Сологуб Федор
Лелька

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.98*22  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  
  
       Вечерело. Я шел за город побродить на берегах нашей мелкой,
  порожистой реки. В старину она была многоводна, пролегал по ней великий
  путь из Чуди в Русь, - а теперь она давно ух обмелела, сжалась в своем
  широком русле, как червяк на зеленом листе, и затихла, - и сжался, затих и
  приуныл над ее берегом, извилистым и крутым, когда-то богатый город
  Тихий-Омут.
       Вечер стоял тихий, теплый, благоухающий свежими веяниями не
  жаркого лета, полный очарования, как нежная колыбельная песенка. Солнце
  было уже низко: багряно-желтый круг его почти касался мглисто-синей черты
  горизонта; темно-лиловые тучки с золотыми краями были разбросаны по
  розовому небу заката. Все небо заливали восхитительно мягкие переливы
  голубых, алых и палевых оттенков; узкие полоски тонких облачков желтели и
  белели на нем, как прилипшие к нарядному платью засохшие стебли. Прощальные
  солнечные лучи убирали в пурпур бедные городские лачуги. Серая пыль иногда
  подымалась от набегавшего ветра, влеклась по немощеным улицам, и тихонько
  ложилась на землю.
       Я вышел на обрывистый берег реки. Откосы другого берега начинали
  терять свои ярко-пунцовые краски; только верхи крутых обрывов еще сверкали
  темно-красною, как медь, глиною. Внизу слегка дымился туман, еще почти не
  видный, заметный лишь по тому, как скрадывались им очертания берега: словно
  прильнула река близко-близко к обрывистым берегам, и, тая, целовала их, и
  таял угрюмый берег, целуя журчащую воду.
       Глинистая тропинка бежала между откосами берега и широкими полями.
  Кусты ползли вниз по откосам, цепляясь за землю изогнутыми ветвями и
  схватываясь ими друг с другом, словно сгорбленные старушки, тихо ползущие в
  гору. Становилось в воздухе свежее.
       Берег понижался. В прозрачной полумгле, которую ласково бросали на
  меня ивы с пониклых ветвей своих, меня обнимала нежная прохлада; воздух
  вливался в грудь, как сладкий напиток, возбуждающий трепет сил и жажду
  жизни, навевающий отрадные мечтания. Легкая задумчивость овладела мною.
       Вдруг услышал я детский голос, звонко и отчетливо выговаривающий
  стихи:
  
    Не знаю отчего, но на груди природы,
   Лежит ли предо мной полей немая даль,
   Колышет ли залив серебряные воды.
   Иль простилает лес задумчивые своды,
   В душе моей встает неясная печаль...
  
       А вот и он, маленький чтец. Лицом к реке, под ивою, прислонясь к
  ее стволу спиною и рассеянно глядя вдаль, сидел тоненький мальчик в
  ситцевой рубахе и помятой шапке. Ему по лицу можно было дать лет
  тринадцать; он был, очевидно, мал для своего возраста. На бледном,
  нервно-подвижном лице, слегка смуглом и загорелом мечтательно теплились
  кроткие карие глаза. Так они пристально смотрели куда-то далеко, что
  мальчик и не видел меня, даже когда совсем близко подошел я к нему.
       Он говорил стихи на память, и, сложив руки на коленях, слегка
  покачивался взад и вперед. Говорил он их задушевно и просто, как будто это
  были не чужие для него слова. Было так странно видеть этого босого
  мальчугана, который читает стихи, вряд ли ему вполне ясные.
  
   Она - всегда немая Галатея,
   А я - страдающий, любя, Пигмалион...
  
   - закончил мальчик и повел вперед сжатыми руками.
       Я молча стоял сбоку, немного позади его. Он повернулся, бросил на
  меня рассеянный взгляд, приметил меня и быстро вскочил на ноги.
   - Хорошо ты читаешь, молодец! - сказал я.
       Он покраснел и молчал. Видно было, что ему хочется уйти. Но я
  решил как-нибудь удержать его. Невдалеке от реки я заметил небольшой домик,
  старенький, погнувшийся, с небольшими, тусклыми окнами.
   - Ты не здесь ли живешь? - спросил я, показывая на эту лачугу.
   - Да, - тихо ответил мальчик.
       Это был самый крайний дом подгородной слободы Подолешья,
  населенный бедным людом. На плетне, которым обнесен был двор, я увидел
  растянутые сети. У берега виднелась лодка, привязанная не прочною, с
  узлами, бечевкою к тому дереву, под которым мы стояли.
   - А это - твоя лодка? - спросил я.
       -- Отцова, - ответил мальчик.
   - А ты с нею справишься? Мальчуган легонько усмехнулся.
   - Справлюсь, что ж, - сказал он.
   - Так прокати меня по реке. Я тебе заплачу, - сказал я. Мальчик глянул
  на меня и ответил:
   - Ладно, вот только у отца спрошусь.
       Он побежал в избу. Через минуту на пороге ее показался хозяин, -
  маленький, тощий человек с мочальною бородкою и смирною улыбкою на бледном
  лице. Он подошел ко мне, кланяясь с некоторым подобострастием. Я и ему
  сказал, чего хочу. Он вызвался сам сесть со мною. Я отказался.
   - Справимся с мальчуганом, - сказал я.
       Тогда он суетливо задвигался по двору, покрикивая на сына:
   - Ну живей, живей, Лелька, пошевеливайся.
       Лелька побежал в сарай за веслами, потом в избу, собрался в миг, -
  и выбежал ко мне. Вот уселись мы вдвоем на узеньких и неудобных беседочках
  лодки; вода тихо зашумела под веслами. Мы плыли вниз по течению.
       Я скоро взял у мальчика весла, и стал посреди лодки. Мальчик не
  обнаруживал большой охоты говорить, и вначале только отвечал на вопросы. Но
  мало-помалу мы разговорились.
   - Любишь ты стихи? - спросил я.
   - Люблю, - ответил он, слегка краснея, и прибавил вдруг, засмеявшись и
  весело взмахнув головою: - я много стихов знаю.
   - Учишься где-нибудь? - опять спросил я.
   - Учусь, как же, - в городское училище хожу. Прежде ходил в
  приходское. Кончил там, - отец меня сперва хотел к сапожнику отдать в
  ученье,- а я ему говорю: я лучше, говорю, в городское училище поступлю, там
  тоже мастерская есть. Ну отец и согласился. Я в поступил в училище, и в
  столярную стал тоже ходить, у нас при училище есть столярная. Теперь еще
  два года остается.
       Меж тем вечерняя мгла сгущалась внизу, и только на небе еще
  теплились розоватые потухающие отблески догоравшего дня. Плеск весел по
  воде раздавался мягко и звучно. Было тихо, - мы тихо разговаривали, берега
  медленно двигались, течение несло нас вперед.
       Берега раздвинулись, река разлилась вдвое шире, заструилась
  ленивей и глаже; перед нами легла сероватая гряда камней, мельничная
  запруда. Все слышнее и слышнее доносилось до нас журчание воды, которая,
  лениво переливаясь через плотину, падала на фашинник и камни. Мы подъехали
  близко к запруде, - и повернули назад. Опять береговые тени побежали
  навстречу взмахам весел.
       Я попросил мальчика прочесть мне еще какие-нибудь стихи. Он сперва
  застыдился, но потом все-таки прочел мне два стихотворения, - из Лермонтова
  и Некрасова. Мне стало грустно; рассеянно слушая, вспоминал я, что все
  подростки, все юноши, которых я встречал, предпочитали стихи с печальным
  содержанием.
       Он помолчал.
   - А вот, я вам еще скажу стихи, - промолвил он, слегка дрогнувшим
  голосом, почему-то смущаясь больше прежнего.
   - Прочти, милый, - сказал я, - ты хорошо читаешь. Он сказал незнакомое
  мне стихотворение. Сначала голос его был
       робок и тих, но мальчик быстро справился со своим волнением. Стихи
  были слабы по форме, но подкупали искренностью и
       свежестью чувства.
   - Чьи же это стихи? - спросил я, когда он кончил. Мальчик покраснел,
  замялся, поежился и сказал тихонько:
   - Мои. Самодельные, - прибавил он, и глянул на меня смущенными и
  смеющимися глазами.
   - Вот как! - сказал я с удивлением, - так ты, брат, сочинитель!
   - Да. Только вы отцу не сказывайте, что я вам читал.
   - А что?
   - Да уж так. Пожалуй, опять достанется.
   - А уж доставалось?
       Мальчик помолчал немного, - и начал рассказывать по порядку:
   - Сочинять-то стихи я давно начал, а только показать их некому было.
  Вот в прошедшую зиму я и надумал, дай, думаю, покажу их учителю. Ну, он
  прочел, - ничего, похвалил, - говорит, надо работать, ты, говорит, можешь
  научиться хорошие стихи писать. Стал мне книжки давать. Вот от него и
  другие наши учителя узнали. Ну, вот, раз и вышло так, что меня батюшка по
  священной истории урок отвечать вызвал, а я не выучил в тот раз. И совсем
  не от стихов, а вовсе другая причина была. А батюшка и говорит: ты,
  говорит, только стихи сочиняешь, а уроков не учишь; еще и на нас, может
  быть, спасквили пишешь, говорит; погоди, говорит, вот я уже твоему отцу
  скажу. Отец у него печи тогда как раз чинил. Вот батюшка ему в тот же день
  на меня нажаловался.
       Он опять помолчал, внимательно посмотрел на меня, и продолжал:
   - Ну, мне от отца шибко попало. Взялся, говорит учиться, - это отец
  мне говорит, - так учись, а глупостями не занимайся. Денег-то у меня нет,
  говорит, шальных, чтобы Ты попусту в школе околачивался, к шорнику,
  говорит, отдам в ученье, коли еще чуть что. А коли в школу, говорит, хочешь
  ходить, так о пустяках и не думай. И взял все мои тетрадки со стихами, да и
  пожег.
       Он досадливо и стыдливо нахмурился при этих словах: видно было,
  что он сильно жалел об этих пожженных тетрадках.
   - Так как же ты теперь? - спросил я.
   - А теперь я потихоньку пишу, и никому не показываю. Становилось все
  темнее, надвигалась ночь. Мне было грустно и странно смотреть на этого
  мальчика. Что из него выйдет? Мечта представляла мне угол сарая,
  полуосвещенный отблесками тонких солнечных лучей, пыльными спицами бегущих
  из многочисленных щелей в стенах и в потолке; там, на сене, мальчик с
  пылающим лицом и с блестящими глазами; в руках у него карандаш и тетрадка;
  взволнованно дышит грудь, озабоченное лицо выдает тайну недетского
  напряжения мысли. Не преждевременно ли это напряжение? Не бесплодно ли оно?
  Или и точно это сила, стремящаяся найти себе исход в свободной
  деятельности, - сила, которая победит препятствия?
       Лодка причалила к берегу возле городского бульвара. Я молча вышел
  из лодки на шаткие доски, прилаженные для прачек, и опустил в Лелькину руку
  две серебряные монеты. Он весело поблагодарил меня, сунул деньги, не
  поглядев на них, в карман, уселся, и веслом отпихнул от берега лодку.
  Плеснули весла, жалобно зароптали речные струи, плещась и разбегаясь, и
  повлекли за собою, в мглистый туман, остроносый челнок.
   - Покойной ночи, - крикнул мне Лелька с реки, заметив, что я еще стою
  на берегу.
       Звонкий голосок пронесся в ночной тишине, словно бряканье
  колокольчика, разбудил где-то далеко слабый и короткий отголосок, - и
  затих. И скоро затихли в отдалении мерные всплески весел.
  
  
   Впервые - в газете "Южное обозрение" (1897 г., N 305, 16 ноября).
  
  
  
  
  

Оценка: 5.98*22  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru