Сологуб Федор
Смерть по объявлению

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  
  
   Оригинал находится здесь: Сайт "Федор Сологуб"
  
  
  
  
  
  
  
   Резанов чувствовал себя таким слабым, усталым, увядающим. К вечному
  успокоению все чаще клонились мысли. Казалось, что слаще нет отдыха, как на
  дощатом ложе, в сосновой домовине.
   И захотелось вдруг развлечения не по установленной программе.
   Сидел в своей тихой комнате один.
   Читал объявления в "Новом Времени" очень внимательно. Искал чего-то.
  Сравнивал и выбирал.
   Его бледное, начинающее увядать, лицо являло признаки смущения и
  нерешительности. В задумчивости взял карандаш. Поставил его острием на
  абажур лампы.
   Дрожала рука. Стучало острие карандаша. Усмехнулся. Подумал:
   "Старею".
   Опять опустил глаза, - когда-то вечно-веселые, теперь устало
  равнодушные, - на газетные листы склонил внимательные и спокойные взоры.
   Наконец выбрал одно объявление.
   Какая-то интеллигентная молодая дама, красивая и воспитанная, находясь
  в крайней нужде, просила добрых людей одолжить ей пятьдесят рублей;
  согласна была на все условия. Просила писать в семнадцатое почтовое
  отделение до востребования, предъявительнице квитанции за No 205824.
   Резанов вынул из коробки лист желтоватой, шероховатой бумаги с
  неровными краями, с водяными знаками Margarette Mill.
   Усмехаясь невесело, писал:
  
   "Милостивая Государыня,
   Я дам Вам деньги, которых Вы просите, но не в долг и не даром, а за
  работу, о которой сейчас Вам напишу. Напишу по необходимости вкратце, - в
  письме многого не скажешь. Но так как, по Вашим словам, Вы - дама
  интеллигентная, то Вы, может быть, поймете, что именно от Вас потребуется.
  Вы должны явиться мне в образе моей смерти, - чем более привлекательной,
  тем лучше, - и сообразно с этим вести себя. Если Вы сумеете разнообразить
  достаточно эту веселую игру, то Ваш заработок может быть и впредь
  достаточен для Вашего пропитания. Согласны ли Вы? Не страшно ли Вам?
  Понимаете ли Вы, что от Вас требуется? Если согласны, и не боитесь, и
  понимаете, то напишите, когда и где я могу Вас в первый раз встретить. Для
  меня самое удобное время - после пяти вечера. Пишите в Главный почтамт
  предъявителю трех рублей No 384384. Письмо возьму в четверг".
  
   Трехрублевка, новенькая, пошловато-красивого образца 1905 года,
  хрустела неприятно, как накрахмаленное платье полоротой причастницы. Цифры
  384 повторялись дважды. Совпадение казалось странным и знаменательным.
   Подумал:
   "А если?"
   Бледно улыбнулся.
   "Ну и пусть".
   Не подписал. Запечатал. Сам отнес и бросил в почтовый ящик, - чтобы не
  забыли до утра, чтобы дошло скорее.
   Потом вернулся, и думал, какая она придет.
   Тощая, уродливая, с побуревшим от бедности и страданий лицом, с
  желтыми зубами, с жидкими рыжеватыми космами волос под истасканною на дожде
  и ветре шляпою, где жалко и смешно трепыхаются перо и бант?
   Или молоденькая, застенчивая, тихая, с тонкими пальцами швеи,
  исколотыми иглою, с бледным, точно восковым личиком, с большим, милым ртом?
   Или пьяною придет проституткою, накрашенная, разбитная, с визгливым
  голосом и грубыми ухватками?
   Или провинциальная вульгарная дама в невероятном костюме, с
  невозможными манерами, с немытою шеею, - брошенная мужем и еще никуда не
  пристроившаяся?
   Какая же она будет, моя смерть? Моя смерть!
   Или в темном встретит переходе, и не увижу ее, и только в холодную
  опущу руку мое бедное золото?
   В четверг пошел в Почтамт. Летний день в столице был пылен, жарок и
  шумен. Там и здесь чинили мостовые, красили дома, - и так неприятно пахло.
  И все же было весело, привычно, и вывески знакомых ресторанов глядели
  празднично-нарядно.
   Не торопился. Пил пиво у Лейнера. Никого не встретил знакомых. Да и
  кого теперь встретить? Разве случайно.
   Было близко время к четырем, когда прошел сквозь узкие, отворенные
  двери в новый, под стеклянною крышею, зал Почтамта. Вспомнил старый,
  заплеванный закоулок, где прежде выдавали письма до востребования. Теперь и
  чиновники заботятся о миловидности.
   Остановился у будочки с бумагою и конвертами. Вертящаяся витрина
  показала ему все виды приторной пошлости на открытках, как на подбор.
   - Покупают? - спросил он продавщицу. Смазливая девица со скучающим
  лицом обидчиво дернулась жирными плечами.
   - Вам что угодно? - спросила она враждебным тоном. - Конверты, бумага,
  открытые письма.
   Взглянул на нее пристально. Заметил кудерьки на лбу, фарфоровый цвет
  лица, синие зрачки. Сказал:
   - Да ничего не надо.
   И прошел дальше.
   Прямо против входа за средним двойным окном большой квадратной
  загородки сидели три девицы, разбиравшие письма. Снаружи стояли получатели.
  Толстая дама с бородавкою на носу спрашивала письмо на имя
  Руслан-Звонаревой.
   - Ваша фамилия Звонарева? - спросила почтовая барышня с лицом цвета
  пшеничной булки, и отошла вглубь к шкалу с письмами.
   - Руслан-Звонарева, - испуганным полушепотом говорила ей вслед дама с
  бородавкою.
   И, когда почтовая пшеничная девица вернулась с пачкою писем к окошку,
  дама с бородавкою повторила:
   - У меня двойная фамилия, Руслан-Звонарева.
   Рядом с нею стоял рыжий господин с котелком в руке, и беспокойными
  глазами смотрел на письма, которые перебирала вторая почтовая девица, самая
  красивая из трех, и очень гордая этим. Господин, по всем признакам, ждал
  письма "чувствительного и фривольного", и волновался, и был некрасив и
  жалок.
   Третья девица, пухлая, румяная, с лицом широким и коротким, с
  опущенною на лоб широкою занавескою густых каштанового цвета волос,
  смеялась чему-то своему. Все обращалась к двум другим, - и те улыбались, -
  и смеялась, и говорила какие-то отрывочные слова о чем-то забавном.
   Резанов молча протянул ей свою трехрублевку. Смотрел на девиц. Думал,
  что они молоды, здоровы, миловидны. Так их подобрало почтовое начальство,
  заботящееся о приличном вид своих учреждений.
   Вспомнил недавнюю газетную полемику между почт-директором и какою-то
  просительницею, которая не получила места на почте потому, что была тощая,
  некрасивая, вялая от робости и бедности и недоедания, и старая, - целых
  тридцать два года.
   Закрыл глаза, - встало чье-то бледное, испитое, испуганное лицо с
  широко-открытыми глазами, с дергающимися нервно и робко губами. Кто-то
  шепнул, так ясно и тихо:
   - Нечем жить.
   Кто-то ответил, тихо и спокойно:
   - Не живи.
   Резанов открыл глаза. Ненавидящим взором смотрел на пухлолицую девицу,
  которая искала письмо на его номер, выкидывая из пачки на стол одно за
  другим открытки и закрытая письма. И все смеялась. Так противно,
  надоедливо.
   Наконец протянула письмо в узком штемпельном конверте. Перебросила
  остальные письма;
   - Больше нет.
   - И не надо, - досадливо сказал Резанов.
   Отошел в сторону, сел на скамью у колонны. Разорвал конверт.
  Торопился, но был спокоен.
   Крупные и узкие буквы, тонкие черты, ровный и спокойный почерк,
  неожиданно-красивый.
  
     "Милостивый Государь,
   Я согласна. Я не боюсь. Я понимаю. Четверг, шестой час. Михайловский
  сад, аллея направо от входа. Белое платье. В правой руке Ваше письмо в
  конверте.
     Ваша Смерть".
  
   Сторож звонил. Зал пустел. Резанов поехал в "Вену". Пообедал. Пил
  вино. Торопился.
   Приехал в сад в половине шестого.
   Она стояла недалеко от входа, на краю аллеи, под деревом. Ее платье
  белело на темной зелени тихого сада.
   Тонкая, бледная, очень тихая, и спокойная. Внимательно смотрела на
  него, когда он подходил к ней. Глаза серые, спокойные. Ничего не выдавали.
  Только внимательные. В лице, совсем некрасивом, выражение ясности и
  покорности. Губы большого рта улыбались мило и печально.
   - Милая смерть, - сказал он тихо.
   Стал перед нею. Странно волнуясь, протянул ей руку.
   Она молчала. Переложила его письмо в левую руку. Пожала его руку
  тонкою, холодною, тихою рукою.
   Он спросил ее:
   - Ты долго ждала меня?
   Она ответила, медленно произнося слово за словом, голосом ясным,
  безжизненно ровным, смертельно спокойным:
   - Ты меня не ждал. Ты думал, что встретишь не меня.
   И казалось, что холодом повеяло от нее. И так тихи, так недвижны были
  складки ее белого платья. Ее простая соломенная шляпа с белою лентою,
  надетая высоко, кидала желтую тень на ее покойное лицо. Стоя перед
  Резановым, она слегка склонилась и провела концом своего легкого зонтика
  тонкую черту на песке, слева направо, между ним и ею.
   Спросил:
   - Это - правда, что ты согласна быть моею смертью?
   И такой же был тихий ответ:
   - Я - твоя смерть.
   Спросил опять, чувствуя холод в теле:
   - Разве ты не боишься исполнять такую мрачную роль?
   Сказала:
   - Смерть боится живых, и не показывается им так прямо. Ты, может быть,
  первый, кто увидел мое лицо, земное, человеческое лицо твоей смерти.
   Сказал:
   - Ты ведешь свою роль очень быстро, и слишком добросовестно. Скажи
  мне, как тебя зовут?
   Улыбнулась печально и кротко. Сказала:
   - Я - твоя смерть, белая, тихая, безмятежная. Торопись дышать земным
  воздухом, - часы твои сочтены.
   Нахмурился. Сказал:
   - Ты интеллигентная дама, ты находишься в затруднительном положении, и
  просишь денег. Что довело тебя до такой крайности, что ты согласна на все
  условия? И даже на то, чтобы играть в такую страшную игру.
   Ответила:
   - Я голодна, больна, устала и печальна.
   Засмеялся. Сказал:
   - Прежде всего отдохни. Что ты стоишь? Сядь на скамейку.
   Прошли несколько шагов. Сели. Она чертила на песке запутанный узор.
   Сказал:
   - Ты голодна, - мы поедем, - хочешь? - куда-нибудь, и я накормлю тебя.
  Я дам тебе денег, сколько ты просила. Скажи, не надо ли тебе еще что-нибудь
  от меня?
   Сказала:
   - Я возьму от тебя все, что ты можешь дать, - твое золото и твою душу.
   Он вздрогнул. Засмеялся. Сказал:
   - Ты хорошо играешь свою роль.
   Ответила:
   - Я пришла. Мой час настанет скоро. Я жду.
   Он вынул кошелек.
   В среднем маленьком отделении за стальною застежкою лежали заранее
  приготовленные пять золотых монет. Вынул их.
   Она протянула молча свою узкую бледную руку, - такую тихую и
  спокойную, - открытою ладонью вверх. Легкие линии чертили ясный и простой
  узор на ее белой, недвижно-раскрытой ладони.
   Пять золотых монет, тихо звякнув звучным , звоном одна о другую, легли
  на холодную, недрогнувшую ладонь. Неспешно сомкнулась рука, тонкие пальцы,
  длинные, белые, сжались, - и неторопливо опустилась рука с деньгами в
  скрытый сбоку прорез белой юбки. И он думал:
   - Мое бедное золото, - мой последний дар, - скудный заработок
  поденщика, - малая плата за безмерный труд, - тебе, моя милая.
   Думал ли только? сказал ли вслух? Так ясно звучали эти слова! Такою
  печалью стеснилась грудь!
   И грустная, смотрела на него она сбоку серыми внимательными глазами, и
  улыбалась. Потом склонилась, и тихо шуршал на песке конец ее зонтика.
   И шептала:
   - Взяла твое золото, - возьму твою душу. Отдал мне золото, - отдашь
  мне душу.
   Сказал он тихо:
   - Взяла мое золото, потому что я дал тебе его. Но как возьмешь ты мою
  душу? И где ты ее возьмешь?
   И сказала она:
   - Приду к тебе в мой час, и возьму твою душу. И отдашь мне ты свою
  душу. Отдашь, потому что я - твоя смерть, и ты не уйдешь от меня никуда.
   Тоска томила его. Он сказал резким голосом, побеждая тоску и страх:
   - Ты живешь в комнате от хозяев, ты ищешь места или работы, тебя зовут
  Марьей или Анной. Как тебя зовут?
   И крикнул с дикою злобою:
   - Скажи, как тебя зовут!
   Повторила бесстрастно:
   - Я - твоя смерть.
   Такие безнадежные и беспощадные упали слова. Дрогнул. Поник. Спросил
  упавшим голосом:
   - Тебе нужно мое золото, - потому что ты голодная и усталая, - но душа
  моя, зачем тебе душа моя?
   Ответила:
   - На твое золото я куплю хлеба и вина, и буду есть и пить, и накормлю
  моих голодных смертенышей. А потом душу твою выну и возьму ее бережно,
  положу ее себе на плечи, и опущусь с нею в темный чертог, где обитает
  невидимый мой и твой владыка, и отдам ему твою душу. И сок твоей души
  выжмет он в глубокую чашу, куда и мои канут тихие слезы, - и соком твоей
  души, смешанным с тихими моими слезами, на полночные брызнет он звезды.
   Тихо, неспешно, слово за словом, звучала странная речь, как формула
  темного заклятия.
   И кто шел мимо, и какие звучали окрест голоса, и какие проносились,
  гремя по внешней мостовой, за оградою экипажи, и был ли быстрый легконогий
  бег и детский смех и лепет, - все скрыто было за магическою пеленою
  медлительной речи. И как за тающим дымом ладана таился, затаился звучащий,
  пестрый, весело вечереющий день.
   И была тоска, и усталость, и равнодушие. Тихо сказал:
   - Если и до звезд вознесется трепет моей души, и в далеких мирах
  зажжет неутоляемую жажду и восторг бытия, - мне-то что? Истлевая, истлею
  здесь, в страшной могиле, куда меня зароют зачем-то равнодушные люди. Что
  же мне в красноречии твоих обещаний, что мне? что мне? скажи.
   Сказала, улыбаясь кротко:
   - Во блаженном успении вечный покой.
   Повторил тихо:
   - Вечный покой. И это - утешение?
   - Утешаю, чем могу, - сказала она, улыбаясь все тою же неподвижною,
  кроткою улыбкою.
   Тогда он встал, и пошел к выходу из сада. За собою слышал он ее легкие
  шаги.
   Долго шел он по городским улицам, - и она шла за ним. Иногда он
  ускорял шаги, чтобы уйти от нее, - и она шла скорее, торопилась, бежала,
  приподнимая тонкими пальцами край белого платья. Когда он останавливался,
  она стояла поодаль, рассматривая выставленные в магазинных окнах предметы.
  Иногда он досадливо оборачивался и шел прямо на нее, - тогда она торопливо
  перебегала на другую сторону улицы, или пряталась в подъездах или под
  воротами.
   И следила за ним серыми, спокойными, внимательными глазами. Неотступно
  следила.
   "Сяду на извозчика", - подумал он.
   Удивился, почему такая простая мысль, раньше не пришла ему в голову.
   Но едва он заговорил с извозчиком, она приблизилась. Стояла совсем
  близко, и веяла на него холодом и печалью. И улыбалась.
   Подумал досадливо:
   "Она сядет со мною. От нее не уйти, не уехать".
   Извозчик спрашивал шесть гривен.
   - Тридцать копеек, - сказал Резанов, и быстро пошел прочь.
   Извозчик ругался.
   Резанов поднялся в третий этаж. Остановился у дверей своей квартиры.
  Позвонил. Все время слышал шорох тихих, поднимающихся по лестнице, шагов.
  Второй раз позвонил нетерпеливо. Холод страха пробежал по спине. Хотелось
  войти в квартиру раньше, чем она поднимется, раньше, чем она увидит, в
  какую он вошел дверь, - на площадке было четыре двери.
   Но уже она поднималась. Уже близко, в полусвет лестницы, забелелось ее
  платье. И ее серые глаза, внимательно и близко смотрели в его испуганные
  глаза, когда он, входя в квартиру, последний раз глянул на лестницу,
  поспешно закрывая за собою дверь.
   Сам замкнул дверь на ключ. Так резко звякнул замок. Потом остановился
  в полутемной передней. Смотрел на дверь тоскующими глазами. Чувствовал, -
  точно видел сквозь опрозрачнившуюся вдруг дверь, - как она стоит за дверью,
  тихая, с кроткою улыбкою на милых губах, и поднимает ясное, бледное лицо,
  чтобы прочесть и запомнить номер квартиры.
   Потом тихие послышались шаги вниз по лестнице.
   Резанов вошел в свой кабинет.
   - Она ушла, - словно сказал кто-то ясным голосом.
   И другой словно послышался в ответ ему голос, безнадежно-спокойный:
   - Она придет.
   Он ждал. Все темнее становилось. Томила тоска. Мысли были неясны и
  спутаны. Голова кружилась. По телу пробегал озноб и жар.
   Думал:
   "Что она делает? Купила еды, пришла домой, голодных своих смертенышей
  кормит. Так и назвала их, - смертеныши. Сколько их? Какие они? Такие же
  тихонькие, как и она, моя милая смерть? Исхудалые от недоедания, беленькие,
  боязливые. И некрасивые, и с такими же внимательными глазами, такие же
  милые, как она, моя милая, моя белая смерть.
   "Кормит своих смертенышей. Потом спать уложит. Потом сюда придет.
  Зачем?"
   И вдруг любопытство зажглось в нем.
   Придет, конечно. Иначе зачем проследила его до дому. Но зачем придет?
  Как она понимает свою задачу, эта странная дама, готовая за деньги на все
  условия, и даже на то, чтобы по смертям ходить?
   А может быть, она и не женщина, а настоящая смерть? И придет, и вынет
  его душу из этого грешного и слабого тела?
   Лег на диван. Укрылся пледом. Весь сотрясался в приступах жестокой и
  сладкой лихорадки.
   Какие странные приходят в голову мысли! Она - умная и добросовестная.
  Взяла деньги, и хочет их заработать, и хорошо играет подсказанную ей роль.
   Отчего же она такая холодная?
   Да оттого, что - она бедная, голодная, усталая, больная.
   Устала от работы. Так много ей работы.
   "Я косила целый день, Я устала. Я больна".
   Ходит, ищет, голодная, больная. Бедные смертеныши ждут, голодные
  ртишки разевают.
   И вспомнил ее лицо, - земное, человеческое лицо моей смерти.
   Такое знакомое лицо. Родные черты.
   В памяти, черта за чертою, все яснее вставало ее лицо, - знакомые,
  родные, милые черты.
   Кто же она, моя белая смерть? Не сестра ли моя?
   "Тяжело мне, - я больна. Помоги мне, милый брать".
   И если она - моя вечная Сестра, моя белая смерть, - то что мне до
  того, что она здесь, в этом воплощении, пришла ко мне в образ ищущей по
  объявлениям, живущей в комнате от хозяев!
   Я вложил в ее руку мое бедное золото, мой скудный дар, - звонкое
  золото, в холодеющую руку. И взяла мое золото остывающею рукою, и возьмет
  мою душу. Снесет меня под темные своды, - и откроется лик Владыки, - Мой
  вечный лик, и Владыка - Я. Я воззвал мою душу к жизни, и смерти моей велел
  идти ко мне, идти за мною.
   И ждал.
   Была ночь. Тихо звякнул колокольчик. Никто не слышал. Резанов поспешно
  откинул плед. Прошел в переднюю, стараясь не шуметь.
   Так резко зазвенел замок. Дверь открылась, - на пороге стояла она.
   Он ступил назад, в темноту передней. Спросил, словно удивляясь:
   - Это - ты? И она сказала:
   - Я пришла. Это мой час. Пора.
   Он замкнул за нею дверь, и пошел к себе по неосвещенным комнатам.
  Слышал за собою легкий шорох ее ног.
   И в темноте его покоя она прильнула к нему, и поцеловала его
  целованием нежным и невинным.
   - Кто же ты? - спросил он.
   Сказала:
   - Ты звал меня, и я пришла. Я не боюсь, и ты не бойся. Я дам тебе
  последнюю усладу жизни, - поцелуй смерти, - "и будет смерть твоя легка и
  слаще яда".
   Спросил:
   - А ты?
   Ответила:
   - Я сказала тебе, что сойду с твоею душою тем единственным путем,
  который перед нами.
   - А твои смертеныши?
   - Я послала их вперед, чтобы они шли перед нами, и открывали нам
  двери.
   - Как же ты вынешь мою душу? - спросил он опять.
   И она прижалась к нему нежно, и шептала:
   - "Стилет остер, и сладко ранит".
   И прильнула, и целовала, и ласкала. И точно ужалила, - уколола в
  затылок отравленным стилетом. Сладкий огонь вихрем промчался по жилам, - и
  уже мертвый лежал в ее объятиях.
   И вторым уколом отравленного острия она умертвила себя, и упала
  мертвая на его труп.
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru