Сологуб Федор
Интервью газете ''Биржевые ведомости''

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  
  
   Оригинал находится здесь: Сайт "Федор Сологуб"
  
  
  
   Настоящее интервью было опубликовано в "Биржевых ведомостях" 19-20
  сентября 1912 года (NN 13151 и 13153; под названием "У Ф. К. Сологуба").
  Интервью брал редактор литературного отдела газеты Александр Измайлов
  (1873-1921).
  
  
   Тайна биографии Ф. К. Сологуба. - Откуда взялся его псевдоним? -
  Первые шаги в литературе. - Педагогическое начальство и писательство
  Сологуба. - С кого писан "Мелкий бес". - Мнимый памфлет Сологуба на М.
  Горького. - Конец "Навьих чар". - Что хотел сказать Сологуб "Творимой
  легендой". - Мистика Сологуба. - Новые замыслы и работы Сологуба.
  
  
  
  

I

  
   Едва ли есть сейчас другой писатель, даже не столь громкой
  известности, судьба и биография которого окутаны были бы такой
  неизвестностью, как у Ф. К. Сологуба.
   Вопреки духу века и общей готовности идти навстречу читательскому
  любопытству, Сологуб прячется от этих любопытствующих глаз, задвигает свою
  личность многочисленными томиками своих сочинений, как бы заботится о том,
  чтобы, зная его книги, не знали его самого.
   Такая жизнь свойственна была нашим старикам. Так жил Альбов, так
  прожил жизнь Мамин-Сибиряк.
   В недавнее время захвата внимания литературными новичками и молодёжью
  кто только не знакомил публику со своей биографией! Сологуб выдержал
  характер и в эти дни.
   Один из сборников новейших стихов дал в автографах биографические
  наброски всех ныне действующих поэтов и поэтиков.
   На листке Сологуба вы читаете:
   - Я с большим удовольствием исполнил бы всякую вашу просьбу, но это
  ваше желание не могу исполнить. Моя биография никому не нужна. Биография
  писателя должна идти только после основательного внимания критики и публики
  к сочинениям. Пока этого нет.
   В другое место, в один литературный альманах, где откровеннейшим
  образом, с самодовольнейшими росчерками расписалась многочисленная
  литературная молодёжь, вместо автобиографии Сологуб дал тот же ответ,
  только уже с оттенком почти раздражения.
   - Моей автобиографии я прислать не могу, так как думаю, что моя
  личность никому не может быть в такой степени интересна. Да мне и некогда
  заниматься таким ненужным делом, как писание автобиографии.
   Обыкновенно в таких случаях читателю помогают словари. Возьмите лучшие
  энциклопедии, - в них вы найдёте только год рождения Сологуба (1863) и, в
  лучшем случае, ещё одно указание, что он долго "служил по педагогической
  части".
   Сологуб - это какой-то библейский Мельхиседек, не ведомый ни по отцу,
  ни по матери, ни по родне, ни по месту рождения. Своеобразный и капризный в
  своём писательстве, он в этом отношении стилен и в своей биографии.
   Многим ли даже известна его настоящая фамилия, - Тетерников, - уже не
  раз, впрочем, вскрывавшаяся в печати? И откуда взялся его псевдоним?
  
  
  
  
  

II

  
   - Псевдоним мой, - чистая случайность, - сказал мне Ф. К. - Я начинал
  писать, не озабочиваясь об этом. Первые свои стихи, посылаемые в Петербург
  из Крестцов, Великих Лук и Вытегры, я подписывал своею настоящею фамилиею.
  (Кстати, первым напечатанным стихотворением Ф. К. была басня "Лисица и Ёж"
  в журнале "Весна", 1884 г., - следовательно, 25-летний юбилей его уже
  миновал.) Так печатался я в маленьких журнальцах и газетах: "Свете",
  "Иллюстрированном мире", "Луче", "Восходе", "Петербургской жизни", пока не
  попал в "Северный вестник".
   Из северной провинции летом 1891 года я приехал в Петербург с прямою
  целью повидать Мережковского и Минского. Мережковского в городе я не
  застал, а Минский отнёсся ко мне очень участливо. Так же участливо и
  сердечно он относился ко мне и впоследствии. Он передал мои стихи в
  "Северный вестник", где одно из них было напечатано за подписью "Ф. Т.",
  тою самою, какую некогда прославил Тютчев. В этой редакции и возник
  разговор о необходимости для меня взять псевдоним. Минский и Волынский
  взяли свои имена от губерний, где родились. Мне, уроженцу Петербурга,
  пришлось бы взять совсем несуразный псевдоним. Тогда в редакции стали
  приискивать мне "аристократическое" имя. Не знаю уж почему остановились на
  "Сологубе". Иногда "Бюро вырезок" присылает мне по недоразумению заметки о
  старом графе Соллогубе. Я был равнодушен ко всему этому, - ведь, вообще,
  человек не сам выбирает себе имя, - и меня окрестили Фёдором, не спрашивая
  моего согласия.
   Один раз в жизни моей я почувствовал большое преимущество пользования
  псевдонимом. Это случилось в мятежные для России годы. Состоя на казенной
  службе, я мог не чувствовать неудобств положения писателя в эти годы. Я и
  свободно печатал, что хотел, не вызывая выговоров начальства, и подписывал
  имя свое под некоторыми резолюциями, которые были тогда в таком ходу.
  Начальство, конечно, знало, что я пишу, что Сологуб мой псевдоним, но
  формально мое имя здесь не участвовало, и оно не вчиняло никаких дел обо
  мне. В 1907 году, по исполнении 25-летия моей здесь деятельности, я не был
  оставлен на службе; это, и помимо моей литературной деятельности, было
  естественным завершением моей казенной службы: я был усерден, но в моей
  деятельности "встречались досадные пробелы", - так сказал мне один из моих
  начальников после того, как я испортил красоту какого-то протокола
  неприятным и не по форме написанным особым мнением.
  
  
  
  
  

III

  
   - Итак, чем же объясняется то, что вы так настойчиво уклоняетесь от
  сообщения о себе биографических данных?
   - Прежде всего и больше всего тем, что указание внешних вех жизни я
  считаю слишком мало уясняющим жизнь человека. Разве дело в том, что мой
  отец был полтавским крестьянином, а мать петербургской крестьянкой; что я
  родился и вырос в Петербурге? Что может сказать это постороннему человеку,
  вообще не знающему меня? Читая беглый перечень внешних фактов, посторонний
  человек видит их разрозненными, обособленными, невыразительными, - ведь это
  только и для меня жизнь - целое, органически связанное, где, собственно,
  нет таких прямых граней - детство, юность, а где всё едино, и везде я -
  один. Наконец, душа всякого события не во внешности факта, а в тех
  психологических основаниях, с какими он был принят, пережит, прочувствован.
  Если дать голый факт и не дать к нему этого психологического комментария, -
  скажите, какой будет в этом смысл?
   - Я не говорю, что моя жизнь была бы никому не интересна. Она могла бы
  быть интересной, но для этого надо написать о ней много и подробно. Может
  быть, когда-нибудь я это сделаю, и это будет автобиография, а может быть,
  целый роман, как были же автобиографические романы, хотя бы Диккенсовский
  "Давид Копперфильд". Там есть примесь вымысла, и я не вижу, почему бы в
  самом деле здесь не быть вымыслу?
   - Читатель ищет отражения моей жизни в моих книгах. Не отрицаю, я
  отталкивался от живых впечатлений жизни и иногда писал с натуры.
  Педагогический мир в "Мелком бесе" не выдуман из головы. По крайней мере
  для Передонова и Варвары у меня были оригиналы, даже самая история с
  письмом - подлинная житейская история. И так же, как в романе, Передонов в
  жизни тоже кончил сумасшествием. Для многих других подобных персонажей, для
  Володина и др., я тоже имел подлинники. История гимназиста Сашеньки,
  принятого за переодетую девочку, - более далека от виденного мною лично,
  однако о таких превращениях мне приходилось слышат не раз.
   - Но, отталкиваясь от живого факта и расцвечивая его фантазией, я
  всегда избегал прямой портретности. Здесь я был даже более, чем кто-либо,
  требователен к себе. Мне посейчас стоит почти усилий не написать, например,
  повести из жизни литераторов. В среде собратий я видел и слышал много
  любопытного и значительного, что интересно было бы изобразить. Но я
  воздерживаюсь от этого.
   - Из "Мелкого беса" я намеренно вырезал страницы, где описан приезд в
  провинциальный город двух литераторов и их там приключения. Сделал я это
  единственно из опасения, что здесь будут искать живых людей, хотя на самом
  деле я передал тут только свои старые впечатления, вынесенные мною из
  приезда некогда в уездный город, где я жил, двух петербургских
  посредственных литераторов.
   - Не так давно я напечатал эти отрывки тремя фельетонами в "Речи", и
  что же, - в моём рассказе действительно увидели памфлет, и одна газета
  распознала в одном из героев - Горького, хотя я писал эти главы, когда ещё
  Горького не было и в помине.
   Как уже известно из газет, Сологуб поставил точку под своим романом
  "Навьи чары". Заключительная часть его в самом непродолжительном времени
  появляется одновременно на страницах московского альманаха "Земля" и в
  немецком переводе г-жи Фриш, в мюнхенском издательстве Мюллера. Отдельным
  изданием автор не намерен переиздавать свой роман. Он войдёт прямо в полное
  собрание его сочинений и займёт томы четырнадцатый, пятнадцатый и
  шестнадцатый. Общее название его - "Творимая легенда".
   Кажется, ни одно из произведений Сологуба не подвергалось такому
  усердному критическому обстрелу, как именно "Навьи чары". Автору нередко
  приходилось сталкиваться с недоумением читателя и критика, не разбиравшихся
  ясно в этом романе чрезвычайно оригинального замысла.
   Читатель вспомнит, что страницы в высшей степени реальные, почти
  заимствованные из газетной хроники, рисующие, например, митинги 1905 года,
  казацкие разгоны их участников, хулиганские нападения на девушек и т. д., в
  этом романе перемешиваются со страницами, составляющими плод чистейшей
  фантазии. Вы вдруг переноситесь куда-то за тридевять земель, в тридесятое
  царство, где правит королева Ортруда, следите за её драматическими
  увлечениями, заговорами партий, сопутствуете ей по подземным ходам,
  попадаете в какую-то зачарованную башню, где какой-то таинственный напиток
  сразу переносит человека в таинственное и фантастическое царство Ойле.
   Сологуб готов понять удивление читателя, не привыкшего к такому жанру,
  но отказывается понять его раздражение.
  
  
  
  
  

IV

  
   - Странное дело, - говорит он, - известная категория читателей и
  критиков почему-то непременно подозревает автора в желании их одурачить. И
  они становятся в позу сопротивляющихся и хотят доказать, что их невозможно
  провести. Между тем автор вовсе не собирается никого проводить. Те понятия
  о творчестве, к которым я сейчас пришёл, говорят мне, что никто не вправе
  стеснять писателя в его творческом устремлении. Ему нельзя предначертывать
  каких-нибудь определённых программ, реальных или фантастических. Он ни кого
  не хочет вводить в обман, потому что, когда он фантазирует, всем совершенно
  ясно, что он фантазирует. Разве всякий читатель, дойдя до того момента, где
  рассказывается, что известный напиток переносит человека в блаженную землю
  Ойле, не чувствует, что реальный рассказ кончился и начинается рассказ
  фантастический? Кто же мешает читателю и критику совершенно ясно понять,
  где реальное и где вымысел? Никто не хочет в самом деле его уверить, что
  существуют напитки, блаженные земли, добрые волшебники и всяческие чудеса.
   - Если меня упрекают в смешении стилей, в том, что этот роман не есть
  всецело реальный и не есть всецело фантастический, то и этого упрёка я не
  признаю резонным. Почему такое смешение стилей мы признаём в сказке
  Толстого, в сказке Андерсена? В рассказе "Чем люди живы" сейчас вы в
  реальнейшей обстановке жизни сапожника, ещё минута - перед вами сошедший с
  неба ангел. Так точно обстоит почти со всеми сказками Андерсена. Почему же
  читатель не хочет допустить такого смешения стилей у меня, где в одной
  главе идёт речь о реальном человеке Триродове, а через несколько страниц вы
  уже в царстве королевы Ортруды?
   - Затем, кто сказал, что эта королева - образ какой-то далёкой
  старины, как это толкует большинство моих критиков и читателей. Когда я
  писал этот роман, я не видел, почему бы всему этому не происходить теперь,
  в наши дни?
  
  
  
  
  

V

  
   - Вы говорите, что нельзя ещё судить окончательно этот роман, потому,
  что он не закончен, и еще нет последней части "Дым и пепел", которая, так
  сказать, сведёт концы с концами? Но, по правде сказать, когда я писал эту
  вещь, я вовсе не думал о том, что мне непременно нужно сводить концы с
  концами. И я не знаю, может быть, появление этой последней части далеко не
  рассеет недоумения таких моих читателей. Что делать! Никакого комментария я
  не собираюсь давать к этому роману. Так как первые части его прошли в
  другом издательстве, то я только позволил себе здесь в некоторых местах,
  чтобы придать роману характер самостоятельного, сделать прямо в тексте
  некоторые пояснения, которые придётся выбросить. Может быть, я почувствую
  необходимость предпослать предисловие "Навьим чарам" при издании их в
  "Сочинениях". Но для этого мне надо выслушать все заявления недоумений.
   - И вообще, разве должен и может писатель делать какие-то особые
  пояснения к тому, что он пишет? Конечно, всякий автор, когда пишет,
  напрягает себя до последней степени, дает максимум художественности и
  ясности. Он берет лучшие слова, ничего не оставляя в запасе. Как же он
  может сказать еще что-то лучшее и большее, когда напряжение его прошло,
  когда он и во времени отошел уже от своего создания? Конечно, все, что он
  скажет теперь, будет хуже.
   - Этим, в частности, объясняется моя личная черта, что к ничего
  существенного уже не могу ни прибавить, ни изменить в законченной вещи,
  потому что этому предшествует длинный период обработки, поправок,
  перечитываний, переписываний. Моя рукопись выходит с моего стола в такой
  законченности, что, в сущности, для меня нет надобности в авторских
  корректурах. Никогда позднее я не перерабатывал своих романов. Единственный
  случай, где первое издание далеко не согласуется с третьим, это - мой роман
  "Тяжелые сны", но и это произошло не потому, что я изменил своему
  обыкновению, а потому, что первая редакция была дана не мною, а редакторами
  того журнала, где он печатался. По их желанию из романа было выброшено
  многое, что я не считал лишним и восстановил в романе при отдельном
  издании. Один из моих критиков упрекал меня в том, что этими позднейшими
  вставками в "Тяжелых снах" я выдал в себе не особенно почтенную черту -
  приспособление романа к современности. Этот критик был совершенно не прав,
  потому что он не знал, что все новые вставки на самом деле были написаны
  одновременно с написанием всего романа. Если я что-нибудь и изменял здесь,
  то только слова и подробности.
  
  
  
  
  

VI

  
   - Вас интересует тот элемент мистики, какой вы находите в "Навьих
  чарах". Вы спрашиваете, мистик ли я сам, верю ли я сам, например, в те
  перевоплощения людей в разные образы, в мистическое сближение, например,
  королевы Ортруды с героиней "Навьих чар" - Елисаветой.
   - Я отвечу вам, что по складу своего ума и по особенностям своего
  образования я гораздо более сторонник точного знания, чем мистик. Но самое
  моё влечение к точному ведению и моё приятие мира заставляют меня
  чувствовать под оболочкою скользящих явлений единую, сокрытую реальность,
  постигаемую только тогда, когда внешний мир со всеми своими предметами
  приемлется лишь как символ мира непреходящего; внешний же реализм вещей в
  свете точного ведения сам себя упраздняет, являя мир материальный миром
  энергий. Все это приводит меня к некоторым воззрениям, разделявшимся
  мистиками, хотя, в сущности, я никогда глубоко не увлекался даже
  теоретически ни мистицизмом, ни нашим масонством, ни того менее магией. Так
  мне кажется, мне чудится, что есть какая-то тайна в человеческом
  существовании, которая странно сближает два существа - меня и кого-то еще,
  независимо от времени, независимо от пространства, и обобщает в психологии
  совершенно неразделимой. Это похоже на то, как если бы кто-нибудь стал,
  например, намечать на большом листе бумаги точки пером. Среди миллиона
  различных и несовпадающих вдруг нашлись бы две в разных местах, совпадающие
  до малейшего тождества. Иногда так кажется, при совершенно ясно сознаваемой
  своей индивидуальности я отдельности, что в мире проявляется, в сущности,
  какая-то одна мировая душа, раздробившаяся на миллионы единиц, Это во мне
  не дело ума, не дело убеждения, - но все мое жизнеощущение требует этой
  веры. В этом ощущении я не одинок. Поэтическое выражение эти настроения
  нашли в стихах Зинаиды Гиппиус, Вячеслава Иванова, Мережковского, в
  философии и поэзии Минского. Но ни доказывать, ни отстаивать здесь что-либо
  совершенно невозможно...
  
  
  
  
  

VII

  
   Сейчас Сологуб работает над окончанием своего романа "Слаще яда",
  печатающегося в журнале "Новая жизнь".
   Роман этот не новый. Он написан уже шестнадцать лет назад, но лежал
  без окончания. В нём будет шесть частей. Сейчас закончилась четвёртая.
   Летом Сологуб почти окончил драму "Любовь над безднами"; остается
  только окончательно отделать некоторые места в ней. Основная задача этой
  пьесы - то же самое чувство общемировой связности, сознание индивидуальной
  ответственности за мировой процесс. Также вчерне окончен им рассказ
  "Барышня Лиза", из быта дворянских усадеб былого времени.
   Кроме оригинальных работ, Сологуб занят приготовлениями к печати
  исполняемого им вместе с А. Н. Чеботаревскою перевода драм Клейста;
  глубокое, прекрасное и значительное творчество этого поэта совершенно не
  знакомо русской публике.
   Обдумывает Сологуб и замысел нескольких новых пьес. Одна из них, -
  чисто реальная, психологическая драма, - драма хорошей, благородной, чистой
  женщины, к которой настоящая любовь пришла тогда, когда уже у нее оказались
  муж и дети. Она борется с чувством, потому что не находит сил ни бросить
  детей, ни разбить жизнь мужа, - в этом коллизия пьесы.
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru