Сологуб Федор
Голодный блеск

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  
  
  
  

  
   Оригинал находится здесь: Сайт "Федор Сологуб"
  
  
  
   Сергей Матвеевич Мошкин пообедал сегодня очень хорошо, - сравнительно,
  конечно, - как ему, сельскому учителю, лишившемуся места и уже с год
  околачивающемуся по чужим лестницам в поисках работы, и не к лицу было бы.
  А все-таки голодный блеск сохранялся в его глазах, грустных и черных, и
  придавал его худощавому, смуглому лицу выражение какой-то неожиданной
  значительности. Мошкин истратил на обед последнюю трехрублевку, и теперь в
  его карманах бренчало только несколько медяков, да в кошельке лежал
  истертый пятиалтынный. Пировал он на радостях. Хотя и знал, что глупо
  радоваться, и рано, и нечему. Но так наискался работы и так прожился, что и
  призрак надежды радовал.
   На днях Мошкин поместил в "Новом Времени" объявление. Он рекламировал
  себя, как педагога, владеющего пером, - на том основании, что
  корреспондировал в местную приволжскую газету. За это он и слетел с места:
  доискались, кто писал злые корреспонденции в "левую" газету; земский
  начальник обратил внимание инспектора народных училищ, а инспектор,
  конечно, не потерпел.
   - Нам таких не надо, - сказал ему инспектор при личном объяснении.
   Мошкин спросил:
   - А каких же вам надо?
   Но инспектор, не отвечая на неуместный вопрос, сухо сказал:
   - Прощайте, до свиданья. Надеюсь увидеться на том свете...
   Дальше в своем объявлении Мошкин заявляет, что хочет быть секретарем,
  постоянным сотрудником газеты, репетитором, воспитателем, сопровождать на
  Кавказ или в Крым, быть полезным в доме и т.п. Уверял, что не имеет
  претензий и что не стесняется расстоянием.
   Ждал. Пришла одна открытка. Странно, что с ней у него вдруг связались
  какие-то надежды.
   Это было утром. Мошкин пил чай. Вошла сама хозяйка. Сверкнула черными
  змеиными глазками и сказала язвительно:
   - Корреспонденция Сергею Матвеевичу господину Мошкину. И, пока он
  читал, гладила свои черные над желтым треугольником лба волосы и шипела:
   - Чем письма получать, платил бы деньги за стол, за комнату. Письмом
  сыт не будешь, а ты в люди походи, поищи, не боронься на испанский фасон.
   Читал:
   "Будьте любезны пожаловать для переговоров от 6 до 7 вечера, 6 рота,
  д.78, кв. 57".
   Без подписи.
   Злобно глянул Мошкин на хозяйку. Она стояла у двери, прямая, широкая,
  с опущенными руками, спокойная, как кукла, и холодно-злая, и прямо на него
  смотрела неподвижными, наводящими жуть глазами.
   Мошкин крикнул:
   - Баста!
   Стукнул кулаком по столу. Встал. Заходил по комнате взад-вперед. И все
  твердил:
   - Баста!
   Хозяйка тихо и злобно спрашивала:
   Платить-то будешь, корреспондент казанский и астраханский? А?
  Сознательная твоя харя?
   Мошкин остановился перед ней, протянул к ней пустую ладонь и сказал:
   - Все, что имею.
   Умолчал о последней трехрублевке. Хозяйка шипела:
   - Я тебе не гусарская офицерша, мне деньги надобны. Дрова семь
  целковых, откуда я возьму? Сам себя не прокормишь, - заведи платящую
  воздахторшу. Ты - молодой человек со способностями, и наружность у тебя
  достаточно восхитительная. Какая ни есть дура найдется. А мне разве
  возможно? Куда ни вертыхнись, деньги вынь да положь. Дунь - руб, плюнь -
  руб, поколей - полтораста.
   Мошкин приостановился. Сказал:
   - Не беспокойтесь, Прасковья Петровна, сегодня вечером получаю место и
  рассчитаюсь.
   И опять принялся ходить, шлепая туфлями.
   Еще долго хозяйка шипела, торча у двери. Наконец ушла, крикнув:
   - У меня стальная грудь! Другая бы иная на моем месте давно бы глаза
  под лоб закатила, сказала бы: живите без меня, околачивайтесь, как знаете,
  а я вам не крепостная.
   Ушла, и в его памяти осталась ее странная фигура, прямая, с опущенными
  руками, с желтым широким треугольником лба под черными, гладко
  примасленными волосами, с усеченным узким треугольником затасканной желтой
  юбки, с крохотным треугольником красного нюхающего носа. Три треугольника.
   Весь день Мошкин был голоден, весел и зол. Ходил без цели по улицам.
  Засматривался на девушек, и все они казались ему милыми, веселыми и
  доступными, - доступными для богатых. Останавливался перед окнами
  магазинов, где выставлены дорогие вещи. Все острее становился голодный
  блеск в глазах.
   Купил газету. Прочел ее на скамейке в сквере, где смеялись и бегали
  дети, где модничали няньки, где пахло пылью и чахлыми деревьями, - и запах
  улицы и сада неприятно смешивался и напоминал запах гуттаперчи. В газете
  поразил Мошкина рассказ об исступленном, голодающем безумце, который в
  музее изрезал картину знаменитого художника.
   - Вот это я понимаю!
   Мошкин зашагал по аллее. Повторял:
   - Вот это я понимаю!
   И потом, ходя по улицам, смотря на великолепные громады богатых домов,
  на выставленную роскошь магазинов, на элегантные наряды прогуливающихся
  господ и дам, на быстро проносящиеся экипажи, на всю эту красоту и
  утешительность жизни, доступные для всякого, у кого есть деньги, и
  недоступные для него, - рассматривая, наблюдая, завидуя, испытывал все
  более определяющееся чувство разрушительной ненависти. И повторялись в уме
  все те же слова:
   - Вот это я понимаю!
   Подошел к толстому, ленивому и важному швейцару. Крикнул:
   - Вот это я понимаю!
   Швейцар молча и презрительно покосился на него. Мошкин радостно
  захихикал. Сказал:
   - Молодцы анархисты!
   - Проваливай! - сердито крикнул швейцар. - Не проедайся.
   Мошкин отошел. Вдруг стало страшно. Городовой стоял близко. Так резко
  выделялись его белые перчатки. Досадливо думал Мошкин:
   "Вот бы вам бомбу сюда".
   Швейцар сердито сплюнул вслед ему и отвернулся.
   Мошкин долго ходил. В тестом часу зашел в ресторан среднего разбора.
  Сел к столу близ окна. Выпил водки, закусил анчоусами. Взял обед в
  семьдесят пять копеек. Пил "Шабли во льду". После обеда выпил ликеру.
  Слегка охмелел. Под звуки органа кружилась голова. Сдачи не взял. Ушел,
  слегка пошатываясь, и почтительно провожаемый швейцаром, - и швейцару сунул
  в руку двугривенный.
   Посмотрел на свои никелированные часы, - был седьмой вначале. Пора.
  Как бы не опоздать! Не наняли бы другого! Стремительно пошагал в
  Измайловский полк.
   Очень мешали:
   разрытые мостовые;
   оголтелые, вечно сонные извозчики на переходах через улицу;
   прохожие, в особенности мужики и дамы:
   встречные или не сторонились вовсе, или сторонились чаще влево, чем
  вправо, -
   а те, кого приходилось обгонять, зачем-то шатались по тротуару, и не
  угадать было сразу, с какой стороны обгонять их;
   нищие, - они и к нему приставали, -
   и самый механизм хождения.
   Так трудно одолевать пространство и время, когда торопишься! Земля
  точно присасывает к себе, каждый шаг покупаешь усилием и усталостью. До
  боли и ломоты в икрах. От этого возрастала злоба и усиливался голодный
  блеск в глазах.
   Мошкин думал:
   "Тарарахнуть бы все это к черту! Ко всем чертям!"
   Наконец добрался.
   Вот рота, а вот и дом Љ 78. Дом четырехэтажный, обшарпанный:
   два подъезда, мрачные с виду; посередине - разинутая пасть ворот.
  Посмотрел таблички над подъездами, - первые номера, а Љ 57 нет, никого не
  видно. У ворот белая пуговка, и над нею на медяшке заросшая грязью надпись
  "к дворнику".
   Нажал пуговку и вошел в пасть, поискать табличку жильцов. Но прежде
  чем достиг таблицы, уже навстречу ему шел дворник, очень внушительного вида
  и с черной бородой.
   - А где квартира пятьдесят семь?
   Мошкин спрашивал с небрежной манерой, заимствованной от того земского
  начальника, из-за которого "слетел" с места. Знал уже по опыту, что с
  дворниками надо говорить так-то и нельзя говорить вот так-то. Скитания по
  чужим подворотням и лестницам тоже придают человеку известный лоск.
   Дворник спросил несколько подозрительно:
   - А вам кого?
   С простодушной небрежностью, растягивая слова, Мошкин отвечал:
   - А я и сам не знаю. Я по объявлению. Получил письмо, а кто пишет, не
  написано. Только адрес написали. Кто же там живет, в номере пятьдесят семь?
   - Госпожа Энгельгардова, - сказал дворник.
   - Энгельгардт? - переспросил Мошкин. Дворник повторил:
   - Энгельгардова. Мошкин усмехнулся:
   - Русификация?
   - Елена Петровна, - отвечал дворник.
   - Чертова перечница? - почему-то спросил Мошкин. Дворник ухмыльнулся:
   - Нет-с, молодая барышня. По парадному пожалуйте, из ворот направо.
   Да там над дверями табличка, только первые номера, - сказал Мошкин.
   Дворник говорил:
   - Нет, там и пятьдесят семь. В самом низу. Мошкин спрашивал:
   - А чем она занимается? Есть у них какое-нибудь заведение? Школа? Или
  редакция?
   Нет; оказалось, у госпожи Энгельгардовой не было ни школы, ни
  редакции.
   - Живут своим капиталом, - пояснил дворник.
   В квартире госпожи Энгельгардовой горничная очень деревенского вида
  провела его в гостиную направо от темной передней и просила подождать.
   Ждал. Скучал и томился. Рассматривал вещи. Было нагорожено много
  мебели, - кресла, столы, стулья, ширмы, экраны, этажерки, столбики, на них
  бюсты, лампы, безделушки, на стенах зеркала, картины, литографии, часы, на
  окнах занавески, цветы. От всего этого было тесно, душно, темно. Мошкин
  шагал в тесноте по коврам. Со злобой смотрел на картины, на статуи.
   "Тарарахнуть бы все это к черту! Ко всем чертям!" - думал Мошкин.
   Но, когда хозяйка вдруг вошла, он спрятал свой голодный блеск, опустил
  глаза.
   Она была молодая, румяная, высокая и, кажется, красивая. Шагала быстро
  и решительно, как хозяйка в деревне, и при этом неловко помахивала
  сильными, красивыми, белыми, голыми выше локтя, руками.
   Подошла. Подала руку, - полувысоко, - хочешь, пожми, хочешь, поцелуй.
  Поцеловал. Нарочно, - со злости и для шутки. Быстро, громко чмокнул и зубом
  царапнул, - аж дрогнула. Но ничего не сказала. Пошагала к дивану. Залезла
  за стол, засела на диван, а ему показала на кресло. Сел. Спросила:
   - Это ваше объявление было вчера? Буркнул:
   - Мое.
   Подумал и сказал повежливее:
   - Мое-с.
   И стало досадно. И опять подумал:
   "Тарарахнуть бы".
   Говорила, - спрашивала, что он может, где он учился, где работал. Так
  осторожненько подходила, точно боялась раньше времени проговориться и
  надавать больше.
   Оказалось, что хочет издавать журнал. Какой? Еще не решила.
  Какой-нибудь. Маленький. Ведет переговоры о покупке одного издания. О
  направлении журнала умолчала.
   Он ей может понадобиться для конторы. Но так как в объявлении сказано
  - педагог, - то она думала, что он учил в гимназии.
   Впрочем, если он может вести конторские книги...
   Принимать подписку...
   Вести переписку по делам конторы и редакции...
   Получать деньги с почты...
   Заделывать номера в бандероли...
   Сдавать их на почту...
   Держать корректуру...
   Еще что-то...
   И еще что-то...
   Барышня говорила с полчаса. Довольно бестолково перечисляла разные
  обязанности.
   - Для этих дел надо несколько человек, - сурово сказал Мошкин.
   Барышня досадливо покраснела. По ее лицу пробежали жадные гримаски.
  Она сказала:
   - Журнал маленький. Специальный. Для такого маленького предприятия
  если взять несколько, то им нечего будет делать. Усмехнулся. Согласился.
   - Пожалуй, что и так. У вас не соскучишься. Спросил:
   - А сколько времени я у вас буду занят ежедневно?
   - Ну, часов с девяти утра, - это не поздно? - часов до семи вечера, -
  это не рано? Иногда, если спешная работа, можно и попозже посидеть или
  прийти в праздник, - ведь вы свободны?
   - Сколько же вы думаете платить?
   - Рублей восемнадцать в месяц вам будет достаточно? Подумал.
  Засмеялся.
   - Мало-с.
   -Больше двадцати двух не могу.
   - Хорошо-с.
   И с внезапным порывом злости встал, сунул руку в карман, вытащил
  оттуда ключ от своей квартиры и тихо, но решительно сказал:
   - Руки вверх!
   - Ах! - произнесла барышня и немедленно же подняла руки.
   Она сидела на диване, очень бледная. Дрожала. Она была большая и
  сильная. А он - маленький и тощий.
   Рукава ее одежды отвисли к плечам, и две протянутые вверх белые, голые
  руки казались толстыми, как ноги акробатки, упражняющейся дома. И видно
  было, что у нее хватит силы долго держать руки вверх. И сквозь испуг на ее
  лице пробивалось выражение значительности переживаемого.
   Наслаждаясь ее смущением, Мошкин произнес медленно и внушительно:
   - Только двинься! Только пикни! Подошел к картине.
   - Сколько стоит?
   - Двести двадцать, без рамы, - дрожащим голосом произнесла барышня.
   Порылся в кармане, достал перочинный нож. Разрезал картину сверху вниз
  и справа налево.
   - Ах! - вскрикнула барышня. Подошел к мраморной головке.
   - Что стоит?
   - Триста.
   Ключом отбил ухо, оббил нос, щеки пооббил. Барышня тихонько ахала. И
  приятно было слушать ее тихое аханье.
   Порвал еще несколько картин, порезал обивку кресел, сломал несколько
  хрупких вещичек.
   Подошел в барышне. Крикнул:
   - Лезь под диван! Исполнила.
   - Лежи смирно, пока не придут. Не то бомбой тарарахну. Ушел. Никого не
  встретил ни в передней, ни на лестнице. У ворот стоял тот же дворник.
  Мошкич подошел к нему. Сказал:
   - Что у вас барышня-то странная какая?
   - А что?
   - Да нехорошо себя ведет. Скандалит очень. Вы бы к ней пошли.
   - Коли они не зовут, как же я могу?
   - Ну, как знаете.
   Ушел. Голодный блеск в его глазах тускнел. Мошкин долго ходил по
  улицам. Тупо и медленно вспоминал эту гостиную, и разрезанные картины, и
  барышню под диваном.
   Тусклые воды канала манили к себе. Скользящий свет заходящего солнца
  делал их поверхность красивой и печальной, как музыка безумного
  композитора. Такие были жесткие плиты набережной, и такие пыльные камни
  мостовой, и такие глупые и грязные шли навстречу дети! Все было замкнуто и
  враждебно.
   А зеленовато-золотистая вода канала манила.
   И погас, погас голодный блеск в глазах.
   Так звучен был мгновенный всплеск воды.
   И побежали, кольцо за кольцом, матово-черные кольца, разрезая
  зеленовато-золотистые воды канала.
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru