследию имеет значение провиденциальное. Наше движение на восток не столько покоряло восток нашей европейской гражданственности, сколько усиливало восточный характер нашей народности. Нынешнее движение на запад не только покоряет нам западные области, оно придвигает нас к источникам европеизма, к источникам нашего собственного национального бытия. Наша победа над Германией только тогда принесет благие плоды, когда мы не утеряем сознания нашей связи с Западом, когда мы, отвергнув ложь немецкой культуры, пойдем по намеченному Петром пути и останемся учениками Запада.

И прежде всего Запад научит нас чтить наше прошлое и уважать свою религию. В конце концов, наша церковная старина более известна англичанам, чем нам. Типичный "москвич" бывает каждую неделю в "Художественном Театре", ежедневно гуляет по Кузнецкому, но не знает ни одного московского монастыря, если же знает, то относится к святыне только как к археологическому памятнику, красивому варварству, и Успенский собор имеет для него такой же интерес, какой картина Гогена из жизни на острове Таити. Русский интеллигент в данное время много нигилистичнее, материалистичнее и атеистичнее европейского {Здесь я разумею исключительно буржуазную интеллигенцию. Интеллигенцию трудовую я считаю глубоко русской и религиозной.}. Вся религия для него только принадлежность чуждого ему народного быта. Пусть же этот интеллигент не украшает себя лаврами, добытыми кровью тысяч христианского народа. Если же вся Россия -- только этот интернационалист-интеллигент с Кузнецкого Моста, то русский патриотизм давно уже не имеет никакого смысла.

То стремление в безбрежность, в ширь и в даль, в силу которого Россия раскинулась от Ледовитого океана до Тихого, от Карпат до Арарата, является чертой не восточною и не западною, а чисто русскою. Черта, прекрасная для поэта, но в науке она дала дилетантизм и схватывание верхов, в исторической жизни -- рассеяние народа по бесплодным пустыням. Германец, наоборот, усиленно идет вглубь, сужает горизонт, возделывает каждый кло-чек земли, каждую отрасль науки. Подражать ему в этом только похвально, но не следует подражать ему в том, что он не видит дальше своего носа, что он близорук.

Стремящийся в даль и в ширь русский народ -- народ синтеза и примирения. Он не умеет творить из себя, но претворяет полученное извне в свое и совершенно новое.

Напрасно близорукие политики немецкого склада стараются привить этому народу чувство национальной розни и стремление к насилию. Русский не помнит своего прошлого, он не благодарен, но и не злопамятен. Поэтому так по-русски прозвучал манифест к полякам, призыв покончить со старыми обидами и соединиться для одного святого дела.

Европе, постигшей высокое значение закона, Россия говорит о том, что выше закона, о благодати, о прощении, о милосердии. Но там, где нет дыхания благодати, Россия, не понимающая закона, падает бесконечно ниже Европы, принимая образ не благодатный, не человеческий, а звериный. Но невозможен путь от зверя к божеству, сначала должен быть пройден путь от зверя к человеку. Этому пути нас никто не научит, кроме Европы, в благодарность же за этот урок мы научим Европу тому, без чего человек так же бессилен, как и зверь, не знающий закона: пути Креста Христова.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Печатается по изданию: Записки петроградского Религиозно-философского общества. 1914-1915. Пг., 1916. Вып. VI. С. 68-74.

42 Вильгельм II Гогенцоллерн (1859-1941), германский император с 1888 по 1918 г.

43 Гарнак Адольф (Harnack; 1851-1930), немецкий протестантский богослов и церковный историк. С 1910 г. президент созданного по его инициативе Общества содействия науке императора Вильгельма. См. также примеч. 71 к 1 тому наст. изд.

44 Гауптман Герхард (Hauptmann; 1962-1946), немецкий драматург. В Московском художественном театре было поставлено более 30 его пьес, в т.ч. "Потонувший колокол" (1898), "Возчик Геншель" (1899), "Одинокие" (1899), "Михаэль Крамер" (1901).

45 Бебель Август (Bebel; 1840-1913), основатель и руководитель германской социал-демократической партии.

46 Со времени Петра наша Церковь осуждена на эту неподвижность...-- Имеется в виду учреждение Петром I Святейшего правительствующего синода (25 декабря 1721 г.). В 1722 г. учреждена должность обер-прокурора Синода, наблюдавшего за тем, чтобы решения Синода соответствовали интересам и задачам государства.

47 Бисмарк фон Шенхаузен Отто Эдуард Леопольд (Bismarck; 1815-1898), первый рейсхканцлер Германской империи (1871-1890).

48 Моммзен Теодор (Mommsen; 1817-1903), немецкий историк. Упоминается его трехтомный труд "Romische Geschichte" ("Римская история", социально-политическая история Рима до 46 г. н.э.), изданный в 1854-1856 гг.

49 Штор Адольф Вильгельм (Stahr; 1805-1876), немецкий литератор.

50...оправдывали жестокости Тиберия...-- Речь идет о сочинении А. Штара "Tiberius" (on. 1878).

51 ...его поклонение Ченстоховским святыням...-- С.М.Соловьев допустил ошибку: 28 ноября 1793 г. в Ченстохове был прусский король Фридрих Вильгельм II (1744-1797), а не кайзер Германии Вильгельм II Фридрих.