Сологуб Федор
Дама в узах

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.11*8  Ваша оценка:

  
  
  
  
  

  
  
   Легенда белой ночи
  
   Оригинал находится здесь: Литературная страница DRY_GINа
  
  
  
   Н.И.Бутковской
  
  
   У одного московского мецената (говорят, что меценаты водятся теперь
  только в Москве) есть великолепная картинная галерея, которая после смерти
  владельца перейдет в собственность города, а пока мало еще кому ведома и
  трудно доступна. В этой галерее висит превосходно написанная, странная по
  содержанию картина малопрославленного, хотя и весьма талантливого русского
  художника. В каталоге картина обозначена названием "Легенда белой ночи".
  Картина изображает сидящую на скамейке в едва только распускающемся по
  весне саду молодую даму в изысканно-простом черном платье, в черной
  широкополой шляпе с белым пером. Лицо дамы прекрасно, и выражение его
  загадочно. В неверном, очарованном свете белой ночи, который восхитительно
  передан художником, кажется порою, что улыбка дамы радостна; иногда же
  кажется эта улыбка бледною гримасою страха и отчаяния.
   Рук не видно, - они заложены за спину, и по тому, как дама держит
  плечи, можно подумать, что руки ее связаны. Стопы ее ног обнажены. Они
  очень красивы. На них видны золотые браслеты, скованные недлинною золотою
  цепочкою. Это сочетание черного платья и белых необутых ног красиво, но
  странно.
   Эта картина написана несколько лет тому назад, после странной белой
  ночи, проведенной ее автором, молодым живописцем Андреем Павловичем
  Крагаевым, у изображенной на картине дамы, Ирины Владимировны Омежиной, на
  ее даче близ Петербурга.
   Это было в конце мая. День был теплый и очаровательно-ясный. Утром, то
  есть в ту пору, когда рабочий люд собирается обедать, Крагаева позвали к
  телефону.
   Знакомый голос молодой дамы говорил ему:
   - Это - я, Омежина. Андрей Павлович, сегодня ночью вы свободны? Я жду
  вас к себе на дачу ровно в два часа ночи.
   - Да, Ирина Владимировна, благодарю, - начал было Крагаев. Но Омежина
  перебила его:
   - Итак, я вас жду. Ровно в два часа.
   И тотчас же повесила трубку. Голос Омежиной был необычайно холоден и
  ровен, каким бывает голос человека, готовящегося к чему-то значительному.
  Это, а также и краткость разговора немало удивили Крагаева. Он уже привык к
  тому, что разговор по телефону, и особенно с дамою, бывает всегда
  продолжительным. Ирина Владимировна, конечно, не составляла в этом
  отношении исключения. Сказать несколько слов, и повесить трубку - это было
  неожиданно и ново, и возбуждало любопытство.
   Крагаев решился быть аккуратным и не опаздывать. Он заблаговременно
  заказал автомобиль, - своего еще не было.
   Крагаев был довольно хорошо, хотя и не особенно близко, знаком с
  Омежиной. Она была вдова богатого помещика, умершего внезапно за несколько
  лет до этой весны. Она и сам? имела независимое состояние. Дача, куда она
  приглашала Крагаева, была ее собственная.
   О ее жизни с мужем ходили в свое время странные слухи. Говорили, что
  он часто и жестоко бьет ее. Дивились тому, что она, женщина состоятельная,
  терпит это, и не оставляет его.
   Детей у них не было. Говорили, что Омежин и неспособен иметь детей. И
  это еще более казалось всем странным, - зачем же она с ним живет?
   Часы Крагаева показывали ровно два часа, и уже становилось совсем
  светло, когда его автомобиль, замедляя ход, приближался к ограде
  загородного дома Омежиной, где ему приходилось бывать несколько раз прошлым
  летом.
   Крагаев чувствовал странное волнение.
   "Будет еще кто-нибудь, или только я один зван? - думал он. - Приятнее
  быть наедине с милою дамою в эту очаровательную ночь. Разве и зимою не
  надоели достаточно все эти люди!"
   У ворот не видно было ни одного экипажа. Было совсем тихо в темном
  саду. Окна в доме были не освещены.
   - Ждать? - спросил шофер.
   - Не надо, - решительно сказал Крагаев, и расплатился.
   Калитка у темных ворот была немного приоткрыта. Крагаев вошел и закрыл
  за собою калитку. Оглянулся почему-то - увидел в калитке ключ и, повинуясь
  какому-то неясному предчувствию, замкнул калитку.
   Тихо шел он по песочным дорожкам к дому. От реки тянуло прохладою,
  кое-где в кустах слабо и неуверенно чирикали первые, ранние птички.
   Вдруг знакомый голос, опять, как утром, странно-ровный и холодный,
  окликнул его.
   - Я здесь, Андрей Павлович, - говорила Омежина.
   Крагаев повернул в ту сторону, откуда слышался голос, и на скамейке
  перед куртиною увидел хозяйку,
   Она сидела и улыбалась, глядя на него. Одета она была точь-в-точь так,
  как он потом изобразил ее на картине: то же черное платье, изысканно
  простое покроем, никаких украшений; та же черная шляпа с широкими полями и
  с белым пером; так же руки заложены были за спину, и казались связанными;
  так же, спокойные на желтом сыроватом песке дорожки, видны были белые ноги,
  и на них, охватывая тонкие щиколотки, слабо поблескивало золото двух
  скованных золотою цепью браслетов.
   Омежина улыбалась тою же неопределенною улыбкою, которую потом Крагаев
  перенес на портрет, и говорила ему:
   - Здравствуйте, Андрей Павлович. Я почему-то была уверена, что вы
  непременно придете в назначенный час. Простите, я не могу подать вам руки,
  - мои руки крепко связаны.
   Заметив движение Крагаева, она засмеялась невесело, и сказала:
   - Нет, не беспокойтесь, - не надо развязывать. Так надо. Так он хочет.
  Нынче опять его ночь. Сядьте здесь, рядом со мною.
   - Кто он, Ирина Владимировна? - с удивлением, но осторожно спросил
  Крагаев, садясь рядом с Омежиною.
   - Он, мой муж, - спокойно отвечала она. - Сегодня годовщина его
  смерти. В этот самый час он умер, - и каждый год в эту ночь и в этот час я
  опять отдаю себя в его власть. Каждый год он выбирает того, в кого входит
  его душа. Он приходит ко мне, и мучит меня несколько часов. Пока не
  устанет. Потом уходит, - и я свободна до будущего года. На этот год он
  избрал вас. Я вижу, вы удивлены. Вы готовы думать, что я - сумасшедшая.
   - Помилуйте, Ирина Владимировна, - начал было Крагаев. Омежина
  остановила его легким движением головы, и сказала:
   - Нет, это - не безумие. Послушайте, я вам все расскажу и вы меня
  поймете. Не может быть, чтобы вы, такой чуткий и отзывчивый человек, такой
  прекрасный и тонкий художник, не поняли меня.
   Когда человеку говорят, что он - тонкий и чуткий человек, то он,
  конечно, готов понять все, что угодно. И Крагаев почувствовал себя
  начинающим понимать душевное состояние молодой женщины. Следовало бы
  поцеловать, в знак сочувствия, ее руки, и Крагаев с удовольствием поднес бы
  к своим губам тонкую, маленькую ручку Омежиной. Но так как сделать это было
  неудобно, то он ограничился тем, что пожал локоть ее руки.
   Омежина ответила ему благодарным наклонением головы. Улыбаясь странно
  и неверно, так что нельзя было понять, весело ли ей очень, или хочется
  плакать, она говорила:
   - Мой муж был слабый, злой человек. Не понимаю теперь, почему, за что
  я его любила, почему не уходила от него. Сначала робко, потом все
  откровеннее и злее с каждым годом он мучил меня. Все виды мучений он
  разнообразил, чтобы терзать меня, но скоро он остановился на одной, самой
  простой и обыкновенной муке. Не понимаю, почему я все это терпела. И тогда
  не понимала, и теперь не понимаю. Может быть, ждала чего-то. Как бы то ни
  было, я была перед ним слабым и злым, как покорная раба.
   И Омежина спокойно и подробно стала рассказывать Крагаеву, как мучил
  ее мух. Говорила, как о ком-то чужом, словно не она претерпела все эти
  мучительства и издевательства.
   С жалостью и негодованием слушал ее Крагаев, но так тих и ровен был ее
  голос, и такая злая зараза дышала в нем, что вдруг Крагаев почувствовал в
  себе дикое желание повергнуть ее на землю и бить ее, как бил ее муж. Чем
  дольше она говорила, чем больше узнавал он подробностей этого злого
  мучительства, тем яснее он чувствовал и в себе это возрастающее злое
  желание. Сначала ему казалось, что говорит в нем досада на ту бесстыдную
  откровенность, с которою она передавала ему свою мучительную повесть, - что
  это ее тихий, почти невинный цинизм вызывает в нем дикое желание. Но скоро
  он понял, что это злобное чувство имеет более глубокую причину.
   Или уже и в самом деле не душа ли покойного воплощалась в нем,
  изуродованная душа злого, слабого мучителя? Он ужаснулся, но скоро
  почувствовал, как в душе его умирает этот мгновенно-острый ужас, как все
  повелительнее разгорается в душе похоть к мучительству, злая и мелкая
  отрава.
   Омежина говорила:
   - Все это я терпела. И ни разу никому не пожаловалась. И даже в душе
  не роптала. Но был день весною, когда я была так же слаба, как и он. В душу
  мою вошло желание его смерти. Были ли очень мучительны те побои, которые он
  мне тогда наносил, весна ли с этими призрачными белыми ночами так на меня
  действовала - не знаю, откуда в меня вошло это желание. Так странно! Я
  никогда не была ни злою, ни слабою. Несколько дней я томилась этим подлым
  желанием. Я ночью садилась у окна, смотрела в тихий, неясный свет городской
  северной ночи, с тоскою я со злостью сжимала свои руки, и думала настойчиво
  и зло: "Умри, проклятый, умри!" И случилось так, что он вдруг умер, вот в
  этот самый день, ровно в два часа ночи. Но я не убила его. О, не думайте,
  что я убила его!
   - Помилуйте, я не думаю этого, - сказал Крагаев, но голос его звучал
  почти сердито.
   - Он умер сам, - продолжала Омежина. - Или, может быть, силою моего
  злого желания я свела его в могилу? Может быть, так могущественна бывает
  иногда воля человека? Не знаю. Но я не чувствовала раскаяния. Совесть моя
  была совершенно спокойна. И так продолжалось до следующей весны. Весною,
  чем яснее становились ночи, тем хуже было мне. Тоска томила меня все
  сильнее и сильнее. Наконец, в ночь его смерти он пришел ко мне и мучил меня
  долго.
   - А, пришел! - с внезапным злорадством сказал Крагаев.
   - Вы, конечно, понимаете, - говорила Омежина, - что это был не
  покойник, пришедший с кладбища. Для таких проделок он был все ж-таки
  слишком благовоспитанный и городской человек. Он сумел устроиться иначе. Он
  овладел волею и душою того, кто, как вы теперь, пришел ко мне в эту ночь,
  кто мучил меня жестоко и долго. Когда он ушел и оставил меня изнемогшею от
  мук, я плакала, как избитая девчонка. Но душа моя была спокойна, и я опять
  не думала о нем до следующей весны. И вот каждый год, когда наступают белые
  ночи, тоска начинает томить меня, а в ночь его смерти приходит ко мне
  мучитель мой.
   - Каждый год? - задыхающимся от злости или от волнения голосом спросил
  Крагаев.
   - Каждый год, - говорила Омежина, - бывает кто-нибудь, кто приходит ко
  мне в этот час, и каждый раз словно душа моего мужа вселяется в моего
  случайного мучителя. Потом, после мучительной ночи, тоска моя проходит, и я
  возвращаюсь в мир живых. Так было каждый год. В этот год он захотел, чтобы
  это были вы. Он захотел, чтобы я ждала вас здесь, в этом саду, в этой
  одежде, со связанными руками, босая. И вот я послушна его воле. Я сижу и
  жду.
   Она смотрела на Крагаева, и на лице ее было то сложное выражение,
  которое он потом с таким искусством перенес на свою картину.
   Крагаев как-то слишком поспешно встал. Лицо его стало очень бледным.
  Чувствуя в себе страшную злобу, он схватил Омежину за плечо, и диким,
  хриплым голосом, сам не узнавая его звука, крикнул:
   - Так было каждый год, и нынче с тобою будет не иначе. Иди! Омежина
  встала и заплакала. Крагаев, сжимая ее плечо, повлек ее к дому. Она покорно
  шла за ним, дрожа от холода и от сырости песчинок под нагими стопами,
  торопясь и спотыкаясь, больно на каждом шагу ощущая подергивание золотой
  цепи и толчки золотых браслетов. И так вошли они в дом.
  
  
  
  
  
   Журнал "Огонек" 19.5.1912 г.
   Центурион Интерпакс "Серебрянный век" (ISBN 5-7085-0049-2) 1992 г.
   Scanned by DRY_GIN 7.12.1998 г.
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 5.11*8  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru