Сологуб Федор
Рождественский мальчик

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  
  
   Оригинал находится здесь: Литературная страница DRY_GINа
  
  
  
   Пусторослев наконец остался один.
   Сколько усталости! Целый день встреч и разговоров.
   Жгучие, волнующие темы. Заботы и хлопоты о деле, которое так взяло все
  время.
   Так взяло все время, что теперь, в минуту отдыха, вдруг не хочется
  думать о нем. Усталость обволакивает все чувства липкою пеленою. Глаза не
  хотят глядеть.
   Прилег на диван. На письменном столе стынет недопитый стакан чаю.
  Бледное, нервное лицо склонилось. На темно-красной подушке оно кажется
  особенно бледным и худым.
   Припомнилась далекая Сибирь. Подневольное житье в ней. Лютые морозы.
  Земля, которая и летом не оттаивала глубоко. Товарищи суровой ссылки.
  Долгие, долгие ночи. И такой мрак, и такой холод!
   Захотелось безопасности, уюта, семьи. Услышать детский лепет в этой
  квартире, слишком большой и слишком богатой для одного, - в робкие
  упражнения на рояли, - и внезапный смех.
   Подумал:
   "Разве с меня не довольно? Пусть работают другие".
   И улыбка. Конечно, пусть другие.
   И сразу же знал, что это - так только.
   Нет, уже не оторваться от дела...
   Опять тонкая дремота.
   И вдруг легкие шаги.
   Встрепенулся. Открыл глаза.
   Никого нет.
   Странно, - в последнее время Пусторослев не раз замечал, в минуты
  усталости и отдыха, что он не один. Чьи-то легкие шаги шуршали по полу
  недалеко от него, - словно кто-то маленький тихонько проходил мимо него,
  осторожно, босыми ногами. Маленький, едва достигавший головою до дивана.
  Подходил, всматривался, поднимая прекрасное нездешнее лицо. Прислушивался.
  Говорил что-то тихое, и странно внятное. Звал куда-то.
   Но стоило открыть глаза, - и странный посетитель с легким шорохом
  скрывался. И уже казалось, что и не было его.
   Сначала Пусторослев не думал об этих посещениях. Мало ли что приснится
  или покажется в минуты тоски и усталости.
   Но вот уже несколько дней подряд маленький гость стал занимать
  внимание Пусторослева.
   Прежде он приходил изредка. Теперь - каждый вечер. И Пусторослев уже
  начал ждать его.
   В неверном, мертвом и неподвижном свете электрической лампы он
  приходил, легкий, маленький. И шаги его становились слышнее, - словно он
  уже вырос, стал смелее и решительнее.
   Прежде он подкрадывался на цыпочках, - а откроешь глаза, - он
  укатывался куда-то дробными шагами, как испуганный мышонок, и не разобрать
  было, куда он убежал.
   Теперь он приходил неторопливо, и слышно было, как легко, спокойно и
  уверенно ступают на паркет его ноги. И Пусторослев не решался еще очень
  быстро открыть глаза. Тот, ночной, уходил не торопясь, и Пусторослев
  наконец приметил, куда он уходит.
   Это было место на стене. Самое обыкновенное на невнимательный взгляд.
  Немного ниже и наискось того места, где, в черной раме, висела гравюра,
  Мона Лиза. Между двух стульев. Узор обоев ничем, по-видимому, не отличался.
  Но было какое-то странное и значительное выражение в этих зеленоватых
  странных цветах.
   И когда Пусторослев долго всматривался в узор, ему вдруг начинало
  казаться, что это место на стене чем-то обведено, словно за ним скрывается
  тайная дверь.
   Лежал, закрыв глаза. От лампы на столе поодаль падали неподвижные
  пятна света на тонкое лицо. Услышал легкие шаги. Маленький посетитель
  подошел, всматривался в чего-то ждал. И в этом ожидающем стоянии
  неизвестного посетителя было что-то жуткое, тоскливое, вынуждающее к
  чему-то.
   "Что-то надо сказать или сделать", - подумал Пусторослев.
   Он слегка приоткрыл глаза, - и замер от жуткого и сладкого ужаса.
  Перед ним стоял мальчик, лет десяти на вид, весь белый, тонкий и сияющий.
  На бледном, точно неживом лице жутко мерцали черные, страшно глубокие
  глаза. Одежда странного покроя, вся , белая, открывала тонкую, длинную шею,
  и открыты были выше колен стройные, тонкие ноги. И весь он был спокойный и
  словно неживой, я только черные на бледном лице глаза жили и настойчиво
  вопрошали.
   Миг один длилось видение, - и скрылось. Пусторослев открыл глаза,
  быстро встал, двинулся к мальчику, протянул руки, - но мальчика уже не
  было.
   - Милый! кто же ты? где же ты? - воскликнул Пусторослев. Стало тихо.
  Ожиданием была растворена тишина. И вдруг, - тихий, сладкий и звонкий
  раздался смех. Пронесся в зыбкой тишине, - и замер. И Пусторослев вдруг
  почувствовал, что он остался один. Один! Никогда еще с такою
  значительностью не представало пред ним это столь страшное, столь великое,
  столь не понятое людьми слово. Одиночество, сладостное и несравненное,
  великий праздник для великой и надменной души, великое томление для
  вопрошающего человека!
   И в этот миг больно почувствовал Пусторослев, что он только: человек,
  вопрошающий о неизвестном. В странном порыве тоски
   подошел он к тому месту на стене, где под холодною и таинственною
   улыбкою Джиоконды таилась дивная дверь, - и странные слова как
   бы сами собою родились на его устах:
   - И ты хочешь быть человеком? Зачем? Что тебе в нашем бедном
  существовании?
   И тихий голос ответил почти беззвучно, но странно внятно:
   - Я хочу.
   "Бедные, расстроенные нервы, - думал на другое утро Пусторослев. -
  Надо уехать из этого жуткого и жестокого города".
   Но когда он одевался, в неверном и слабом свете северного раннего утра
  прошел мимо него тихими и легкими шагами белый, весь белый и спокойный
  мальчик и сказал тихонько старые, странно земные и трогательные слова:
   - Голодные. Дети. Трупики.
   - Что? - в ужасе спросил Пусторослев.
   И в тишине послышались еще более простые и земные слова:
   - На гривенник молока.
  
  
   Кратко и жутко промелькнул, едва возник и уже клонился к закату
  морозный день. На Невском зажигались фонари. Украдкой. Никто не видел, как
  они вспыхнули. И свет их был ясный и беспокойный.
   На перекрестке двух шумных улиц, остановившись на минуту переждать
  толчею экипажей, Пусторослев увидел поэта-декадента, Приклонского.
  Медленною, развинченною походкою Приклонский подошел к Пусторослеву и молча
  пожал ему руку.
   Пусторослев не любил Приклонского. Считал его шарлатаном. В этом
  смысле высказывался кое-где. До Приклонского, очевидно, дошли резкие отзывы
  Пусторослева. Как-то, встретясь на одном из тех вечеров, где все бывают и
  где всем бывает скучно, Приклонский подошел к Пусторослеву и без всякого
  повода начал рассказывать, по обычаю своему, очень парадоксально, что все
  писатели разделяются на два разряда: дилетанты и шарлатаны. Пусторослеву
  стало неловко. С тех пор чувство неловкости всегда охватывало Пусторослева,
  когда он встречался с Приклонским. Странные, опьяненно-веселые и
  невнимательные глаза Приклонского наводили на Пусторослева тоску.
   Но теперь Пусторослев обрадовался этой встрече.
   - Приключение по вашей части, - сказал он, стараясь говорить иронично,
  и вдруг чувствуя с досадою, что это ему не удается.
   И он рассказал о белом мальчике. Досадно было, что рассказ выходит в
  сбивающемся тоне.
   - Призраки держат себя странно, - закончил он, - вместо откровений о
  загробном мире какой-то детский и совершенно земной лепет.
   Приклонский выслушал так спокойно, как рассказ о самом обыкновенном
  событии.
   - Что вас удивляет? - спросил он. - Земное не ниже и не хуже
  небесного. Между этим и тем миром не такое соотношение, что одно хуже, а
  другое лучше. Плоть так же свята, как и дух.
   - Но "на гривенник молока", - это все же слишком прозаично, - возразил
  Пусторослев.
   Приклонский помолчал, спокойно посмотрел на него и заговорил, как бы
  отвечая на какие-то другие, более интересные слова:
   - Мы живем среди природы, которая вся насквозь проникнута стремлением
  к жизни. Тысячелетия тому назад волевая энергия природы была так велика,
  что возникли бесчисленные разновидности жизни на земле. Теперь энергия
  природы принимает иной характер: природа стремится не только к бытию, - она
  стремится к тому, чтобы осознать себя. Нас окружает страстное желание не
  только быть, но быть самым сознательным, - быть человеком, и более, чем
  человеком. Те домашние маленькие нежити, которых вы давно чувствовали
  вокруг себя, настойчиво стучались в двери вашего сознания. Вам надлежит
  теперь отдаться с доверчивостью тому приключению, которое вас ожидает. Они
  вас не обманут. По крайней мере смело можно утверждать, что они не сделают
  с вами ничего такого, возможности чего не заложены в вас самих.
   По-видимому, Приклонский собирался говорить еще долго. Но в легком
  дрожании его губ, которое придавало его некрасивому, преждевременно
  увядшему липу ироническое выражение, Пусторослеву почудилось желание
  мистифицировать его. Он начал слушать рассеянно и наконец сказал:
   - Просто нервы у меня не в порядке.
   - Просто, - неопределенным тоном повторил Приклонский.
  
  
   Опять длился вечер, холодный, скучный, одинокий, - и он казался
  нескончаемым и ненужным. Никуда не пошел Пусторослев, хотя его ждали в
  одном месте, и сам он в другое время охотно поехал бы туда. В другое время.
  Но теперь что-то удерживало Пусторослева, и странное ожидание томило его
  больно и жутко.
   Длился, томительно длился вечер, - и все было обычно и скучно, и
  буднично, как всегда, - и уже казалось, что ничего нет и не будет, кроме
  того, что бывает обыкновенно. Ни чуда, ни явлений из иного мира, близкого и
  вечно загадочного, страшного и желанного.
   И опять усталость одолела Пусторослева. Он лег, взял книгу, чтобы
  скоротать время до того часа, когда можно лечь в постель. Опустил книгу,
  докучную, ненужную. Закрыл глаза... И как он мог не заметить раньше? Всегда
  здесь с ним кто-то, вопрошающий, неотступный. Чего он хочет? Пусторослев
  сказал тихо, не открывая глаз:
   - Скажи мне, чего ты хочешь, и где ты, и кто ты. Скажи мне о себе, - и
  я сделаю все, чего ты хочешь, и пойду за тобою.
   Легкие шаги послышались. Таинственный гость подошел и стал у изголовья
  сзади. Так близко, --протянуть только руку, и коснешься его. Так близко, -
  и так далеко.
   Пусторослев повернулся на бок, двинул руку туда, к изголовью, - и
  вдруг услышал тихие, тревожные слова:
   - Не гляди. Не тронь. Рано.
   Пусторослев опять лег спокойно, на спину, закрыл глаза и слушал.
   Послышался нежный голос белого мальчика:
   - Если бы я жил!
   И в этом кратком восклицании было столько призывной тоски, такая жажда
  жизни достойной и доблестной, такой порыв наполнить огнем святой борьбы
  минуты жизни, что Пусторослев почувствовал, как душа его зажглась давно уже
  не испытанным восторгом.
   Он встал. Быстро подошел к тому месту, где чудилась ему в стене дивная
  дверь. Не думал о ней, - как-то мимовольно подошел именно к ней.
  Остановился. Ждал. И весь дрожал.
   Как тихое дуновение легкого ветра, мимо него прошел белый мальчик,
  зыбкий, едва видимый. Открылась тайная в стене дверь. За нею - узкий,
  темный проход. И Пусторослев без колебания пошел за мальчиком в неизвестный
  путь...
   Были тогда беспокойные дни. Рабочие голодали, не шли на работы. Было
  много солдат и казаков. Иногда на улицах убивали.
   Долог был путь: но как-то странно Пусторослев не замечал его. Наконец
  он увидел, что стоит на дворе деревянного старого дома. Под воротами горел
  фонарь, и если глядеть в ту сторону долго, то после на дворе казалось еще
  темнее и холоднее. Пусторослев был один. Ждал. Кто-то тихий и легкий
  промелькнул мимо него и скрылся.
   - Куда же идти? - спросил Пусторослев.
   И уже после того он увидел дворника. Молодой, длинный и тощий парень с
  рыжими, жесткими волосами, которых было так много, что они, казалось,
  приподнимали шапку-блин.
   - Да вам кого? - спросил он простуженным и ленивым голосом.
   Пусторослев сказал фамилию, - казалось ему, что она случайно пришла
  ему в голову:
   - Елизаров здесь?
   - А вон по той лестнице, в четвертый этаж, - ответил дворник. Как во
  сне, прошли перед Пусторослевым жуткие впечатления:
   смрадная квартира; много угрюмых, словно голодных людей. Под образами
  - мертвая женщина. Мальчик, сын мертвой. Тощий, грязный, уродливый - и
  страшно и странно похожий на того мальчика, который приходил к Пусторослеву
  по вечерам.
   Мальчик остался один. Родных не было. Пусторослев взял его. Жадные,
  голодные глаза глядели за ним, когда он уводил ребенка.
   И все это промелькнуло так быстро, и все это казалось Пусторослеву
  сном до тех пор, пока он не очутился дома.
   Наташа, его чинная и строгая служанка, сердито поморщилась, когда
  Пусторослев объявил ей, что ребенка он взял и что его надо устроить.
   - За два часа не отмоешь, - ворчала она.
  
  
   На другое утро Пусторослев заказал мальчику белую одежду того покроя,
  который он видел на своем таинственном посетителе. Заплатил, не торгуясь,
  так щедро, что, несмотря на предпраздничную спешку, одежда к вечеру была
  готова.
   И когда вечером, тщательно вымытый, выстриженный, тонкий, белый, с
  горящими черными глазами, в короткой белой одежде, оставляющей ноги голыми,
  необутый, мальчик тихо подошел к Пусторослеву, стало Пусторослеву жутко, -
  так похож был этот мальчуган на того, вечернего и таинственного.
   - Ты откуда, Гриша? - спросил Пусторослев. Мальчик неловко дернул
  плечом, потеребил тонкими пальчиками складки своего наряда и ответил:
   - Из фабричных.
   Помолчал. Потом сказал по-ребячески плаксиво:
   - Утром с Наташей ездили, маму хоронили. Отец летом помер, теперь мама
  померла, - просто хоть ложись да помирай.
   - Теперь ты мой будешь, - сказал Пусторослев. Мальчик помолчал,
  потупился, шепнул тихонько:
   - Спасибо.
   Мальчик был тихий, но не робкий. Он дичился посторонних, старался
  уйти, когда кто-нибудь приходил, но ух если его останавливали, то он
  отвечал на вопросы прямо и просто, с эпическим спокойствием первобытного
  существа.
   Наступали праздники. Пусторослев сделал для Гриши елку. Позвал детей.
  Было человек десять маленьких гостей, бедные и богатые. Было весело и
  шумно. Пусторослева радовал Гришин смех, но ему жутко было глядеть в его
  внимательные, слишком черные, слишком глубокие глаза. Наутро он спросил:
   - Гриша, скажи, понравилась тебе вчера елка? Гриша по своей привычке
  помолчал немного, теребя складки своего наряда, и потом сказал странно
  спокойным голосом:
   - Елка - очень хорошо. Славно. А ребятишки у вас скверные были,
   - Чем скверные? - с удивлением спросил Пусторослев. Гриша заговорил
  поживее:
   - А как же, - они себя различают. Которые богатые считаются, те так
  свысока, а которые бедные, то такие завидущие, и все они завидуют, и так у
  них на все глаза горят. Все бы им отдать, да и то бы им мало было. Право
  слово, завидущие.
   Часто разговаривали Пусторослев с Гришею. Каждый вечер. И каждый раз
  Пусторослев звал к себе Гришу с таким жутким чувством, как будто бы он и
  ждал от него, и боялся каких-то странных и страшных слов.
   "Знает ли Гриша того, ночного? - думал иногда Пусторослев. - Не
  спросить ли его? Но как спросить?" И наконец спросил:
   - Гриша, ты у меня был раньше?
   Мальчик побледнел еще больше, и казалось, что он вдруг испугался.
  Робко шепнул он:
   - А ты почем знаешь?
   Пусторослев закрыл глаза. Голова его кружилась жутко и томно.
   А Гриша говорил:
   - Я-то у тебя был. Во сне. Вижу я, сидит такой барин за столом и
  крепко думает. А лица не видно. И так показывает, будто и вовсе лица нет.
  Но только это неверно. Теперь-то я узнал, - все как у тебя, и стол, и
  лампа, все как есть.
   - Гриша, зачем же ты ко мне приходил? Гриша вздохнул.
   - Ну вот, - рассказывал он, - вижу, сидит будто барин, а лица не
  видно. А я и говорю: барин, а барин, нешто нам весь век голодать одним.
  Пойдем помирать вместе. А барин ничего не говорит. Все думает. Ну, я и
  уйду. А после того мама захворала. Померла. А после того и ты меня взял.
   - Гриша, зачем ты меня звал? - с тоскою спросил Пусторослев.
   Гриша засмеялся. Как тот, ночной. Такой же зыбкий и быстрый смех.
  Точно быстрый плач. Такой ясный смех, и такой невеселый.
   - А как же? - страстно заговорил Гриша, - отчего так? Почему, скажи,
  за что нам такое житье собачье? Разве для того мы на земле живем, чтобы
  друг друга поедом есть? За что? И если он насильничает, так все терпеть без
  конца?
   Пусторослев глядел на черные, пламенные Гришины глаза, на его бледное,
  худое и такое прекрасное лицо. Жутко было ему. А Гриша говорил:
   - Пойти бы всем вместе, дошли бы до такого места, где земля новая, и
  небо новое, и лев свирепый не кусает, и змейка-скоропейка не жалит. Да нет
  нам свободы, никуда не пойдешь.
   - Гриша, откуда ты набрался слов? - спросил Пусторослев. Ему хотелось
  разрушить это темное очарование, которое так долго держало его в своей
  власти. Гриша слегка покраснел.
   - Может быть, я глупости говорю. Не знаю. Что от людей услышишь, что
  сам придумаешь. Ты думаешь, что ты барин, так ты один думаешь? Я тоже люблю
  думать. Только, что я тебе скажу.
   Гриша приумолк.
   - Скажи, Гриша.
   - Если бы я все это дело знал, ни за что бы я не захотел быть
  человеком.
   Были не раз такие странные и не совсем детские разговоры. Наутро
  Пусторослеву казалось, что этого Гриша не говорил, что все эти слова ему
  пригрезились в дремоте позднего вечера, в усталой дремоте вопрошающего и не
  находящего ответа человека.
   И сам Гриша днем бывал совсем простым и обыкновенным мальчиком, с
  самыми простыми мальчишескими затеями и интересами. Только тихий очень и
  скромный, и очень худенький. И когда вспоминал покойных родителей, то
  иногда поплачет. А. когда говорили при нем о фабричных рабочих, он делался
  печальным и хмурым, и начинал дрожать, и тихо уходил.
   Там, у гроба матери, он казался лохматым, взъерошенным и уродливым. Но
  на самом деле он был скорее красив. Только очень уж худ.
   И хорошо было то, что у него не много было неприятных привычек. Или,
  может быть, он был такой тихий и внимательный, что сам скоро замечал, чего
  здесь не следует делать.
   Приближались великие дни. Сладостное веяние свободы носилось над
  городами и темными селениями нашей родины. Созрело негодование, и в его
  бурном дыхании отогрелась нежная надежда, так долго таившаяся под
  равнодушным и беспощадным снегом.
   Гриша пришел вечером к Пусторослеву. Видно было, что он хочет что-то
  сказать.
   - Гриша, что ты? - спросил Пусторослев. Гриша помолчал. Покраснел.
   Так покраснел, как никогда еще не видел у него Пусторослев. Сказал
  звенящим и решительным голосом:
   - Наши завтра пойдут. И я пойду. Пусторослев испугался.
   - Гриша, куда ты пойдешь? Что за глупости! - досадливо крикнул он. -
  Что тебе там делать, такому маленькому? Гришины глаза горели, и щеки
  багряно пылали.
   - Пойду, - тихо, но решительно сказал он. Пусторослев понял, что не
  надо спорить.
   - Гриша, - сказал он успокоительно, - утро вечера мудренее. Мы об этом
  лучше завтра поговорим с тобою, - а теперь не пора ли нам спатиньки?
   Гриша стыдливо улыбнулся.
   - Спатиньки придут сами, - сказал он, - а только какие спатиньки?
  Белые далеко, зеленым рано, серых не хочу, черных ты не пустишь, - какие же
  спатиньки! разве только красные.
  
  
   День страшный и беспощадный поднялся над морозным жутким городом. Была
  безоружная толпа, и вооруженные люди убивали. И ужас витал над столицею.
   Пусторослев рано вышел из дому. Забыл о Грише. Встречи и заботы
  захватили его.
   И вдруг, в говоре толпы, мимолетные слова:
   - Много мальчишек...
   Разом вспомнил. Стало страшно. Поехал домой. Очень торопил извозчика.
  И так было страшно и тоскливо, словно непоправимое совершалось несчастие.
   Дома - расстроенное Наташино лицо, ее убегающий взор, ненужные слова:
   - Ах, Андрей Павлович, на улицах-то что делается.
   - Гриша где? - крикнул Пусторослев. Наташа смутилась. Покраснела.
  Заплакала.
   - Как сказали с вечера шубку спрятать и сапожки, все спрятала в шкап.
  Да уж как он ключ нашел, ума не приложу. И такой был тихий, и такой тихий.
  На минутку вышла, вернулась, нет Гриши. Оделся, и уж как пробежал? Ума не
  приложу.
   Пусторослев вышел опять на улицу. Остановился у подъезда. Куда идти?
   Шли все в одну сторону. Поспешно, словно спасаясь. Молодой человек с
  рыжею бородкою, по одежде рабочий, в очках, говорил:
   - Вот он чем нас встретил! штыками да пулями. В толпе дворников и
  лавочников слышался злой говор:
   - Студент. Переоделся.
   Какой-то паренек в барашковой шапке быстро пробежал, крича:
   - Товарищи, обходят!
   Побежали.
   Показались всадники. Они ехали медленно. На перекрестке собралась
  толпа рабочих. Слышались крики. Полетела в солдат пустая бутылка. Двое
  всадников отделились от строя. Нелепо махали шашками. Толпа разбежалась.
   Пусторослев свернул в переулок. Шел куда-то. Шел поспешно, пробираясь
  наудачу к центру города. Не везде можно было пройти, - стояли цепи солдат,
  не пускали.
   Шум, толпа, казаки, окрики часовых, - все это скользило мимо сознания.
  Пусторослев забыл, что его ждали, забыл о своем деле, - только мысль о
  Грише повторялась настойчиво и больно.
   И вдруг увидел Гришу. Мальчик пробежал мимо, странно бледный на
  морозе. Крикнул Пусторослеву:
   - Иди, иди за мною.
   Черные на бледном лице глаза мгновенною молниею блеснули перед усталым
  взором Пусторослева. И в то же мгновение резкий звук рожка пронизал все
  уличные шумы.
   - Гриша, вернись! - крикнул Пусторослев. Бежали мимо, кричали. Было
  видно много искаженных ужасом лиц. Улица пустела.
   И опять Гриша. Подошел к Пусторослеву.
   - Зачем они бегут? Чего они боятся? - спрашивал он, и голос его звенел
  и дрожал.
   Такой бледный, и глаза так горят. Пусторослев взял его за плечо и
  сказал:
   - Милый, вернемся домой. Здесь не надо стоять. Они убивают. Гриша
  засмеялся, - совсем, как тот, ночной мальчик. Пусторослев смотрел на Гришу
  с недоумением и тоскою. Белый и сияющий, как тот, ночной посетитель,
  мальчик говорил:
   - И пусть убьют. Разве ты боишься? Умрём вместе. Не стоит жить с этими
  злыми людьми. Не хочу быть с ними.
   Вдруг где-то странно близко послышался тупой гул и топот множества
  коней. Всадники приближались медленно и неуклонно. Лошадиные в пене морды
  были близки и странно добродушны и покорны, как всегда, - а над ними
  колыхались красные, свирепые и тупые лица.
   И над гулом и топотом стройного воинства пронесся внезапный звонкий
  крик:
   - Палачи!
   Гриша оттолкнул руку Пусторослева и, звонко крича, побежал навстречу
  всадникам. Сверкнула белая, беспощадная улыбка, мелькнула в воздухе длинная
  стальная полоса, - офицер ударил Гришу.
   Над детским трупом быстро мчались всадники.
  
  
   Маленький изуродованный труп схоронили. Пусторослев остался жить, -
  усталый, безрадостный, втянутый в суету ежедневной работы для дела, - труд
  до подвига, но все еще без восторга.
   Но длится время, и он ждет. Наступают великие дни. Опять придет
  сияющий рождественский мальчик.
   Уже он приходит, приходит снова, тихий, вопрошающий, озаренный темною
  улыбкою, - подходит в тишине одинокого вечера и заглядывает в усталое лицо
  Пусторослева.
   И опять слышит Пусторослев его тихий и настойчивый шепот:
   - Я хочу. Я пойду с ними, - и ты пойдешь со мною, в новый мир, через
  эту дверь, темную, но верную.
   И знает Пусторослев, что теперь он не оставит Гришу одного, - пойдет с
  ним, за ним. И шепчет:
   - Милый? Где ты? Кто ты? И слышит:
   - Приду. Вместе пойдем. И повторяет:
   - Вместе умрем.
  
  
  
  
   Впервые - в газете "Биржевые ведомости" (1905, 26 декабря No 9148 и
  No 9149 27 декабря).
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru