Сологуб Федор
Красота

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.94*8  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
   Рассказ
  
   Оригинал находится здесь: Сайт "Федор Сологуб"
  
   I
  
   В строгом безмолвии вечереющего дня Елена сидела одна, прямая и
  неподвижная, положив на колени белые, тонкие руки. Не наклоняя головы, она
  плакала; крупные, медленные слезы катились по ее лицу, и темные глаза ее
  слабо мерцали.
   Нежнолюбимую мать схоронила она сегодня, и так как шумное горе и
  грубое участие людское были ей противны, то она на похоронах, и раньше, и
  потом, слушая утешения, воздерживалась от плача. Она осталась наконец одна,
  в своем белом покое, где все девственно чисто и строго, - и печальные мысли
  исторгли из ее глаз тихие слезы.
   Еленино платье, строгое и черное, лежало на ней печально, - как будто,
  облекая Елену в день скорби, не могла равнодушная одежда не отражать ее
  омраченной души. Елена вспоминала покойную мать, - и знала, что прежняя
  жизнь, мирная, ясная и строгая, умерла навсегда. Прежде чем начнется иное,
  Елена холодными слезами и неподвижной грустью поминала прошлое.
   Ее мать умерла не старая. Она была прекрасна, как богиня древнего
  мира. Медленны и величавы были все ее движения. Ее лицо было как бы обвеяно
  грустными мечтами о чем-то навеки утраченном или о чем-то желанном и
  недостижимом. Уже на нем давно, предвещательница смерти, ложилась темная
  бледность. Казалось, что великая усталость клонила к успокоению это
  прекрасное тело. Белые волосы между черными все заметнее становились на ее
  голове, и странно было Елене думать, что ее мать скоро будет старухой...
   Елена встала, подошла к окну и медленно отодвинула тяжелый занавес,
  чтобы рассеять сумерки, которых она не любила. Но и оттуда, извне, томил ее
  взоры серый и тусклый полусвет, - и Елена опять села на свое место и
  терпеливо ждала черной ночи и плакала медленными и холодными слезами.
   И наконец настала ночь, в комнату принесли огонь, и Елена снова
  подошла к окну. Густая темнота окутывала улицу. Бедные и грубые предметы
  скучной обычности скрывались в черном покрове ночи, - и было что-то
  торжественное в этой печальной черноте. Против окна, у которого стояла
  Елена, слабо виднелся, на другой стороне улицы, при свете редких фонарей,
  маленький, кирпично-красный дом кузнеца. Фонари стояли далеко от него, - он
  казался черным.
   Вдруг из раскрытой кузницы к воротам пронеслась медленно громадная
  красная искра, и мрак вокруг нее словно сгустился, - это кузнец пронес по
  улице кусок раскаленного железа. Внезапная зажглась радость в Елениной душе
  и заставила Елену тихо засмеяться, - в просторе безмолвного покоя пронесся
  звонкий и радостный смех.
   И когда прошел кузнец и скрылась красная в черном мраке искра, - Елена
  удивилась своей внезапной радости и удивилась тому, что она все еще нежно и
  трепетно играет в ее душе. Почему возникает, откуда приходит эта радость,
  исторгающая из груди смех и зажигающая огни в глазах, которые только что
  плакали? Не красота ли радует и волнует? И не всякое ли явление красоты
  радостно?
   Мгновенная пронеслась она во мраке, рожденная от грубого вещества, и
  погасла, как и надлежит являться и проходить красоте, радуя и не насыщая
  взоров своим ярким и преходящим блеском...
   Елена вышла в неосвещенный зал, где слабо пахло жасмином и ванилью, и
  открыла рояль; торжественные и простые мелодии полились из-под ее пальцев,
  и ее руки медленно двигались по белым и черным клавишам.
  
  
  
   II
  
   Елена любила быть одна, среди прекрасных вещей в своих комнатах, в
  убранстве которых преобладал белый цвет, в воздухе носились легкие и слабые
  благоухания, и мечталось о красоте так легко и радостно. Все благоухало
  здесь едва различными ароматами: Еленины одежды пахли розами и фиалками,
  драпировки - белыми акациями; цветущие гиацинты разливали свои сладкие и
  томные запахи. Было много книг, - Елена читала много, но только избранные и
  строгие творения.
   С людьми Елене было тягостно, - люди говорят неправду, льстят,
  волнуются, выражают свои чувства преувеличенным и неприятным способом. В
  людях много нелепого и смешного: они подчиняются моде, употребляют зачем-то
  иностранные слова, имеют суетные желания. Елена была сдержанна с людьми и
  не могла любить ни одного из тех, кого встречала. Одна только была, которая
  стоила любви, мать, - потому что она была спокойная, прекрасная и
  правдивая. Елена хотела бы, чтобы и все люди стали когда-нибудь такими же,
  чтобы они поняли, что одна есть цель в жизни - красота, и устроили себе
  жизнь достойную и мудрую...
   Горели лампы, - их свет разливался неподвижноясно и бело. Пахло розой
  и миндалем. Елена была одна.
   Она замкнула дверь на ключ, зажгла перед зеркалом свечи и медленно
  обнажила свое прекрасное тело.
   Вся белая и спокойная стояла она перед зеркалом и смотрела на свое
  отражение. Отсветы от ламп и от свеч пробегали по ее коже и радовали Елену.
  Нежная, как едва раскрывшаяся лилия с мягкими, еще примятыми листочками,
  стояла она, и безгрешная алость разливалась по ее девственному телу.
  Казалось, что сладкий и горький миндальный запах, веющий в воздухе, исходит
  от ее нагого тела. Сладостное волнение томило ее, и ни одна нечистая мысль
  не возмущала ее девственного воображения. И нежные грезились ей, и
  безгрешные поцелуи, тихие, как прикосновение полуденного ветра, и
  радостные, как мечты о блаженстве.
   Радостна была для Елены обнаженная красота ее нежного тела, - Елена
  смеялась, и тихий смех ее звучал в торжественной тишине ее невозмутимого
  покоя.
   Елена легла грудью на ковер и вдыхала слабый запах резеды. Здесь,
  внизу, откуда странно было смотреть на нижние части предметов, ей стало еще
  веселей и радостней. Как маленькая девочка, смеялась она, перекатываясь по
  мягкому ковру.
  
  
  
  
   III
  
   Много дней подряд, каждый вечер, любовалась Елена перед зеркалом своей
  красотой, - и это не утомляло ее. Все бело в ее горнице, - и среди этой
  белизны мерцали алые и желтые тоны ее тела, напоминая нежнейшие оттенки
  перламутра и жемчуга.
   Елена поднимала руки над головой и, приподнимаясь, вытягивалась,
  изгибалась и колебалась на напряженных ногах. Нежная гибкость ее тела
  веселила ее. Ей радостно было смотреть, как упруго напрягались под нежной
  кожей сильные мускулы прекрасных ног.
   Она двигалась по комнате, нагая, и стояла, и лежала, и все ее
  положения, и все медленные движения ее были прекрасны. И она радовалась
  своей красоте, и проводила, обнаженная, долгие часы, - то мечтая и любуясь
  собой, то прочитывая страницы прекрасных и строгих поэтов...
   В чеканной серебряной амфоре белела благоуханная жидкость: Елена
  соединила в амфоре ароматы и молоко. Елена медленно подняла чашу и
  наклонила ее над своей высокой грудью. Белые, пахучие капли тихо падали на
  алую, вздрагивающую от их прикосновения, кожу. Запахло сладостно ландышами
  и яблоками. Благоухания обняли Елену легким и нежным облаком...
   Елена распустила длинные черные волосы и осыпала их красными макамй.
  Потом белая вязь цветов поясом охватила гибкий ее стан и ласкала ее кожу. И
  прекрасны были благоуханные эти цветы на обнаженной красоте ее
  благоуханного тела.
   Потом она сняла с себя цветы и опять собрала волосы высоким узлом,
  облекла свое тело тонкой одеждой и застегнула ее на левом плече золотой
  пряжкой.
   Сама она сделала для себя эту одежду из тонкого полотна, так что никто
  еще не видел ее.
   Елена легла на низкое ложе, и сладостные мечтания проносились в ее
  голове, - мечтания о безгрешных ласках, о невинных поцелуях, о нестыдливых
  хороводах на орошенных сладостной росой лугах, под ясными небесами, где
  сияет кроткое и благостное светило.
   Она глядела на свои обнаженные ноги, - волнистые линии голеней и бедер
  мягко выбегали из-под складок короткого платья. Желтоватые и алые нежные
  тоны на коже рядом с однообразной желтоватой белизной полотна радовали ее
  взоры. Выдающиеся края косточек на коленях и стопах и ямочки рядом с ними -
  все осматривала Елена любовно и радостно и осязала руками, - и это
  доставляло ей новое наслаждение.
  
  
  
  
   IV
  
   Однажды вечером Елена забыла запереть дверь перед тем, как раздеться.
  Обнаженная, она стояла перед зеркалом, подняв руки над головой.
   Вдруг приотворилась дверь. В узком отверстии показалась голова, - это
  заглянула горничная Макрина, смазливая девица с услужливо-лукавым
  выражением на румяном лице. Елена увидела ее в зеркале. Это было так
  неожиданно. Елена не сообразила, что ей сделать или сказать, и стояла
  неподвижно. Макрина скрылась сейчас же, так же бесшумно, как и появилась.
  Можно было подумать, что она и не подходила к двери, что это только так
  привиделось.
   Елене стало досадно и стыдно. Хотя она едва только успела бросить
  взгляд на Макрину, но ей уже казалось, что она видела промелькнувшую на
  Макринином лице нечистую улыбку. Елена поспешно подошла к двери и заперла
  ее на ключ. Потом она легла на низком и мягком ложе и думала печально и
  смутно...
   Досадные подозрения раскрывались в ней... Что скажет о ней Макрина?
  Теперь она, конечно, пошла в людскую и там рассказывает кухарке, шепотом, с
  гадким смехом. Волна стыдливого ужаса пробежала по Елене. Ей вспомнилась
  кухарка Маланья, - румяная, молодая бабенка, веселая, с лукавым смешком...
   Что же теперь говорит Макрина? Елене казалось, что кто-то шепчет ей в
  уши Макринины слова:
   - И вижу это я сквозь щелку, - стоит барышня перед зеркалом в чем мать
  родила, - вся как есть совсем выпялимшись.
   - Да что ты! - восклицает Маланья.
   - Вот ей-Богу! - говорит Макрина.-Вся голая, и фигуряет, и фигуряет, -
  и этак-то повернется, и так-то...
   Макрина топчется на месте, представляя барышню, и обе хохочут.
  Циничные, грубые слова звучали с беспощадно-гнусной ясностью; от этих слов
  и от грубого смеха горничной и кухарки Еленино лицо покрылось жгучим
  румянцем стыда и обиды.
   Она чувствовала стыд во всем теле, - он разливался пламенем, как
  снедающая тело болезнь. Долго Елена лежала неподвижная, в каком-то странном
  и тупом недоумении, -потом стала медленно одеваться, хмуря брови, как бы
  стараясь решить какой-то трудный вопрос, и внимательно рассматривая себя в
  зеркале.
  
  
  
  
   V
  
   В следующие за тем дни Макрина держала себя так, как будто она тогда и
  не видела ничего и даже не приходила, -и это ее притворство раздражало
  Елену. И потому уже все в Макрине, что было и раньше, но чего не замечала
  Елена, теперь стало ей противно. Неприятно было одеваться и раздеваться при
  Макрине, принимать ее услуги, слушать ее льстивые слова, которые прежде
  терялись в лепечущих звуках водяных струек, плещущих об Еленино тело, а
  теперь поражали слух.
   И в первый раз, когда Макрина заговорила попрежнему, Елена вслушалась
  в ее слова и дала возможность своему раздражению.
   Утром, когда Елена входила в ванну, Макрина, поддерживая ее под
  локоть, сказала со льстивой улыбкой:
   - В такую милочку, как вы, кто не влюбится! Разве у кого глаз нет, тот
  только не заметит. Что за ручки, что за ножки!
   Елена покраснела.
   - Пожалуйста, перестаньте, -резко сказала она.
   Макрина взглянула на нее с удивлением, опустила глаза и потом, - или
  это только показалось Елене?- легонько усмехнулась. И эта усмешка еще более
  раздражила Елену, - но уже она овладела собой и промолчала...
   Упрямо, без прежнего радования, с какими-то злыми думами и опасениями
  Елена продолжала каждый день обнажать свое прекрасное тело и смотреть на
  себя в зеркало. Она делала это даже чаще, чем прежде, не только вечером,
  при свете ламп, но и днем, опустив занавесы. Теперь она уже не забывала
  опускать портьеры, чтобы не подсматривали и не подслушивали ее снаружи, и
  при этом стыд делал все ее движения неловкими.
   Уже не таким, как прежде, прекрасным казалось теперь Елене ее тело.
  Она в этом теле находила недостатки, - старательно отыскивала их. Чудилось
  в нем нечто отвратительное, - зло, разъедающее и позорящее красоту, как бы
  налет какой-то, паутина или слизь, которая противна и которую никак не
  стряхнуть.
   Елене часто казалось, что на ее обнаженном теле тяжко лежат чьи-то
  чужие и страшные взоры. Хотя никто не смотрел на нее, но ей казалось, что
  вся комната на нее смотрит, и от этого ей делалось стыдно и жутко.
   Было ли это днем, -Елене казалось, что свет бесстыден и заглядывает в
  щели из-за занавеса острыми лучами, и смеется. Вечером безокие тени из
  углов смотрели на нее и зыбко двигались, и эти их движения, которые
  производились трепетавшим светом свеч, казались Елене беззвучным смехом над
  ней. Страшно было думать об этомбеззвучном смехе, и напрасно убеждала себя
  Елена, что это обыкновенные неживые и незначительные тени, -их вздрагивание
  намекало на чуждую, недолжную, издевающуюся жизнь.
   Иногда внезапно возникало в воображении чье-то лицо, обрюзглое,
  жирное, с гнилыми зубами, - и это лицо похотливо смотрело на нее
  маленькими, отвратительными глазами.
   И на своем лице Елена порой видела в зеркале что-то нечистое и
  противное и не могла понять, что это.
   Долго думала она об этом и чувствовала, что это не показалось ей, что
  в ней родилось что-то скверное, в тайниках ее опечаленной души, меж тем как
  в теле ее, обнаженном и белом, подымалась все выше горячая волна трепетных
  и страстных волнений.
   Ужас и отвращение томили ее.
   И поняла Елена, что невозможно ей жить со всем этим темным на душе.
  Она думала: "Можно ли жить, когда есть грубые и грязные мысли? Пусть они и
  не мои, не во мне зародились, - но разве не моими стали эти мысли, как
  только я узнала их? И не все ли на свете мое, и не все ли связано
  неразрывными связями?
  
  
  
  
   VI
  
   В гостиной у Елены сидел Ресницын, молодой человек, по-модному одетый,
  несколько вялый, но совершенно влюбленный в себя и уверенный в своих
  достоинствах. Его любезности сегодня не имели никакого успеха у Елены, как
  и раньше, впрочем. Но прежде она выслушивала его с той общей и безличной
  благосклонностью, которая привычна для людей так называемого "хорошего
  общества". Теперь же она была холодна и молчалива.
   Ресницын чувствовал себя выбитым из колеи, а потому сердился и нервно
  играл моноклем. Он не прочь был бы назвать Елену невестой, и ее холодность
  казалась ему грубостью. А Елену более, чем когда-либо прежде, утомляло в
  его разговоре легкомысленное порхание с предмета на предмет. Она сама
  говорила всегда сжато и точно, и всякое многоречие людское было ей
  тягостно. Но люди почти все таковы, - распущенные, беспорядочные.
   Елена спокойно и внимательно смотрела на Ресницы-на, как бы находя в
  нем какое-то печальное соответствие своим горьким мыслям. Неожиданно для
  него она спросила:
   - Вы любите людей?
   Ресницын усмехнулся небрежно, с видом умственного превосходства, и
  сказал:
   - Я сам человек.
   - Да себя-то вы любите?- опять спросила Елена. Он пожал своими
  узенькими плечами, саркастически усмехнулся и сказал притворно-вежливым
  тоном:
   - Люди вам не угодили? Чем, позвольте спросить!
   Видно было, что он чувствует себя оскорбленным за людей тем, что Елена
  допускает возможность и не любить их.
   - Разве можно любить людей?- спросила Елена.
   - Почему же нельзя?- изумленно переспросил он.
   - Они сами себя не любят, - холодно говорила Елена, - да и не за что.
  Они не понимают того, что одно достойно любви, -не понимают красоты. О
  красоте у них пошлые мысли, такие пошлые, что становится стыдно, что
  родилась на этой земле. Не хочется жить здесь.
   - Однако же вы живете здесь!- сказал Ресницын.
   - Где же мне жить!- холодно промолвила Елена.
   - Где же люди лучше?- спросил Ресницын.
   -Да они везде одинаковы, - ответила Елена, и легкая презрительная
  усмешка мелькнула на ее губах.
   Ресницын не понимал. Разговор этот стеснял его, казался ему
  неприличным и странным. Он поспешил распрощаться и уйти.
  
  
  
  
   VII
  
   Вечерело. Елена была одна.
   На тихом воздухе ее покоя ванильный запах гелиотропа не смешивался с
  медовым ароматом черемухи и со сладкими благоуханиями роз и побеждал их.
   - Построить жизнь по идеалам добра и красоты! С этими людьми и с этим
  телом!- горько думала Елена.- Невозможно! Как замкнуться от людской
  пошлости, как уберечься от людей! Мы все вместе живем, и как бы одна душа
  томится во всем многоликом человечестве. Мир весь во мне. Но страшно, что
  он таков, каков он есть, -и как только его поймешь, так и увидишь, что он
  не должен быть, потому что он лежит в пороке и во зле. Надо обречь его на
  казнь, и себя с ним.
   Тоскующие Еленины глаза остановились на блестящем предмете, красивой
  игрушке, брошенной на стол.
   - Как это просто!- подумала она. - Вот, довольно хоть бы этого ножа.
   Тонкий позолоченный кинжал, из тех, которые иногда употребляются для
  разрезывания книг, с украшенной искусной резьбой рукоятью и с обоюдоострым
  лезвием, лежал на ее письменном столе. Елена взяла его в руки и долго
  любовалась им. Она купила его недавно, не потому, что он был ей нужен, -
  нет, ее взоры привлек странный, запутанный узор резьбы на рукояти.
   "Прекрасное орудие смерти", - подумала она и улыбнулась. Улыбка ее
  была спокойная и радостная, и мысли в голове у ней проходили ясные и
  холодные.
   Она встала, - и кинжал блестел в ее опущенной, обнаженной руке, на
  складках ее зеленовато-желтого платья. Она ушла в свою опочивальню и на
  подушках, лезвием к изголовью, положила кинжал. Потом надела она белое
  платье, от которого томно и сладостно пахло розами, опять взяла кинжал и
  легла с ним на постель, поверх белого одеяла. Ее белые башмаки упирались в
  подножие кровати. Она полежала несколько минут неподвижно, с закрытыми
  глазами, прислушиваясь к тихому голосу своих мыслей. Все в ней было ясно и
  спокойно, и только темное томило ее презрение к миру и к здешней жизни.
   И вот, - как будто кто-то повелительно сказал ей, что настал ее час.
  Медленно и сильно вонзила она в грудь, - прямо против ровно бившегося
  сердца, кинжал до самой рукояти, - и тихо умерла. Бледная рука разжалась и
  упала на грудь, рядом с рукоятью кинжала.
  
  
  
  
  
   Впервые - в журнале "Север" (1899, No 1).
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 6.94*8  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru