Сологуб Федор
Сказка гробовщиковой дочери

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.46*4  Ваша оценка:

  
  
  
  
  

  
  
  
  
   Оригинал находится здесь: Сайт "Федор Сологуб"
  
  
   Нет ничего странного в том, что молодой чиновник Леонтий Васильевич
  Ельницкий влюбился в молодую мещанскую девушку Зою Ильину. Она же была
  девица образованная и благовоспитанная, кончила гимназию, знала английский
  язык, читала книги, и давала уроки. И, кроме того, была очаровательна. По
  крайней мере, для Ельницкого.
   Он охотно посещал ее, и скоро привык к тому, что вначале тягостно
  действовало на его нервы. Скоро он даже утешился соображением, что как
  никак, а все же Гавриил Кириллович Ильин, Зоин отец, был первым в этом
  городе мастером своего дела.
   Гавриил Кириллович говорил:
   - Дело мое не какое-нибудь эфемерное. Это вам не поэзия с географией.
  Без моего товара и один человек не обойдется. И притом же дело мое
  совершенно - чистое. Гроб не пахнет, и воздух от него в квартире крепкий и
  здоровый.
   Зоя часто сидела в складочной комнате, где хранились заготовленные на
  всякий случай гробы. Одетая пестро и нарядно, - у отца много оставалось
  атласа, парчи и глазета, - и даже со вкусом, Зоя часто звала туда и своего
  друга.
   - Пойдемте в складочную, Леонтий Васильевич, - говорила она, - там
  тепло и сухо, и там хочется говорить сказки. Там каждая доска пахнет
  вымыслом.
   Они шли в складочную. Там Зоя рассказывала Леонтию Васильевичу
  вычитанные из книг истории и сказки, очень сильно изменяя, и дополняя их
  своими вымыслами. Ельницкий сначала неловко поеживался, и хмуро посматривал
  крутом, а потом принимался развивать перед Зоею свои взгляды.
   Порою Зоин отец приходил сюда, за делом или просто так послушать их
  разговоры. Если за делом, Зоя и Ельницкий уходили в другие комнаты. Если
  просто так, они продолжали разговаривать, а он слушал, поглаживая седые
  длинные усы и весело сверкав синими, как у дочери, все еще молодыми
  глазами. Кто всмотрится внимательно в эти глаза, тому понятно станет, что
  они многое видели, и многое привыкли замечать.
   Старик и сам сказал однажды Ельницкому, когда они сидели все трое в
  складочной:
   - Я все вижу, я все знаю. Конечно, мелкотою мне, до моей популярности,
  заниматься не приходится, но что касается почтенных жителей нашего порода,
  я знаю срок каждому и размер. Как только умер, у меня все готово. Конечно,
  для видимости прикинешь мерочку, но только, скажу с интимною
  откровенностью, мог бы и не беспокоить покойника. Только поставить прибор
  по желанию родственников.
   Леонтий Васильевич недоверчиво усмехался, а старик продолжал:
   - Видите, здесь сложены гробы разных размеров; длина, ширина, все к
  кому-нибудь пригнано. Глаз у меня наметанный, а мерка у меня живая.
   Зоя слегка покраснела и улыбалась, а Леонтий Васильевич спросил:
   - Какая мерка?
   Старик объяснил охотно:
   - Зою мою вожу в церковь, на гулянье, в театр. Станет рядом с кем
  надо, а уж мне и видно, какая разница в росте, в ширине. На один сантиметр
  не ошибусь. Конечно, людей в городе много, есть и совпадения в размерах, и
  на иную домовину у меня по несколько кандидатов. Списочки веду.
   Леонтий Васильевич вспомнил, как на днях Зоя подошла и стала рядом с
  ним, и старик смотрел на них внимательно. Холодок пробежал по его спине. Он
  укоризненно посмотрел на Зою. Она отвернулась, и легким движением гибкой
  руки показала на один из гробов.
   - Вот мой размер, - сказала она равнодушно.
   - А вам не жутко? - спросить Ельницкий.
   - Я ведь здесь выросла, - спокойно ответила она.
   Когда Ельницкий уходил в тот вечерь домой, ему казалось, что он
  никогда не перешагнет порога складочной. Но на другой же день Зоя опять
  повела его туда, и он послушно пошел за нею. Невеселыми глазами он окинул
  ряд гробов, и спросил, стараясь говорить шутливо:
   - Который же тут по моему размеру?
   И с досадою услышал, как дрогнул его голос.
   Зоя спокойно улыбнулась, и сказала:
   - Срок настанет еще не скоро.
   Сказала так уверенно, как будто бы знала. И звук ее слов внес
  удивительное успокоение в душу молодого человека. А Зоя ласково погладила
  края своего, гроба, и сказала:
   - И в этот ляжет кто-нибудь другой, не я. Мне почти жаль, - я к нему
  привыкла, и запомнила узор его досок.
   Все отчетливее с каждым днем понимал Ельницкий, что любит Зою. Он был
  уверен, что и она любит его. Их встречи были часты и радостны, их разговоры
  - доверчивы и ясны. Они иногда говорили друг другу ты, почти не замечая
  этого. Но о любви своей еще молчали. Что-то удерживало Ельницкого. А Зоя
  спокойно ждала, терпеливая и уверенная, точно и в самом деле знающая все
  сроки.
   Однажды Ельницкий спросил ее:
   - Зоя, ты - мечтательница. Но в этой мрачной обстановке можно ли
  мечтать о любви?
   Зоя посмотрела на него внимательно и нежно, и голос ее был сладок и
  звонок, когда она говорила:
   - На могилах цветут розы, над пробами возникает любовь. Мать земля
  сырая любить нас и тогда, когда мы цветем, и тогда, когда мы отцветаем. Она
  радуется и славит Бога каждый раз, когда рождается человек.
   В середине декабря однажды Ельницкий пришел к Зое вечером. Горели
  лампы, было тихо. Он прошел в складочную. Зои было не видно. Он проходил
  мимо гробов, чтобы сесть у печки, погреться, подождать, - в передней ему
  оказали, что Зоя дома. Взор его дотоле невнимательный, вдруг остановился на
  одном гробу, стоявшем на скамейке: там он увидел Зою, вздрогнул и
  остановился.
   Девушка спала, лежа прямо на досках; ее голова покоилась на сложенных
  руках; губы нежно улыбались, и дыхание было безмятежно-ровное.
   Ельницкий тихо позвал:
   - Зоя!
   Девушка открыла глаза.
   - А, это - ты, - оказала она, приподнимаясь. - Сегодня я очень устала.
  А если очень устанешь, то всего слаще отдыхать на голых досках.
   - Выходи, - сказал он хмуро.
   Взял ее за плечи, и потянул к себе. Она легко и ловко спрыгнула на
  пол.
   - Я чуть не упала, - сказала она. - Ты так сильно меня потянул. Или вы
  все такие жестокие?
   - Жестокие? Почему? - с удавлением спросил Ельницкий.
   - У людей все так, - говорила Зоя, - во всем проявляется жестокость,
  только по-разному, посильнее, послабее. Удар кинжалом в сердце или в глаз,
  укус, поцелуй, - разные звенья одной цепи. Ты читал сегодня о том, что они
  сделали с сестрою милосердия?
   - Что? Нет, я не читал, - сказал Ельницкий.
   Зоя взяла развернутый лист газеты "Речь". Показала ему.
   - Читай, вот здесь.
   Он прочел. Крикнул, внезапно охваченный гневом:
   - Какие мерзавцы!
   Зоя говорила:
   - Ты только представь себе весь ужас ее муки! В холодную ночь стоит
  нагая, привязанная к дереву. На нее светят фонарями, десяток молодых,
  сильных парней, хохочут и бросают в нее ножи. Потеха длится долго, кровь
  течет по телу, нож торчит в ее глазу, - подумай, представь себе это! Теперь
  скажи мне, - может быть, это - неправда, или непроверенный, преувеличенный
  слух? Тогда как смеет газета печатать об этом? Или это - правда? Тогда
  отчего весь мир не содрогнется, не восстанет, не уничтожит злое племя?
   - Так нельзя рассуждать, Зоя, - возразил Ельницкий, - это - злодеи,
  преступники, которые могут быть в каждой стране.
   Зоя покачала головою.
   - Если это может быть в каждой стране, если так надругаться над
  сестрою может француз и англичанин, так ведь это - такой ужас, от которого
  можно с ума сойти или проклясть все человечество. Я знаю, люди прочтут это
  так же, как они читают о всяком преступлении. Кое-кто немножко поволнуется.
  Но всем все равно.
   Пока нас не тронули, нам все равно. Мы все - жестокие звери.
   Ельницкий почувствовал., что мысли его разбегаются, так много можно
  было бы спорить против этих нелепых и несправедливых слов, но ему не
  хотелось почему-то говорить.
   Зоя посмотрела на него, и засмеялась невесело.
   - Вижу, ты не согласен со мною. Вот, слушай, я расскажу тебе сказку из
  этой книги. Читал эту книжку?
   Ельницкий взял с не крашенного березового столика у печки книгу в
  белой обложке с зелено-золотым рисунком, и прочел ее титул: "Тути - Намэ.
  Сказки попугая. Москва. Кн-во К. Ф. Некрасова".
   - Не читал.
   Зоя, переиначивая, как всегда, прочитанную, сказку, говорила
  неторопливым и ровным голосом:
   - Один добрый и богатый купец в Багдаде, по имени Халис, роздал все
  свое имущество дервишам, бедным и сиротам. У него не было детей, куда
  беречь деньги! Но, видишь ли, когда делаешь что-нибудь, то легко увлечься
  чрезмерно. Он все роздал, понимаешь, буквально все, так что у него остался
  только дом с голыми стенами, и нечего есть, и не на что купить пищи. И он
  подумал: ну что ж, дом продам, деньги раздам, сам как-нибудь проживу, -
  одна голова не бедна, а и бедна, так одна. И уже он условился с другим
  купцом, что тот завтра принесет деньги, а Халис передаст ему дом. Тот купец
  был жадный, он видел, что Халис торопится кончить это дело, он и
  воспользовался случаем неправо обогатиться, я предложил Халису гораздо
  меньше денег, чем сколько стоил дом. Ну, Халис торговаться не стал. Но вот
  он ночью увидел во сне человека, одетого в блистающие одежды. Очень
  испугался, думает, - пришел за моею душою. А потом успокоился, подумал
  опять, - ну, что ж, на земле я ничего не оставляю. Но светозарный муж узнал
  его мысли и сказал ему: "Не хочет Бог твоей смерти и твоей нищеты. Ты
  останешься в этом доме, и у тебя будет жена, и она родит тебе сыновей и
  дочерей. Слушай, - завтра я приду к тебе, принявши облик брамина. Ты ударь
  меня палкою по голове, и я рассыплюсь золотом". Так он говорил, и Халис
  запомнил все его слова. Но ты подумай, друг мой - надо нанести удар, чтобы
  обрести свое сокровище. Какой верный образ нашей злобы и жестокости! Зоя
  замолчала. Потом сказала тихо:
   - Не стоит, пожалуй, досказывать сказку. Ты сам догадаешься, что все
  так и случилось. Добрый был награжден, жадный наказан.
   Но, увлекаясь рассказом, продолжала:
   - Спросишь, как был наказан жадный? А вот как. На утро пришел купец с
  деньгами, - поторопился придти пораньше, чтобы кто-нибудь другой не дал
  больше. А следом за ним вошел в дом Халиса брамин. Он был одет в желтый
  шелк, лицо у него было сморщенное и желтое, из-под желтой парчовой шапки
  видны были редкие пряди золотистых волос, и руки его были желты, в весь он
  был словно сбит из золота. И сказал он Халису: "Халис, прогони этого купца,
  он дает тебе мало денег". Халис сказал: "Мы условились с этим человеком, и
  я должен принять его деньги и отдать ему дом". Но брамин стал между Халисом
  и жадным купцом, и мешал им приступить к расчету. Тогда Халис вспомнил свой
  сон, схватил палку, и закричал: "Уйди отсюда, или я тебя поколочу". Ведь он
  был человек добрый, и рука его не поднималась ударить человека без
  предупреждения. Но брамин не уходил, и настаивал на своем. Тогда Халис
  ударил брамина по голове. Брамин заблестел, голова его зазвенела, он осел,
  в вдруг рассыпался громадною кучею золотых монет. Халис отсчитал девяносто
  девять монет, отдал их жадному купцу, и сказал: "Теперь ты и сам видишь,
  что я должен поступить так, как мне приказывало это золото, пришедшее ко
  мне в образе брамина. Возьми эти деньги, и никому не говори о том, что ты
  здесь видел". Купец сказал: "Хорошо, я откажусь от нашей сделки за эти
  девяносто девять монет, но в придачу дай мне твою палку". Халис согласился.
  Он знал, что не в палке сила. А жадный купец вздумал, что в этой палке
  заключена чудесная сила, и что стоит ударить ею любого брамина, и тот
  рассыплется золотом. Пошел жадный купец домой, и послал своих слуг ко всем
  браминам того города, которые он знал, звать их на пир в тот же вечер.
  Брамины пришли, и купец дал им много вина. Когда они упились, он затеял с
  ними ссору, схватил Халисову палку, и принялся бить их по головам. Крови
  пролилось не мало, а золота не было ни одной монеты. Брамины подняли
  страшный крик, сбежалось много народу, купца взяли под стражу, и утром
  привели к судье. Судья спросил: "За что ты бил браминов? "Купец отвечая:
  "Халис научил меня этому". И рассказал, что видел у Халиса. Послали за
  Халисом, и судья сказала: "Слушай, что показывает на тебя этот человек".
  Халис выслушав рассказ купца, и сказал судье: "Господин, спроси у соседей
  моих, кто видел брамина, вошедших в мой дом, и спроси у браминов, не исчез
  ли кто-нибудь из них, кого ищут и не находят". И никто не видел брамина,
  вошедшего в дом Халиса, и не было среди браминов никого пропавшего, кого
  искали и не находили. И велели судья бить купца палками, все золото его
  взяли и роздали обиженным браминам. Зоя замолчала. Ельницкий сказал:
   - Каждый день, Зоя, ты рассказываешь мне сказки. А самая лучшая
  сказка, знаешь, какая?
   - Знаю, - сказала Зоя, - та, которую мы делаем из своей жизни.
   - Зоя, - спросил он, - ты любишь меня?
   - Не знаю, - сказала Зоя, - ведь ты еще не ударил меня ни разу ни по
  голове, ни по сердцу, чтобы я стала твоим сокровищем, золотом твоей жизни.
   Она смеялась, и смотрела на него дерзким, вызывающим взглядом.
   - Как же я могу тебя ударить? - спросил он смущенно.
   - Никакого клада не возьмешь просто, - отвечала Зоя.
   Она стояла перед Ельницким, дразня его все тою же дерзкою усмешкою и
  настойчивым взором потемневших, злых глаз.
   - Как же можно бить тебя? - спросил Ельницкий. - Ты слабее меня.
   Он чувствовал, что голова его кружится и сердце замирает. Злое
  наваждение овладевало им. Зоя засмеялась. Неприятно резок был ее смех.
   - О! - воскликнула она, - я вовсе не такая беззащитная. Видишь, нож на
  столе лежит. Он острый, и конец его тонок. Он легко войдет в твое сердце,
  если ты оплошаешь.
   Она побледнела, губы ее задрожали, и рука потянулась к ножу.
   - Злая ведьма! - закричал Ельницкий.
   Точно движимый чужою волею, он ударил Зою по щеке. Удар был неожиданно
  силен и звонок, и под своею рукою почувствовал Ельницкий зной вдруг
  вспыхнувшей нежной девичьей щеки. Зоя покачнулась, метнулась в сторону.
  Ельницкий ужаснулся тому, что случилось.
   "Что я сделал? Я ударил любимую девушку! Какой позор!" - коротко
  подумал он.
   Зоя вдруг пронзительно, закричала, схватила нож, и бросилась на
  Ельницкого. Лицо ее было искажено бешеною злобою, синие глаза казались
  слитыми в малые круги нестерпимо острыми молниями. С ужасом и восторгом
  глянул на нее Ельницкий, - никогда не была так прекрасна Зоя, как в эту
  гневную минуту. Он схватил одною рукою кисть ее правой руки, в которой
  сверкал нож, - едва успел схватить и отвести вниз, - конец ножа уже
  разрезал его одежду, и остро царапнул кожу на груди, - другая его рука
  тяжело легла на ее плечо и шею. Она бешено рвалась в его руках, налегая
  всем телом на его. грудь. Вдруг он почувствовал боль в левой ноге,
  вскрикнул и упал, увлекая за собою Зою. Он ушибся головою о край скамьи, и,
  теряя сознание, услышал над собою отчаянный Зоин вопль.
   Когда он очнулся, он лежал в гостиной на диване. Зоя стояла перед ним
  на коленях, плакала и целовала его руки. Старик смотрел насмешливо, и
  говорил.:
   - Пустяки, две легонькие царапины. До свадьбы заживет.
   Ельницкий вспомнил, что именно этими словами в детстве утешала его
  старая няня. Он засмеялся..
   - Зоя, - сказал он, - ты - мое сокровище. Когда же ты доскажешь мне
  твою сказку?
   - Зоя - сказочница, - отвечал за нее старик, - своим детям она
  наскажет сказок.
   - Своему сыну Зоя расскажет, - тихо говорил Ельницкий, - как его отец
  пошел на войну. Видишь, Зоя, я догадался, - жаль, немного поздно, - как
  тебя надо ударить, - по сердцу, - уйти от тебя, уйти, чтобы наносить удары
  и побеждать.
   - Ты ко мне, вернешься, - со странною уверенностью сказала Зоя.
   - Не знаю, Зоя, - отвечал он, - да и не все ли равно!
   Старый гробовщик покачивал головою, и говорил:
   - Еще не скоро, дети, настанет ваш срок уйти в тесные дома.
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 6.46*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru